1. Самовыражение в туалетах

Один из законов, открытых самым известным ученым всех времен и народов — мистером Паркинсоном, гласит, что учеба приносит пользу лишь тому, кто учит, да и то, если он делает это за деньги. Данный закон, конечно, действует всегда и повсюду, но все же в наших российских условиях он нуждается в уточнении. Как известно, наши отечественные преподаватели денег за обучение студентов фактически не получают (то, что они за это получают, — не деньги). Подмывает сделать вывод, что по этой причине в наших отечественных условиях обучение вообще никому не приносит пользы: ни тому, кто учится — согласно закону Паркинсона, ни тому, кто учит — вследствие особенностей нашей страны. Но это не совсем так.

Рассмотрим поучительный пример. Один из преподавателей одного из наших самых престижных вузов начинает свои семинары такой задачкой.

Дано:

1. В нашем вузе обучается 1000 платных студентов.

2. Стоимость обучения — 7000 долларов в год.

3. 2000000 долларов ежегодно уходят на оплату аренды, коммунальные платежи и т. п.

Вопрос:

Куда деваются остальные 5000000 долларов?

Сообразительные читатели, наверное, уже нашли ответ, а наиболее толковые из них уловили и его связь с законом Паркинсона. Правильно, в наших российских условиях учеба не приносит пользы ни тем, кто учится, ни тем, кто учит. Но зато приносит пользу, и немалую, руководителям тех, кто учит. Эмпирически доказано, что эта польза прямо пропорциональна начальственному уровню руководителей. Ходят слухи, что через нашу образовательную систему сейчас ежегодно проходит около двух миллиардов долларов, и нетрудно сообразить, кому именно они достаются.

Отсюда легко понять и то, для чего нужны студенты: для того, чтобы начальники их преподавателей могли прилично жить — так, чтобы им не было стыдно ни перед руководителями других ведомств, с которыми они часто общаются, ни перед представителями престижных международных органов, членами которых они являются. Стыдно не за себя, конечно, а, как говорил герой известного кинофильма, за державу. И поэтому каждый студент с самого первого приземления на студенческую скамью должен осознавать, какую важную государственную роль он играет.

Не все вузы, впрочем, могут позволить себе драть со студентов семь тысяч «зеленых» в год и не все способны найти тысячу желающих отдать эти деньги. И в этом состоит главное несовершенство нашей образовательной системы, иногда вынуждающей даже начальников, а не только рядовых преподавателей, искать заработки на стороне. К примеру, ректор одного из наших региональных университетов по совместительству является владельцем оптового рынка.

Хорошо известно, что, если театр начинается с вешалки, то вуз и научно-исследовательский институт — с туалета. Прекрасно понимая это, директора наших НИИ, как только у них появились какие-то деньги, начали возрождение отечественной науки именно с ремонта туалетов, стараясь придать им евростандартный вид. По этому же пути чуть позднее пошли и ректора наших вузов. И он себя, безусловно, оправдал. А одного известного среди наших психологов поэта, скрывающегося под псевдонимом Г. М, первостепенная роль туалетов в жизни отечественных вузов вдохновила на такие стихи:

Чудес немало в этом мире …, Но если б кто предполагал, Что презентацию в сортире Фуршетом ректор открывал?! Но, впрочем, в чем же здесь докука, И что нас может огорчить? Фуршет в сортире есть порука, Что нас не станут в нем мочить … (Г. М.)

Туалет в вузе — это больше, чем туалет, и даже больше, чем сортир. Он являет собой совершенно не то, что его собрат в ресторане или на улице. Здесь, в основном, справляют не естественные, а интеллектуальные потребности, т. е. пишут на стенах, и не «здесь был Вася», а более умные вещи. Каждый начинающий студент непременно должен написать что-либо мудрое на стенках туалета, иначе он — вообще не студент. Подобная процедура — наш отечественный аналог обряда инициации получением шрамов, еще совсем недавно существовавшего во многих вузах Германии. И дело, конечно же, не в самих туалетах, их специфическом состоянии и отношении к ним в нашей стране. Точнее, ко всему остальному, в результате которого туалеты у нас, как правило, сливаются с окружающей их средой. Дело в совершенно различном отношении к обучению у нас и на Западе.

Там первый принцип учености, предложенный еще Сократом и развитый Аристотелем, состоит в признании студентом недостаточности своих знаний. Соответственно, в университет поступают для того, чтобы что-то узнать. У нас место этого принципа занимает презумпция, разделяемая почти всем нашим студенчеством, о недостаточности знаний преподавателей и, соответственно, об избыточности своих знаний по сравнению с их знаниями. Наш студент считает, что знает намного больше других. И поэтому пребывает в вузе не для того, что набираться знаний, а для того, чтобы демонстрировать свою незаурядность, т. е. самовыражаться. А самовыражаться, да и вообще выражаться, лучше всего наиболее заметным образом, делая это в тех местах, которые посещают все — в таулетах.

Да и вообще общественные туалеты играют огромную и ничем не заменимую роль в нашей социальной жизни. Они служат одним из главных выражений нашей самобытности. А в тот самый момент, когда наш типовой общественный туалет ничем не будем отличаться от типового германского, Россия окончательно вольется в Европу, и загадочной русской душе придет конец. Но этого, к счастью, никогда не произойдет.

Общественные туалеты заняли достойное место и в нашей рыночной экономике. И дело не только в том, что в этом месте Вы платите не за то, что для Вас делают другие, а за то, что делаете сами, и это, безусловно, представляет собой очень перспективную модель рыночных отношений. Важнее другое: наблюдательные и регулярно посещающие общественные туалеты давно заметили, что именно с них-то и начинается каждый наш очередной виток повышения цен. А все остальное — повышение цен на энергоносители, транспортные услуги и т. п. — служит лишь следствием. Здесь повышение цен нельзя оправдать ничем кроме славной традиции их регулярного повышения. Это — чистое, первичное повышение цен, а не повышение вторичное, обусловленное рассуждением «другие уже повысили, а чем я хуже?» То есть повышение цен из принципа, повышение ради повышения, что выражает самую суть наших рыночных реформ и задает их главный ориентир.

И все же, несмотря на огромную, если не первостепенную роль общественных туалетов в нашей жизни, оставить надпись в туалете, приобщившись таким образом к нашей высокой туалетной культуре, недостаточно для студента. Надо еще и развить свою мысль на столе какой-либо из аудиторий, а если мысль не одна, то лучше в разных. Такие надписи — не только способ самовыражения и общения студентов, но и пища для науки. На этом бесценном материале уже выполнен ряд научных работ, авторы которых таким образом составляли портреты нашего студенчества, справедливо полагая, что подобным образом оно выражает себя более искренне и непосредственно, чем своими курсовыми и дипломными работами.

И все же если за пять лет обучения Вы отметитесь только надписями в туалете и на столах, этого явно недостаточно для получения заветного куска картона. Надо сделать и кое-что еще. Существуют разные виды психологического образования, которых по мере высвобождения нашего общества из под гнета каких-либо правил и запретов становится все больше. Эти виды психологического образования (ПО) можно систематизировать, выстроив их вдоль континуума, одним полюсом которого будет настоящее психологическое образование, другим — ненастоящее (самообразование мы в данном контексте рассматривать не будем).

Настоящее ПО получают в каком-либо психологическом вузе, скажем, на факультете психологии какого-либо университета, ненастоящее — путем окончания сокращенных психологических курсов. В последние годы доля получающих ненастоящее ПО быстро возрастает, что вполне понятно: кому охота терять пять лет? Все прочие виды ПО находятся где-то посередине между двумя базовыми и могут быть названы полунастоящими. Удельный вес получивших его тоже нарастает, хотя и не такими быстрыми темпами, как доля получивших образование ненастоящее. Поскольку многие второй и третий типы ПО не считают образованием вообще, на что имеют веские основания, мы рассмотрим лишь первый — классический — тип психологического образования.

Его основной принцип проистекает из уже отмечавшегося выше обстоятельства — из того, что до сих пор никто толком не знает, чему и как следует учить психологов, и вообще что может пригодиться в их профессии. Поэтому будущих психологов на всякий случай учат всему понемногу. Так, скажем, на первом курсе их заставляют резать лягушек, а в перерывах между различными этапами этого живодерского занятия нашпиговывают азами высшей математики, формальной логики и философии. Подобная адская смесь довольно взрывоопасна, особенно при сочетании истязания лягушек, например, с марксистко-ленинской философией. Но психологическое образование — это мина замедленного действия, которая обычно взрывается не сразу — не в начинающих, а лишь в матерых психологах, что приводит к раздвоению, а то и к растроению, расчетверению и т. п. их личности и прочим неприятным последствиям.

2. Эффект переедания

Зачем будущим психологам нужно резать лягушек, никто не знает, а если знает, то не говорит. Возможно, смысл такой варварской процедуры состоит в том, чтобы приучить их быть безжалостными к объектам своей будущей профессиональной деятельности, но это только гипотеза. Так или иначе, это единственный навык, которым все без исключения психологи владеют в совершенстве.

Одновременно с обучением вивисекции происходит и приобщение к тайнам человеческой психики — путем возни с дурно пахнущими формалином человеческими мозгами. Для чего психологу нужно знать, где проходит какая борозда или извилина в этом субстрате человеческой мудрости (и глупости), уже намного яснее. Голубая мечта психологической науки — достичь той стадии развития, когда мы будем знать о мозге так много, что сможем вызывать у себя любые психологические состояния путем воздействия на него. Эта мечта, скорее всего, никогда не воплотится в реальность. Но считается, что психологи должны быть потенциально готовы к ее реализации и поэтому побольше знать о мозгах. К сожалению, студенты, исправно разрезающие лягушек, когда дело доходит до человеческих мозгов, почему-то начинают халтурить. Не найдя нужную извилину в положенном для нее месте, они нередко проковыривают ее перочинным ножом или спичкой, что служит воплощением одного из ключевых принципов психологической науки: изучаемый предмет всегда изменяется в процессе его изучения.

Неизбежным следствием насильственного перекармливания психологов знаниями о мозгах и лягушках является широко известный «эффект переедания»: даже вполне добротная и здоровая пища, если ею объесться, начинает вызывать отвращение. Поэтому, закончив вуз, основная масса психологов с отвращением относится к биологии и физиологии, тяготея к их антиподу — к гуманистической психологии, а психологи, принадлежащие к т. н. физиологической ориентации, т. е. всю жизнь режущие крыс и лягушек, находятся в явном меньшинстве и выглядят изгоями.

В отличие от изобилия биологических дисциплин, которыми будущих психологов пичкают на первых курсах, математика им, без всякого сомнения, нужна. Как будет показано ниже, суть типового психологического исследования состоит в измерении корреляций между переменными. А американский психолог Д. Картрайт вычислил, что сейчас более 95 % научных статей по психологии основано на подсчете корреляций. Все это, естественно, предполагает центральную роль математики. Хотя, как и в случае вычисления самих корреляций, здесь не вполне ясна направленность причинно-следственной связи: толи психологи усиленно изучают математику, потому что она им нужна, то ли они ее повсеместно применяют, поскольку их головы распирает от математических формул. Судя по тому, что они не применяют столь же усиленно биологические познания, более правдоподобной выглядит первая версия.

Математическое образование психологов имеет свою специфику и мало похоже на математическое образование математиков или физиков. Собственно, единственный вид математики, который им по-настоящему нужен не для общего развития, а для дела, это — математическая статистика, служащая главным инструментом исчисления корреляций. Что же касается всяких логарифмов и т. п., то они нужны психологам не более, чем знание столиц африканских государств. Но именно с них-то и начинается, уже на первом курсе, математическое образование психологов. Заканчивается оно на втором курсе, а первая потребность в применении математики возникает лишь на третьем, когда студент пишет свою первую курсовую работу. За это время он, естественно, успевает забыть все, чему его учили, и к концу третьего курса начинает самостоятельно осваивать азы математической статистики, продираясь сквозь дебри учебников, написанных теми, кто умеет считать, но не писать. Все это не проистекает из головотяпства составителей учебных программ, а имеет глубокий смысл: психолог употребляет математику для решения самостоятельно решаемых им исследовательских задач, и поэтому приобщение к ней тоже должно происходить в виде самостоятельного решаения задачи.

Вопрос о том, зачем психологов учат философии, — один из ключевых для системы психологического образования. Ходят слухи, что скоро философию изымут из всех вузов, кроме философских, что вполне может произойти. Ведь ректора университетов относятся к ней довольно агрессивно — как к пережитку советских времен, который прежде, будучи еще не пережитком, а суровой реальностью, изрядно омрачил их собственную студенческую юность. И действительно, поголовное приобщение студентов всех наших вузов, в том числе и психологов, к философии отчасти является данью советской традиции, с которой, наверное, пора кончать. Вместе с тем это было бы не совсем гуманно: многочисленных преподавателей марксистско-ленинской философии куда-то надо было пристроить, и она плавно перетекла в историю философии, ставшую столь же обязательной для наших вузов, как и ее идеологизированная предшественница. Так что психологи, как и студенты всех прочих наших вузов, сейчас изучают философию в виде ее истории во многом потому, что как-то надо было решить проблему трудоустройства марксистско-ленинских философов.

Дело, правда, не только в этом. У психологии существует давняя и очень родственная связь с философией. Собственно, все науки выросли из философии, но сделали это давно. Психология же избавилась от материнской опеки совсем недавно и не до конца. Поэтому знание философии для психолога это примерно то же самое, что для благодарного ребенка память о своих совсем недавно почивших родителях.

Существует и еще одно обстоятельство, как любят выражаться философы, субъективного характера, тоже укрепляющее эту связь. Психологи, как и все прочие гуманитарии, любят писать толстые книги. Но на толстые книги собственно психологического материала у них, в виду молодости их науки, обычно не хватает, и его нехватку приходится восполнять материалом философским. Например, книги по психологии эмоций, восприятия и т. п. часто начинаются с описаний того, как понимали эмоции или восприятие Спиноза, Локк, а то и вообще Аристотель. Психологи, познавшие историю философии ради того, чтобы восполнять ею пробелы в своих психологических трудах, стремятся внушить себе и другим, что это знание обязательно (не зря же они его получили), и поэтому навязывают его студентам.

Но, наверное, самый важный — вопрос о том, зачем психологам формальная логика, поиск ответа на который увлекает в самую суть психологической науки. Преподавание логики связано с самой главной мечтой психологии — быть похожей на «хорошие», точные науки, такие как физика или химия. Психологи полагают, что представители этих наук мыслят логично, а сами они — нелогично, и именно поэтому упомянутые науки «хорошие» и точные, а психология — «плохая» и неточная. Следует отметить, что это предположение было проверено и экспериментально — естественно, психологами. Оказалось, что именно их мышление наиболее логично, т. е. они лучше представителей всех прочих наук знают и применяют правила формальной логики, затем идут социологи, потом, среди изученных групп, — биологи, а хуже всех знают и применяют формальную логику физики и математики. Среди же всех участвовавших в эксперименте правильнее психологов применяли формальную логику только… католические священники. Этот эксперимент показал, что между уровнем развития науки и степенью логичности мышления ее представителей существует обратная связь, и, чтобы сделать психологию похожей на точные науки, психологов следовало бы учить не соблюдать, а нарушать правила формальной логики. Но традиция есть традиция, и психологи продолжают возлагать большие надежды на логику.

Все прочие виды знаний и навыков, которые прививают психологам на первом курсе, такие как общая психология или физкультура, имеют достаточно очевидный смысл и не требуют специальных разъяснений. Стоит лишь упомянуть — ради более полной характеристики этой профессиональной группы, что ударными видами спорта среди студентов-психологов традиционно считаются лыжи и шахматы, в которых они занимают относительно приличные места на соревнованиях в своих университетах (раньше, когда на наших психологических факультетах учились гражданки ГДР, психологи преуспевали и в плавании). Во всех же прочих видах спорта психологи явно не сильны и вообще принадлежат к числу не слишком спортивных групп.

На средних и старших курсах структура психологического образования резко перестраивается. Мозги и лягушки уходят в прошлое, математика, как было сказано, забывается, вся философия сжимается до формулы «бытие первично, сознание вторично» (или наоборот), и только формальная логика оставляет неизгладимый след в их мышлении. На смену всему этому приходят собственно психологические дисциплины, богатство и разнообразие которых сопоставимы лишь с широтой индивидуальных различий психологов-преподавателей. В этом море дисциплин, теорий и подходов надо не только постараться не утонуть, но и выплыть к нужному берегу, причем за сравнительно короткое отведенное на это время. Уже к концу третьего курса студент должен вырулить к одному из многих психологических берегов, т. е. твердо и окончательно решить, суждено ли ему посвятить свою жизнь общей психологии, социальной психологии, зооопсихологии или какой-либо еще из многочисленных психологии. Нет нужды доказывать, что в подобных условиях выбор делается либо абсолютно случайно, либо — под влиянием таких факторов, как наличие покровителей на соответствующих кафедрах, принадлежность к соответствующему виду психологии родственников или знакомых и т. п. Ясно, что вследствие этого подавляющее большинство психологов занимается явно не своим делом — как, впрочем, и основная часть остальных наших сограждан, и могло бы принести куда большую пользу и себе, и обществу, если бы занималось чем-то другим.

3. Прорванная плотина

Неверно было бы думать, что система психологического образования абсолютно ригидна и не переживает никаких изменений. Как и все живое, она находится в постоянном развитии (хотя некоторые и считают это развитие регрессом), волей или неволей приспосабливаясь к новым реалиям.

Одним из наиболее заметных результатов приспособительного поведения этой системы служит обучение студентов психологическому тестированию. Здесь нельзя не сказать о том, что у данного занятия очень трудная судьба. Первые психологические тесты были разработаны и применены в годы Второй мировой войны на американских пилотах и почему-то показали, что умственные способности белых выше, чем умственные способности негров и индейцев. Этот результат, конечно, оказался нетерпимым для нашей, в ту пору интернационалистической, идеологии, тут же объявившей тестирование бесчеловечным развлечением расистов. Кроме того наши тогдашние руководители сразу сообразили, что обнаружилось бы, если бы кто-нибудь протестировал их собственные умственные способности. В общем тесты запретили как буржуазную заразу, и запрет сохранялся почти столько же, сколько прожила породившая его система. А некоторые отечественные психологи старшего поколения до сих пор носят его в своих преданных постановлениям Наркомпроса (дедушка нынешнего Министерства образования) умах.

Отмена запретов возымела эффект прорванной плотины. Психологическим тестированием стали заниматься повсеместно, причем, в основном далекие от психологии люди. Тесты пришлись по душе широким массам, а особенно пригодились они в коммерческих структурах, где быстро сформировалась традиция тестирования при приеме на работу. И действительно практика психологического тестирования бесценна. Тесты дают возможность ответить на главные вопросы о человеке — дурак он или не совсем, способен ли ударить свою жену или предпочтет убить соседку, сможет ли тихо украсть миллион или сядет за вооруженный разбой и т. д.

Способствуют тесты и выявлению универсального человеческого начала, т. е. того, что главное в человеке. Особенно так называемые прожективные тесты. Например, очень поучителен случай с одним пилотом сверхзвукового самолета, который, проходя психологическое тестирование, в ответ на вопрос психолога: «О чем Вы думаете, когда видите вращение винта?», ответил: «О сексе». «Почему?» — спросил психолог. «Потому, что я всегда о нем думаю», — ответил пилот.

Но главное достоинство тестов состоит в том, что их применение не предполагает не только профессиональных знаний, но и вообще какого-либо мыслительного процесса — со стороны применяющего, конечно, и потому доступно каждому. Так, широкому распространению одного из самых популярных тестов — теста Бине — сопутствовало полное отсутствие попыток понять и выбор заданий, и получающийся результат. И в самом деле, зачем все это? Тестирование породило и прекрасный способ решения наиболее трудных — концептуальных — проблем психологической науки. Тот же самый А. Бине, увековечивший свое имя в названии теста, предложил такое общедоступное понимание интеллекта: «интеллект — это то, что измеряет мой тест». И убил, таким образом, сразу двух зайцев: наконец-то разобравшись с интеллектом и разработав тест, адекватный его пониманию. А то, что считается главным недостатком тестирования (выводы обычно бог знает на чем основаны), не умаляет его многочисленных достоинств, поскольку, во-первых, мы всегда делаем выводы на сомнительных основаниях, во-вторых, в большинстве жизненных ситуаций, например, в экономике или политике, важны сами выводы, а не то, на чем они основаны.

В общем, в нашей стране возник большой спрос на тестирование, и система психологического образования не могла на него не отреагировать. А очень правильное намерение руководителей нашей образовательной системы заменить привычные нам экзамены единым тестом, который одинаково (т. е. за одну и ту же сумму, заплаченную за сведения о том, какие ответы — правильные) преодолевали бы и отпрыски московских профессоров, и дети оленеводов — ничто иное, как справедливая, хотя и несколько запоздалая, дань интернациональной традиции всеобщего тестирования. Было бы только очень неверным, если бы и упомянутые руководители тоже назначались подобным способом — по результатом массового тестирования. Здесь нужен совсем другой подход. Студенты же и школьники, вне всякого сомнения, с энтузиазмом примут тестирование и извлекут из него немалую пользу. Как извлекли ее их однолетки в других странах, где сообразительный школьник всегда старается вначале получить показатели пониже, чтобы учитель многого от него не ждал и хвалил даже за тройки. Проблема существует только с тестами на интеллект, поскольку в нашей стране в силу того, что лучшие люди уже несколько веков или уезжают, или уничтожаются, происходит своего рода «негативный естественный отбор», средний уровень интеллекта непрерывно снижается, и существует риск, что вскоре вообще нечего будет измерять.

Технические нововведения тоже не обошли нашу образовательную систему стороной. Так, один наш отечественный преподаватель, придя прочитать студентам лекцию, обнаружил в аудитории вместо них… диктофоны — по одному на каждого физически отсутствующего, но присутствующего в таком технически усовершенствованном виде студента. Поначалу преподаватель растерялся и немного обиделся. Но затем, будучи тоже не чуждым технического прогресса, нашел единственно правильный выход и на следующей лекции также заменил себя диктофоном, который ее и прочитал.

Систему нашего психологического образования затронули и другие новые веяния. Например, если раньше студентов учили писать пространно, то теперь, наоборот, приучают как можно лаконичнее выражать свои мысли и еще более лаконично пересказывать чужие. Главное требование к дипломной работе выпускников некоторых факультетов психологии состоит в том, чтобы она не превышала пятидесяти страниц. Действительно, лаконичность должна быть одним из самых главных качеств настоящего психолога, иначе он будет, как его советские предшественники, писать длинные тексты вместо того, чтобы заниматься делом. И в этом плане наша система образования тоже очень оперативно отреагировала на требования времени.

4. Академический кентавр

Несмотря на происходящие изменения было бы неверным недооценивать и стабильность нашей образовательной системы, ее потенциал сопротивления новым веяниям. «Академическая организация незыблема: это монолитная скала, с которой труженики науки наблюдают за приливами и отливами человеческого моря», — написано в настольной книге всякого культурного человека «Закон Паркинсона». Эти бессмертные слова более всего относимы к нашей академической науке, точнее к Академии наук, но их можно сказать и о нашей системе образования.

В то, что материя никуда не исчезает, до сих пор свято верит любой школьник — даже на нынешнем отрезке истории, когда материализм куда менее моден, чем мистицизм. То есть материю и то, что из нее сделано, можно, конечно, украсть, приватизировать, вывести за рубеж, придать ей другие формы, но совсем исчезнуть она не может. Это полностью справедливо и в отношении традиций нашего высшего образования. Идеи и идеологии тоже не могут бесследно исчезнуть, поскольку их носители вполне материальны и никуда не исчезают даже при крутых разворотах социально-политического курса. Основой гуманитарного образования в нашей стране долгое время служил Великий треугольник: история Партии — марксистско-ленинская философия — научный коммунизм, к которому с разных сторон цеплялись малозначительные довески, такие как психология или филология. Затем времена изменились, но люди остались, и наша система образования оказалась перед лицом непростой проблемы трудоустройства обитателей Великого треугольника. Общеизвестно, что наиболее простой и очевидный способ переквалификации специалистов и тех, кто таковыми считается, — это их переименование. Поэтому для отставных марксистов были созданы две новые экологические ниши — политология и культурология, и они по желанию могли выбрать себе место в одной из них.

Марксизм всегда был не только догмой и руководством к действию, а также способом оправдания полного бездействия, но и стилем мышления. Точнее, видом его патологии, которая у его формальных противников подчас выражена не меньше, чем у его правоверных адептов. Научные коммунисты были переименованы, а их мозги остались прежними, что внесло в нашу и без того не слишком стройную систему образования полный разлад, породило болотистые зоны, по которым передвигаться надо очень осторожно. Так, в большинстве наших вузах экзамены по общественным наукам принимают два типа преподавателей: с одной стороны, переименованные научные коммунисты, с другой, — те, кто всю жизнь страдал от них. Легко себе представить, как они относятся друг к друга, проецируя свою вражду на студентов (а на кого еще?) Поэтому студент должен всегда быть бдительным, твердо зная, преподавателю какого именно типа он сдает экзамен. Если он начнет распространяться перед марксистом о преимуществах демократии или рыночной экономики или, наоборот, станет призывать рыночника и демократа к национализации и классовой борьбе, о стипендии можно забыть.

Ситуация осложняется тем, что значительная часть студентов не ходит на лекции, в первый раз встречает своих преподавателей именно на экзамене и уже там гадает об их политических убеждениях по чисто физиономическим признакам. К сожалению, преподаватели-марксисты, униформой которых в советские годы были белая рубашка, простой галстук, дешевый советский костюм, а в летнее время — сандалии, сквозь естественные дырки которых просвечивали неестественные дырки в носках детской расцветки, сейчас стали мимикрировать под настоящих политологов, облачаясь в импортную одежду. А многие демократы из-за недостатка средств, наоборот, часто вынуждены одеваться в отечественное, что создает большие трудности различения двух категорий обществоведов по внешним признакам. И лишь в том случае, если преподаватель сочетает галстук с потертыми джинсами и с твидовым пиджаком, и про него ходят слухи, что он только что приехал из-за границы, можно не сомневаться в его демократических убеждениях. В большинстве же ситуаций студентам приходится вычислять марксистов лишь по выражению лица, типовое же марксистское лицо им, к счастью, мало знакомо.

На первый взгляд, подобные проблемы не слишком остро стоят перед будущими психологами. Но и они нередко страдают от кентаврообразного сочетания старого и нового. В прежнее время из всех многочисленных отраслей психологической науки разве что зоопсихология не была заражена бациллой идеологии. Некоторые из них пережили ее как легкую простуду, отделываясь ритуальным цитированием классиков марксизма. А некоторые оказались поражены недугом до самых корней, например, педагогическая психология, увлекшаяся поэтапным формированием хомо советикусов. Да и такие понятия, как «зона ближайшего развития», могли родиться только в недрах нездоровой науки. Ведь, если разобраться, то какое развитие может быть в «зоне»?

Тяжелое прошлое оставило глубокие шрамы и на теле социальной психологии, запечатлевшись в социально-психологических теориях и понятиях, таких, как, например, «коллектив». Коллектив по тем временам считался высшей формой объединения людей, которая могла существовать только в странах, движущихся социалистическим (как показали последующие события, — неправильным) курсом. А у теории коллектива была только одна проблема: если, скажем, экипаж советского космического корабля — это коллектив, а экипаж американского космического корабля — всего лишь малая группа, то чем считать смешанный советско-американский экипаж, интернациональный полет которого дал жизнь сигаретам «Союз-Апполон»? Нет нужды объяснять, что результатом глубокого социально-психологического анализа таких проблем, как, к примеру, мотивация советского человека, выезжающего за рубеж, были выводы о том, что им руководит не желание поднакупить побольше шмоток, а чувство гордости за свою Родину и желание быть ее достойным. В общем, подпитка идеологией окрыляла социально-психологическую мысль, позволяя ей далеко уноситься от реальности и гордо взмывать над ней.

Студентам-психологам тоже не чуждо желание разобраться, кто есть кто среди их преподавателей, и что они писали до 1991 г., а справедливые чувства в отношении старой психологии требуют выхода. Это приводит к таким акциям, как символическое сожжение ее чучела, которым студенты факультета психологии МГУ недавно отметили его юбилей. Данная акция повергла в шок представителей самой старой психологии, которые живо представили, что и сами могли оказаться на месте ее чучела. В общем, проблема отцов и детей сейчас стоит не менее остро, чем в тургеневские времена. А студенты часто не понимают, почему некоторые преподаватели занимают свои, точнее, чужие, места и вместо того, чтобы, скажем, подметать улицы, преподают в высших учебных заведениях.

Этот феномен действительно нуждается в очень серьезном осмыслении. Анализ показывает, что у него есть две причины, связанные с историческими особенностями нашей страны и нашей культуры. Во-первых, в советское время, как и сейчас, преподавать было не очень престижно и не очень денежно, и поэтому лучшие умы предпочитали оседать не в вузах, а в академических институтах (где тогда было и престижно, и достаточно денежно). И лишь в последние годы, в основном в связи с внедрением платного образования, началась обратная миграция. Во-вторых, нам свойственен совершенно уникальный и неведомый другим народам вид гуманизма: мы не можем уволить живого человека, даже если его профессиональная непригодность совершенно очевидна. Для нас это то же самое, что похоронить его заживо, и поэтому преподавателей, явно занимающих не свое место, у нас не трогают. И это мудро, поскольку, как учит исторический опыт, в нашей стране преподаватель, явно занимающийся не своим делом, более безвреден, чем безработный преподаватель.

Но любое наше сугубо национальное явление всегда вписано в интернациональный контекст, и здесь снова уместно обратиться к великой книге «Закон Паркинсона». Вот как описана в ней, например, армия — естественно, не наша, а английская. «На должность генерала претендуют, по сути, все старшие офицеры. Те, кто явно непригоден, сошли с дистанции давным-давно — их отправили в отставку, перевели в глушь, предали военному суду». То есть быть плохим генералом, да и вообще офицером практически невозможно, особенно в военное время: его либо убьет противник, либо посадят вышестоящие начальники, либо пристрелят в спину собственные солдаты. Примерно то же самое можно сказать и о большинстве других видов деятельности, представители которых всегда подвергаются естественному отбору. Иное дело — система образования. Считается, что плохо учить — дело безвредное, и плохие преподаватели не заслуживают такой суровой кары, как увольнение. Поэтому во всех университетах мира можно встретить людей, занимающих явно не свое место.

5. Типы преподавателей

Наверное, пора остановиться в охаивании вузовских преподавателей всем скопом, т. е. пора воздать должное их индивидуальным различиям. Этих преподавателей, как и всех прочих людей, можно классифицировать по самым различным признакам. Но результат встречи студента с преподавателем, особенно на экзаменах, более всего сопряжен с их изложенной ниже типологией.

Самый неудобный для студентов тип — самоутверждающийся преподаватель (СП). Этот тип наименее предсказуем. К нему принадлежат преимущественно молодые преподаватели с неустойчивой самооценкой, которые очень чувствительны к тому, сколько студентов приходит на их лекции или семинары, как они сидят, насколько внимательно слушают, и к прочей ерунде. Некоторые из них откровенно самоутверждаются за счет студентов, заставляя себя уважать с помощью двоек и дисциплинарных мер. Существуют и вечно самоутверждающиеся преподаватели (ВСП), пребывающие в таком состоянии всю жизнь и не преодолевающие его с возрастом. СП, правда, может самоутверждаться и с помощью выгодных для студентов приемов, например, демонстрируя им свою доброту посредством выставления завышенных оценок. Но значительно чаще он укрепляет свою самооценку нежелательным для них образом.

Второй, по степени нежелательности для студентов, тип преподавателей — преподаватель-педант (ППд). К этому типу принадлежат наиболее ограниченные и догматичные личности. Они требуют от студента точного знания материала — даже в тех случаях, когда материал таков, что исключает точные знания. А любые попытки студентов компенсировать пробелы в своих знаниях за счет воображения и изобретательности вызывают у ППд лишь раздражение, поскольку неизбежно наводят на мысль об уровне его собственного воображения. Упорство ППд непреодолимо, и с ним лучше вообще не встречаться, по крайней мере, на экзаменах, особенно если Вы ничего не знаете.

Следующий, выделенный по тому же принципу, тип — это безразличный преподаватель (БП). Чаще всего за его безразличием стоит обилие субъективно более важных для него дел: регулярные поездки за рубеж, издание своих книг, получение грантов. Но могут стоять и какие-либо личные, чаще всего семейные, проблемы. Его очень просто вычислить: он часто отменяет лекции, опаздывает на них, забывает имена и фамилии студентов, имеет отсутствующее выражение лица и т. д. Для БП безразлично, что ставить студенту — двойку или пятерку, но, понимая, что двойка может вызвать дополнительные проблемы, он предпочитает более нейтральные оценки. В общем-то, его нетрудно и уговорить повысить балл, надо лишь сделать так, чтобы другие студенты этого не видели, поскольку он не любит связывать себя прецедентами.

К безразличному преподавателю весьма близок преподаватель-разгильдяй (ПРг). Он обычно небрит, часто дышит перегаром, всегда опаздывает на лекции, не вполне твердо знает, что именно он должен читать и т. п. Его держат на работе вследствие нашего описанного выше национального гуманизма, а также потому, что он либо считается талантливым, хотя и неорганизованным человеком, либо — когда-то подавал большие надежды. По природе своей он добр, физически не способен поставить плохую оценку, но надо бдительно следить за тем, чтобы он поставил ее в нужную графу.

Следующий тип — преподавателъ-панибрат (ППн) — всячески ищет способы сближения со студентами. Чаще всего он использует для этого совместные выпивки (и поощряет соответствующее поведение студентов), но практикует и другие формы близких контактов с ними. Одеваться он может не совсем так, как студенты, в некоторых случаях может даже надеть галстук, но их сленг явно предпочитает научным терминам. Двойки и тройки не ставит вообще, ибо это несовместимо с репутацией Своего Парня, к которой он стремится. Но, вынужденный лавировать между студентами и деканатом, где сплошь отличные оценки вызывают подозрения, за абсолютно идеальный ответ может поставить четверку — просто для того, чтобы разбавить однообразную массу пятерок.

Наибольшей симпатией студентов, как правило, пользуется преподаватель-романтик (ПРм). Как БП и ППн, в плане отношения к учебному процессу это — либерал, но, в отличие от ПРг, — не анархист. Он соблюдает некоторые основополагающие дисциплинарные правила, но главное для него — не дисциплина и оценки, а творчество и мышление студентов. Соответственно, в них он больше всего ценит именно способность мыслить, и, если приобрести в его глазах репутацию Мыслящего Студента (МС), можно вообще ничего не учить. Читать лекции и проводить семинары он предпочитает в режиме диалога, регулярно задавая студентам вопросы, заставляющие думать, и провоцируя их ломать мозги над неразрешимыми вопросами своей науки. Студенты его не только любят — за либеральный нрав, но и уважают — за хороший фанатизм и одухотворенное отношение к своей профессии, а некоторые даже заражаются и заряжаются его романтизмом.

Но продолжим движение вдоль цепочки, соединяющей воедино три основных элемента образовательного процесса — преподавателей, знание и студентов. Все изучаемые в гуманитарных вузах учебные предметы, можно, абстрагируясь от их содержания, разделить на три категории. Одни для того, чтобы сдать экзамен, нужно знать достаточно глубоко — например, математику. Другие — достаточно знать более или менее сносно — например, формальную логику или историю. Третьи — можно вообще не знать, опираясь в основном на свою интуицию и воображение. Основная часть предметов, которым обучают психологов, относится к третьей категории.

Преподаватели, правда, иногда делают вид, что им нужны от студентов точные знания, а в экзаменационных билетах сформулированы более или менее конкретные вопросы. Но все это — либо внешний камуфляж, либо самообман преподавателей. Во-первых, даже наиболее точные психологические законы, выраженные в виде количественных формул, обычно звучат как закон, выражающий объем непосредственной памяти: V=7 + 2.0 какой точности тут может идти речь? Если представить себе нечто подобное в точных науках, то открываемые ими законы выглядели бы примерно как С=300000 км/ч + 50000 км/ч. Во-вторых, типовой преподаватель придает куда большее значение общему впечатлению от личности студента — тому, насколько осмысленно он выглядит, как говорит и т. п., чем тому, что именно он говорит. Поэтому, если Вы не знаете того конкретного психологического закона, который попался Вам в экзаменационном билете, можно смело говорить о специфическом характере и трудностях установления психологических законов вообще. В четырех случаях из пяти этот прием сработает, и уж по крайней мере четверка Вам будет обеспечена.

Что касается второй категории предметов — требующих частичных знаний, то, в общем-то, она мало отличается от первой. Частичными знаниями обладает любой человек. А каждая гуманитарная дисциплина, даже такая как, например, история, вроде бы требующая конкретных знаний, имеет большую зону неопределенности, которую можно заполнять чем угодно. Кроме того, некоторые преподаватели, особенно престарелые профессора, нередко сами бывают утомлены своими глубокими познаниями и предпочитают обнаружить в студенте полное незнание (ПН) материала. В советские времена был популярен такой анекдот. Студент приходит на экзамен по истории нашей страны и обнаруживает ПН — даже того, когда произошла Октябрьская революция. Заинтересованный этим феноменом профессор, последовательно обнаруживая у студента ПН того, кто такой Ленин, как имя тогдашнего Генерального секретаря Коммунистической партии и т. д., приходит в полный восторг, поняв, что он столкнулся со случаем абсолютно полного незнания (АПН). «Откуда Вы родом?» — восхищенно спрашивает он студента. И, получив ответ: «Из Энска», мечтательно произносит: «Бросить бы все и уехать в Энск», одновременно выставляя пятерку.

Наибольшую трудность для студентов, естественно, представляют предметы первого типа — те, которые требует точных знаний и не могут быть нечувствительно преодолены лишь на уровне здравого смысла. К счастью, руководство гуманитарных вузов, тоже являясь гуманитариями по образованию и по стилю мышления, понимает вред этих предметов и сгружает их на первые два курса, пытаясь освободить старшекурсников от подобной формы насилия над их умами. Хорошо и то, что количество таких предметов все более сокращается. А развал нашей точной науки на фоне процветания науки гуманитарной позволяет предположить, что через некоторое время их вообще не останется, место математики и биологии займут, например, политология и астрология, и узаконенных издевательств над гуманитарным умом в наших учебных программах больше не будет.

В силу всего сказанного и несказанного обучение на психологических факультетах носит квантообразный характер. Оно дает о себе знать в виде редких, но ярких вспышек. Эти вспышки в основном происходят во время экзаменационных сессий, когда студенты читают рекомендуемую им литературу. Данная система обучения вполне эффективна, поскольку сессий не так мало, а освеженный длительным бездельем студент лучше запоминает материал. В результате выпускники факультетов психологии, вопреки расхожему мнению, кое-что знают, хотя, как правило, не ведают, для чего им эти знания нужны.

Существует, впрочем, и относительно немногочисленная группа студентов, которая изучает психологическую литературу не только во время сессий. Эта аномалия свойственна, главным образом, студентам первых курсов. Чаще всего она преодолевается со временем, поскольку студент рано или поздно понимает, что почти все психологические книги написаны не о том, что его интересует, напоминают переливание из пустого в порожнее и не дают ему заветного ключа к пониманию тайн человеческой психики. Если же патологическое увлечение психологической литературой чрезмерно затягивается, это служит верным признаком личностной патологии. И такие студенты обычно до получения диплома не дотягивают, вынужденные много времени проводить в лечебных учреждениях.

6. Обуздание студентов

Мы плавно перешли к третьему элементу образовательной триады — к студентам. Вот наилучшее из известных автору определений этой категории лиц, взятое из все той же книги «Закон Паркинсона»: «студенты — это все люди молодые, ошалевшие от безделья за бесконечно долгие школьные годы и часто опьяненные самими размерами университета, ставшего для них вторым домом». Это определение дано применительно к западному студенчеству, в основном живущему при университетах в т. н. кампусах, но в своей первой части оно полностью применимо и к нашим студентам.

Как известно, в нашей стране за образование никогда не платили — ни за процесс, ни за результат. То есть образование было бесплатным, а его уровень всегда обнаруживал обратную корреляцию с уровнем доходов — в отличие от западных стран, где диплом, скажем, Гарварда или Йелля и стоит очень дорого, и фактическим гарантирует безбедное существование. Полная обесцененность образования, естественно, отражалась на мотивах поступления в вузы: большинство шло туда для того, чтобы избежать службы в армии (типично мужской мотив), выйти замуж, угодить родителям (типично женские мотивы), приобщиться к студенческим дискотекам и т. п. А любой курс любого психологического факультета любого нашего вуза в тендерном отношении очень напоминает Швейную фабрику: лиц мужского пола там можно пересчитать по пальцам, причем одной руки. Соответственно, среди мотивов поступления в психологические вузы явно преобладают женские Мотивы.

Все это долгие годы влияло на интеллектуальный уровень наших студентов, который подчас был даже ниже, чем уровень преподавателей. К тому же в прежние годы существовало и такое учреждение, как рабфак, призванное поддерживать правильный классовый состав студенчества, а обилие пролетариев на студенческой скамье еще более снижало его средний интеллектуальный уровень.

Отношение к знанию как к чему-то не стоящему денег, их не приносящему и вообще нужному непонятно зачем проявлялось в стандартной структуре студенческой массы. Она, как и все сущее, могла быть упорядочена в двух измерениях — пространственном и временном. Во временном измерении студенческая масса делилась на три типа: а) посещающие все, по крайней мере обязательные, лекции и семинары, б) вообще не посещающие лекции и семинары, в) присутствующие на них от случая к случаю. Первая категория была крайне малочисленной, вторая — более представительной, большинство же студентов относилось к третьей категории. В пространственном измерении типовая студенческая аудитория тоже делилась на три типа, которые наглядно проявлялись в том, чем студенты обычно занимались во время лекций. Первый ряд занимали круглые отличники, почти сплошь женского пола, которые записывали практически все, что говорил лектор, вне зависимости от количества и качества сказанного. Срединные ряды находились во власти тех, кто лекции в общем и целом слушал, но записывал очень избирательно — лишь то, что считал достойным внимания. На последних же рядах оседали те, кто не слушал и не записывал, занимаясь посторонними занятиями — от светских бесед до азартных игр. Причем студенты, принадлежавшие к последнему типу, особо комфортно чувствовали себя в аудиториях старого образца, которые как, например, находящиеся на биофаке МГУ, сконструированы так, что студенты могут предаваться любым занятиям, вплоть до распития спиртных напитков, оставаясь вне зоны видимости лектора.

Автор не случайно говорит обо всем этом в прошедшем времени. Хотя нечто подобное описанной структуре студенческой аудитории можно различить и сейчас, время внесло в нее, точнее, в соотношение между ее составными частями, весьма значительные коррективы. Оно, как всегда и везде, действовало не прямо, а через своих посредников, в роли которых в данном случае выступили, во-первых, внедрение платного образования, во-вторых, дефицит учебников. Платные студенты, заплатив за место на студенческой скамье, естественно, не могут оставить его пустующим, ходят на все лекции и записывают все, что там говорится, в силу известного психологического закона: товар, за который уплачено, не выбросишь. Это отношение к знанию, точнее, к тому, что можно получить от преподавателей, как к товару постепенно стало передаваться от платного меньшинства к бесплатному большинству, которое тоже потянулось на лекции и обзавелось тетрадями. Одновременно появилась значительная часть студентов, которая сообразила, что экономнее записывать лекции, чем тратиться на учебники, а также еще одна часть, которая свои конспекты стала сдавать в аренду за деньги. Так или иначе в восприятии нашего студенчества знание начинает ассоциироваться с деньгами, в результате чего категория посещающих и записывающих лекции постепенно вытесняет остальные. Если так пойдет и дальше, то вечно отсутствующий студент (ВОС) на радость преподавателям превратится в реликтовое явление, а наша бумажная промышленность, уже и сейчас находящаяся на подъеме, переживет настоящий бум из-за растущего спроса на тетради. Ей только не следует выпускать тетради с вынимающимися страницами, как это сейчас делается, поскольку студенты норовят использовать их как универсальную тетрадь по всем предметам, покупая вместо нескольких тетрадей одну.

Вообще студент требует правильного и продуманного подхода, основой которого вследствие родовой склонности студенчества к разгильдяйству служит строгая дисциплина. Тут надо заметить, что студенты во всех странах мира — это наименее благонадежный и наиболее буйный слой населения, склонный к бунтарству и другим формам неконтролируемого поведения. Чего стоили одни только студенческие волнения во Франции в конце шестидесятых! Да и наше российское студенчество имеет в этом плане богатые традиции. Когда в дореволюционной России отмечался Татьянин день, вся полиция стояла на ушах, а добропорядочные граждане предпочитали не выходить из дома.

Буйные нравы студенчества, естественно, известны администрации любого вуза, и она всегда предпринимает меры по их укрощению. Некоторые из этих мер носят творческий характер, воплощая индивидуальный гений того или иного администратора, а некоторые представляют собой достаточно стандартные приемы. Наиболее простой из последних — загрузить студента учебой настолько, чтобы у него не оставалось времени и сил на бузу. Эта мера с успехом применяется, например, в медицинских и языковых вузах, где без усердного просиживания штанов над учебниками, причем не только во время сессии, но и в течение всего семестра, экзамен не сдашь, а наверстать упущенное практически невозможно. Она хороша своей простотой, но, к сожалению, не всюду применима. Неприменима она, например, на психологических факультетах, где большинство предметов относится ко второй и третьей категориям (требующим частичных или не требующим вообще каких-либо знаний), а, значит, можно успешно сдавать экзамены, почти ничего не зная. Неприменима она и в других вузах, где преподаются столь же сомнительные науки, никогда нельзя твердо сказать, что является твердым знанием, а что — досужими измышлениями, и, соответственно, что именно должен знать студент.

Поэтому загрузка занятиями (33) непременно должна дополняться другими мерами, в первую очередь сугубо дисциплинарными (ДМ). Студент должен ощутить, что вуз это, если и не храм науки, то, по крайней мере, место, где надо вести себя пристойно. Для этой цели как нельзя лучше годятся наказания за всевозможные дисциплинарные нарушения, наиболее классической разновидностью которых является курение в недозволенных местах. Психологи умеренно старой закалки, получившие свои дипломы в застойные годы, хорошо помнят и по-своему уважают одного бывшего заместителя декана по учебной части, который лишал студентов стипендии за этот мелкий проступок. В студенческой среде тогда в ходу был анекдот: «Вопрос: как зовут собаку Каданникова?» (видоизмененная фамилия этого замдекана). Ответ: «Владислав Сергеевич» (видоизмененные имя и отчество этого замдекана).

Широко использовались материальные наказания и за другие отклонения от единственно правильной линии поведения (которая в те годы была известна), например, за несданные в срок зачеты по военному делу. Сдать же этот зачет в срок, учитывая большие различия в менталитете студенчества и военных, а также отношение последних к студентам, было практически невозможно. Но все же главной формой воспитательной обработки студенчества, практиковавшейся в прежние годы, были непрофильные работы (HP) — строительные отряды, военные лагеря и картошка, которые выковывали несгибаемый характер советского студента, отсутствующий у студента нынешнего. Краеугольными камнями этого воспитательного процесса служили, во-первых, отсутствие грани между умственным и физическим трудом (и, соответственно, отсутствие уважения к обоим, особенно к первому), во-вторых, убежденность в том, что люди ни в коем случае не должны заниматься своим делом, в-третьих, стремление советской интеллигенции неустанно помогать нашему сельскому хозяйству. НР нелегко давались студентам, особенно маменькиным сынкам, но по прошествии некоторого времени не без удовольствия вспоминались ими. Самое же главное — студенты действительно приобретали важные в нашей стране навыки, на картошке, например, привыкая пить не меньше, чем колхозники, а в стройотрядах приучаясь работать по-советски, воздвигая сооружения, быстрое разрушение которых внесло свой вклад в общее разрушение той системы.

7. Средство Тома Сойера

Все перечисленные воспитательные меры органично дополнялись системой промывания мозгов (ПМ) в виде таких учебных предметов, как история Партии и научный коммунизм, которые, естественно, не несли никакой познавательной нагрузки, но выполняли важнейшую воспитательную функцию. И вполне закономерно, что именно отличники по этим предметам, первыми вступавшие в Партию и возглавлявшие комсомольские строительные отряды, оказались и в первых рядах тех, кто, вдохновленный марксистскими идеями всеобщей коллективизации, впоследствии рванул в частный бизнес, или, преисполненный советского патриотизма, эмигрировал за рубеж.

В общем и целом система обуздания студенчества, основанная на сочетании 33, ДМ, HP и ПМ, была вполне эффективной и действительно позволяла переводить отрицательную энергию этой социальной группы в нейтральное русло бесполезной, но и безвредной деятельности. И сейчас можно только горько сожалеть о разрушении этой системы, оказавшейся тем самым ребенком, который был выплеснут вместе с водой. В результате администраторы учебных учреждений оказались один на один с необузданным монстром, из кожи вылезая ради того, чтобы найти новые, отвечающие духу времени, средства его усмирения. И, надо отдать им должное, они с честью выходят из положения, в основном прибегая к такому проверенному в разные времена воспитательному приему, который можно назвать средством Тома Сойера. Его суть помнит каждый, кто читал в детстве бессмертное произведение Марка Твена: если заставить человека заплатить за совершенно ненужное ему занятие, он будет предаваться этому занятию с прилежностью и неподдельным энтузиазмом. Тех же, кто книг в детстве не читал, просветим, что Том Сойер предлагал своим приятелям красить забор вместо него и к тому же заплатить за это.

Сообразительный читатель уже догадался, что именно данный принцип лежит в основе платного обучения, давая при этом блестящие результаты. Если студент заплатил за свою учебу, разгильдяйствовать для него то же самое, что выбросить свои деньги на ветер, что в стране, где поклоняются только одному божеству — деньгам, не делается. Эта система имеет необъятные перспективы и, говоря психологическим языком, обширную зону ближайшего развития. Если заставить студентов заплатить не только за сам процесс обучения, но и за двери в туалете, они не будут писать на этих дверях, если — за столы, не будут пачкать и столов, если — за полы в аудиториях, не будут мусорить, а если еще и вынудить их заплатить за свои легкие, то они не будут курить. Творчески мыслящим администраторам, безусловно, стоит двигаться в этом направлении, и можно предположить, что они найдут, чем заменить краеугольные камни прежней системы обуздания студенчества. Во всяком случае принцип «Плати за все», являющийся наиболее современным вариантом принципа Тома Сойера, уже на первых этапах своего применения продемонстрировал, что обладает лучшими сторонами принципов 33, ДМ, HP и ПМ, при этом еще и не разделяя их недостатков.

Да и вообще все бесплатное вызывает подозрительное отношение '.Ив самом деле, если нам предлагают что-нибудь даром, мы, будучи трезво мыслящими людьми, знающими, что бесплатным бывает только сыр в мышеловке, не сомневаемся в том, что предложенное бесплатно действительно ничего не стоит. Поэтому, как показывают психологические эксперименты, да и реальная жизнь, люди часто предпочитают купить один и тот же товар за более высокую цену, чем за более низкую, да и вообще все хорошо оплаченное ценят выше, чем доставшееся бесплатно. По той же самой причине они за свой труд хотят получать больше, — им хочется, чтобы его выше ценили. А кто оценит то, что сделано, как открытия наших отечественных ученых, бесплатно? Вывод очевиден: если мы хотим, чтобы наши студенты хорошо учились, а не бездельничали, и чтобы наше образование высоко ценилось — как в нашей собственной стране, так и за рубежом, его надо сделать платным, причем не просто платным (проезд в трамвае тоже платный), а дорогостоящим. И это, видимо, не за горами.

В силу всего сказанного можно не сомневаться, что у нашей системы высшего образования есть будущее, и это будущее, несомненно, коммерческое. Да и традиционные формы воспитания студентов можно возродить на новых — коммерческих — началах, например, организовав для них платные строительные отряды или военные лагеря (платить там будут, естественно не им, а они) или отправляя за плату на уборку картофеля. Такой подход одновременно содействовал бы возрождению былой мощи нашей армии и подъему нашего вечно разрушенного сельского хозяйства на его ностальгически вспоминаемый дореволюционный уровень.

Скептик, правда, может возразить: дескать, за многих студентов платят их родители, некоторые студенты не жалеют денег своих родителей (и самих родителей), а у некоторых нынешних родителей денег куры не клюют, и, стало быть, наши отечественные студенты будут разгильдяйски учиться даже за деньги. Данное рассуждение в корне неверно. Единственно, что уважают наши богатые родители, это деньги. И уж они-то найдут способ внушить своим чадам уважение к единственному, что для них дорого. Чадо, впустую растранжирившее выделенные на его образование средства, рискует остаться без нового, а иногда и без старого, автомобиля, без поездки на Катары, без средств на мелкие расходы, а если у него есть братья и сестры, то и вообще без наследства. А, главное, проблема сразу же переносится в другую плоскость — в плоскость взаимоотношений детей с их новыми русскими родителями, которые умеют убеждать. И тяжкое бремя воспитания уважительного отношения к образованию снимается с плеч преподавателя и перекладывается на другие, куда более мощные, плечи.