Сын Духа Святого

Хапров Алексей

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ИСПОВЕДЬ

Глава первая

Серый от скопившейся на нем за много лет грязи потолок, на отдельных участках которого выделялись облупленности, был весь усеян мухами. Собственно, мухи были не только на потолке. Они находились везде. Они сидели и на стенах, и на окне, и на полу. И, судя по тому, как они неспешно разгуливали, как, не торопясь, перелетали с одного места на другое, чувствовали они себя здесь весьма комфортно, по-хозяйски. Их уверенность в собственной безопасности красноречиво подтверждал тот факт, что, несмотря на открытую в окне форточку, они явно не рвались на волю. И дело тут было не только в непогоде, разыгравшейся за окном, — при сильном дожде и ветре оказаться на улице вряд ли захочется даже насекомым, — но и в том, что мухи обоснованно считали эту квартиру своим домом. Они обжили ее уже довольно давно, и их отсюда никто не выгонял.

Квартира была сильно запущена, и представляла собой убогое зрелище. По царившей в ней разрухе она ни то, что не напоминала человеческое жилье, она не походила даже на просто обитаемое кем-то помещение. И, тем не менее, в ней жили, хотя здесь явно требовался капитальный ремонт. Потолок нуждался в побелке. Старые, отклеившиеся кое-где, обои сияли потертостями. Краска на окне и на подоконнике сильно пожелтела и потрескалась. Батареи "кровоточили" ржавчиной.

Что касается мебели, то она практически отсутствовала. Все вещи хозяина были разложены по большим мусорным пакетам, и беспорядочно свалены в углу комнаты. Из того, что можно хоть как-то считать мебелью, здесь была всего-навсего раскладушка, которая стояла у окна. На ней, уткнувшись лицом в подушку и закрыв глаза, лежал худой, изможденный, давно не брившийся человек с мертвенно бледным лицом. Со стороны могло показаться, что он либо крепко спит, либо вообще умер. Но это было не так. Человек был жив и бодрствовал. Но он явно находился в состоянии раздвоения тела и сознания. Тело его присутствовало здесь, а вот сознание витало где-то далеко. Он полностью отрешился от окружавшей его действительности, и мучился от тяжелых мыслей, переполнявших его мозг…

Как бы мне хотелось и дальше продолжать это повествование в третьем лице, как будто я всего-навсего сторонний наблюдатель, рассказчик, и все беды, обрушившиеся на этого человека, меня не касаются. Но сие, наверное, будет неправильным, ибо, как ни горько в этом признаваться, я только что описал самого себя.

Глава вторая

Когда я впервые почувствовал в себе злобу по отношению к другим людям? Не просто какую-то там антипатию или неприязнь, а именно злобу. Ведь в детстве ее во мне не было. Я был обычным ребенком. Не сказать, что шаловливым, но и к пай-мальчикам тоже не относился. Бывало, конечно, я с кем-то ссорился. Случалось, даже дрался. Ну и что? Что в этом страшного? Сегодня подрались, завтра помирились. Это происходит со всеми детьми. Но чтобы питать к кому-то лютую ненависть, чтобы искренне желать ему зла, и злорадствовать над его неудачами — такого во мне раньше не было. Откуда же все это появилось?

От чего, вообще, возникает злоба? Какова ее природа? Что является той благодатной почвой, на которой она начинает произрастать? Скорее всего, осознание неравенства. Неравенства в уровне жизни, в способностях, в возможностях. Кто-то умен, а кто-то не очень. Кто-то талантлив, а кто-то нет. Кому-то просто повезло, а кого-то фортуна обошла стороной. Да, наверное это действительно так. Люди, у которых не сложилась жизнь, чаще всего и бывают озлоблены по отношению к другим, более удачливым, чем они сами. Не зря же существует такая поговорка: легче разговаривать с десятью, у которых все есть, чем с одним, у которого ничего нет.

Когда я стал задумываться о неравенстве? Наверное, после конфликта с Сорокиной. Да-да, именно после этого конфликта я в полной мере осознал, насколько я беден.

Сорокина — эта моя соседка, которая жила этажом выше. Крайне неприятная особа, очень злая и злопамятная. Когда она что-то о ком-то говорила, казалось, что из ее рта, вместе со слюной, разлетается яд.

Тогда я вдруг отчетливо увидел, как туго приходится моей матери. Ведь я рос. Расходы на мое содержание все увеличивались. А мать не могла зарабатывать больше того, что она получала. Поэтому все то, что дополнительно требовалось мне, она отрывала от себя. Я увидел, как она неважно одета, как печально и замучено ее лицо. Мне часто приходилось наблюдать, как она, сидя на диване, раз за разом зашивала и латала свои старые-престарые платья, кофты, блузки, чулки, даже нижнее белье. Она ходила в одной и той же одежде по много лет, потому что была не в состоянии купить себе новую, ибо ей требовалось обувать и одевать меня. Ей очень хотелось, чтобы я выглядел не хуже остальных ребят. И она делала для этого все, что могла, все, что было в ее силах. Но ее возможности были значительно хуже возможностей других матерей, которых не бросили мужья.

Глава третья

Конфликт с соседями как бы разделил мое детство, мои школьные годы на две части. Если до последовавшей за ним "проработки" я не испытывал недостатка в приятелях, в общении, то после нее я столкнулся с таким страшным явлением, как одиночество, и познал всю его неприглядность.

После классного часа я вдруг стал явственно ощущать, что в школе по отношению ко мне появилась некоторая отчужденность. Нет, меня не сторонились, мною не брезговали. Со мной по-прежнему разговаривали. Но разговоры эти уже не имели той легкости, простоты и непринужденности, как раньше. Они уже не походили на общение хорошо знающих друг друга людей. В них стала проявляться какая-то натужность, какой-то холодок.

Оксана Васильевна, в свою очередь, подливала масла в огонь, не упуская случая лишний раз меня задеть, кольнуть, выставить на всеобщее посмешище. Она явно задалась целью превратить меня в изгоя. Я мучительно пытался понять, отчего она вдруг так меня возненавидела? Ведь я не сделал ей ничего плохого. Я не был отъявленным хулиганом, достаточно хорошо успевал. Что же тогда послужило этому причиной? Ответ на этот вопрос я нашел уже в зрелые годы, когда поднабрался мудрости и жизненного опыта. Есть такая препротивная категория людей — садисты. Не в физическом смысле этого понятия, а в моральном. От нормальных людей они отличаются тем, что испытывают какое-то дьявольское, граничащее даже с сексуальным, наслаждение, когда унижают другого человека. А если тот, кого они унижают, еще и не может им противостоять, будучи каким-то образом от них зависим, это только еще больше разжигает их садистскую страсть.

— Характеристики вам писать буду я! — часто кричала Оксана Васильевна. — Я могу написать вам такую характеристику, что вас с ней возьмут только в тюрьму.

В прежней социалистической системе, которая существовала в нашей стране, характеристики с места работы или учебы играли очень важную роль. Порой они даже определяли дальнейшую судьбу. Это потом они были отменены. А тогда они представляли собой прекрасный инструмент, с помощью которого можно было испортить человеку всю жизнь, в чем-то ему помешать, не дать ходу, а то и попросту откровенно с ним расправиться.

Глава четвертая

Стемнело. За окном продолжала бушевать непогода. Я по-прежнему лежал на кровати, закрыв глаза. Сколько там времени? Я привстал и посмотрел на старый будильник, стоявший на полу. Восемь часов вечера. Странно, что меня еще интересует расположение часовых стрелок. Видимо, это просто в силу привычки. Что для меня теперь время? Разве оно имеет для меня сейчас какое-то значение? Восемь часов, или девять, или десять — от этого все равно ничего не изменится. Все останется так, как есть.

Черт! Как невыносимо сводит желудок! До чего же страшная эта штука — голод! Он беспощадно грыз мои внутренности, выжимал из меня молекулу за молекулой. Я чувствовал, как размягчались мои кости, как высыхали мои мышцы, как кружила мою голову разжижившаяся кровь, как погибала моя душа. Я явственно ощущал, как во мне начинают просыпаться самые примитивные животные инстинкты.

Почему же мне суждено страдать? Почему жизненное счастье обошло стороной именно меня? За что ты меня так наказал, о Господи? За какие грехи ты послал на мою голову столь страшные мучения? За что ты меня так покарал? Мне хотелось только одного — заснуть, и больше никогда не проснуться. Спокойно и безболезненно распрощаться с этим миром. Но Всевышний, похоже, не желал, чтобы я так просто покинул этот свет. Ему хотелось, чтобы я испил свою горестную чашу до самого дна. И он продолжал мучить меня тяжелыми воспоминаниями, которые заставляли сжиматься мое сердце, и от которых порой сырели глаза.

1979 год. Мне исполнилось шестнадцать лет, и во мне вовсю заговорил голос пола. Меня стали интересовать девчонки, меня стало к ним тянуть. Но вот со взаимным интересом никак не получалось, что, разумеется, не могло меня не угнетать. Какие ребята в первую очередь привлекают девчонок? Разумеется, красивые и обеспеченные. А меня и то, и другое обошло стороной. Сколько раз я стоял у зеркала, смотрел на себя и думал, почему меня угораздило родиться таким невзрачным? Сколько раз я в душе злился на свою мать, что меня родила именно она, а не какая-нибудь другая, более удачливая женщина. "Зачем рожать детей, если нет возможности как следует обеспечить их жизнь?", — думал я.

Глава пятая

1980 год. Закончен десятый класс. Получен аттестат. Позади выпускной вечер. Впереди новая жизнь.

Первым этапом моей послешкольной жизни стала армия. Должен признаться, что мне категорически не хотелось туда идти. Я ее откровенно боялся. Ведь я совершенно не был к ней готов. Меня не отличала хорошая физическая подготовка. Я был нелюдим. Мне претила военная муштра. В общем, ничего хорошего от службы я для себя не ждал, и те два года, в течение которых мне предстояло выполнять свою "почетную обязанность", я заранее занес в однозначно потерянные.

Проблемы в армии у меня начались сразу же. Я еще не успел доехать до части, а мои отношения с будущими сослуживцами уже оказались напрочь испорченными. Произошло это как-то по-глупому, по-дурацки.

В вагоне поезда, на котором нас, новобранцев, везли к месту службы, стоял шум и гвалт. Все знакомились друг с другом, болтали о всякой ерунде, пели под гитару. Я не принимал участия во всеобщем оживлении. Я молча лежал на верхней полке, и печально смотрел в окно. Мимо меня проносились леса, поля, озера, реки. И вместе с ними оставалась позади моя свобода.

Суматоха, царившая в вагоне, меня откровенно раздражала. Все, кто находился вокруг, казались мне тупыми и ограниченными. Я просто ужасался, что мне предстоит жить среди всего этого сброда. Особенно нервировал меня один дюжий рябой детина с размытыми чертами лица и крупным мясистым носом, который занимал соседнюю с моей полку. Фамилия его была Сморкачев. У меня как-то сразу зародилась к нему неприязнь. Его резкий, чуть хрипловатый голос был слышен всему вагону. Похоже, он абсолютно не умел говорить тихо. Его напористые манеры подчеркивали его чрезмерную самоуверенность. Видимо, он на полном серьезе полагал, что все, в обязательном порядке, должны быть такими как он: думать как он, вести себя как он. То, что было интересно ему, должно было быть интересно всем. То, что хотелось ему, должны были хотеть и остальные. Парень явно стремился к лидерству.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПО ВТОРОМУ КРУГУ

Глава первая

Уличный шум, донесшийся до моих ушей, меня не порадовал. За окном чирикали воробьи, проезжали автомобили, стучали чьи-то каблуки. Все это означало только одно — что я остался жив, и что моя попытка разом покончить со всеми своими проблемами потерпела неудачу.

Я зевнул, потянулся, приоткрыл глаза, перевернулся на другой бок, и натянул повыше одеяло, намереваясь еще немного подремать. Какой странный сон мне приснился! Рай, ад, сын Святого Духа. Чего только не привидится в дурмане! И тут внезапно до меня дошло, что я чувствую себя как-то не так. Меня не тошнило, я не чувствовал голода, во мне не было слабости и головокружения, мучивших меня последние дни. Я был по-молодецки полон энергии и сил. И лежал я явно не на раскладушке. Я поерзал и ощутил под собой ровную поверхность. Похоже на кровать. Открыв глаза, я обомлел. Я действительно лежал на кровати. Это была широкая деревянная кровать, которая была как две капли воды похожа на ту, на которой я спал в детстве. Дрема мгновенно слетела с меня. Я вскочил и огляделся вокруг. У меня перехватило дыхание. Сначала я даже не поверил собственным глазам. Окружавшая меня обстановка словно перенеслась из далекого прошлого. Именно так выглядела моя комната примерно тридцать лет назад. Я увидел коричневый шифоньер, в точности походивший на тот шифоньер, который простоял в нашей квартире многие годы, прежде, чем окончательно развалился, после чего его пришлось выбросить. Стены комнаты были оклеены зелеными узорчатыми обоями. На окне висели желтые шторы. На потолке — старомодная люстра с оранжевым абажуром. Да-да, именно такой была моя комната давным-давно, когда я еще учился в школе. Я откинул одеяло и оглядел себя. Мое изумление усилилось. Это было не мое тело. Точнее, оно было мое, но выглядело совсем не так, как вчера. Оно стало каким-то молодым, даже юным. По моей спине пробежала дрожь. Что происходит? Я поднялся с кровати и подошел к шифоньеру. С его внутренней стороны должно быть зеркало. Я всегда в него смотрелся, когда собирался в школу. Я распахнул дверцы — зеркало висело на месте. Но то, что я в нем увидел, заставило меня в ужасе отпрянуть. На меня смотрел подросток лет тринадцати-четырнадцати. И это был я! Я снова стал ребенком. В шифоньере висела моя детская одежда, а также одежда матери, в которой она ходила в те годы. Неужели я и вправду перенесся в прошлое? Неужели я и в самом деле побывал в мире мертвых? Значит, все то, что я считал сном, мне не привиделось? Значит, сын Святого Духа на самом деле предоставил мне возможность прожить свою жизнь заново? Это было невероятно! Настолько невероятно, что я никак не мог в это поверить. Может, я сплю? Может, мне все это только кажется?

— Сынок, ты проснулся? — донеслось из кухни.

Я вздрогнул. Это был голос моей матери. Он снова стал молодым и звонким. Из него исчезла та старческая хрипотца, которая появилась в нем позже.

— Да, — заставил себя ответить я, и теперь уже поразился изменениям в своем голосе. Он вновь стал детским, с характерной ломкой, свойственной подростковому возрасту.

Глава вторая

На следующее утро я оделся в школьную форму, перекинул сумку через плечо, и пошел в школу.

Мне очень сложно описать свои чувства в этот момент. Они были какими-то необычными. И в этом не было ничего удивительного. Разве можно считать обыденным, когда вдруг оказываешься в далеком прошлом, снова становишься ребенком, снова видишь своих знакомых такими, какими они были раньше, и при этом знаешь их дальнейшую судьбу? Я до сих пор не мог окончательно поверить, что все это происходит наяву, и что все это мне не снится.

Самым трудным для меня оказалось настроиться на то время, в которое я переместился. Воспринимать его не как далекое прошлое, а как настоящее. Все утро я пытался внушить себе, что я как жил, так до сих пор и живу в 1977 году. Что никакого возвращения в прошлое у меня не было, и что вся моя прежняя жизнь — это всего-навсего сон. Увы, но мой разум плохо поддавался такому аутотренингу.

Как я ни старался по дороге в школу не смотреть по сторонам, однако все же не удержался от того, чтобы не бросать взгляды на встречавшихся мне людей. Среди них было столько знакомых лиц! Кого-то из них я видел лишь в детстве, а после уже не встречал. А кто-то, наоборот, отложился в моей памяти уже в более зрелом возрасте. Я даже не предполагал, что мог встречать их раньше. Вот, например, эта девочка с красным бантом и косичкой очень напоминала мне операционистку отделения Сбербанка, куда я заходил оплачивать коммунальные услуги. Она работала там уже лет десять, и успела мне примелькаться. Неужели это она в детстве? А вон тот высокий парень, старшеклассник, станет преподавателем в сельскохозяйственном институте, где я учился. Студенты его не любили. Он был очень вредный, въедливый и занудистый. Не зря же ему дали кличку "Червяк".

Как это, все-таки, странно, вспоминать о людях в прошедшем времени, когда для них самих оно не прошлое, а только будущее.

Глава третья

Проснувшись на следующее утро, я почувствовал на своей душе какой-то едкий, нехороший осадок. Некая неведомая сила сдавливала ее и лишала покоя. Видимо, это давали о себе знать воспоминания о прошлом, непроизвольно возникавшие в моих мыслях. Ведь сегодня было 24 апреля. Тот самый злополучный день. Я попытался себя успокоить. Чего я, собственно, так разволновался? Ведь то, что произошло тогда, в прошлой жизни, чего я так стыдился, и от чего так переживал, в новой жизни еще не случилось. И не случится. Я этого не допущу. Гребенюка и Андреева в моем доме сегодня не будет. Я приглашу к себе только Славика, и никого больше. И все будет нормально. Все будет хорошо. Так из-за чего тогда нервничать?

Но, тем не менее, несмотря на предпринятый аутотренинг, мне все равно было как-то скверно. Меня томило нехорошее предчувствие, что сегодняшний день обязательно принесет какую-то неприятность.

Я поднялся с кровати, умылся, прошел на кухню, и сел за стол. Мы с матерью стали завтракать. После этого она пошла на работу, а я начал собираться в школу.

— Ты будешь сегодня кого-нибудь приглашать? — спросила мать, уходя.

— Только Славика, — ответил я.

Глава четвертая

Главным неудобством школы, в которую мы перешли вместе со Славиком, являлось то, что она располагалась в другом микрорайоне. Если до прежней школы я доходил за десять минут, то путь до новой занимал аж целых полчаса. Выходить из дома приходилось раньше. Просыпаться, соответственно, тоже.

Благодаря совместному переходу, мы со Славиком избежали так называемого "комплекса новичка". То-есть, ощущения робости, неуверенности, чувства одиночества, которые всегда возникают, когда оказываешься в обществе незнакомых тебе людей. Нас зачислили в один класс, мы сели за одну парту, так что ни о каком одиночестве не могло быть и речи.

С новыми одноклассниками мы познакомились довольно быстро. В абсолютном своем большинстве они оказались неплохими ребятами, общаться с которыми было приятно и интересно. Конечно, среди них попадались и не очень приятные субъекты, но таких мы старались игнорировать.

Новизна обстановки значительно прибавила мне интереса к жизни. Временами мне даже начинало казаться, что я живу впервые, и что никакой прошлой жизни у меня не было. И это несмотря на то, что все атрибуты времени, в котором я жил, вроде бы не должны были этому способствовать. Например, мобильные телефоны и компьютеры. Не заметить их отсутствие было невозможно, ведь в начале двухтысячных они стали обыденным явлением, а здесь мало кто представлял, что это вообще такое. То же самое с видеомагнитофонами и DVD-проигрывателями. Не было обилия телеканалов. На советском телевидении работали всего две программы, которые назывались очень просто: первая и вторая. Смотреть по ним, как правило, было нечего. Хорошие кинофильмы и развлекательные передачи показывались нечасто. Но меня совершенно не тяготило это различие в уровнях научно-технического прогресса. Почему? Попробую объяснить. Я прожил почти пятьдесят лет, и за все это время практически не знал хороших, взаимоуважительных отношений с другими людьми. Я постоянно мучился от одиночества. В школе я был изгоем, в армии тоже. В институте на первых порах вроде все шло нормально, но затем снова повторилась та же история. В совхозе, куда меня затем распределили, я также не прижился. О тюрьме и говорить нечего. А после тюрьмы о каком-то дружеском участии по отношению к себе нечего было даже мечтать. И вот, научившись со второй попытки ценить дружбу, ладить с теми, кто меня окружал, я наконец почувствовал, что такое нормальные человеческие отношения, и имея их, стал получать от жизни такое удовольствие, которое затмило всю эту разницу между временем, откуда я переместился, и временем, в котором я оказался.

Так прошел год. И вот наступил день, когда прошлое в полный голос снова напомнило о себе.

Глава пятая

В день школьного выпускного вечера я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Дважды прожить столь запоминающийся праздник удается далеко не каждому, если вообще кому-нибудь удается. Вполне вероятно, что я был единственным таким счастливчиком на земле.

Школьный выпускной вечер запоминается навсегда, ибо он — своеобразный рубеж, который четко разграничивает два основных периода жизни любого человека — детство и зрелость. Когда мы рассказываем кому-нибудь про свое детство, мы неизменно подразумеваем школу. Но мы никогда не скажем "это было еще в детстве" про то событие, которое произошло уже после того, как мы покинули парту.

Сквер. Играющий в свете фонарей фонтан. Мы сидим кучкой, нарядные, в новых, специально купленных к этому дню, костюмах, в белых рубашках, с красными лентами через плечо, на которых золотистыми буквами выведено "Выпускник", радостные и счастливые, немножко пьяные. Пьяные не столько от водки, купленной втайне от родителей, а сколько от осознания открывающейся перед нами свободы.

Кто-то бренчит на гитаре, и мы нестройным хором распеваем популярные в те годы песни.