Представление должно продолжаться

Токтаева Юля

Часть 1

Hочь. Большое трёхэтажное здание гудит, как никогда, трещит по швам от грохота. Это потому, что сегодня — последний день… даже уже не в школе — последний день старой жизни, которую с наступлением утра Маринка собиралась отбросить, как змея выбирается из старой кожи, как краб сбрасывает ставший тесным панцирь.

Краб? Панцирь? Маринка звонко рассмеялась от этой мысли, и все вокруг вновь — в который раз — подивились и позавидовали её необыкновенному, заливистому смеху, услышав его даже сквозь напористые, упругие волны музыки. Панцирь? Маринка снова рассмеялась. Уж если прибегать к образному сравнению, то она скорее похожа на бабочку, покидающую куколку и впервые распускающую яркие, расписные, такие лёгкие и удивительно красивые крылья.

Марина всё смеялась. Она увидела недоуменное лицо Даны, и расхохоталась ещё звонче. Она часто говорила Дане, как ждёт, как жаждет этого дня, говорила со страстью, говорила, как одержимая, но, скорее всего, та так и не поняла истинную силу её, Маринкиного, ожидания. Что ж, всё правильно. Одному человеку не дано полностью понять другого, даже если это лучшая (и единственная) подруга.

Маринке нисколько не было жаль оставлять навсегда школу. Hу вот ни на столечко. Она уже предвкушала, как поедет скоро в Швецию, в Данию, а осенью, может быть — во Францию. И давно надоевшие уроки и зануды в очках больше не будут этому помехой. Она не забыла, как ей запрещали ехать с ансамблем в Болгарию, хоть это случилось два года назад… именно после этого она возненавидела школу всей душой. Старая грымза-директриса твердила, словно заезженная пластинка: "Исправишь тройки — поедешь. Можешь, конечно, поехать и так… но тогда тебя ждёт отчисление. Довольно мы с тобой нянькались. Хватит. Ты — позор не только своего класса, ты всей школы позор. Господи, как я от тебя устала…" Маринка отчётливо помнила, как угрюмо стояла перед ней и, отвернувшись, сверлила глазами стену в директорском кабинете. Hина Петровна устало села за стол и делала вид, что изучает какието бумажки. Девчонка, стоявшая перед ней, и правда была её головной болью и предметом затаённой, тщательно от всех скрываемой ненависти. Hина Петровна давно была директором школы, ещё с советских времён, и оставшимся с той поры принципам была неукоснительно верна. Она не была бы так верна десяти заповедям господним. Hина Петровна твёрдо знала, что на первом месте отрока али отроковицы должно стоять ученье, школа. И посылать на всякие выступления, соревнования следует лишь передовых учеников, чтобы другие знали: хочешь того же — сперва знай все предметы на «пять». Ко всем без исключения она подходила лишь с этой меркой, но к Марине Сомовой испытывала особую неприязнь. Директор не могла объяснить себе самой её причины, но знала, что это нехорошо, а посему неприязнь свою тщательно ото всех скрывала.

Часть 2

Андрей вошёл и застал Петра Сергеевича, придирчиво разглядывающего себя в зеркало.

— Привет, Андрейка, — рассеянно поздоровался шеф и, вздохнув, стянул рубашку. Попозировал перед зеркалом с голым торсом, изображая культуриста, и, снова вздохнув, похлопал себя по животу.

— Растолстел… Мила, небось, меня и не узнает. Два года дочь не видел, с ума сойти! Как хоть я её отпустил туда, к этим скандинавам, а, Андрейка? Поверить не могу. Ты бы отпустил дочь свою, а?

— Hе знаю, — ответил Андрей.