Подмененная

Холт Виктория

Конец XVIII века. Мать главной героини романа выходит второй раз замуж. Во время родов она умирает. Проходит время, и Ребекка неожиданно раскрывает страшную тайну.

Она обнаруживает, что ее единоутробная сестра вовсе не Белинда, а приемыш Люси…

 

ПОСЛЕДНЕЕ ЛЕТО

Когда мне исполнилось десять лет, моя устоявшаяся жизнь была нарушена браком матери с Бенедиктом Лэнсдоном. Будь я постарше, поопытней, я понимала бы неизбежность этого. Но я жила в своем счастливом уютном мирке, в центре которого находилась моя мать, и считала, что такое же место занимаю в ее жизни, поэтому мне и в голову не приходило, что человек со стороны внезапно может разрушить все это.

Нельзя сказать, чтобы он был мне незнаком. Сколько я себя помнила, он всегда существовал на заднем плане, где, по моему мнению, ему и следовало оставаться.

Когда я родилась на австралийских золотых приисках, он был там же. Собственно говоря, я появилась на свет в его доме.

— Мистер Лэнсдон, — объясняла мама, — отличался от остальных золотоискателей. Он владел достаточно процветавшим рудником и нанимал на работу людей, отчаявшихся самостоятельно поймать удачу. Все мы жили в хижинах. Ничего подобного ты в жизни ни видела, разве что сравнить их с той развалюхой в лесу, где прошлой зимой жил старый бродяга. Это было совершенно неподходящее место для младенца. Так что решили, что ты родишься под крышей его дома, того самого, где родился и Патрик.

Патрик Картрайт был моим самым близким другом.

Его родители жили в Лондоне, а дедушка Патрика владел Пенкарронской шахтой, расположенной возле дома моих бабушки и дедушки в Корнуолле, и мы часто встречались. Кроме того, моя мать очень дружила с родителями Патрика, поэтому мы были почти как одна семья.

Когда мы с Патриком были помладше, нам нравилось играть в золотоискателей. Между нами существовали тесные узы, поскольку оба мы родились в доме мистера Бенедикта Лэнсдона в городке золотоискателей на противоположном конце земли.

Мне следовало бы раньше догадаться о происходящем: когда мама заговаривала о Бенедикте Лэнсдоне, ее голос менялся, глаза начинали сиять, а губы складывались в улыбку. Однако в то время я не предавала этому такого значения Не то что бы это очень изменило ситуацию, меня она в любом случае не устраивала. Но если бы я была подготовлена, это не стало бы для меня таким потрясением.

Лишь после маминой свадьбы я осознала, насколько счастливой была моя прежняя жизнь. Слишком многое мне казалось само собой разумеющимся.

Да, я счастлива жила в Лондоне, неподалеку от Гайд-парка, куда ходила гулять по утрам со своей гувернанткой мисс Браун. Мы прогуливались по дорожкам, обсаженным высокими деревьями — каштанами, дубами и буками. Мы встречались с другими няньками, с которыми мисс Браун останавливалась поболтать, в то время как я присоединялась к играм других детей. Мы кормили уток на пруду и бегали по заросшей травой лужайке, предназначенной специально для этого.

Я обожала магазины. Неподалеку от нас находился рынок, и иногда зимой, во второй половине дня, мисс Браун брала меня туда. Так было интересно бродить среди толпы, наблюдать за людьми, стоявшими у прилавка, особенно когда начинало темнеть и зажигались керосиновые фонари. Однажды мы поели угрей в желе прямо у прилавка, причем мисс Браун чувствовала себя несколько неудобно, ибо считала такие поступки неуместными, но я ее упросила. Мне нравилось рассматривать дам в великолепных платьях и джентльменов в цилиндрах и визитках. Я любила зимние вечера, когда мы усаживались возле камина и слушали колокольчики булочников, разносивших свои изделия по улице. Тогда Энн, наша служанка, выбегала на улицу с блюдом и покупала булочки, которые мама подрумянивала на огне.

Казалось, эти счастливые дни будут длиться вечно, потому что я еще не замечала тогда Бенедикта Лэнсдона, который скрывался в тени и выжидал подходящего момента, чтобы изменить всю нашу жизнь.

Когда деревья в парке начинали выбрасывать листики и даже груша в нашем небольшом садике подавала признаки того, что собирается в свое время произвести на свет несколько несъедобных плодов, моя мать говорила:

— Пора, пожалуй, отправляться в Корнуолл. Поговорю с тетей Морвенной. Любопытно, каковы их планы на этот год.

Тетя Морвенна была матерью Патрика, и мы с моей мамой часто посещали их дом, расположенный неподалеку от нашего. Патрик обычно вел меня в свою комнату, чтобы показать щенка или новую игрушку; мы говорили с ним о Корнуолле и о том, чем мы будем там заниматься.

Потом следовало восхитительное путешествие на поезде. Мы с Патриком занимали места у окон и непрерывно вскрикивали, обращая внимание друг друга на что-либо, показавшееся в окне. Поезд проносился через долины, реки и леса, а затем, замедлив ход, пребывал на очередную станцию.

А в конце путешествия предстояла встреча с поджидавшими нас бабушками и дедушками, которые всем своим видом показывали, что для них нет более радостного события, чем наш приезд. Потом Патрик отправлялся в Пенкаррон, а я — в Кадор.

Кадор — великолепный, прекрасный дом — был родовым гнездом семейства Кадорсонов в течение многих веков. Теперь там больше не жили Кадорсоны, потому что их род пресекся, когда мой прадедушка Джейк Кадорсон и его сын Джекко утонули в Австралии, а дом перешел к моей бабушке, вышедшей замуж за Рольфа Хансона.

К счастью, дом оставался во владении нашей семьи, и, хотя мой дедушка получил его, вступив в брак, он искренне полюбил его — больше, думаю, чем все остальные члены семейства. Я понимала его чувства. Построенный из мощных глыб серого камня, с башнями и бойницами, он напоминал средневековую крепость.

Оставаясь одна в своей просторной комнате с высокими потолками, я любила представлять, что живу несколько веков назад. Это было очень интересно, а когда я была еще совсем маленькой, даже пугало. Впрочем, я всегда уверенно чувствовала себя в присутствии моей матери и ее родителей. Дедушка с увлечением рассказывал занимательные случаи из истории Англии: о «круглоголовых» и «кавалерах», штормах и кораблекрушениях, путешественниках, отправлявшихся на другой конец света открывать неизвестные ранее земли.

Я любила Кадор. Здесь дни казались дольше, а солнце — ярче. Даже дождь доставлял здесь удовольствие. Я любила море, и иногда нам позволяли совершить небольшую морскую прогулку, хотя бабушке это очень не нравилось. Она не могла забыть о том, как погибли ее родители и брат.

Я часто ходила с матерью и бабушкой в городки Полдери. Мы прогуливались мимо домиков на набережной и наблюдали за рыбаками, которые чинили свои сети и обсуждали улов. Иногда я ходила туда с дворецким Йео. Меня завораживал вид рыб, бьющихся на весах с серебристыми чашами. Я любила прислушиваться к разговорам рыбаков:

— Неплохой сегодня улов, Арри. Господь успокоил волны. На все его милость.

Бывало, что разговор шел в мрачных тонах:

— Неудачный сегодня день. Сам Иисус Христос не рискнул бы нынче войти в море.

Многих из них я знала по именам: Том, Тед, Гарри.

У некоторых были весьма звучные имена, взятые из Библии: Робин, Соломон, Яфет, Аббадия… Большинство этих семей принадлежало к ревностным веслианцам с тех пор, как Джон и Чарльз Уэсли прошли весь Корнуолл, обратив большую часть населения в истинную веру.

Кадор находился примерно в четверти мили от этих двух городков Восточного и Западного Полдери, разделенных рекой Полдер, через которую был перекинут старинный мост. Я любила крутые улочки города, тянувшиеся к вершине утеса, откуда открывался вид на море. Там стояла деревянная скамья, на которую люди могли присесть, чтобы отдохнуть после восхождения. Я садилась там со своим дедушкой и уговаривала его рассказать мне истории о контрабандистах и береговых пиратах, специально заманивающих корабли на рифы, чтобы вызвать их крушение.

Мне нравилось бродить по берегу в поисках полудрагоценных камней, которые, по слухам, там попадались. Но видеть их мне удавалось только в окне лавки мистера Бандера, под надписью «Найдено на побережье Полдери».

Я была горда тем, что принадлежала к «людям из Кадора» — так нашу семью уважительно называли в Полдери.

Все это было моим. А кроме того, существовал лондонский дом. У нас было мало слуг: моя гувернантка мисс Браун, которая, конечно, пришла бы в ужас, если бы ее назвали прислугой; затем мистер Эмери — мастер на все руки, вдобавок занимавшийся нашим садиком, и миссис Эмери — повариха и экономка, а также служанка Энн и горничная Джейн. Таков был узкий круг домочадцев. Моя мать не любила церемоний, и, мне кажется, все слуги были преданы ей, ощущая себя частицей семьи. Между господами и прислугой не существовало непроходимого барьера, как в солидных семействах вроде семьи мистера Бенедикта Лэнсдона или у дядюшки Питера и тети Амарилис. На самом деле они не являлись дядей и тетей ни мне, ни даже моей матери. Они были уже старыми, и родственные узы связывали наши семьи несколько поколений назад.

Бенедикт Лэнсдон был внуком дяди Питера, так что существовало и такое звено.

Дядя Питер, хотя уже и очень старый, являлся весьма замечательной фигурой. Он был богат и занимался множеством дел, в том числе довольно загадочными; но он был личностью, внушавшей почтение всем.

Его жена, тетя Амарилис, относились к тем женственным созданиям, которые выглядят беспомощными и в то же время держат в руках управление семьей. Мы все ее очень любили.

Принимали они на широкую ногу, хотя дочь дяди Питера, Елена, и ее муж Мэтью Хьюм, хорошо известный политик, частенько должны были брать на себя функции хозяев дома во время приемов. Я любила эту семью.

Я помню случай из того периода, который я позже вспоминала как последнее лето, поскольку именно после Рождества этого года я впервые начала подозревать о грядущих событиях.

Мы с мамой тогда прибыли в Корнуолл. Патрик приехал вместе с нами, и мы проводили дни то в Кадоре, то в Пенкаррон Мэйноре. И мне, и Патрику нужно было какое-то время посвящать учебным занятиям, и по договоренности между мисс Браун и мистером Кленхэмом — наставником Патрика — эти часы были совмещены. В следующем году Патрик должен был отправиться в школу, и это предвещало большие изменения. Мы много ездили верхом, но всегда в сопровождении взрослых, что ограничивало нашу свободу. Поэтому мы проводили довольно много времени, тренируясь в прыжках на лошади и демонстрируя друг другу искусство верховой езды.

В тот день, о котором я рассказываю, мы находились вместе с моей матерью и, как это часто случалось, оказались возле пруда Святого Бранока.

Это мрачное, заросшее плакучими ивами место завораживало нас. Стоячие воды пруда были, по слухам, бездонными, а о самом этом месте говорили, что с наступлением темноты его лучше избегать. Полагаю, именно поэтому меня туда и влекло.

Как обычно, мы привязали лошадей и улеглись на траву, опираясь на валуны, кое-где торчавшие из земли.

— Возможно, это камни старинного монастыря, — сказала моя мать.

Мы не раз слышали историю о колоколах, которые якобы звонили, предвещая несчастье. Легенда гласила, что они покоятся на дне пруда.

Патрик, привыкший рассуждать логично, сказал, что если на дне находятся колокола, то пруд не может быть бездонным, на что моя мать ответила, что во всякой легенде можно найти слабые места, если хорошенько покопаться.

— Я не желаю искать слабые места, — заявила я. — Я предпочитаю верить, что в бездонных глубинах лежат колокола.

— Монастырь был уничтожен наводнением, потому что монахи свернули с пути праведного, — объяснила моя мать.

— Праведных людей у нас здесь сколько угодно, — заметила я. — Взять хотя бы старую миссис Пенни, которая живет возле пирса. Она следит за всем происходящим и уверена, что всех, кроме нее, после смерти пожрет адское пламя. Или, к примеру, миссис Полгенни ходит в церковь по воскресеньям целых два раза и пытается сделать из своей дочери Ли такую же святую, как она сама, так что бедняжка чахнет от тоски.

— Люди бывают очень странными, — сказала мать, — но к ним следует относиться терпимо. «Вынь прежде бревно из своего глаза…»

— Ой, мама, ты говоришь сейчас, прямо как миссис Полгенни, — сказала я. — Она всегда цитирует Библию, но, будь уверена, в своем глазу она не найдет и крошечной соринки.

Я мечтательно смотрела на пруд, пытаясь соблазнить маму на рассказ, который я уже не раз слышала: о том, как меня, совсем еще маленькую девочку, украла Дженни Стаббс, по сей день живущая в доме возле пруда. Все тогда решили, что я упала в воду, потому что на берегу нашли одну из моих игрушек.

— Они обыскали весь пруд, — сказала мать, и ее глаза расширились, словно она снова увидела прошлое. — Мне никогда не забыть этого. Я считала, что навсегда потеряла тебя.

Мама была слишком взволнована, чтобы продолжать, но я любила эту историю, часто слышала ее и знала, что было дальше: как Дженни Стаббс звонила в колокольчики, пытаясь отвлечь их от дома, где она меня прятала; с какой любовью она ухаживала за мной, считая, что я — ее маленькая дочка, которую она потеряла.

Патрику тоже нравилась эта история. Он не раз слышал ее, но никогда не проявлял нетерпения, если ее повторяли, так как знал, что я готова слушать ее сколько угодно. А Патрик с самого детства заботился о том, чтобы не задевать чужие чувства.

Именно в тот раз, о котором я упоминаю, во время нашего разговора, появилась сама Дженни Стаббс, главная героиня этой истории. Она вышла из своего дома и подошла к самому краю пруда.

Не заметив нас, она начала что-то напевать. У нее был довольно высокий пронзительный голос, который жутковато звучал над этими тихими водами.

Моя мать окликнула ее:

— Добрый день, Дженни.

Женщина резко повернулась, словно испугавшись.

— А-а-а, добрый день, мэ-э-эм, — сказала она.

Она стояла спиной к пруду, разглядывая нас. Легкий ветерок шевелил ее волосы, и выглядела она как-то странно, совсем непохоже на других.

— С тобой все хорошо, Дженни? — спросила мать.

— Да, благодарю вас, мэм. У меня все в порядке.

Она медленно подошла к нам, внимательно разглядывая Патрика и меня. Я ожидала, что ребенок, которого она некогда украла, должен вызывать у нее особый интерес. Но ничто не указывала на то, что я интересую ее больше, чем Патрик. Позже мама сказала, что Дженни, должно быть, уже забыла о тех давних событиях. Нам следовало помнить, что Дженни была странной, не такой, как другие; живя в выдуманном мире, она могла забрать чужого ребенка и при этом искренне верить, что это ее собственное дитя.

Дженни остановилась рядом с нами. Она пристально глядела на мою мать, и было ясно, что ей нравится находиться в нашем обществе.

— Я ожидаю ребенка к празднику жатвы.

— Ах, Дженни… — начала мама и тут же быстро добавила:

— Должно быть, ты очень счастлива.

— Это маленькая девчушка, я наверняка знаю, — сказала Дженни.

Моя мать кивнула, и Дженни отвернулась. Направившись к своему дому, она вновь затянула песенку своим необычным голосом.

— Все это очень печально, — сказала мама, когда Дженни отошла подальше. — Она до сих пор не может забыть о том, что потеряла своего ребенка.

— Наверное, ее ребенок был бы сейчас примерно того же возраста, что и я, — сказала я. — Ведь она приняла меня за свою дочь.

Мама кивнула.

— А теперь она считает, что скоро у нее появится другой ребенок. У нее уже не в первый раз появляются такие мысли.

— И что будет, когда ее ожидания не оправдаются? — спросила я.

— Нам трудно судить, что происходит в ее затуманенном мозгу. Но за детьми она действительно умеет ухаживать. В течение тех нескольких дней, пока ты жила у нее, она превосходно следила за тобой. Мы не могли бы справиться с этим лучше.

— Но я же хотела домой, правда? Когда ты отыскала меня в ее доме, то я подбежала к двери и закричала, чтобы ты забрала меня.

Мама вновь кивнула.

— Ах, бедная, бедная Дженни! — сказала она. — Как мне жаль ее! Мы должны относиться к ней добрее.

Мы замолчали, глядя на пруд. Я думала о днях, проведенных в доме Дженни, и жалела, единственное воспоминание об этом времени было то, как она звонила в игрушечные колокольчики, чтобы прогнать людей и оставить меня у себя.

Бедняжка Дженни была внимательна ко мне, и я решила всегда проявлять к ней доброту и понимание.

Я сознавала, что то же самое чувствует и моя мама.

Мне постоянно вспоминались все эти мелкие эпизоды последнего лета. Помню, что часто видела, как Дженни прогуливается по тропинкам у пруда и, слегка фальшивя, напевает вполголоса свою непонятную и потому интригующую песенку.

Живя в мире иллюзий, она была счастлива тем, что вот-вот появится ребенок, который заменит потерянного. Это было и жалко, и трогательно, потому что она верила в свои фантазии.

Другое событие того памятного лета произошло, когда я находилась в обществе своей бабушки. Мы с нею были закадычными друзьями; она была живой и веселой и поэтому казалась слишком молодой для своих лет.

Она много рассказывала о моей матери.

— Ты должна заботиться о ней, — говорила она. — Знаешь, у нее были тяжелые времена. Она вышла замуж за чудесного человека — твоего отца, но он умер еще до твоего рождения, и мама осталась совсем одна.

Бабушка не раз рассказывала мне, как мой отец отправился в Австралию искать золото, чтобы мы, вернувшись в Англию, жили в полном достатке. Вместе с ним поехали родители Патрика и моя мать. Они поселились в крохотном городке, а это являлось смелым поступком, потому что они не были приучены к таким тяжелым условиям. Отец Патрика и мой были партнерами. Бабушка объяснила мне, какие опасности поджидают людей в шахтах: чтобы кровля не обвалилась, ее подпирают бревнами, но иногда эти крепления все-таки подводят. Именно в такой момент там находился отец Патрика, и мой отец спустился туда, чтобы поднять друга наверх. Он успел передать его людям, поджидавшим у края шахты, но сам выбраться не успел, поскольку кровля окончательно обрушилась и отец оказался погребенным под обломками.

— Он отдал свою жизнь за друга, — закончила бабушка.

— Я знаю, — ответила я. — Мне это рассказывала мать Патрика. — Она говорит, что мы с Патриком должны помнить об этом.

Бабушка кивнула.

— Вы будете друзьями, — сказала она. — Я уверена в этом, а ты должна нежно любить свою мать, потому что, когда умер отец, всю свою любовь она отдала тебе.

Это я понимала. Так все и должно было быть.

И вот в один прекрасный день мы пошли пешком в Западный Полдери к старинной церкви, расположенной возле моря. Церковь была небольшой и относилась к норманнским временам. Это было большой достопримечательностью Западного Полдери, и люди, приезжавшие из дальних краев взглянуть на нее, говорили, что церковь будет стоять здесь вечно. Устраивались мероприятия, чтобы помочь отремонтировать прохудившуюся крышу.

Я любила заходить туда и в одиночестве размышлять о людях, которые когда-то сидели в этой церкви точно так же, как я сейчас. Дедушка говорил, что люди собирались туда на моления, когда у наших берегов в 1588 году появилась испанская армада и когда угрожало вторжение Наполеона. В этой старой церкви, так же, как в Кадоре, было нетрудно проникнуться духом прошлого.

Дверь была открыта, и мы услышали внутри чьи-то голоса.

— Я знаю, в чем дели, — сказала бабушка. — Церковь украшают цветами к свадьбе Джона Полгарта.

Джон Полгарт был владельцем бакалейной лавки в Восточном Полдери, весьма достойным членом местного общества, который собирался жениться на Молли Эйгар, дочери мясника.

Свадьба должна была состояться на следующий день.

Когда мы вошли внутрь, я услышала властный голос миссис Полгенни, которая была очень влиятельным лицом в округе, поскольку занималась акушерством и большая часть здешней молодежи появилась на свет при ее помощи. Мне всегда казалось, что именно это позволяло ей думать, будто она имеет право выносить безапелляционные суждения по поводу их поведения и осуществлять руководство их духовной жизнью, — этим она занималась без всяких колебаний.

Естественно, она не пользовалась популярностью у своих протеже. Впрочем, это ее не волновало. Она всегда говорила, что ее задача не угождать людям, а наставлять их на путь истинный.

Миссис Полгенни была благочестивой женщиной, если под благочестием понимать то, что по воскресеньям она посещала церковь дважды и постоянно участвовала во всех благотворительных мероприятиях по поддержанию церкви. На всякий случай жизни у нее имелась соответствующая цитата из Священного Писания, и, будучи уверена в своей собственной непогрешимости, чужие грехи она обнаруживала с необычайной легкостью.

Вследствие этого вся ее жизнь была сплошным горестным сокрушением по поводу поведения окружающих. Даже викарий попадал под огонь ее критики.

По ее словам, он воспринимал учение Библии слишком буквально и был склонен скорее искать общества матерей и грешников, чем тех, чьи грехи были смыты кровью Агнца благодаря их преданности долгу и их благочестию.

Я не любила миссис Полгенни. Мне было неуютно в ее обществе. Не то, чтобы мне много приходилось иметь с ней дело, но я очень жалела Ли, ее дочь, которой в это время было около шестнадцати лет.

Миссис Полгенни была вдовой, но я никогда не слышала ни о каком мистере Полгенни.

— Должно быть, она быстренько загнала его в могилу, — заметила по этому поводу миссис Гарнет, повариха из Кадора. — Бедняге, думаю, приходилось нелегко.

Ли была очень хорошенькой девушкой, но какой-то запуганной, как будто она постоянно ожидала, что где-то рядом притаился дьявол, готовый ввести ее в искушение.

Искусная рукодельница, Ли делала превосходные вышивки, и раз в месяц они с матерью отвозили их в Плимут, где сдавали в лавку. Работы ее были очень изысканными, и бедняжка таким образом зарабатывала себе на жизнь.

В этот день Ли была в церкви вместе со своей матерью. Она украшала помещение цветами, а миссис Полгенни давала ей указания.

— Доброе утро, миссис Полгенни, — сказала бабушка. — Какие великолепные розы!

Миссис Полгенни осталась довольна комплиментом.

— На свадьбу именно такие и нужны, миссис Хансон.

— Да, конечно. Джон Полгарт и Молли Эйгар…

— Весь город соберется поглядеть на свадьбу, — продолжила миссис Полгенни и многозначительно добавила:

— Да и пора им.

— Я уверена, у них все хорошо сложится. Милая девушка эта Молли.

— Хм, — сказала миссис Полгенни. — Маленько ветрена.

— О, она просто веселая.

— Эйгар правильно поступает, выдавая ее замуж.

Она не из тех, кому можно позволить разгуливать в девицах.

Миссис Полгеини поджала губы, давая понять, что знает нечто большее.

— Ну что ж, значит, все к лучшему, — ответила моя бабушка.

Позади послышалось какое-то движение. Миссис Полгенни рассматривала цветы, лежавшие в корзине.

Я осмотрелась. Вошла какая-то незнакомая мне молодая девушка. Она проскользнула в угол и опустилась на колени.

Миссис Полгенни сказала:

— Принеси-ка мне эту веточку, Ли. Она как раз подойдет сюда… — Она умолкла и уставилась на девушку, стоящую на коленях. — Не обманывают ли меня мои глаза? — громко и возмущенно сказала она.

Мы молчали, не понимая, что она имеет в виду.

Оставив цветы, миссис Полгенни устремилась к девушке.

— А ну-ка, убирайся! — воскликнула она. — Шлюха! Как ты осмелилась зайти в это святое место? Здесь таким делать нечего.

Девушка встала. Мне показалось, что она вот-вот разрыдается.

— Я только хотела… — начала она.

— Вон! — закричала миссис Полгенни. — Вон, я говорю!

Тут вмешалась моя бабушка.

— Подождите минутку. Что все это значит? Скажите мне, что здесь происходит?

Девушка пронеслась мимо нас и выбежала из церкви.

— Спросить-то вы можете, — сказала миссис Полгенни. — Это одна из шлюх, живущих в береговых домах. — Ее глаза сощурились, а губы крепко сжались. — И уж будьте уверены, она на шестом месяце.

— Ее муж…

Миссис Полгенни безжалостно рассмеялась.

— Муж? У таких, как она, не бывает мужей. И она тут не первая, это точно. Они испорчены, испорчены насквозь. Мне кажется чудом, что Господь до сих пор не поразил их.

— Возможно, он более милостив к грешникам, Чем некоторые смертные.

— Судный день грядет, не сомневайтесь, — и глаза миссис Полгенни засверкали так, будто она уже увидела, как эта девушка корчится в адском пламени.

— Ну что ж, она ведь пришла в церковь, — сказала бабушка. — Наверное, ей захотелось покаяться, а вы знаете, что нет для Господа большей радости, чем кающийся грешник.

— Если бы я была Господом, — сказала миссис Полгенни, — уж я бы знала, что сделать с этими береговыми домами.

— Должно быть, некоторые благодарят судьбу за то, что вы не Господь, довольно едко заметила бабушка. — Расскажите мне про эту девушку. Кто она?

— Дейзи Мартин. Вся семейка как на подбор. Ее бабка как-то вызвала меня. Она-то за свое покаялась… когда постарела и поняла, что ее ждет, я так думаю.

Она хотела, чтобы я взглянула на эту девушку. Я ей говорю: «Она на шестом месяце, а где же папаша?»

Бабка сказала, что это был один из сезонных рабочих, который приходил к ним крыть крышу соломой. А девчонке всего шестнадцать. Позор, вот что я скажу.

— Но вы, конечно, будете помогать ей при родах?

— Я же обязана делать это, верно? Такая у меня работа, и, уж если младенцу суждено появиться на свет, пусть и во грехе, мой долг — оказать ему в этом помощь. Господь сподобил меня на этот труд, и ничто меня не удержит.

— Я рада этому, — ответила бабушка. — Дети ведь не отвечают за грехи родителей.

— Ну что ж, все мы дети Господни, каким бы образом ни появились на свет. Что же касается этой твари, я надеюсь, что после рождения ребенка они ее вышвырнут. То, что она живет здесь, портит местные нравы.

— Вы сказали, что ей лишь шестнадцать лет.

— Достаточно, чтобы уже все понимать.

— Как бы то ни было, она ведь не первая.

— Да, многие дорожки ведут в ад.

— Знаете, ничего особого я в этом не вижу, — заметила моя бабушка.

— Господь готовит месть свою, — заверила нас миссис Полгенни, поглядывая на стропила, как будто обращаясь к небесам, и я подумала: «Уж не намекает ли она Господу, что он несколько небрежно выполняет свои обязанности?»

Я чувствовала, что бабушка разрывается между жалостью к непутевой Дейзи и тайным удовольствием от подкалывания миссис Полгенни, которая продолжала:

— Что творится в Полдери… думаю, если бы вы все узнали, вас бы это потрясло.

— В таком случае, видимо, я должна благодарить Господа за то, что он оставляет меня в неведении.

— Настанет день, когда Господь обрушит свою месть… попомните мои слова.

— Мне и Восточный, и Западный Полдери как-то мало напоминают Содом и Гоморру.

— Гром грянет, вот увидите.

— Надеюсь не увидеть. А вот что я вижу хорошо, так это то, что мы мешаем вам работать. Пора нам попрощаться, миссис Полгенни.

Мы вышли из церкви, и бабушка несколько раз вдохнула полной грудью, словно желая очиститься от атмосферы этой церкви. Потом она повернулась ко мне и со смехом сказала:

— Надо же, до чего праведная женщина! Я бы предпочла жить бок о бок с любым грешником. Впрочем, акушерка она прекрасная, лучше не найдешь во всем Корнуолле. Знаешь, дорогая, нам придется позаботиться об этой бедной девушке. Пройдусь завтра по этим домам, выясню, что смогу.

Тут она, видимо, вспомнила о моем возрасте, и ей пришло в голову, что я столкнулась с вещами, которые еще не готова правильно воспринять. Она продолжила:

— Во второй половине дня мы съездим в Пенкаррон. Правда чудесно, что ты дружишь с Патриком?

* * *

Я много думала о миссис Полгенни и всегда внимательно изучала ее дом, когда проходила мимо. Он был расположен на краю Восточного Полдери, и мне частенько приходилось видеть там одежду, развешанную на кустах для просушки. На окнах висели безупречно чистые кружевные занавески, а каменные ступени, ведущие к входной двери, были тщательно вычищены.

Миссис Полгенни, очевидно, верила в то, что чистота — почти такое же достоинство, как благочестивость, и полагала, что обладает обоими этими качествами.

Несколько раз я замечала у окна Ли. Должно быть, она сидела там со своим вышиванием, делая стежок за стежком. Изредка она отрывалась от работы и замечала меня. Я улыбалась, махала ей рукой, и она отвечала на мое приветствие.

Мне очень хотелось поговорить с ней, чтобы узнать, каково живется с такой матерью, как миссис Полгенни, Но я так и не решилась сделать это, потому что у меня всегда складывалось впечатление, будто девушке необходимо срочно завершить работу.

Бедняжка Ли! Наверное, трудно было быть дочерью столь благочестивой женщины. Если уж она считала своим долгом следить за моралью всей округи, то в доме наверняка царили еще более строгие правила.

Я благодарила Бога за то, что мать, бабушка с дедушкой и Пенкарроны так непохожи на миссис Полгенни. Возможно, они не слишком строго соблюдали заповеди Господни, но жить с ними было очень легко.

То лето проходило так же, как и предыдущее.

Бабушка посещала береговые дома и носила одежду и еду этой бедной девушке. Когда пришел срок, миссис Полгенни помогла родиться на свет здоровенькому мальчику, и моя бабушка подтвердила, что, какой бы несносной во всех остальных отношениях ни была эта дама, свое дело она знала хорошо и роженицы могли чувствовать себя спокойно, попав в ее руки.

Кажется, в этом году я чаще, чем обычно, видела Дженни Стаббс. Может быть, я просто стала обращать на нее больше внимания. Мы часто встречались с ней на дорожках. Она работала на одной из ферм и, как я слышала, оказалась хорошей работницей Говорили, что все над ней посмеиваются, и миссис Буллет, жена фермера, старалась избавить ее от насмешек по поводу ее положения.

— Никому это вреда не приносит, — говорила миссис Буллет, — так что пусть бедняжка лелеет свои фантазии.

Итак, Дженни, напевающая что-то пронзительным голосом, и миссис Полгенни, проповедующая повсюду нравственность, — вот что мне больше всего запомнилось в это последнее лето.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, насколько важными были эти мелочи.

Мне так ясно видится мое прощание с бабушкой и дедушкой. Я приняла печальный вид, стараясь скрыть от них радость, которую чувствовала при мысли о том, что вскоре вновь увижу Лондон.

— Хотелось бы мне, чтобы все мы жили близко друг от друга, — сказала я Патрику.

Его мучила та же самая проблема. Его бабушка чуть не расплакалась при расставании. Подобно мне, он желал продемонстрировать при прощании печаль, но тоже не мог скрыть возбуждения при мысли о грядущей встрече с родителями. Такое сходство ситуаций всегда очень сближало нас с Патриком Потом мы поспешили в Лондон.

На вокзале нас встречали родители Патрика. Это был обычный ритуал. Если бы я путешествовала с его родителями, сейчас меня встречала бы моя мать. Было что-то очень уютное в таких сложившихся обычаях, но я не ценила этого, пока все не оборвалось.

Сначала мы поехали к нашему дому, где должны были выпить по чашечке чая, прежде чем Картрайты отправятся в свой дом — всего в нескольких кварталах от нас, забрав с собой Патрика Нас с Патриком засыпали бесчисленными вопросами, и мы с удовольствием рассказывали о событиях, происшедших в Корнуолле.

Мы все, в том числе мисс Браун и наставник Патрика, сидели за столом, когда прибыл гость.

— Мистер Бенедикт Лэнсдон! — объявила Джейн более торжественно, чем обычно И вот он появился — очень высокий и, я бы сказала, очень внушительной наружности.

— Бенедикт! — воскликнула мама, вставая и подходя к нему.

Он взял ее за руки, и так, улыбаясь друг другу, они стояли некоторое время. Затем она повернулась к нам:

— Правда, приятный сюрприз?

— Я узнал, на каком поезде вы прибываете, — объяснил Бенедикт Лэнсдон.

— Проходи, садись и выпей с нами чашечку чая, — предложила мама.

Он улыбнулся нам, и все обменялись приветствиями.

Я почувствовала некоторое разочарование. Мы уклонились от установленного обычая. Сейчас нам следовало бы продолжать рассказывать о Корнуолле, потом Патрик начал бы собираться вместе со своими родителями домой, а мы уговаривались бы о скорой встрече… Так обычно все происходило.

— Как там дела в горно-промышленном деле? — с улыбкой спросил Бенедикт у отца Патрика.

— Да так, то хуже, то лучше, — ответил Джастин Картрайт. — Я думаю, вы знаете об этих делах не меньше меня, разве что олово — не золото.

— Разница наверняка есть, — согласился Бенедикт Лэнсдон. — Но я давным-давно покончил со всем этим.

— Ах да, конечно, — ответил Джастин Картрайт.

— Я вновь решил окунуться в политику, — сказал Бенедикт Лэнсдон, посматривая на мою мать.

Ее глаза широко раскрылись от радости.

— Ах, Бенедикт, это просто чудесно! Я всегда говорила…

Он, кивая, смотрел на нее. Они явно хорошо понимали друг друга. Я почувствовала себя лишней, словно вдруг осознала, что у мамы есть область жизни, в которую меня не допускают.

— Да, ты говорила, — подхватил он. — Что ж, теперь это стало реальностью.

— Расскажите нам последние новости, Бенедикт, — попросила Морвенна, мать Патрика.

— Здесь нет никаких секретов, — ответил он. — Я собираюсь бороться за место кандидата от Мэйнорли.

— Ваш старый избирательный округ! — воскликнул Джастин.

Бенедикт кивнул. Он смотрел прямо на мою мать, и я, прекрасно знавшая ее, ощутила приступ тревоги.

— Все складывается очень удачно, — сказал Бенедикт. — Неожиданно умер Том Доллис. Бедняга, ведь он был еще так молод. Сердечный приступ. Он пробыл в палате общин совсем недолго. Это значит, что вскоре будут дополнительные выборы.

— Разве там не цитадель консерваторов? — спросил Джастин.

Бенедикт согласно кивнул:

— Так было многие годы, но чаша весов однажды уже чуть не склонилась в другую сторону… — Еще один взгляд в сторону моей мамы. — Если меня выдвинут, — продолжил он, — нам придется постараться, чтобы этот мандат вновь не сменил владельца.

Нам? Он, кажется, имел в виду и ее. Она приподняла свою чашку с чаем.

— Поскольку под рукой нет ничего покрепче, я пью этот чай за твой успех, — сказала она.

— Напиток не играет роли, — произнес Бенедикт. — Главное — это пожелание.

— Должна сказать, звучит все это соблазнительно.

Они вновь обменялись улыбками.

— Вот и мне так кажется, — сказал он. — Я был в тебе уверен.

В разговор вмешалась Морвенна:

— Я знаю, что вы страстный сторонник мистера Глад стона.

— Дорогая Морвенна, он величайший политик нашего столетия.

— А как же Пиль? А Пальмерстон? — спросил Джастин Картрайт.

Бенедикт пренебрежительно махнул рукой.

— Говорят также, что мистер Дизраэли — блестящий государственный деятель, — добавила Морвенна.

— Этот выскочка! Вся его карьера держится на лести королеве.

— Ну-ну! — сказал Джастин. — Неужели дело этим и ограничивается? Этот человек гениален.

— Разве что в искусстве саморекламы.

— Но он стал премьер-министром.

— Ну да, на месяц-другой…

Моя мать рассмеялась:

— Я чувствую, что сейчас мы окончательно утонем во внутренней политике. Когда состоятся дополнительные выборы, Бенедикт?

— В декабре.

— Им придется быстро принимать решение.

— Да, времени на подготовку мало. Тем не менее, я успею подготовиться.

Ни я, ни Патрик не могли ни словечка вставить в этот разговор. Интересно, чувствовал ли он то же самое, что и я? О нашем присутствии совершенно позабыли. Обычно после долгой разлуки родители желали выслушать все мельчайшие подробности: каковы наши успехи в верховой езде, научились ли мы брать барьер, чем занимались бабушки с дедушками, какая стояла погода и тому подобное.

А теперь они были увлечены разговором о реформаторских планах мистера Гладстона в отношении Ирландии. И, конечно, Бенедикт Лэнсдон знал об этом все. Он выступал с речью, а остальные составляли его аудиторию. Мы узнали о том, что мистер Гладстон озабочен состоянием дел в Ирландии и растущими раздорами в этой стране и что он убежден: решение вопроса — в самоуправлении.

Вот так, по нашему с Патриком мнению, Бенедикт Лэнсдон испортил наше возвращение домой.

* * *

С тех пор этот человек занял господствующее положение в нашей жизни. Он стал постоянным гостем в нашем доме. Когда мы с мамой выходили на прогулку в парк, он часто присоединялся к нам. Они разговаривали друг с другом и, казалось, совсем забывали о моем присутствии, хотя время от времени Бенедикт обращался ко мне. Он интересовался моими успехами в верховой, езде и говорил, что неплохо нам будет как-нибудь проехаться всем вместе.

Как и предполагала моя мама, он был выдвинут кандидатом и подумывал о том, чтобы купить дом в Мэйнорли. Он хотел, чтобы мама съездила туда и дала ему добрый совет.

Мне не терпелось, чтобы Лэнсдон побыстрее уехал.

Немного оглядевшись, он снял там меблированный дом, но по-прежнему часто бывал в Лондоне.

Приближался ноябрь. В парках сгребали в кучи палые листья, и в воздухе постоянно ощущался запах тлеющей листвы. Стояла туманная погода, деревья были погружены в голубоватую дымку, отчего выглядели несколько таинственно. Мы с Патриком всегда любили это время года. Мы разгуливали по ковру из листьев и выдумывали разные фантастические истории с нашим участием. В них мы поражали всех окружающих своей храбростью, изобретательностью и ловкостью.

Но в этом году не очень-то мечталось. Мной часто овладевало легкое уныние.

А потом я узнала худшее.

Я отправилась в постель и, как обычно, читала — мисс Браун разрешала мне это делать до тех пор, пока она не приходила тушить свечи.

В комнату вошла мама. Ее глаза сияли. Я уже слышала прежде выражение «сияет от счастья», и именно так выглядела сейчас моя мама. Она светилась каким-то внутренним светом. Я никогда не видела такого откровенного счастья.

Мама присела на край кровати и обняла меня.

— Ребекка, — сказала она, — я хочу, чтобы ты узнала об этом первой.

Я повернулась к ней и уткнулась лицом в ее плечо.

Она нежно поворошила мои волосы.

— Мы всегда были вдвоем, правда? Ты и я, вместе.

Конечно, есть и другие родственники, мы очень любим их всех, но что касается нас, то мы всегда были очень близки и любили друг друга. И так будет всегда, до тех самых пор, пока мы живы.

Я кивнула. Меня начинал пугать этот разговор, поскольку какой-то инстинкт подсказывал мне, что она собирается сказать. И гром грянул:

— Я собираюсь снова выйти замуж, Ребекка.

— Нет, нет, — пробормотала я.

Она крепко обняла меня.

— Ты обязательно полюбишь его так же, как я. Это замечательный человек. Я узнала его еще совсем юной… тогда я была чуть-чуть постарше, чем ты сейчас. Нас всегда связывала самая тесная дружба, — Ты вышла замуж за моего отца, — напомнила я.

— Да… но я уже давно вдова… очень давно.

— Десять лет, — сказала я. — Он умер еще до моего рождения.

Она кивнула.

— Ты не спрашиваешь… — начала она.

Мне не нужно было спрашивать. Я уже знала. Во всяком случае, не успела я открыть рот, как она произнесла:

— Это мистер Бенедикт Лэнсдон.

Хотя я заранее знала ответ, все равно это было для меня ударом. Мама сказала:

— Ты обязательно полюбишь его, Ребекка. Он совершенно необыкновенный человек.

Я ничего не сказала, но, когда прозвучала первая фраза, моя душа запротестовала: «Никогда». Да, я знала, что он необычный человек, но я люблю обычных, милых, добрых людей.

— Мы будем жить так же, как и прежде, — продолжала мама.

— Это невозможно, — возразила я. 

— Ну, небольшие изменения, разумеется, произойдут, причем к лучшему. Ах, Ребекка, я так счастлива!

Я очень давно люблю его. Он отличается от всех, кого я знала. Когда мы были детьми, у нас были общие приключения, но потом он уехал, а я встретила твоего отца.

— Мой отец был великим человеком… героем…

— Да, я знаю. Мы были счастливы вместе, но он погиб… и он не хотел бы, чтобы я скорбела по нему вечно. Ребекка, ты будешь довольна. У ребенка должен быть отец.

— У меня есть отец.

— Я имею в виду любящего человека, который всегда будет рядом и поможет тебе советом.

— Но я ему не дочь.

— Ты станешь его приемной дочерью. Ребекка, не пытайся все испортить. Я так счастлива сегодня. Я и не надеялась найти в жизни такое счастье. Тебе нужно привыкнуть к этой мысли. Что ты там читаешь?

— «Робинзона Крузо».

— Интересно, правда? Накануне я видела, как эту же книгу читал Патрик.

Я кивнула. Она расцеловала меня.

— Я просто хотела, чтобы ты была первой, кто узнает об этом. Спокойной ночи, милая.

Ей было слегка не по себе, потому что по моей вине ее счастье затмилось небольшим облачком. Я понимала, что она воспринимает меня всего лишь как ребенка, возможно, немножко ревнивого и побаивающегося того, что между нами встанет Бенедикт Лэнсдон.

Но она считала, что это естественно.

Возможно, мне следовало сделать вид, что я довольна, но на такое притворство я не была способна.

* * *

Вся семья была обрадована. Дядя Питер устроил праздничный обед в честь помолвки. Свадьба была не за горами.

На церемонию в Лондон собирались приехать мои бабушка с дедушкой. Они прислали письмо с поздравлениями, выразив удовольствие по случаю предстоящего брака. Больше всех был доволен дядя Питер. Он любил мою мать и очень гордился Бенедиктом, сумевшем без его помощи стать весьма состоятельным человеком. Мне казалось, что он больше интересовался им, чем своим сыном Питеркином, посвятившим жизнь миссионерству, и дочерью Еленой, ставшей идеальной женой Мэтью Хьюма.

Атмосфера в нашем доме изменилась, я ощущала, что все подавлены и полны опасений.

При мне слуги не высказывали своих страхов, но я довольно бесцеремонно подслушивала их, считая, что имею право знать о происходящем в доме. В таком небольшом доме, как наш, подслушивать было несложно, и я вовсю пользовалась этой возможностью.

Как-то раз я услышала разговор мистера и миссис Эмери. Она укладывала вещи в бельевой шкаф, а он помогал ей. Это происходило в помещении напротив моей комнаты, дверь в которую была слегка приоткрыта (об этом я позаботилась заранее), так что мне удалось кое-что услышать. Она говорила ему:

— Беспокоиться тут нечего. Все в свое время выяснится.

— Дело в том, что они приобретают новый дом. Но, насколько я знаю, миссис Мэндвилл не из тех, кто забывает своих верных слуг.

— Все будет хорошо, если решать будет она, только вот…

— А почему же не она? Она ведь станет хозяйкой, верно?

— Ну да… думаю, такое он предоставит решать ей.

— Сомневаюсь, что он купит этот дом, если его не изберут.

— Ох, не знаю. У него ведь один раз уже почти получилось, так? То есть если он проиграет в первый раз, так может выиграть в следующий. Скоро ведь будут и всеобщие выборы… должны быть. Да, думаю, раз его выдвинули, так он захочет купить этот дом.

— И ты считаешь, он попадет в парламент?

— Он, кажется, из тех, кто добивается своего.

— А ты не забывай, что было в прошлый раз…

Настоящий скандал, вот что.

Я прижала ухо к самой двери. Этого никак нельзя было пропустить. Что за скандал? Знала ли о нем моя мать?

— Ну, так ведь все прояснилось, правда?

— Вроде бы. Он ее не убивал. Поначалу-то думали именно так.

— Оказалось, что эту гадость она проглотила сама.

— Очень удобно, верно?

— Удобно! Это-то, говорят, и стоило ему депутатского мандата. Иначе его обязательно бы выбрали.

— Кто знает? Там всегда хозяйничали тори, а он ведь либерал.

— Но тори пришлось-таки понервничать. Похоже было, что он выиграет… побьет рекорд. Первый раз за сто, а то и больше лет выгнать оттуда тори!

— Однако этого не случилось.

— Да, потому что эта несчастная, никому не нужная жена умерла при таинственных обстоятельствах — Но я же говорю тебе, все было в порядке. Он ее не убивал.

— Думаю, все вышло к лучшему. Место сохранилось за тори.

— Ой, опять ты со своими тори! Я вот немножко склоняюсь к либералам.

— Что ты в этом понимаешь?

— Да уж не меньше тебя. Ой, поздно-то как! Давай-ка заканчивать, мне еще нужно позаботиться об обеде.

Я тихонько отошла от двери, ощущая волнение и в то же время разочарование.

Он уже был однажды женат. Его жена умерла при загадочных обстоятельствах. Его первая жена! А моя мать получила предложение стать второй женой.

Что же мне теперь делать? Предупредить ее? Но она, должно быть, знает об этом давнем скандале. Она не обратила на это внимания, потому что очарована.

Он околдовал ее.

Мне хотелось с кем-нибудь поговорить об этом. Я знала, что бесполезно расспрашивать супругов Эмери или горничных. Они мне все равно не расскажут.

У меня был единственный выход — призвать на помощь Патрика. Вместе мы сумели бы выяснить, в чем там дело.

Патрик с готовностью согласился помочь мне и расспросил их дворецкого, с которым был в дружеских отношениях. Тот сообщил, что несколько лет назад Бенедикт Лэнсдон был кандидатом на выборах в Мэйнорли и перед самыми выборами у него умерла жена. Она была тихой, несколько нервной женщиной, а он в те времена очень дружил с миссис Грейс Хьюм.

Пошли слухи, что Бенедикт убил свою жену, чтобы избавиться от нее. Все это было лишь слухами, и ко времени выборов ничего не было доказано, но если бы не это происшествие, Бенедикт Лэнсдон почти наверняка победил бы на выборах. Из-за этого скандала он потерпел поражение, потеряв всякие шансы стать членом парламента. Позже было найдено письмо, написанное его женой перед смертью. В письме говорилось, что она добровольно уходит из жизни, поскольку страдает неизлечимым заболеванием и мучается от нестерпимых болей.

Так он был очищен от подозрений, но выборы проиграл и в любом случае решил устраниться от политики.

Значит, в его прошлом была тайна. И этот человек собирался жениться на моей матери, отнять ее у меня!

* * *

Потом, дела пошли все хуже. Я редко виделась с мамой, потому что шли приготовления к свадьбе. Дядя Питер хотел отпраздновать ее пышно.

— Ничто так не нравится народу, как любовные истории, — заявил он, — и если ты желаешь баллотироваться в парламент, очень неплохо будет покрасоваться на публике, если, конечно, умно все устроить.

— Очень похоже на дядю Питера, — рассмеялась мама. В последнее время она постоянно смеялась. — Лично мне все равно, какая у меня будет свадьба.

Тетя Амарилис была на стороне дяди Питера. Она всегда его поддерживала.

Бенедикт Лэнсдон занимался покупкой дома в Мэйнорли. Мама отвезла меня туда, чтобы я смогла осмотреть дом.

— Полагаю, что большую часть времени мы будем проводить именно здесь, — сказала она. — Нам следует побольше общаться со своими избирателями.

— А что же будет с нашим домом? — спросила я.

— Ну, я думаю, мы продадим его. В Лондоне у нас будет дом твоего… отчима.

Я почувствовала, что краснею. Отчим! Как же мне обращаться к нему? Я ведь не могу называть его мистером Лэнсдоном. Дядя Бенедикт? Он не приходился мне дядей. Впрочем, в нашем семействе я ко многим мужчинам обращалась «дядя», хотя они и не являлись таковыми. «Дядя» было какой-то расплывчатой формой обращения. Я сказала Патрику, что это насмешка над званием, и он согласился со мной. Все это казалось серьезной проблемой, и я сама удивлялась тому, что такая мелочь имеет столь важное значение для меня. Но как же мне все-таки называть его?

Отцом? Никогда! Пусть он будет «дядей», решила я, хотя при этом буду испытывать неловкость.

Мама продолжала делать вид, что не замечает моей растерянности, хотя прекрасно все понимала.

— У нас будет этот дом в Лондоне, и он, слава Богу, достаточно просторен, а к тому же поместье в Мэйнорли. Ах, как это будет чудесно, Бекка! — Она называла меня моим детским именем в те моменты, когда хотела проявить особую нежность. — Ты полюбишь его. Этот дом в Мэйнорли стоит сразу за городской чертой, так что можно считать, будто мы живем в деревне. Ты полюбишь его. Представляешь, какие там возможности для верховой езды! Там у тебя будет прекрасная классная комната. Мисс Браун, да и мы все возлагаем на тебя большие надежды.

— А что будет с мистером и миссис Эмери?

— О, я уже говорила, то есть мы говорили об этом.

Я собираюсь просить их переехать вместе с нами в Мэйнорли.

После этих слов мне стало немного легче. По крайней мере, там будут хоть какие-то знакомые лица.

Кроме того, я знала, что они боятся потерять работу.

Я радостно воскликнула:

— Ой, они будут так довольны! Я слышала, как они разговаривали…

— Да? И что же они говорили?

— Они не знали, что с ними теперь будет, но верили, что ты сумеешь позаботиться о них.

— Разумеется, я немедленно поговорю с ними. А они решат, переезжать туда или нет. А о чем они еще говорили?

Я молчала, слушая, как тикают часы. Я была уже готова рассказать маме о том, что слышала про первую жену Бенедикта. Возможно, мне удалось бы предупредить ее, но подходящий момент прошел. Она, кажется, не заметила этой вынужденной паузы.

— Да ничего, по-моему… не помню… — сказала я.

Насколько могу вспомнить, я впервые солгала маме.

Бенедикт Лэнсдон, действительно начал разделять нас.

* * *

В Лондон приехали бабушка с дедушкой.

Я была расстроена, потому что они, видимо, восхищались Бенедиктом Лэнсдоном и радовались этому браку.

Велись бесконечные разговоры об избирательном округе и о возможности всеобщих выборов.

— Пока шансов не слишком много, — сказал дедушка. — Гладстон сидит крепко… разве что он опять потерпит крах с ирландским вопросом.

— Все в свое время, — сказала моя мать. — Мы не слишком спешим. Бенедикту нужно время, чтобы все почувствовали его присутствие.

— Это у него получится, — заверила моя бабушка.

Вскоре она заметила, что со мной творится что-то неладное.

Мы вдвоем отправились в парк на прогулку, и я быстро поняла, что бабушка устроила ее специально для того, чтобы нам поговорить с глазу на глаз.

Был один из последних осенних деньков. Туман лишь слегка колыхался от легкого влажного ветерка, дувшего с северо-запада и заставлявшего гореть кожу на лице. В воздухе стоял обычный для осени запах, на деревьях оставались лишь редкие пожухлые листья.

Когда мы проходили возле Серпантина, бабушка сказала мне:

— Кажется, ты чувствуешь себя немножко выбитой из колеи. Это верно, милая?

Я промолчала. Она обняла меня.

— Не нужно так переживать. Между вами останутся прежние отношения.

— Разве это возможно? — спросила я. — Он ведь постоянно будет рядом.

— Тебе понравится его общество. Он станет для тебя отцом.

— У меня может быть только один отец.

— Милое мое дитя, твой отец погиб еще до того, как ты родилась на свет. Ты ни разу не видела его.

— Я знаю, что он погиб, спасая жизнь отца Патрика, и никакого другого отца мне не нужно.

Бабушка сжала мою руку.

— Это захватило тебя врасплох. Люди часто испытывают такое. Ты ждешь предстоящих изменений, и они, разумеется, будут, но не кажется ли тебе, что все изменится к лучшему?

— Мне нравилось так, как было.

— Теперь твоя мама очень счастлива.

— Да, — раздраженно согласилась я. — Из-за него.

— Вы с матерью так близки друг другу. Смерть отца сделала это просто неизбежным. Я знаю, между вами сложились совсем особые отношения и такими они останутся навсегда. Но она и Бенедикт… они всегда были очень добрыми друзьями.

— Тогда зачем она выходила замуж за моего отца?

Самым близким ее другом должен был стать он.

— Бенедикт уехал в Австралию и исчез из ее жизни.

Там он женился, а мать вышла замуж за твоего отца.

— Мне кажется странным, что мой отец умер… и жена Бенедикта тоже умерла.

— Почему ты так говоришь, Ребекка?

— Как?

— Как будто в этом есть что-то необычное.

— В этом действительно было что-то необычное.

— Кто тебе сказал такое?

Я твердо сжала губы. Я не собиралась выдавать наших слуг.

— Расскажи, что ты слышала, — потребовала бабушка.

Я молчала.

— Ребекка, пожалуйста, расскажи мне, — попросила бабушка.

— Когда его жена умерла, все решили, что это он убил ее, так как ему надоело быть женатым… именно поэтому он тогда и проиграл на выборах. А уже потом выяснилось, что это было самоубийство.

— Все правильно, — подтвердила бабушка. — Люди всегда пытаются очернить других, особенно если эти люди — выдающиеся личности. Это форма зависти.

— Но она действительно умерла.

— Да.

— Лучше бы мама не выходила за него замуж.

— Ребекка, не выноси суждений о нем до более близкого знакомства.

— Я и так знаю его.

— Нет, не знаешь. По-настоящему мы не знаем даже самых близких нам людей. Бенедикт любит твою мать, в этом я уверена, а она любит его. Она так долго жила в одиночестве. Не надо мешать им.

— Мешать?

— Да. Ты можешь это сделать. Если твоя мама решит, что ты будешь чувствовать себя несчастной, она откажется от брака.

— По-моему, она не обращает внимания ни на кого и ни на что, кроме него.

— Сейчас она не может думать почти ни о чем, кроме своей новой счастливой жизни. Не проявляй враждебности к Бенедикту. Дай ей порадоваться. Ты тоже будешь довольна… со временем. Но если ты начнешь лелеять предубеждение против него, то ничего не получится. Вот увидишь, все будет примерно так же, как было раньше. Да, тебе предстоит жить в другом доме. Но что такое дом? Всего лишь место, в котором живут люди. А кроме того, ты будешь ездить в Корнуолл, к дедушке и ко мне. Там будет Патрик…

— Патрик уезжает учиться.

— Но ведь у него будут каникулы. Не думаешь ли ты, что он перестанет видеться со своими дедушкой и бабушкой лишь оттого, что поступит учиться?

— Он очень богат, этот…

— Бенедикт. Да, теперь он богат. Ты не собираешься его в этом обвинять, а? Кстати, ситуация у тебя отнюдь не исключительная. Множество молодых людей переживают, когда их родители вторично вступают в брак. Ты не должна предполагать, что он будет каким-то злодеем. По-моему, плохая репутация у приемных родителей сложилась со времен Золушки.

Но ты слишком разумная девочка для того, чтобы поддаваться таким настроениям.

Я почувствовала, что мне стало немного легче. Мне всегда было уютно рядом с дедушкой и бабушкой. Я успокаивала себя: «Они будут рядом. В случае чего я уеду к ним».

Бабушка пожала мне руку.

— Давай-ка, расскажи мне, что тебя беспокоит, — сказала она.

— Я… я не знаю, как обращаться к нему.

Она остановилась и взглянула на меня, а потом вдруг расхохоталась. К своему изумлению, я присоединилась к ней. Наконец, бабушка взяла себя в руки и приняла серьезный вид.

— Да, это ужасно важный вопрос! — сказала она. — Действительно, как же тебе называть его? Приемный папа? Так не пойдет. Приемный отец? Отчим… или просто отец?

— Так я не могу называть его, — отрезала я; — У меня был отец, но он погиб.

Должно быть, она заметила жестокую складку моих губ.

— Что ж, пусть будет дядя Бенедикт.

— Он мне не дядя.

— Ну, кое-какие семейные связи между вами существуют, пусть даже очень отдаленные, поэтому с чистой совестью можешь называть его дядя Бенедикт, Или дядя Лэнсдон. Так вот что тебя беспокоило больше всего!

Она понимала, что дело не только в этом, но тем не менее мы развеселились.

Я знала, что разговор с бабушкой не мог принести мне ничего, кроме пользы.

* * *

Постепенно мое настроение поднималось. Я убедила себя в том, что, как бы ни развивались события, у меня остаются бабушка с дедушкой. Кроме того, и атмосфера в доме разрядилась, потому что слуги перестали беспокоиться за свое будущее. Все они переезжали в Мэйнорли, а поскольку новый дом был гораздо больше прежнего, то штат прислуги должен был пополниться.

Это означало, что резко поднимется статус супругов Эмери. Миссис Эмери станет кем-то вроде домоправительницы, а ее муж — настоящим мажордомом. Тревога обернулась для них радостью, и мне не хотелось портить настроение окружающим.

Затем я услышала еще один разговор. Я постоянно ко всему прислушивалась — отчасти потому, что была расстроена. Принимая во внимание мой возраст, от меня скрывали многие факты. В этом не было ничего нового но раньше я не обращала на это внимания.

На этот раз Джейн и миссис Эмери обсуждали предстоящую свадьбу, что меня не удивило, так как эта тема была у всех на устах.

Я поднималась по лестнице, застеленной толстым ковром, и шаги мои были неслышны, а дверь в гостиную миссис Эмери приоткрылась. Они вместе с Джейн перебирали содержимое буфета, готовясь к переезду в Мэйнорли, — занятие, которому в той или иной форме мы все отдавали сейчас часть своего времени.

Конечно, подслушивать нехорошо, это я знала, но в сложившихся обстоятельствах было бы просто глупо упустить такую возможность.

Я намеревалась выяснить все о человеке, за которого собиралась выходить замуж моя мать. Это было крайне важно и для меня, и для нее. Найдя себе такое оправдание, я совершенно бесстыдно остановилась у двери и стала подслушивать, ожидая откровений.

— Я не удивляюсь, — говорила Джейн. — То есть не удивляюсь тому, как она поступает. Богом клянусь, что она влюблена в него, как девчонка. А что, миссис Эмери, вам придется признать, что в нем что-то такое есть.

— Да, ничего не скажешь, есть в нем что-то, — согласилась миссис Эмери.

— Я хочу сказать, он настоящий мужчина, — пояснила Джейн.

— Для тебя все мужчины настоящие.

— Думаю, когда-нибудь он станет премьер-министром.

— Ну, это еще когда будет. Пока что он даже не в парламенте. Поживем увидим. Люди много чего помнят, а если кто забыл — так есть кому напомнить.

— Вы хотите сказать про его первую жену? Ну, так с этим все утряслось. Она это сделала сама.

— Да, но женился-то он на ней ради денег. Она была не из тех, про кого скажешь «все при ней»… если ты понимаешь, что я имею в виду. Маленько простовата она была. Для чего бы такому мужчине, как он, жениться на подобной девушке? Так вот, все дело было в золотом руднике.

— В золотом руднике? — прошептала Джейн.

— А откуда, ты думаешь, взялись все его денежки?

Понимаешь, на землях ее отца было золото, а этот мистер Умник пронюхал про него. Что ему было делать?

Сына у того не было, все отходило дочери. Ну, вот он и женился на ней, наложил лапу на золото… и как раз этот золотой рудник и сделал его таким богатеем.

— Может, он в нее влюбился.

— Похоже, влюбился-то он в золото.

— Ну, на нашей-то миссис он женится не из-за денег. У него у самого их полно.

— Да, тут другое дело. Просто из этого видно…

— Что видно?

— Видно, что он за человек. Он всегда своего добьется. Не успеешь ты и глазом моргнуть', как он окажется в этой самой палате общин, а уж как попадет туда — ничто его не остановит.

— Но вы, похоже, довольны этим, миссис Эмери.

— А я всегда хотела жить в доме, где занимаются серьезным делом. Мистер Эмери думает то же самое.

Я тебе кое-что скажу: жить в этом новом доме будет повеселей, попомни мои слова. Ой, что-то мы разболтались! Хватит, голубушка. О таких вещах в доме болтать не стоит.

Они замолчали, и я тихонько пробралась к себе.

Все это мне не понравилось. Он женился на женщине из-за золота ее отца, которая потом умерла при таинственных обстоятельствах.

Возможно, он и обладал, как сказала Джейн, всеми достоинствами настоящего мужчины, но мне это не нравилось.

Дела шли все живей. Приближались дополнительные выборы. Моя мать отправилась в Мэйнорли, и Гоейс Хьюм временно оставила работу в миссии, чтобы помочь ей. Она умела работать и когда-то уже помогала Бенедикту.

Я слышала кое-что и об этом, так как Грейс была близкой подругой первой жены Бенедикта. Между тем пресса по этому поводу помалкивала. Мне удавалось подслушать лишь обрывки разговоров между слугами.

Моя мать, невеста кандидата в члены парламента, пользовалась большим успехом.

Дядя Питер сказал:

— Нет ничего лучше, чем внести в избирательную кампанию романтическую нотку.

Я ощущала себя одинокой и никому не нужной.

Казалось, что мама уже покинула меня. Все были очень заняты. Никто не желал говорить ни о чем, кроме выборов, а мисс Браун посвятила несколько уроков премьер-министрам Англии. Я была по горло сыта сэром Робертом Пилем с его Пилерсами и лордом Пальмерстоном с его политикой канонерок.

— Если ты собираешься стать членом семьи политика, то тебе необходимо знать кое-что о лидерах страны, — лукаво сказала мисс Браун.

Все были уверены в том, что мистер Бенедикт Лэнсдон выиграет выборы, хотя этот округ находился в руках тори уже более сотни лет. Говорили, что Лэнсдон неутомимо трудится в Мэйнорли, каждый вечер выступая перед избирателями. Часто его сопровождала моя мать.

— Она так естественно в это вписывается, — заметил дядя Питер, съездивший в Мэйнорли, чтобы понаблюдать, как проходит избирательная кампания. — Она — идеальная жена для политика… вторая Елена.

Жены являются очень важной частью политической кухни.

Похоже, для них не существовало ничего, кроме этого. Я и сама удивлялась своему настроению. Я желала ему поражения и упрекала себя за это. Это очень огорчило бы всех людей, которых я любила, а больше всех мою маму. Убеждая себя, что небольшой провал пойдет ему на пользу, я в глубине души понимала, что ненавижу его, потому что он разрушил мирную устоявшуюся жизнь, заняв такое заметное место в сердце моей матери.

К огромной радости всего семейства, Лэнсдон победил. Я с самого начала чувствовала, что так и будет.

Он сделал первый важный шаг. Теперь он был членом парламента от Мэйнорли. В прессе поднялась шумиха, поскольку ему удалось отбить этот округ у тори.

Я начала читать в газетах статьи о нем. Авторы пытались проанализировать причину его победы. Он был знающим, остроумным, уравновешенным человеком и обладал талантом оратора. Все признавали, что он провел удачную предвыборную кампанию, продемонстрировав все качества идеального депутата парламента. У него были связи с Мартином Хьюмом, членом кабинета в администрации тори, то есть с человеком, находившимся по другую сторону баррикады. Это стало триумфом либералов. Сам мистер Гладстон выразил свое удовлетворение.

Бенедикту повезло, что его оппонентом был новичок в этих местах, в то время как сам он в свое время уже вел здесь кампанию. Тогда он упустил победу, потому что скандал, связанный со смертью его жены, случившейся в самый ответственный момент, позволил пройти в парламент его сопернику.

Что ж, теперь он победил и Мэйнорли можно было поздравить с избранием нового депутата, обещавшего проявить в своей деятельности не меньшие энергию и энтузиазм, чем во время предвыборной кампании.

Дядя Питер был в восторге. Он страшно гордился своим внуком. В семье царило праздничное настроение, а больше всех радовалась моя мать.

— Теперь, — сказала она, — нам придется поселиться в этом доме в Мэйнорли. Ах, Бекка, правда, это чудесно?

Я в этом сомневалась.

* * *

Прошло Рождество, и приближалась весна. Подходил день свадьбы.

Я изо всех сил пыталась избавиться от своих дурных предчувствий. Несколько раз я заговаривала с мамой о Бенедикте. Она с готовностью отвечала, но я не услышала того, что хотела услышать.

В прошлом она часто рассказывала мне о тех временах, когда вместе с моим отцом и родителями Патрика жила в городке золотоискателей. Я так много слышала о нем, что ясно могла представить себе этот городок: место разработок, лавку, где продавалось все, что угодно, хижины, в которых они жили, праздники, которые устраивались, когда кто-нибудь находил золото. Я представляла взволнованные лица, освещенные пламенем костров, на которых жарили отбивные; я почти ощущала эту неукротимую жажду золота.

Мне всегда казалось, что мой отец отличался от остальных — добродушный искатель приключений, пересекший половину земного шара ради того, чтобы сколотить состояние. По рассказам мамы, он всегда был веселым и беспечным, верил в то, что счастье вот-вот повернется к нему лицом. Я так ясно представляла его и гордилась; мне было отчаянно жаль, что я никогда не видела его. Героическая смерть отца прекрасно вписывалась в нарисованную мною идеальную картину. Почему он не остался в живых? Тогда мама не смогла бы выйти замуж за Бенедикта Лэнсдона.

Я отчаянно надеялась на то, что произойдет что-нибудь, препятствующее этому браку, но шли дни, и день свадьбы неумолимо приближался.

Бенедикту Лэнсдону удалось отыскать продающийся старинный дом. Нужно было немало потрудиться над его реставрацией, но моя мать с готовностью согласилась участвовать в этом. Дом был построен в самом начале XV века и частично перестроен во времена Генриха VIII — по крайней мере, два нижних этажа. Однако верх оставался чисто средневековым.

Если бы это был не дом Бенедикта, меня все это очень заинтересовало бы, потому что выглядел дом довольно внушительно, почти как Кадор. Вокруг него высилась мощная стена из красного кирпича. Мне очень понравился запущенный сад, потому что в нем так легко спрятаться. Мама была просто в восторге, впрочем, сейчас ей нравилось все, что имело отношение к ее новой жизни. Я старалась оставаться в стороне, но это было невозможно. Меня совершенно заворожил Мэйнор Грейндж (так назывался дом), и я втянулась в дискуссию по поводу черепицы и решетки, поскольку крыша прохудилась и нужно было подыскать материалы для ремонта, старинные, но в то же время качественные, а это оказалось нелегко.

В доме была картинная галерея, и мать начала подбирать для нее новые полотна. Несколько картин ей подарила тетя Амарилис, а бабушка с дедушкой разрешили взять из Кадора то, что ей нравилось. Я разделяла бы ее энтузиазм, если бы Бенедикт не был неотъемлемой частью всего этого.

Над галереей находились мансарды — просторные помещения с наклонными потолками, предназначенные для прислуги. Мистер и миссис Эмери осмотрели предложенные им комнаты и остались очень довольны.

— Вам нужно переехать еще до свадьбы, — распорядилась моя мама, чтобы к нашему приезду все было готово. Наверное, где-нибудь за неделю.

Миссис Эмери посчитала это решение весьма разумным.

— Нужно будет расширить штат прислуги, — продолжала мать. — Но с этими делами нельзя допускать спешки.

Миссис Эмери согласилась и с этим, раздуваясь от гордости при мысли о том, что на нее возлагается управление столь крупным хозяйством.

Решили, что мебель, которую мама пожелает сохранить, будет отправлена в новый дом примерно за неделю до свадьбы. Наш дом будет после этого предложен к продаже, а мы на время, оставшееся до свадьбы, переедем в дом дяди Питера. Там же остановятся и приехавшие на свадьбу родители моей матери.

Конечно, радостно было сознавать, что в новом доме разместятся и супруги Эмери, и Джейн, и Энн.

Эмери немедленно начали подбирать прислугу. Они в одночасье изменились, став важными персонами. Миссис Эмери обожала ходить в платьях из черной бумазеи, которые при ходьбе шелестели; теперь к этому добавились бусы и серьги из черного гагата, ставшие, видимо, особыми знаками отличия. Изменилось и ее поведение: она приобрела властный и неприступный вид. Немногим отставал от нее и мистер Эмери: он стал носить пиджак и полосатые брюки. Ведь быть дворецким мистера Бенедикта Лэнсдона, члена парламента, совсем иное дело, чем быть подручным в скромном доме миссис Мэндвилл.

Мама весело посмеивалась над поведением наших слуг, и я смеялась вместе с ней. В эти моменты мы были близки как никогда.

Существовал еще один дом, который должен был стать нашей лондонской резиденцией, — высокий, красивый, в георгианском стиле, расположенный на площади напротив садовой ограды. Он напоминал тот, в котором жили дядя Питер с тетей Амарилис, но у Бенедикта Лэнсдона он был, естественно, еще роскошнее. Там имелся просторный холл с широкой лестницей — идеальное место для того, чтобы принять гостей перед тем, как проводить их в просторную гостиную на втором этаже, где член парламента, несомненно, будет часто устраивать приемы. Гостиная была обставлена с изысканной простотой, в красно-белых тонах, кое-где с позолотой. Мне было трудно представить, что когда-нибудь я почувствую себя здесь как дома и перестану с тоской вспоминать свою старую комнатку, хотя она и была вполовину меньше той, которую мне. выделили здесь. Комната мисс Браун была почти такой же большой, как моя. На том же этаже располагалась комната для занятий, совсем не похожая на крохотную клетушку, где мы занимались раньше.

Мисс Браун была также довольна сменой обстановки, как и слуги, хотя выражала свои чувства не столь явно. Меня мучил вопрос: смогла бы я разделить их радость, если бы этот новый образ жизни не был связан с Бенедиктом Лэнсдоном?

Срок близился. Прислуга уже переехала в Мэйнорли, мы с матерью поселились у дяди Питера и тети Амарилис. Подготовка шла полным ходом. Никто ни о чем, кроме свадьбы, не говорил.

Приехали дедушка с бабушкой. Мне разрешили присутствовать за обеденным столом. Дядя Питер всегда утверждал, что дети, достигнув определенного возраста, должны тесно общаться со взрослыми и слушать их разговоры — это вызывает в детях чувство доверия.

Следует признаться, дядя Питер весьма интересовал меня. Он всегда был любезен со всеми и давал мне почувствовать, что, несмотря на мой юный возраст, я имею некую самостоятельную ценность. От него нельзя было услышать что-нибудь вроде: «Это не для детских ушей». Он часто обращался прямо ко мне, а иногда во время застольного разговора наши взгляды встречались и создавалось ощущение, будто мы участвуем в каком-то маленьком совместном заговоре. Больше всего меня притягивала своеобразная аура греховности, окружавшая его. Кое-что я о нем слышала, но подробностей не знала. Это ставило дядю Питера особняком — какой-то скандал в прошлом, с которым он сумел справиться и из которого, в конечном итоге, вышел победителем. Тайны всегда привлекательны. Я не раз пыталась выяснить, что именно с ним произошло, но никто не желал рассказывать мне об этом.

Странно, что он очень напоминал мне Бенедикта. У меня было такое чувство, что в возрасте Бенедикта он вел себя точно так же. Оба они были замешаны в каких-то скандалах, и оба вышли из этой ситуации без особых потерь. В них была какая-то несокрушимость.

Я ненавидела Бенедикта. Наконец-то мне пришлось признать это. И все потому, что я боялась его. А вот дяди Питера мне не надо было опасаться, и потому я любила его.

Несомненно, дядя Питер радовался этому браку и горячо одобрял его. Он был уверен в том, что Бенедикт преуспеет в политике. Дядя и сам всегда увлекался политикой и в свое время собирался сделать карьеру, но тот самый давнишний скандал, в чем бы он ни состоял, положил этой карьере конец. Тогда дядя стал проводить политику через своего зятя Мэтью Хьюма.

Я слышала брошенную кем-то фразу: «Мэтью — марионетка в руках дяди Питера». Меня не удивило бы, если бы так и оказалось. Теперь традицию предстояло продолжить Бенедикту, но в одном я была совершенно уверена: Бенедикт никогда не станет марионеткой в чьих-то руках.

Дядя Питер был очень богат, Бенедикт — тоже. Я подозревала, что оба они нажили свое богатство весьма сомнительным путем.

Мне хотелось бы знать подробности. Как досадно быть ребенком, от которого почти все скрывают и который вынужден собирать сведения по крупицам.

Это все равно, что складывать головоломку, когда главные ее детали отсутствуют.

Разговор за столом шел о свадьбе и медовом месяце, который молодожены собирались провести в Италии.

Франция отпадала, потому что именно там моя мать проводила свой первый медовый месяц — с моим отцом. Она не раз рассказывала мне про маленький отель в горах с видом на море, где они тогда останавливались.

— Я не стал бы уезжать надолго, — сказал дядя Питер. — Ты ведь не хочешь, чтобы население Мэйнорли решило, что их новый депутат забыл о них.

— Мы уедем на месяц, — ответила ему моя мама и, увидев, что дядя Питер несколько помрачнел, добавила:

— На этом настояла я.

— Вот видите, мне пришлось согласиться, — сказал Бенедикт.

— Избиратели Мэйнорли, конечно же, понимают, что медовый месяц совсем особый случай, — вставил мой дедушка.

Мама улыбнулась дяде Питеру:

— Вы всегда говорили, что народ любит романтические истории. Я думаю, все даже расстроились бы, если бы мы быстро оборвали это.

— Возможно, в твоих словах есть доля истины, — согласился дядя Питер.

Поздно вечером, когда мы разошлись по спальням, ко мне зашла бабушка.

— Хочу немного поговорить с тобой, — сказала она. — Где ты собираешься жить до их возвращения?

— Я могу остаться здесь.

— Ты этого хочешь?

Я заколебалась. Меня глубоко тронули нотки нежности в ее голосе, и я с ужасом обнаружила, что вот-вот расплачусь.

— Я… я не знаю.

— Мне так и показалось, — широко улыбнулась бабушка. — А почему бы тебе не уехать вместе с нами?

По дороге сюда мы с дедушкой говорили об этом и решили, что было бы очень мило, если бы ты согласилась некоторое время погостить у нас. Мисс Браун тоже может поехать. В общем, в Кадоре тебе будет ничуть не хуже, чем здесь.

- О… Я вовсе не против этого.

— Значит, договорились. Тетя Амарилис не будет возражать. Она поймет, что здесь ты будешь чувствовать себя немножко одиноко, в то время как полная смена обстановки… Мы все знаем, как ты любишь Кадор, не говоря уже о том, как мы любим тебя.

— Ax, бабушка! — воскликнула я, бросаясь в ее объятия, и немного всплакнула, но она сделала вид, что не заметила этого.

— В Корнуолле сейчас самая лучшая пора, — сказала она.

* * *

Итак, они поженились. Моя мать выглядела просто красавицей в бледно-лавандовом платье и шляпке того же цвета со страусовым пером. Бенедикт производил очень солидное впечатление. Все говорили, что это очень привлекательная пара.

На церемонии бракосочетания присутствовало много важных людей, и все они приехали в дом, где дядя Питер и тетя Амарилис играли привычную роль хозяина и хозяйки.

Дядя Питер был явно доволен тем, как все происходило. Что же касается меня, моя подавленность углубилась. Все мои надежды на то, что этот брак каким-то чудом расстроится, рухнули. Небеса отвернулись от меня, и мои молитвы не были услышаны. Моя мать, миссис Анжелет Мэндвилл, стала теперь миссис Бенедикт Лэнсдон.

А он стал моим отчимом.

Все собрались в гостиной. Разрезали торт, пили шампанское, произносили тосты. Молодым пора было отправляться в свадебное путешествие.

Мама пошла в свою комнату переодеваться. Проходя мимо меня, она сказала:

— Ребекка, зайти ко мне. Нам нужно поговорить.

Я послушно пошла за ней. Когда мы оказались в ее спальне, она взглянула на меня, и в, ее глазах я прочитала озабоченность.

— Ах, Бекка, не хотелось бы мне оставлять тебя, — сказала она.

Меня охватила радость, и, не желая проявлять своих истинных чувств, я ответила:

— Вряд ли я могла ожидать, что вы решите взять меня в свадебное путешествие.

— Мне будет не хватать тебя.

Я кивнула.

— Надеюсь, у тебя все будет хорошо. Я так рада, что ты едешь в Корнуолл. Я знаю, ты предпочла бы жить именно там. Ведь ты очень любишь бабушку и дедушку, верно? И сам Кадор?

Я вновь кивнула.

Мама крепко обняла меня.

— Когда я вернусь, все пойдет просто чудесно. У нас троих будут общие интересы…

Я изобразила улыбку, сделав вид, что согласна.

Мне пришлось сделать это, чтобы не омрачать ее счастливого настроения.

Вместе с остальными я помахала ей рукой на прощание.

Рядом со мной стояла бабушка, крепко сжимая мою руку.

На следующий день мы уехали в Корнуолл.

 

ОЖИДАНИЕ

Бабушка была права. Весна, несомненно, лучшее время года в Корнуолле. Чего стоил один запах моря! Я стояла возле окна нашего купе, когда мы проносились мимо красноватых пашен Девона, где поезд проходил в нескольких милях от моря, затем, оставив позади плодородный Девон и реку Теймар, мы оказались в Корнуолле с его совершенно особенным, ни с чем не сравнимым пейзажем.

Наконец мы прибыли на место. Нас приветствовал начальник станции, а один из конюхов с экипажем уже поджидал нас, чтобы отвести в Кадор. Меня больше обычного взволновали эти серые каменные стены и башни, глядевшие на море. Я поняла, что правильно поступила, приехав сюда.

Комната для меня уже была подготовлена, и вскоре я стояла у окна, наблюдая за игрой чаек, как на берег накатываются покрытые белой пеной волны, подгоняемые юго-западным ветром.

Бабушка зашла ко мне и сказала:

— Я очень рада твоему приезду. Дедушка боялся, что ты не согласишься.

Повернувшись, я улыбнулась ей:

— Конечно, я приехала, — и мы обе рассмеялись.

Мисс Браун была тоже довольна тем, что мы оказались в Корнуолле, наверное, ей не терпелось осмотреться в новых роскошных апартаментах Мэйнорли и нового лондонского дома.

— Смена обстановки идет на пользу, — сказала она. — Это мостик между старой и новой жизнью.

Давно мне не спалось так хорошо, как в эту ночь; куда-то пропали неясные сновидения, угнетавшие меня в последнее время. Обычно в них мелькал Бенедикт Лэнсдон с весьма зловещим видом. Я никому об этом не говорила. Я знала, что все скажут, будто я специально раздуваю в себе неприязнь к нему, так как никаких причин испытывать недобрые чувства к отчиму у меня не было. И, наверное, они были бы правы.

Наутро за завтраком бабушка спросила:

— Чем ты собираешься сегодня заниматься?

— Ну, мисс Браун считает, что мы и без того потеряли довольно много времени. В последнее время мы подзапустили наши занятия, и она полагает, что нужно срочно наверстывать упущенное.

Бабушка состроила легкую гримасу:

— Это что же, занятия с самого утра?

— Да, боюсь, что так.

— Что, таков закон? — спросил дедушка.

— Неумолимый, как законы природы, — ответила бабушка.

— А я-то надеялся, что мы сегодня покатаемся с тобой верхом, — сказал он. — Может быть, во второй половине дня, если уж первую непременно нужно посвятить занятиям?

— Тебе необходимо повидаться с Джеком и Мэрией, — сказала бабушка. Они обидятся, если ты не возьмешь с собой Ребекку.

Джек был братом моей матери. Со временем он должен был унаследовать Кадор и воспитывался как будущий хозяин имения. Этим он занимался с той же целеустремленностью, которая всегда была характерна для его отца. Сейчас Джек не жил в Кадоре, хотя в свое время собирался вернуться в дом предков. Он вместе со своей женой и пятилетними близнецами жил в Дори Мэйноре чудесной усадьбе с домом в стиле елизаветинских времен. Кадор они посещали часто.

Женившись, Джек выразил желание жить отдельно, думаю, по настоянию своей жены, которая, хотя и любила мою бабушку, относилась к тем женщинам, которые предпочитают быть в доме единственной хозяйкой. Похоже, это устраивало всех.

В Дори Мэйноре до брака жил мой дедушка, так что фактически это было частью поместья Кадор.

— Во второй половине дня мы заглянем к ним, — сказал дедушка, — верно, Ребекка?

— Конечно. Мне хочется поскорее увидеть их.

— Значит, решено. Я прикажу подготовить для тебя Денди.

— О да, пожалуйста.

Я чувствовала себя так, будто вернулась в родной дом. Здесь была моя семья. Здесь помнили, что мне нравится и что не нравится. Меня уже поджидал милый Денди, на котором я всегда ездила верхом, когда бывала в Корнуолле. Звали его так потому, что он выглядел необыкновенно элегантно. Он был красив и отлично сознавал это. У него были очень грациозные движения, и он любил меня, хотя и с некоторой долей надменности.

Кличка подходила к нему как нельзя более удачно.

«Это настоящий денди», — говорил о нем конюх.

Когда я поскачу во весь опор вдоль берега, пущу лошадь в галоп по долинам, мне удастся на время забыть о том, что Бенедикт Лэнсдон отнял у меня мать.

Бабушка вдруг спросила:

— Ты помнишь Хай-Тор?

— Этот чудесный старинный дом? — спросила я — Не появились ли там какие-то новые люди?

— Да, Уэсткоты. Но они всего лишь арендуют дом.

Когда умер сэр Джон Персинг, там никого не осталось.

Распорядители имуществом решили продать дом, а пока сдали его в аренду Уэсткотам. Есть там и другие новоселы — французы.

— Что-то вроде беженцев, — сказал дедушка.

— Как интересно! И вы с ними познакомились?

— Раскланиваемся при встрече. Они приехали из Франции после того, как там начались беспорядки… а может, незадолго до этого, предвидя, что может случиться.

— Беспорядки?

— Лучше бы ты не сознавалась при дедушке в том, что понятия не имеешь о происходящем во Франции.

Он придет в ужас от твоего невежества.

— Там какая-то война или еще что-то?

— Настоящая война, и французы потерпели от пруссаков тяжкое поражение. Вследствие этого поражения здесь и оказались Бурдоны.

— Ты хочешь сказать, они покинули родину?

— Да.

— И теперь будут жить здесь?

Бабушка пожала плечами:

— Я не знаю. Но пока они живут в Хай-Торе. Мне кажется, они поселились туда специально, чтобы присмотреться, стоит ли его покупать. Впрочем, многое будет зависеть от событий во Франции.

— Что они за люди?

— Родители с сыном и дочерью.

— Очень любопытно, А как к ним здесь относятся?

— Ну, ты же знаешь, как в этих местах относятся к иностранцам, сказал дедушка.

— Девушка довольно милая, — заметила бабушка, — Ее зовут Селеста. Я бы сказала, что ей лет шестнадцать, верно, Рольф?

— Думаю, около этого, — подтвердил дедушка.

— А молодой человек — очень энергичный… не знаю уж, сколько ему… лет восемнадцать-девятнадцать?

— Да, примерно. Мы у них как-нибудь спросим.

Ты не возражаешь, Ребекка?;

— О да, конечно. А в общем, кажется дела здесь идут как обычно.

— Кое-какие изменения все же есть! Как я уже сказал, имеет место французское вторжение. Ну, а остальное и в самом деле осталось почти прежним. В прошлом году октябрьские шторма были особенно жестокими. Дождей выпало больше, чем обычно, и фермерам, конечно, это не понравилось. Миссис Полгенни продолжает отделять козлищ от агнцев и предвещать вечные адские муки грешникам, в число которых входит большинство из нас, исключая, разве что, ее лично. Дженни Стаббс ведет себя, как обычно.

— То есть разгуливает и что-то распевает?

Бабушка кивнула.

— Бедняжка, — тихо сказала она.

— И по-прежнему думает, что у нее вот-вот появится ребенок?

— Боюсь, что да. Но выглядит она довольной.

Надеюсь, что для нее все это представляется не таким трагичным, как для окружающих.

— Похоже, денек сегодня будет чудесный, — сказал. дедушка. — Жду-не дождусь нашей с, тобой прогулки.

Позавтракав, я поднялась к себе. Мисс Браун уже сидела в классной комнате.

* * *

В конюшне меня ожидал оседланный Денди.

— Хорошо, что вы опять приехали, мисс Ребекка, — сказал конюх Джим Айзеке.

Я ответила, что и сама рада возвращению, и мы немножко поболтали до прихода дедушки.

— Привет, — сказал он. — Все готово? Что ж, тогда мы можем отправляться, Ребекка.

Приятно было скакать по проселкам. Повсюду пестрели полевые цветы, воздух был наполнен запахами весны. В полях цвели одуванчики, ромашки, сердечники и кукушкины слезки; вовсю распевали птицы. Был разгар весны. Да, я вовремя приехала сюда.

— Так куда бы ты хотела направиться после Дори Мэйнор: к морю, на пустоши или просто проехаться где-нибудь по проселкам?

— Все равно. Здесь все доставляет мне радость.

— Такое уж тут настроение, — сказал дедушка.

Мы подъехали к Дори Мэйнор. Навстречу нам вышла тетя Мэрией, держа за руки своих близнецов.

Она нежно обняла меня.

— Джек! — крикнула она. — Посмотри, кто приехал.

Дядя Джек поспешил к нам.

— Ребекка!. — Он нежно прижал меня к груди. — Так приятно видеть тебя! Как ты поживаешь, а?

— Очень хорошо, дядя, а вы?

— Ну, теперь, когда здесь ты — лучше не придумаешь. А как прошла свадьба?

Я сообщила, что все было по плану.

Близнецы жались к моей юбке. Я нежно взглянула на них. Джекко и Анн-Мэри были прелестны. Джекко был назван в память о том молодом человеке, который утонул в Австралии вместе со своими родителями, а Анн-Мэри — в честь бабушки Анноры и матери Мэриен.

Они весело запрыгали вокруг меня, выражая свою радость. Анн-Мэри очень серьезно спросила, известно ли мне, что ей уже четыре года и три четверти, а в июне будет целых пять. Она с некоторым удивлением добавила:

— И Джекко исполнится столько же.

Я подтвердила, что это необыкновенно интересный факт, а потом выслушала Джекко, рассказавшего, что он уже стал лихим наездником.

Мы вошли в дом, которым дедушка очень гордился.

Было время, когда казалось, что дом находится в совершенно безнадежном состоянии. Дедушка собирался пойти по стопам своего отца и стать юристом, но бросил это дело и полностью отдался приведению в порядок Кадора.

Джек с гордостью продемонстрировал мне недавно отреставрированные гобелены, а Мэрией принесла бочонок своего домашнего вина. Пошли разговоры о поместье и, конечно, о свадьбе. Мэрией желала знать все подробности.

— У Анжелет теперь начнется совсем другая жизнь, — сказал Джек.

— Наверняка гораздо более интересная, — добавила Мэрией.

Я сразу почувствовала один из очередных приступов печали и жалости к себе, которые, по всей видимости, не собирались оставлять меня.

Распрощавшись с гостеприимным семейством, мы продолжили нашу прогулку и проехали около мили в глубь побережья. Впереди показался дом из серого камня, выстроенный на склоне холма.

— Хай-Тор, — сказал дедушка. — Трудно назвать это утесом, скорее, это маленький холмик, — Он достаточно высок, чтобы дом продувался насквозь, когда дуют штормовые ветра, — возразила я.

— Это вполне возмещается превосходным видом, который оттуда открывается. Стены здесь толстые и уже две сотни лет выдерживают любой шторм. Я уверен, что эти Бурдоны сумели сделать дом уютным и внутри.

— Наверное, очень грустно покидать свою страну.

— Всегда есть выбор. Можно было остаться и нести ответственность за все последствия.

— Вероятно, это трудное решение. Не представляю, чтобы ты когда-нибудь покинул Кадор.

— Надеюсь, такого и не случится.

— Без тебя, дедушка, Кадор стал бы совсем другим.

— Я влюбился в него с первого взгляда. Но этих людей я тоже могу понять. Не забывай, не так уж давно во Франции произошла революция, а поражение от пруссаков вконец расстроило их.

Мы не спеша ехали по извилистой дорожке, когда позади послышался стук копыт. Вскоре мы увидели двух всадников — девушку лет шестнадцати и молодого человека на несколько лет постарше.

— Доброе утро, — приветствовал их дедушка.

— Доброе утро, — ответили они, и уже по этим двум словам, произнесенным с сильным французским акцентом, я поняла, кто это.

— Ребекка, — сказал дедушка, — позволь представить тебе месье Жан-Паскаля Бурдона и мадемуазель Селесту Бурдон. Господа, это моя внучка Ребекка Мэндвилл.

Две пары живых, внимательных темных глаз изучали меня.

Девушка была привлекательна: темные волосы, темные глаза, оливковый оттенок кожи. Ее костюм для верховой езды был сшит отменно, и в седле она держалась очень грациозно. Пожалуй, то же самое относилось и к молодому человеку. Он был улыбчив и миловиден, обладал стройной фигурой и густыми черными волосами.

— Вы удачно устроились? — спросил мой дедушка.

— О да, да, мы устроились очень хорошо, не есть ли так, Селеста?

— Мы устроились очень хорошо, — тщательно выговаривая слова, повторила она.

— Ну и прекрасно. Моя жена хотела бы пригласить вас как-нибудь на ленч, — продолжал дедушка. — Как вы полагаете, это возможно?

— Это было бы для нас гран плезир.

— Ваши родители и вы вдвоем, так?

Девушка ответила:

— Нам нравится это очень сильно…

Ее брат добавил:

— Да, мы очень рады.

— Что ж, тогда не будем затягивать, — заявил дедушка, — Ведь Ребекка живет в Лондоне, и мы не знаем, долго ли она у нас погостит.

— Очень мило, — сказали они.

Мужчины приподняли шляпы, и мы разъехались.

— Кажется, они приятные люди, — сказал дедушка, и я с ним согласилась.

— Я думаю, пора возвращаться домой, — заторопился он. — В Дори мы провели больше времени, чем я предполагал. Тем не менее, тебе нужно было повидаться с Мэрией, Джеком и близнецами.

На обратном пути мы проехали мимо коттеджа миссис Полгенни, где на всех окнах виднелись аккуратненькие занавесочки. Я подумала, что за одним из этих окон склонилась над своей вышивкой Ли, и вновь задумалась о ее судьбе.

Бабушку заинтересовало наше сообщение о встрече с Бурдонами.

— Я подумаю, в какой из ближайших дней пригласить их, — сказала она.

* * *

В Кадоре было не принято подавать мне еду в классную комнату. Я сидела за столом с бабушкой и дедушкой. Они говорили, что видят меня не так уж часто и не желают понапрасну лишать себя моего общества. Вместе с нами за стол садилась и мисс Браун.

В этот вечер мы разговаривали о Бурдонах. Бабушка уже послала в Хай-Тор письмо с приглашением.

— Мне жаль людей, которые вынуждены покидать родную страну, — сказала она.

— В конце прошлого столетия их оказалось здесь немало, — добавил дедушка.

Мисс Браун заметила, что Великая французская революция была ужасным периодом в истории.

— Мы начнем изучать ее, покончив с английскими премьер-министрами, Ребекка. — Бабушке с дедушкой она пояснила:

— Я решила, что следует изучить эту тему поподробнее, поскольку девочке предстоит жить в семье политика.

— Превосходная идея, — сказал дедушка. — И наверняка это очень интересно.

— Политические лидеры — очень важные люди, — сказала бабушка.

— Вся проблема в том, — заметила мисс Браун, — что некоторые из них не вполне подходили для этого поста. Возможно, у всех великих людей есть недостатки.

— Как и у всех остальных, — согласился дедушка.

— А особенно у Наполеона III.

— Ты знаешь, кто он такой, Ребекка? — обратился ко мне дедушка. Он старался, чтобы я постоянно участвовала в разговоре.

Ну, до войны он был французским императором, да?

— Совершенно верно. Очень большая ошибка — возлагать на людей ответственность только потому, что они являются родственниками действительно великих людей. Существовал один-единственный Наполеон. Ни второго, ни третьего быть не может.

— Полагаю, это просто фамилия, — сказала я. — И они имеют право носить ее.

— Его отцом был Луи-Бонапарт, король Голландии, брат первого Наполеона, а его матерью — Гортензия Богарне, приемная дочь Наполеона I, сообщила мисс Браун, которая не могла удержаться от искушения превратить застольный разговор в урок истории. — С юных лет он, хотел пойти по стопам своего дядюшки.

— Что ж, императором ему стать удалось, — заметила бабушка.

— Однако с самого начала его карьера была вереницей поражений, подхватил дедушка, судя по всему, знавший историю не хуже, чем мисс Браун. — Его тщеславные попытки привлечь к себе внимание завершились весьма печально. В начале его выслали в Соединенные Штаты, а затем он прибыл сюда, в Англию, где пожил некоторое время, но, когда ему показалось, что революция тысяча восемьсот сорок восьмого года дает ему некоторые шансы, он вернулся во Францию, добился места в Национальной ассамблее и начал бороться за императорский титул.

— И, кажется, преуспел в этом, — сказала бабушка.

— Да, на время.

— На весьма долгое время, насколько я помню, — ответила она.

— Он хотел, чтобы его имя ассоциировалось с именем его дяди. Однако ему недоставало дядюшкиной гениальности — И куда же привела Наполеона его гениальность? — спросила бабушка.

— На Эльбу и на остров Святой Елены, — вставила я, желая показать им, что хорошо разбираюсь в предмете разговора.

Мисс Браун бросила на меня одобрительный взгляд.

— У этого Наполеона все могло бы сложиться удачно, — продолжил дедушка, — если бы он не начал завидовать растущей мощи Пруссии и ему не пришло бы в голову подорвать ее. Он сам спровоцировал войну с Пруссией, считая, что легко разобьет их и покроет себя ореолом славы. Однако он столкнулся с прусской дисциплиной. Ему следовало предвидеть, что его судьба решится при Седане.

— И тогда Бурдоны решили бежать из страны? — спросила я, пытаясь перевести разговор в русло, ведущее к интересующему меня предмету.

— Причем поступили весьма предусмотрительно, — ответил дедушка. Революция в Париже — это катастрофа для Наполеона III. В результате их императрица с сыном живет теперь в Кэмден-хаусе в Чизлхерсте.

А теперь к ним присоединился император, уже не узник, но изгнанник.

— Как Бурдоны, — сказала я.

Бабушка улыбнулась мне.

— Никогда не позволяй своему дедушке увлекаться разговорами на исторические темы, — сказала она. — Когда он берется за это, его не остановить.

— Слишком захватывающая тема, — улыбнулась мисс Браун.

Когда мы выходили из столовой, появился конюх и вручил моей бабушке письмо.

В нем сообщалось, что Бурдоны с удовольствием принимают ее любезное приглашение на ленч.

* * *

Они приехали в назначенное время, и визит оказался очень любопытным. Как отметили впоследствии мои родственники, месье и мадам Бурдон были типичными французами. У месье была ухоженная острая бородка, темные жесткие волосы и очень обходительные манеры.

Он поцеловал ручки дамам, в том числе и мне, и с восхищением устремил свой взор на бабушку. Мадам была довольно миловидной женщиной, а ее живость и обаяние делали ее лет на десять-пятнадцать моложе.

Она была склонна к полноте, ее прическа была безупречна, а большие карие глаза глядели несколько грустно. Их английский был далек от совершенства, но я нашла его забавным и очаровательным.

Их сын и дочь были похожи на родителей внешне, а также, видимо, и внутренне. Молодого человека отличала та же галантность в обращении с женщинами; девушку — столь же тщательная, как у матери, ухоженность.

Они выразили свое восхищение древностью и мощью Кадора, а бабушка сказала, что если гости пожелают, то после ленча она устроит им экскурсию по замку.

Месье Бурдон признался, что это доставило бы ему огромное удовольствие; мадам заявила, что она примет приглашение с радостью; сын и дочь, как эхо, повторили слова родителей.

За ленчем они рассказывали про ужасные события на их родине, которые заставили их стать беженцами.

Я узнала, что мадам Бурдон была знакома с императрицей Евгенией, а месье Бурдон несколько раз имел честь находиться в обществе Наполеона III.

— Теперь, когда наш император и императрица находятся в Англии, мы чувствуем себя обязанными быть возле них, — слегка запинаясь, произнес месье Бурдон.

Бабушка спросила, как им нравится Хай-Тор.

— Очень хорош, очень хорош, — был ответ.

— Вы предполагаете когда-нибудь вернуться во Францию? — спросил мой дедушка.

Месье Бурдон сложил ладони и слегка покачал головой из стороны в сторону, одновременно пожимая плечами.

— Возможно, да. Возможно, нет. Эта Республика… — Он состроил гримасу. — Если император вернется…

— Думаю, что вряд ли это произойдет в обозримом будущем, — сказал дедушка.

— А пока он живет в изгнании, — добавила бабушка. — Интересно, как чувствуют себя люди в такой ситуации? Должно быть, странно оказаться после роскоши и церемониалов французского двора в захолустном Чизлхерсте.

— Может быть, он счастлив пожить в тихой обстановке.

Я заметила, что Жан-Паскаль посматривает на Дженни, горничную, прислуживающую за столом. Когда она подавала ему блюдо с овощами, их глаза встретились. Она покраснела. Я знала, что Дженни интересуется молодыми людьми, и решила постараться выяснить, какого она мнения об этом молодом человеке.

После ленча гостям предложили осмотреть Кадор.

Я отправилась вместе с ними. Я любила слушать рассказы дедушки об истории этого места. Тема так нравилась ему, и говорил он с таким энтузиазмом, что бабушке временами приходилось останавливать его, опасаясь, что слишком подробная лекция может утомить гостей.

Мы находились в галерее, где были вывешены старинные гобелены, часть которых находилась в весьма почтенном пятисотлетнем возрасте, когда мадам Бурдон вдруг разволновалась:

— Эти гобелены… они являются, как это правильно сказать? Получили исправление?

— Чинили ли их? О да, это было необходимо. Мне кажется, ремонт сделан довольно удачно.

— Но… он очень хорош.

— Тем не менее, вы заметили.

— Моя жена очень заинтересована, — объяснил месье Бурдон. — Мы имеет некоторые очень хорошие, очень старые таписьер… гобелены… Вы понимаете?

— Ну конечно, — сказала бабушка. — Это чудесно.

Жан-Паскаль, владевший английским гораздо лучше, чем его родители, объяснил, что им удалось вывезти из Франции свои наиболее ценные гобелены.

Бурдоны собирались отреставрировать их еще во Франции, но если бы удалось найти человека столь же искусного, как тот, кто починил наши гобелены, то они предпочли бы отремонтировать их здесь.

— Это сделала два года назад молодая девушка, которая живет неподалеку отсюда, — сказала бабушка. — Иглой она владеет, как вы сами можете убедиться, виртуозно. Она профессиональная портниха и делает вышивки на одежде и прочих вещах, которые позже выставляют на продажу в лавке Плимута… по весьма высоким ценам, насколько я знаю.

Мадам Бурдон очень разволновалась.

— Если бы вы могли сообщить моей матери, где отыскать эту вышивальщицу, она была бы очень благодарна вам, — сказал Жан-Паскаль.

Бабушка задумчиво взглянула на дедушку.

— Это Ли, — сказала она, — так что могут возникнуть некоторые затруднения. Ты же знаешь, как неохотно миссис Полгенни отпускала Ли сюда, — Она обратилась к гостям:

— Я поговорю с матерью девушки и спрошу, позволит ли она Ли отправиться в Хай-Тор. Видите ли, мать предпочитает, чтобы девушка работала на дому.

— Мы хорошо заплатим… — начал Жан-Паскаль.

— Предоставьте это мне. Я сделаю все возможное.

Разговор об этом решили пока отложить и вновь начали обсуждать сами гобелены. Похоже, в коллекции Бурдонов были действительно бесценные произведения: один из замка в Блуа, а другой — из Шамбо.

— Конечно, было рискованно перевозить их, — сказал Жан-Паскаль, — но мать не представляла себе, как можно бросить их там. Некоторые из гобеленов были немножко повреждены при перевозке.

Прощаясь, бабушка пообещала, что завтра же наведается в дом миссис Полгенни и немедленно известит Бурдонов о результатах переговоров.

* * *

На следующий день бабушка сказала, что собирается отправиться в логово миссис Полгенни, и предложила мне сопровождать ее. Я, конечно, согласилась.

В город мы пошли пешком, по пути беседуя о Бурдонах и взвешивая возможность того, что миссис Полгенни решится отпустить Ли поработать в Хай-Торе.

— Это значило бы, что ей, скорее всего, придется прожить там несколько недель.

— А почему бы ей не ездить туда каждый день?

— Видишь ли, я думаю, что для такой работы нужно очень хорошее освещение. Она может приехать туда, а тут выяснится, что день слишком пасмурный.

Лучше ей все время находиться в Хай-Торе.

Разве миссис Полгенни будет возражать против этого?

— Миссис Полгенни видит вокруг себя сплошные грехи, даже если их нет и в помине, и всегда ожидает худшего. Она хотела бы держать Ли под крышей собственного дома, чтобы следить за ней бдительным оком.

Мы подошли к дому. Его окна сияли, камешки на дорожке выглядели так, будто их только что помыли и протерли, а ступеньки крыльца были свежевычищенными. Мы постучались в дверь.

Ответа долго не было. Мы прислушались, и нам показалось, что внутри кто-то шевельнулся. Бабушка громко произнесла:

— Это миссис Хансон и Ребекка. Ты тут, Ли?

Дверь открылась, и на пороге появилась Ли, раскрасневшаяся, робкая и очень хорошенькая.

— Мамы нет дома, — сказала она. — За ней приехали с фермы Эгхем. У миссис Мастере началось.

Бабушка понимающе кивнула и спросила:

— Нельзя ли нам зайти на минутку?

— О да, конечно, пожалуйста, — ответила Ли.

Мы прошли в прихожую. Я заметила, что латунные предметы начищены до зеркального блеска. Тут стоял диван с двумя подушками, симметрично расположенными по углам; чехольчики на спинках стульев были безупречно чистыми, а на ручках кресел лежали салфеточки, чтобы сидящие не пачкали мебель.

Мы с трудом осмелились сесть.

— Может быть, я попрошу маму зайти к вам, как только она вернется? Я просто не знаю, когда она будет дома. С этими родителями ничего заранее неизвестно.

— Собственно говоря, это касается тебя, Ли, — сказала бабушка. В конце концов, Ли было около восемнадцати лет, а в этом возрасте человеку уже пора самому принимать решения. Но Ли была очень скромной девушкой, а миссис Полгенни — деспотичной матерью. — Ты знаешь французов, которые здесь живут?

— Эти, из Хай-Тора? — спросила Ли.

Бабушка кивнула.

— Вчера они были у нас в гостях… — и, когда мы показывали им замок, они обратили внимание на гобелены, которые ты починила.

— О, мне очень полюбилось это занятие, миссис Хан сон.

— Я знаю. Это внесло в твою жизнь разнообразие, верно? Так вот, у них есть несколько превосходных гобеленов французской работы. Ты слышала о таких, Ли? Конечно, слышала. Считается, что они — лучшие в мире. Эти гобелены очень древние и нуждаются в ремонте. Увидев, что ты сделала с нашими…

Глаза Ли засияли.

— В общем, они хотели бы поговорить с тобой по поводу починки их гобеленов.

— О, я с удовольствием взялась бы за это. Мне уже надоело вышивать розочки и бабочек на дамском белье.

— Подобная работа — совсем другое дело, правда?

И интересно… ведь их сделали люди, которые жили сотни лет назад.

— Да, я понимаю.

— Видимо, тебе придется пожить там, пока ты будешь делать эту работу. Тебе понадобится хорошее освещение, а ездить взад-вперед — слишком долго.

Ли кивнула, а потом сказала:

— Матушка не любит, когда я ухожу из дома, даже к вам.

— Вот это я и хотела обсудить с ней. Я пообещала месье и дамам Бурдон поговорить с вами. Они очень хорошо заплатят. Мне кажется, вы сами можете назвать цену.

Я изучающе смотрела на Ли. Она вообще была хорошенькая, а теперь, когда ее охватило радостное возбуждение, это стало еще заметнее.

— Не хотите ли чашечку чаю? — спросила она.

— Это было бы очень кстати, — ответила бабушка.

Ли вышла. Мы оглядели комнатку, и я поняла, о чем сейчас думает бабушка. Комната имела нежилой вид. Я не могла представить человека, который был бы счастлив в таком доме. Здесь нужно было постоянно заботиться насчет того, что правильно и пристойно в глазах строгой миссис Полгенни, а об удовольствиях нельзя было и помыслить.

В то время как мы пили чай и ели домашние бисквиты, явилась хозяйка дома. Войдя, она в изумлении остановилась на пороге и уставилась на меня.

Я судорожно начала размышлять, не сделала ли я чего-нибудь такого, что безвозвратно испортило совершенство ее кресла, обитого коричневым бархатом.

— Миссис Хансон… — начала она.

— Прошу простить меня за вторжение, миссис Полгенни, — сказала бабушка, — Ли угостила нас чаем, а ваш овсяный бисквит изумителен.

— О, я рада, что она предложила вам чай, — расплылась в улыбке миссис Полгенни.

— Как прошли роды на ферме?

— Еще один мальчик. — Ее лицо смягчилось. — Чудесный, здоровый мальчуган. Все довольны. Роды затянулись, но все прошло гладко. Нужно немного понаблюдать за ними. Сегодня попозже я еще раз навещу их.

— Я рада, что все так удачно. Мы пришли к вам, чтобы обсудить весьма интересное предложение. Мы уже кое-что рассказали Ли.

— Да? И в чем дело?

— Вы знаете беженцев из Франции, поселившихся в Хай-Торе?

— Знаю.

— Ли хорошо потрудилась над нашими гобеленами.

Эти французы приходили к нам на ленч, а потом, осматривая замок, обратили внимание на ее работу.

Дело в том, что они хотели бы попросить Ли сделать для них то же самое. У них есть очень ценные гобелены, требующие ремонта. Они выразили желание, чтобы этим занялась Ли.

Миссис Полгенни нахмурилась:

— У Ли и здесь хватает работы.

— Там работа совсем другая, и заплатят за нее, разумеется, гораздо больше.

Это замечание вызвало явный интерес у миссис Полгенни.

— Конечно, ей пришлось бы пожить там недельку — другую, а то и дольше.

Миссис Полгенни опять нахмурилась:

— А почему бы ей не ездить туда каждый день?

— Ну, это все-таки далековато, такое путешествие дважды в день, а главное, не всегда бывает подходящее освещение. Работа ведь чрезвычайно сложная.

— Ли не захочет жить вдали от дома.

— Но разве вам не кажется, что ей было бы неплохо ненадолго сменить обстановку? В Хай-Торе ее устроят очень удобно и будут благодарны за работу. Мадам Бурдон с большой нежностью говорила об этих гобеленах. Чувствуется, что они ей очень дороги. Подумайте об этом, миссис Полгенни.

— Я считаю, что молодой девушке положено жить дома, возле матери.

— Но это же недалеко.

— А они не могут привезти гобелены сюда?

— Это невозможно. Гобелены очень велики и, полагаю, исключительно ценны.

— Пусть наймут кого-нибудь другого, — Им понравилась работа Ли. Она исключительно талантлива. Это может принести ей пользу и в будущем. Кто-нибудь посетит их, увидит ее работу, как они увидели у нас. Никогда заранее неизвестно, что из этого может получиться. Вы, наверное, знаете, что сейчас в Англии живут император Наполеон и императрица Евгения. Они дружат с месье и мадам Бурдон.

Кто знает, может быть, Ли еще предстоит поработать и для королевских особ?

Миссис Полгенни посмотрела на нас с сомнением.

., - Если судить по тому, что я слышала, они грешные люди.

— Ах, миссис Полгенни, нельзя ведь верить во все, что слышишь. Думаю, для девушки это будет счастливой возможностью.

— Мне не нравится, когда моя дочь не ночует дома.

Я хочу знать, что она здесь, а я в соседней с ней комнате.

— Не отказывайте сразу, подумайте об этом. Ли очень понравилось работать над гобеленами. Это же гораздо интереснее, чем простая вышивка.

— Еще и иностранцы!

— Они такие же, как мы, — сказала я.

Миссис Полгенни бросила на меня жесткий взгляд.

Очевидно, по ее мнению, молодые девушки должны быть на виду, но помалкивать.

— Давайте на время оставим этот разговор, — сказала бабушка. — Однако вы подумайте, как это будет выглядеть… в финансовом отношении.

— Я бы хотела, чтобы она ночевала дома.

— Боюсь, это невозможно. Ей нужно хорошее освещение, а вы знаете, как непредсказуема погода. С утра будет светить солнце, а пока Ли доедет пойдет дождик, и вся поездка насмарку. Да и далековато все-таки. Вы еще подумайте, а я между делом поговорю с мадам Бурдон.

На этом мы расстались.

На обратном пути бабушка сказала:

— Иногда мне кажется, что миссис Полгенни несколько не в себе. Какая жалость! Она ведь превосходная акушерка.

— И домохозяйка тоже, судя по всему. В их доме всякая вещь знает свое место. Там чисто до неуютности.

Бабушка рассмеялась:

— Это называется сотворить себе кумира, и мне такие вещи кажутся не вполне здоровыми. Да и Ли жаль, конечно. Ее жизни не позавидуешь. Бедняжке, должно быть, трудно постоянно стремиться к совершенству. А уж как мамаша следит за дочерью — это просто неестественно.

— Похоже, она боится, что Ли сделает что-нибудь ужасное.

Бабушка кивнула и сказала:

— Я искренне надеюсь, что у миссис Полгенни все же хватит здравого смысла. Я пыталась убедить ее.

Мне кажется, она проявила интерес, когда зашел разговор о денежной стороне дела.

— Да, я это заметила.

— Ну что ж, поживем — увидим. Я пошлю весточку мадам Бурдон и сообщу ей о результатах. Возможно, если сумма окажется достаточно соблазнительной…

Итак, мы решили подождать.

* * *

Пришло письмо от матери. Она писала, что необыкновенно счастлива, и выражала надежду на то, что меня радует жизнь в Корнуолле. Домой ее тянуло только желание увидеть меня. Она надеялась, что по прибытии в Лондон я буду встречать ее. Мы пробудем там несколько дней, а затем отправимся в Мэйнорли Все будет просто чудесно.

«Ты сможешь помогать нам в политической деятельности. Это будет очень интересно, и я знаю, что тебе это понравится. Ах, Бекка, мы будем так счастливы… втроем».

Итак, она хотела видеть меня по возвращении.

Я показала письмо бабушке.

— Она очень счастлива, — улыбаясь, сказала бабушка, — письмо прямо дышит счастьем, верно? Это хорошо чувствуется. Мы должны за нее радоваться, Ребекка. Она заслужила счастье.

— Я должна быть там к ее приезду.

— Да, мы с дедушкой поедем вместе с тобой. Я не прочь провести несколько дней в городе.

Таким образом, все было решено.

Настал последний день. С утра я отправилась кататься верхом, а мисс Браун занялась упаковкой вещей. Во второй половине дня я прогулялась к пруду.

По пути мне встретилась Дженни. Она что-то тихонько напевала, счастливая от уверенности, что вскоре у нее появится ребеночек.

Наверняка она была, как говорила моя бабушка, немножко неуравновешенной. Полагаю, это было справедливо и в отношении миссис Полгенни, которая была слишком уж занята поисками грехов.

Мы узнали, что деньги все-таки соблазнили ее. Ли закончила выполнение заказов для плимутских поставщиков, собираясь на время оставить эту работу, чтобы отправиться в Хай-Тор для починки гобеленов Бурдонов.

На следующий день мы уехали в Лондон. Как обычно, мы поселились в доме дяди Питера и тети Амарилис. Моя мать с мужем должны были вернуться в Лондон на следующий день.

Я ощущала тревогу, сознавая, как мирно протекала жизнь в Корнуолле, как занимали меня вопрос с гобеленами Бурдонов, самосовершенствование миссис Полгенни и Дженни Стаббс, счастливо распевающая на лесных дорожках.

Все это осталось позади, и мне предстояло столкнуться с суровой реальностью, Мне показалось, что дядя Питер ведет себя необычайно спокойно. Как правило, он был в доме главным и всеми командовал. Когда я спросила у него, как идут дела, он ответил, что с ним все в порядке, что дел полно и он с нетерпением ожидает возвращения новобрачных.

— Теперь-то мы посмотрим, — сказал он. — Бенедикт не из тех, кто сидит сложа руки.

Эти нотки гордости и восхищения в его голосе раздражали меня. Почему все непременно должны питать к этому человеку уважение?

Настал следующий день. К дверям, у которых мы все стояли в ожидании, подъехал кеб. Из него вышла моя мама. Она прекрасно выглядела и, как я заметила, одновременно радуясь и ревнуя, так же сияла от радости, как перед отъездом, а может быть, и еще больше.

Я бросилась в ее объятия.

— Ах, Бекка, Бекка! Как мне тебя не хватало! Все было совершенно идеально, если бы ты была рядом.

Бенедикт улыбнулся мне и взял меня за руки. Мама наблюдала за нами, желая, чтобы я проявила радость, и мне пришлось выдавить из себя улыбку.

Мама привезла для меня фарфоровую настенную тарелку. На ней была изображена женщина, очень напоминавшая рафаэлевскую «Мадонну делла Седна».

Копию с этой картины я однажды видела, и она мне очень понравилась. Женщина на тарелке напоминала ту мадонну.

— Она чудесная, — сказала я.

— Мы вместе выбирали ее.

И вновь я улыбнулась Бенедикту. После обеда я должна была отправиться вместе с ними в его лондонский дом, чего мне не слишком хотелось. Я чувствовала, что это будет означать начало новой жизни.

За обедом очень много говорили. Тетя Амарилис желала выслушать все об Италии и медовом месяце; дядю Питера гораздо больше интересовали планы Бенедикта на будущее…

— Мы как можно быстрее вернемся в Мэйнорли, — сказал Бенедикт- Я не хочу, чтобы мои избиратели считали меня прогульщиком, — У тебя появится масса дел, Анжелет, — сказала тетя Амарилис. — Я помню, как это было с Еленой.

— Ну да, приемы, благотворительные базары, всевозможные благотворительные акции, — сказала мама. — Я к этому готова.

— В Мэйнорли вам будет очень приятно, — продолжала тетя Амарилис. — И, кроме того, у вас есть городской дом. Что может быть удобнее?

— Какое благо, что Мэйнорли так близко от Лон, дона, — сказал Бенедикт. — Нам будет несложно ездить туда и обратно.

— А если бы твой избирательный округ оказался в Корнуолле?

— Я благодарю Бога за то, что это не так.

А я благодарила бы Бога, если бы дела обстояли наоборот. Тогда большую часть времени я проводила бы с бабушкой и дедушкой. Но я все равно буду часто навещать их. Нужно не забывать об этом. Если когда-нибудь мне станет слишком трудно жить с ним, у меня есть, куда бежать.

После обеда мы втроем поехали в дом маминого мужа. Дедушка и бабушка остались у дяди Питера и тети Амарилис и через несколько дней собирались вернуться в Корнуолл.

Пока мы шли к дому, мама держала меня под руку.

Бенедикт шел по другую сторону от нее и тоже держал ее под руку. Любой, глядевший на нас со стороны, посчитал бы нас счастливым семейством и ни за что не догадался бы, какие чувства бурлят во мне.

* * *

Я чувствовала себя в этом большом доме потерянной, одинокой и никому не нужной. Слишком уж велик был этот дом. Войдя в него, я сразу же почувствовала, будто все его частицы посматривают на меня, желая знать, что это я здесь делаю. Все вокруг выглядело чересчур дорогим. Везде висели тяжелые красные шторы, их мощные складки придерживались толстыми золочеными кольцами, которые в любом другом доме были бы латунными. Белые стены производили впечатление только что выкрашенных. Изящная мебель раннего георгианского периода, как мне кажется, весьма подходила для этого дома. Над широкой лестницей висела огромная люстра. Именно там, на лестничной площадке, моя мама и ее новый муж должны были принимать своих гостей. На втором этаже располагались огромные столовая и гостиная. В таком доме я никогда не смогла бы почувствовать себя, как в родном гнезде.

Моя комната была большой, просторной, с окном от пола до потолка, выходившим на улицу. Тут висели шторы из темно-синего бархата и кружевные занавески. Изголовье кровати было выдержано в тех же тонах, что и шторы, да и ковер гармонировал с обстановкой.

Это была красивая комната, но я не чувствовала ее своей.

Поэтому я обрадовалась, когда мы поехали в Мэйнорли.

Это был дом, который я действительно могла бы полюбить, не принадлежи он моему отчиму. Вообще в деревне я чувствовала себя посвободней. Здесь имелась хорошая конюшня, так что можно было в любой момент выехать верхом. Сам Мэйнорли был небольшим городком, но, поскольку Мэйнор Грейндж находился несколько в стороне от него, казалось, что мы живем где-то в глуши.

Это был избирательный округ Лэнсдона, и дел здесь было полным-полно. Бенедикт хотел продемонстрировать избравшему его народу, каким превосходным депутатом он является, и поэтому поощрял всех обращаться к нему со своими проблемами.

Мама, полная решимости стать идеальной женой политика, целиком отдавала себя его делам. Это была беспокойная жизнь. Они разъезжали по всему округу, простиравшемуся на много миль и включавшему в себя несколько городков и множество деревень.

— Твой отчим не хочет, чтобы кто-то почувствовал себя обойденным его вниманием, — говорила мне мама.

Я испытывала затруднения, упоминая о нем. Мама предпочла бы, чтобы я называла его отцом, но даже ради нее я не могла пойти на это. Что же касается его, не знаю, чего бы он хотел. Слишком умным человеком был Бенедикт Лэнсдон, чтобы не понимать моих чувств по отношению к нему, хотя мама пыталась сделать вид, будто никакой враждебности с моей стороны не существовало. Похоже, это вообще не слишком заботило его. Только мама переживала из-за этого, но старалась ничего не показывать. Это меня устраивало, потому что, если бы она сказала мне о своих переживаниях, мне пришлось бы предпринимать какие-то меры, чего мне делать не хотелось. Теперь-то я понимаю, что находила некоторое удовлетворение, лелея свою обиду Тем не менее, нам с мисс Браун нравился Мэйнорли.

Мы продолжали изучать английских премьер-министров и сейчас занимались мистером Дизраэли и мистером Гладстоном.

— Конечно, — говорила мисс Браун, — нелегко выявлять любопытные мелочи из жизни наших современников. Лишь когда люди умирают, их маленькие тайны всплывают на поверхность.

Мы часто вместе ездили верхом, а время от времени я выезжала с мамой и ее мужем. Ему это нравилось, потому что производило на окружающих хорошее впечатление. Вероятно, он хотел, чтобы народ считал нас счастливым семейством, и, несмотря на внешнюю беззаботность, понимал, что для этого нужно что-то делать.

Мало-помалу я полюбила свою комнату. Там были окна с освинцованными переплетами, толстенная балка через весь потолок и слегка наклонный пол. Но больше всего мне нравилось то, что окно выходило в сад, на старый дуб, под которым стояли солнечные часы и деревянная скамья. Это было очень живописно, и я ощущала какую-то умиротворенность, когда смотрела туда и на пруд с плавающими кувшинками, над которым возвышалась статуя Гермеса в сандалиях с крылышками, с жезлом, обвитым змеями, и в крылатом шлеме.

Мне доставляло удовольствие пробираться сквозь заросли розовых кустов к этой скамье и сидеть на ней.

Там было так спокойно.

Едва мы обосновались, как началась полоса визитов. Устраивались званые обеды и так называемые вечера, на которые приглашали известных музыкантов пианистов или скрипачей Все время в доме бывали какие-то важные персоны К счастью, в круг моих обязанностей не входило присутствие на этих приемах. Маме они, кажется, доставляли удовольствие.

Однажды она сказала мне:

— Знаешь, Ребекка, по-моему, я становлюсь хорошей женой политика.

Ей действительно нравился этот новый образ жизни.

— Я люблю встречаться со всеми этими людьми, — говорила она, Некоторые, конечно, слишком пыжатся. Что ж, зато потом у нас есть возможность хорошенько посмеяться над ними.

Да, она жила одной жизнью со своим мужем, а я была от этой жизни отрезана.

В глубине души я понимала, что веду себя глупо и даже нечестно. Ведь, по правде говоря, я сама отрезала себя от этой жизни. Иногда я пыталась окунуться в нее, и на некоторое время мне это удавалось. А потом вновь вспыхивали старые недобрые чувства.

Миссис Эмери заявила, что не успевает справляться со всеми своими обязанностями, поскольку ей приходится почти непрерывно заниматься приготовлением пищи.

— Ну, конечно же! — воскликнула мама. — Это моя оплошность. Нам следует нанять повара.

Миссис Эмери втайне обрадовалась.

— По-моему, — сказала я маме, — она радуется оттого, что экономка стоит рангом выше повара.

— Конечно, миссис Эмери будет отвечать за ведение домашнего хозяйства.

— Вместе с нами приобретает вес и она, — заметила я.

— Это вполне естественно, — парировала мама.

По округе быстро разнеслась новость, что новый депутат от Мэйнорли ищет повара, и к нам явилась миссис Грант.

Моей маме она понравилась с первого взгляда. А узнав о том, что в свое время на кухнях Мэйнорли трудились мать и бабка миссис Грант, мама решила, что такая кухарка — настоящая находка для нас.

Это была полная, веселая женщина с розовыми щеками и яркими голубыми глазами. На голове у нее красовалась копна не слишком прибранных волос, а ее фигура свидетельствовала о том, что в процессе приготовления пищи миссис Грант не забывает регулярно снимать пробу-Все к лучшему, — сказала мама. Хорошо, когда человек любит свое дело.

Миссис Грант взялась за кухню, и вскоре выяснилось, что в ее лице наша семья действительно приобрела сокровище. Мы с ней сразу подружились, и она довольно быстро узнала о моем пристрастии к саду.

Она любила поболтать и частенько приглашала меня на кухню, чтобы, по ее словам, побаловаться доброй чашечкой чая и одновременно дать роздых своим натруженным ногам.

— Такой уж у меня возраст, — говорила она. — Я уж не могу целыми днями стоять на ногах, и присесть после обеда — это просто рай для меня.

Как-то раз она сказала мне:

— Тебе ведь нравится этот сад, правда? — Она наполнила свою чашку и подлила чаю в мою. — Не чувствуешь ли ты в нем кое-что особенное?

— Да, что-то такое в нем есть, — ответила я. — Мне кажется, это оттого, что он совсем запущенный. По-моему, никто им не занимается.

— Ну да. И не стоит этого делать.

— Почему?

Миссис Грант состроила многозначительную мину и указала куда-то вверх. Я удивилась, а она придвинула свой стул поближе ко мне.

— Ты слыхала когда-нибудь о заколдованных домах?

Я кивнула.

— Тут маленько по-другому. Тут сад заколдованный.

— Неужели? Никогда не слышала о заколдованных садах.

— Любое место может быть заколдованным. Необязательно, чтобы там были стены. Я так понимаю, что ты кое-что учуяла. Ты всегда садишься под старым дубом. А почему?

— Ну, это уединенное место, очень спокойное. Когда я сижу там, я чувствую себя вдалеке от всего.

Она кивнула.

— Вот то-то и оно. Такой уж там дух. Потому туда привидения и повадились.

— Привидения?

— Ну, в последнее-то время о них не слышно было… не то, что после мисс Марты.

— Расскажите мне эту историю.

— Это еще при моей бабке было. Она здесь поварихой служила. Приехала леди Фламстед, красивая леди — так моя бабка говорила. Приехала она сюда новобрачной. Муж был гораздо старше, чем она. Сэр… как там его? Рональд, по-моему.

— И что же произошло?

— Брак у них был счастливый. Прямо как два голубка жили. Все ее очень любили. Такой уж она была молоденькой, все-то ей было интересно. До замужества она не привычна была жить на широкую ногу, поэтому ей здесь все нравилось Ну, а потом пришел день, когда выяснилось, что у нее будет ребенок. Бабка говорит, что такой суматохи она никогда не видела. Сэр Рональд был не так уж стар, я думаю, но он прямо из себя выходил от радости, а уж леди Фламстед чувствовала себя, как в раю.

— Ну? — поощрила ее я.

— Ну, и все были очень довольны. Планы начали строить. Бабка говорила, можно было подумать, что никто до этого прежде детей не рожал. Детскую приготовили, игрушечки всякие, а потом… не пережила этого леди Фламстед. Младенец-то у них родился, девчоночка, но мамаше пришел конец.

— Какой ужас!

— А ты что думаешь. Весь дом вверх дном перевернулся Они же собирались в счастье жить. Видишь ли, она была из тех, с которыми это возможно Без нее все сразу переменилось. Бабка говорила, сэр Рональд был неплохим хозяином, но не больно-то заботился о доме. Она тут все изменила. Все ее полюбили, а она и померла.

— Но ведь остался ребенок, — сказала я.

— Да, бедняжка мисс Марта. Видишь ли, он-то не хотел ее. Я думаю, он решил, что если б не эта девчонка, так леди жила бы себе и жила. А тут эта мисс Марта, маленький краснолицый орущий комочек — это вместо любимой-то жены. На ребенка он и глядеть не хотел. Бывает такое. Нет, он, конечно, заботился о ней: нянюшки всякие, позднее гувернантка. Милая была девочка, по словам бабки. Тоже любила захаживать на кухню, как и ты. Но смеха в доме не было слышно, а дом без смеха — это уж сама знаешь что… полным-полно слуг, еда всегда приготовлена, и в комнатах натоплено, а в доме пусто, если ты понимаешь, о чем я.

— Да, я понимаю вас, миссис Грант. А что там насчет привидения?

— Ну, значит, мисс Марте было уже лет десять — как тебе, думаю, когда все это началось. Начала она ходить туда, под это самое дерево, на ту скамью, где тебе так нравится. Ну, и разговаривает там… мы-то думали, сама с собой. В это время она сильно изменилась. С ней и раньше трудновато было управляться, озорничала она. Бабка говорила, что она пыталась всем напомнить о своем существовании, потому что думала, будто отец о ней вовсе позабыл.

— Конечно, нехорошо было со стороны сэра Рональда возлагать вину за смерть матери на девочку.

— Ой, да ни в чем он ее не винил. Просто терпеть ее не мог. Наверное, как видел ее, так сразу вспоминал свою потерю.

— Вы говорите, она изменилась?

— Она стала какой-то спокойной, вроде как умиротворенной — так бабка говорила. И каждый день ходила туда о чем-то говорить. Все решили, что она становится немножко странной.

— Отчего же она так изменилась?

— Одной из служанок показалось, будто она там увидела женщину в белом. В сумерках это было. Может, тень какая или что. Но она вбежала в дом, сотрясаясь от страха. А мисс Марта была тут же. Она и говорит: «Бояться там нечего. Это моя мать. Она приходит сюда поговорить со мной». Тут, конечно, стало понятно, почему она изменилась и все время ходит в этот сад.

Думали, она говорит сама с собой, а оказалось, что со своей матерью.

— Значит, ее мать вернулась…

— Ну, вроде как не могла найти покоя на том свете, зная, что дочка ее несчастна. Мисс Марта, она же всех чуралась. В общем, странная была юная леди.

Замуж так и не вышла. Со временем она получила этот дом в наследство. Говорили, что она стала отшельницей.

Велела, чтобы в саду ничего не трогали. Садовники сначала хотели все переделать, а она велела ничего не трогать. Умерла она уже старухой. Тогда здесь на кухне моя матушка хозяйничала.

— И вы верите, что леди Фламстед действительно возвращалась сюда?

— Бабка говорила, что это точно, да и все, кто там жил, подтверждал.

— В таком саду, как этот, может случиться, что угодно.

Миссис Грант закивала, потягивая свой чай.

* * *

После этого я еще чаще стала приходить к этой скамье. Я сидела там и размышляла о мисс Марте. Я чувствовала к ней симпатию, хотя нельзя сказать, чтобы наши ситуации были схожи. У меня была мама, пусть даже наши отношения с ней стали менее близкими Но я могла понять чувства Марты. Она ощущала себя в этом доме посторонней, потому что ее рождение привело к смерти всеми любимого человека; она не могла возместить своему отцу эту потерю.

Однажды на этой скамье меня застала мама.

— Ты здесь часто сидишь, — сказала она. — Тебе здесь нравится, правда? Мне кажется, ты начинаешь любить наш дом.

— Это очень интересный дом, а в особенности сад…

Он зачарованный.

Она рассмеялась:

— Кто это тебе сказал?

— Миссис Грант.

— Конечно же… потомок старых слуг. Дорогая Ребекка, всякий уважающий себя дом, которому несколько сотен лет, обязан иметь собственное привидение.

— Я знаю. Но это не совсем обычное привидение.

Оно живет в саду.

— Боже милосердный! Где же? — Мать с улыбкой осмотрелась, словно ожидая тут же увидеть привидение.

— На этом самом месте. Только не смейся, пожалуйста. У меня такое чувство, что привидения не любят, когда над ними смеются Они ведь сюда возвращаются не просто так, а с целью.

— Как хорошо ты стала разбираться в этих вопросах. Уж наверняка подобные знания получены не от миссис Браун. Очевидно, мне следует благодарить миссис Грант?

— Давай я лучше расскажу тебе про это привидение. Леди Фламстед была молодой женой сэра Рональда. Он души в ней не чаял, а она умерла при родах.

Сэр Рональд невзлюбил ребенка, потому что из-за него умерла его жена. Маленькая бедняжка чувствовала себя несчастной. И вот в один прекрасный день она вышла в сад (она была примерно моей ровесницей), села, на эту скамью, и тут появилась леди Фламстед.

— По-моему, ты сказала, что она умерла.

— Я имею в виду, появилась с того света.

— А-а… то есть в виде привидения.

— Она являлась не для того, чтобы пугать или творить какие-нибудь злые дела Она была очень доброй, милой, и при жизни ее все очень любили, так что явилась она, узнав, что ее ребенок несчастен. Миссис Грант сказала, что и ее бабушка, и все остальные, кто жил тогда в доме, твердо верили в это А ты не веришь, да?

— Ну, ты же знаешь, как возникают легенды. Кому-то что-то показалось, другой добавил что-то от себя, и, в конце концов, получается самое настоящее привидение.

— Тут было совсем не так. С тех пор, как начала появляться ее мать, мисс Марта очень изменилась. Она велела ничего не менять в саду.

— Так вот почему ты бываешь здесь так часто.

Надеешься встретиться с этим привидением?

— Я не думаю, что она явится ко мне. Она ведь не знает меня. Просто я с самого начала почувствовала, что это место какое-то особенное, а когда услышала эту историю, оно еще больше заинтересовало меня.

Как ты думаешь, мама, такое может быть?

Некоторое время она молчала, потом сказала:

— Некоторые люди в это верят. Между матерью и ее ребенком существуют совершенно особые узы. Ребенок является как бы ее частицей…

— То же самое ты чувствуешь ко мне?

Улыбнувшись, она кивнула.

Мне стало радостно на душе.

— Так будет всегда, моя любимая, — сказала мама. — Ничто не в силах этого изменить.

Она говорила, что отношения между нами всегда останутся прежними, а я слушала и чувствовала себя счастливой, как в прежние времена. Я начинала думать, что мне, возможно, удастся примириться с тем, что в нашу жизнь вошел Бенедикт Лэнсдон Ничего общего между бедной Мартой и мной не было. Со мной была моя мама. Действительно, все оставалось, как прежде, и ничто не могло изменить наших отношений.

* * *

Несколько следующих месяцев пролетели очень быстро. Мы уже совсем обжились в Мэйнор Грейндже, и дни проходили довольно однообразно. Мама была глубоко вовлечена в дела моего отчима, и это явно доставляло ей радость. Время от времени они ездили в Лондон. Они всегда приглашали меня с собой, но чаще я предпочитала оставаться дома. Мисс Браун одобряла это. Ей не хотелось прерывать наши занятия, а постоянные разъезды непременно помешали бы учебе.

Я часто вспоминала Корнуолл. Он так отличался от Мэйнорли, где поля были аккуратно разделены на ровные квадраты — прямо как стеганое одеяло. Даже деревья в лесу производили такое впечатление, словно их подрезали. Здесь почти не встречались странные, скрученные, гротескной формы деревья, которые часто. попадались в Корнуолле, деревья, являвшиеся жертвами мощных юго-западных ветров. В Мэйнорли маленькие провинциальные городишки утопали в зелени, а шпили церквушек торчали над верхушками деревьев.

Все здесь казалось каким-то распланированным, давно обустроенным, без того буйства природы, которое на каждом шагу ощущалось в Корнуолле.

Часто не без грусти я вспоминала о Кадоре, В своих письмах бабушка с дедушкой постоянно спрашивали, когда же мы соберемся к ним в гости.

В ближайшее время это казалось нереальным.

Избирателей нужно обхаживать, и Бенедикт Лэнсдон, лелея далеко идущие планы, неустанно занимался этим.

Мама постоянно помогала ему. Вопрос стоял так: оставить маму, чтобы пожить у бабушки с дедушкой, пли наоборот. Сейчас мне хотелось быть возле матери, поскольку после разговора в саду между нами вновь возникло взаимопонимание, и я изо всех сил пыталась избавиться от предубеждения по отношению к отчиму, хотя в глубине души не была уверена, что хочу этого на самом деле.

Настал ноябрь. Я часто вспоминала Корнуолл. В эту пору пруд Святого Бранока, окутанный дымкой, выглядел, должно быть, особенно загадочно. Я любила бывать там… но только не одна, иначе у меня появлялось чувство, что может случиться нечто ужасное.

Поэтому я ходила туда с Патриком, с матерью или с мисс Браун. Некоторое разочарование у меня вызвало то, что я никогда не слышала колоколов, которые, по слухам, иногда звонили где-то в глубине вод Я была мечтательной девочкой, возможно потому, что дедушка рассказывал мне множество корну оллских легенд. В Мэйнорли жили более здравомыслящие люди. Зато здесь было привидение леди Фламстед.

Как-то раз поздним вечером, когда я уже лежала в кровати, в комнату вошла мама.

— Ты еще не спишь? Это хорошо. Мне хотелось бы кое-что рассказать тебе.

Я уселась на кровати, а она пристроилась рядом, как обычно, обняв меня.

— Мне хочется, чтобы ты узнала об этом первой.

Я насторожилась.

— Ребекка, — начала мама, — ты не хотела бы иметь маленького братишку или сестренку?

Я молчала. Мне следовало бы раньше подумать о такой возможности, но почему-то это не приходило мне в, голову. Новость захватила меня врасплох, и я не знала, как мне на это реагировать.

— Тебе, наверное, очень хотелось бы этого, Бекка? — просительно повторила она.

— То есть…, ты имеешь в виду, что у нас будет ребенок?

Мама кивнула головой и улыбнулась. Она вся светилась от радости. Как бы я к этому не относилась, было ясно, что она счастлива.

— Я всегда думала, что тебе было бы неплохо иметь младшую сестричку, хотя, наверное, ты не возражала бы и против братика-, верно?

— Да… — пробормотала я. — Конечно… я бы хотела, — и тесно прижалась к ней.

— Я знала, что ты будешь рада, — сказала она.

Я продолжала размышлять. В доме все станет совсем по-иному. Но брат или сестра… Да, мне нравилась эта мысль.

— Он будет совсем крошечным, — сказала я.

— Только вначале, как и все мы. Мне кажется, это будет чудесный ребенок, но все-таки не настолько чудесный, чтобы в одночасье стать взрослым.

— И когда он появится?

— О, еще не скоро. Летом… в июне, наверное.

— А что он?

— Твой отчим? О, он очень рад. Ему, конечно, хочется мальчика, как любому мужчине. Но я уверена, что если родится девочка, то он будет рад не меньше.

А ты, Бекка, ты действительно рада?

— Да, — медленно произнесла я. — О да.

— Тогда я совершенно счастлива.

— Но она ведь не будет моей настоящей сестрой?

— Я вижу, ты уже твердо решила, что это будет девочка. Видимо, ты предпочитаешь иметь сестру.

— Я… я не знаю.

— Так вот, этот ребенок будет твоим единоутробным братом или единоутробной сестрой.

— Понятно.

— Замечательная новость, правда? Все в семье очень обрадуются.

— Бабушке с дедушкой ты уже сообщила об этом?

— Еще нет. Я напишу им завтра. Я хотела быть полностью уверенной. Ах, как все чудесно! Конечно, чуть позже мне придется перестать ездить по округе.

Я буду все время здесь, дома.

Она крепко прижала меня к себе.

Мама была права: это будет просто чудесно.

* * *

Скоро об этом узнали все. Бабушка с дедушкой пришли в восторг. Они собирались провести Рождество у нас. Дядя Питер полагал, что все складывается очень удачно. Избиратели любят, когда у их депутатов удается семейная жизнь и появляются детишки.

Миссис Эмери тоже считала, что это хорошая новость, а Джейн, Энн и вновь нанятые служанки весело обсуждали перспективы появления в доме младенца.

Как хорошо было увидеть на Рождество бабушку с дедушкой! Мы впервые праздновали его в Мэйнор Грейндже. Дом был украшен плющом, омелой и падубом. Торжественно внесли рождественское полено. Само Рождество было чисто семейным праздником, но в День подарков Бенедикт решил дать званый обед для своих друзей-политиков. Миссис Грант говорила, что валится с ног, но так оно и должно быть, и выражала сомнение в том, что в Мэйнор Грейндже хоть когда-нибудь проводились подобные приемы до того, как сюда вселился мой отчим, член парламента.

— Пока я могу перехватить чашечку чая да на минутку присесть, я как-нибудь управлюсь, — говорила она.

И управлялась она прекрасно. Мистер Эмери был вполне способен выполнить роль достойного дворецкого, а миссис Эмери демонстрировала нам, что ее должность отнюдь не является синекурой.

Рождественским утром мы все вместе отправились в церковь, а назад возвращались пешком через поля.

Бабушка, взяв меня под руку, тихо сказала, как она довольна, что я выгляжу теперь гораздо веселей, и добавила, что появление маленьких братишки или сестренки сделают меня совсем счастливой.

Рождество было временем всеобщего примирения и проявления доброй воли. Все в этот день надеялись, что сбудутся их желания. Мне даже понравился Бенедикт Лэнсдон. ну, не то, чтобы понравился, просто он вел себя великолепно. Он был со всеми так мил, даже с чиновниками из его партии. У него были прекрасные манеры, может быть, не столь изысканные, как у некоторых джентльменов, зато в его поведении была искренность, очень нравившаяся людям.

Он внимательно наблюдал за моей матерью и время от времени выговаривал ей за то, что она недостаточно отдыхает. Бабушка с дедушкой смотрели на это одобрительно. Они действительно были очень счастливы, а теперь, когда бабушка убедила себя и, полагаю, дедушку в том, что я прекрасно прижилась в этом доме, ничто уже не омрачало ее настроения.

Мать со смехом жаловалась, что мы относимся к ней, как к какому-то инвалиду. Нам следовало бы помнить, что она не первая женщина на этом свете, собирающаяся родить ребенка. Она чувствует себя прекрасно, так почему бы всем не перестать с ней носиться?

— Это относится и к тебе, Бенедикт, — добавила она.

Все рассмеялись. Таким образом, Рождество у нас получилось веселое, даже для меня. Я не знала, что теперь мне долго придется ждать следующего веселого Рождества…

* * *

Наши отношения с матерью вновь стали гораздо теснее. Бывали дни, когда она нуждалась в полном покое. Я находилась рядом с нею, читала ей вслух она это любила. Мы читали «Джен Эйр» — произведение, по мнению мисс Браун, не вполне подходившее мне по возрасту, но мать решила, что это весьма подходящее чтение.

Ни мать, ни ее родители никогда не пытались держать меня в хрустальной клетке, охраняя от правды жизни, как делает большинство воспитателей. Они полагали, что, поскольку мне предстоит жить настоящей жизнью, я должна знать о ней столько, сколько в состоянии понять.

Наверное, это делало меня несколько старше своего возраста. То же можно было сказать и о Патрике.

Это было самое счастливое время с тех пор, как я узнала о том, что мама собирается выходить замуж.

А потом грянул гром.

Отчим поехал в Лондон на заседание палаты общин.

Мама собиралась отправиться вместе с ним, но перед самым отъездом вдруг почувствовала слабость, и Бенедикт настоял на том, чтобы она осталась в Мэйнорли.

Меня это обрадовало.

Помню, стоял солнечный мартовский день. Было прохладно, но мне казалось, что я чувствую первые признаки весны. На кустах появились желтые почки.

Мы пошли к скамье, которую уже начали называть «моей», и сели там, глядя на пруд, у которого Гермес готовился к полету.

Мы говорили о ребенке — это была главная тема разговоров в те дни. Мама сказала, что, когда мы в следующий раз окажемся в Лондоне, она поищет какое-то специальное детское белье, о котором ей довелось слышать.

— Ты поможешь мне выбрать, — сказала она.

В этот момент появилась служанка. Она сообщила, что прибыл слуга из лондонского дома и просит немедленной встречи с моей матерью. Выяснилось, что это Альфред, посыльный. Мама встревоженно встала.

— Альфред! — воскликнула она.

— Умоляю вас, не пугайтесь, мадам, — сказал Альфред.

Мама перебила его:

— Что-то случилось? Мистер Лэнсдон…

Альфред старался сохранять чувство собственного достоинства даже в кризисной ситуации.

— С мистером Лэнсдоном все в порядке, мадам. Я прибыл сюда по его приказу. Он решил, что наиболее надежным способом сообщения будет послать меня.

Дело в мистере Питере Лэнсдоне. Он серьезно болен.

Вся семья собирается в их доме, мадам. Мистер Лэнсдон полагает, что если вы достаточно крепки для путешествия, то было бы неплохо, если бы вы приехали туда.

— Дядя Питер… — растерянно проговорила мать.

Она взглянула на Альфреда. — А что случилось? Вам это известно?

— Да, мадам. Мистер Питер Лэнсдон перенес сегодня ночью тяжелый удар. Его состояние, как говорят, весьма неудовлетворительное. Именно по этой причине…

Она перебила его:

— Мы выезжаем немедленно. Альфред, вам, наверное, нужно поесть. Пройдите к миссис Эмери. Она позаботится о вас, пока мы соберемся в дорогу.

Я взяла маму под руку, и мы прошли в дом. Я чувствовала, что она потрясена.

— Дядя Питер, — пробормотала она. — Я надеюсь, с ним… я надеюсь, он поправится. Я всегда считала его каким-то несокрушимым.

Мы успели на лондонский поезд в 3.30 и отправились прямо в дом дяди Питера. Там уже был Бенедикт.

Он нежно обнял мою мать, а меня, кажется, даже не заметил.

— Уже отослав Альфреда, я сообразил, что это может излишне взволновать тебя, дорогая, — сказал он. — Я решил, что ты и сама захотела бы приехать сюда, но дядя настоятельно просил об этом.

— Как у него дела?

Бенедикт лишь печально покачал головой.

Появилась тетя Амарилис, растерянная, ошеломленная. Я никогда не видела ее в таком состоянии. Похоже, она вообще не сознавала нашего присутствия.

— Тетя Амарилис, — сказала мама. — О, моя милая…

— Накануне с ним все было в порядке, — проговорила тетя Амарилис. — Я и подумать не могла бы… А потом вдруг… он просто потерял сознание.

Мы окружили его кровать. Он выглядел совсем другим… - достойным, благообразным, но совсем другим. Он был очень бледен и казался гораздо старше, чем в последний раз, когда я его видела.

Я оглядела стоящих возле кровати, его семью, самых близких ему людей. Меня поразило недоверчивое выражение на их лицах. Он умирал, и все понимали это, но смерть была понятием, совершенно несовместимым с личностью дяди Питера. Однако она, в конце концов, добралась и до него. Вот он лежал, этот пират, смело плывший по бурным волнам житейского моря, почти всегда побеждавший и не слишком разборчивый в средствах, — об этом изредка шептались в семье.

Лишь однажды он оказался на краю катастрофы. Это было связано с весьма подозрительными, имевшими дурную репутацию, клубами, от которых он получал солидную долю дохода, создавшего фундамент его состояния. Потом он стал филантропом, и большая доля денег, полученных из этих сомнительных источников, пошла на добрые дела, вроде той миссии, которой руководили его сын Питеркин с женой Френсис.

Мне кажется, мы все его любили. Да, он был жуликом, но очень умным. Я знала, что мать, бабушка и дедушка любили его. Он всегда был добр к ним и всегда был готов помочь. Тетя Амарилис обожала его и отказывалась видеть в нем хоть какие-нибудь недостатки. Остальные прекрасно видели эти недостатки, но от этого любили его ничуть не меньше.

И вот теперь он умирал.

* * *

В газетах появились заметки о дяде Питере. Его называли миллионером-филантропом. Везде сообщались трогательные подробности из его жизни, и никто. не пытался намекать на то, каким путем ему удалось сколотить себе состояние. Смерть очищает покойного.

Всем хотелось бы стать миллионерами, но никому не хочется стать покойником. Так исчезает зависть. Более того, людям неудобно распространять порочащие сведения о покойном, а особенно о недавно умершем.

Быть может, здесь присутствует и страх перед невидимым. «Никогда не высказывайся дурно об умерших» — таково общее правило.

Дядя Питер запомнился своими благими деяниями, а никак не дурными. На похоронах присутствовало множество людей. Тетя Амарилис была убита горем.

Даже Френсис, известная своей блестящей работой в миссии и тем, что она, чуть ли не единственная из всех, никогда не пыталась льстить покойному, была искренне опечалена. Что же касается остальных — мы чувствовали себя осиротевшими.

Я только-только начинала осознавать эту перемену в нашей жизни и теперь повсюду обнаруживала ее признаки.

В положенный срок было зачитано завещание. Я не присутствовала на этой церемонии, но мне ее описали.

Слуги остались очень довольны. Все они получили приличное вознаграждение. Никто не был забыт, чего и следовало ожидать от дяди Питера. Тетя Амарилис получила пожизненное содержание; Елена, Мэтью, Питеркин, Френсис — все получили свою долю. Покойный оставил огромное состояние, но большая часть его была вложена в дело, а если называть вещи своими именами — в эти пресловутые клубы. Их он завещал своему внуку Бенедикту Лэнсдону.

Все судачили об этом, и я задумалась: что же это будет значить для нас?

* * *

Вскоре все начало выясняться. Взаимоотношения между моей матерью и ее мужем несколько изменилось. Она уже не пребывала постоянно в идиллически-счастливом настроении. В ней начала чувствоваться какая-то неуверенность.

Я видела, как они прогуливались в саду. Вместо того чтобы, как прежде, живо что-то обсуждать и постоянно смеяться, держась за руки, они шли на некотором расстоянии друг от друга и вели серьезный разговор, хмурясь, жестикулируя и, кажется, споря о чем-то.

Меня осенило: это могло быть как-то связано с наследством, полученным от дяди Питера.

Мне хотелось, чтобы мама поговорила со мной об этом, но она, конечно, не решилась. Одно дело — считать меня достаточно взрослой для чтения «Джен Эйр», другое — включать меня в дискуссию по весьма деликатным вопросам.

Судя по всему, мама была очень обеспокоена.

Мне удалось подслушать ее разговор с Френсис.

Френсис относилась к тем не совсем приятным людям, которые весьма добры и сострадательны к человечеству в целом, но менее склонны сочувствовать отдельным людям. У нее был твердый характер, и она посвятила свою жизнь благотворительности. Она говорила, что принимала деньги от дяди Питера с благодарностью, а откуда брались эти деньги, ее не касалось, так как она, вне всяких сомнений, тратила их на добрые дела — на свою миссию. Однако к дяде Питеру она всегда относилась гораздо более критически, чем остальные члены семьи. Она принимала его таким, каким он был, подобно королеве Елизавете, с благодарностью принимавшей сокровища, награбленные ее героями-пиратами, чтобы использовать эти сокровища на благо своей страны.

По-моему, это было по-своему логично, и ничего иного от Френсис не ожидали.

Она сказала моей маме.

— Бенедикт должен продать клубы. Это принесет ему целое состояние. Уж не собирается ли он управлять ими?

— Он чувствует, что дядя Питер хотел от него именно этого, — ответила ей мама. — По этой причине он и завещал их Бенедикту.

— Вздор. Питер должен был ожидать, что наследник поступит так, как сочтет нужным… как делал всегда и сам Питер.

— Тем не менее…

— Пожалуй, Бенедикту нравится представлять себя в этой роли. Что ж, мой тесть частенько держал слишком круто к ветру, но для политика это недопустимо.

— Именно это я и говорю Бенедикту.

— А он полагает, что сможет увеличить свой капитал, получая от грязных делишек. Несомненно, деньги — сильный инструмент в политике.

— Это пугает меня, Френсис.

— Что поделаешь! Каков дедушка, таков и внук.

Несомненно, Бенедикт — точная копия старикана.

— Бенедикт — удивительный человек.

Наступило молчание, которым Френсис явно выражала свое несогласие с только что высказанным утверждением.

— Что ж, — наконец сказала она, — если ты помнишь, — в свое время эти клубы чуть не прикончили моего тестя.

— Я знаю. Вот почему…

— Есть уж такие мужчины. Брось им вызов — и они, не размышляя, примут его. Это все из-за их мужской самонадеянности. Им кажется, будто ничто на земле не в состоянии остановить их, и они непременно желают доказать это.

— Но это может разрушить его жизнь — Его дедушка умел лавировать и умудрился уйти в могилу с почестями. Такие мужчины считают, что жизнь ничего не стоит без подстерегающих их опасностей, с которыми следует бороться. Ладно, не беспокойся, Анжел. В твоем положении это вредно. Подумай о себе, а Бенедикт пусть заботится о себе сам. Такие, как он, умеют выкручиваться. Я уверена, он понимает, что делает.

Значит, он собирался продолжать дела дяди Питера. Это было опасно, но, как сказала Френсис, мужчины, подобные Бенедикту и дяде Питеру, не представляют для себя иной жизни.

* * *

Тетя Амарилис заметно постарела Она стала апатичной и потеряла свой обычный моложавый вид.

Подхватив простуду, она никак не могла отделаться от нее. Похоже, что после смерти дяди Питера жизнь для нее потеряла смысл.

В Лондон приехали дедушка с бабушкой. Они были озабочены состоянием моей матери. Я подслушала их разговор.

— Не слишком-то хорошо она выглядит, — сказала бабушка. — Совсем не так, как в прошлый раз.

— Наверное, уже подходит время, — ответил дедушка.

— Нет, дело не только в этом.

Я забеспокоилась.

— Бабушка, — спросила я, — с мамой все в порядке?

Она помедлила с ответом на мгновение дольше, чем следовало бы.

— О да, — сказала она наконец. — Все будет хорошо. — Но в ее голосе не было убежденности. — Я просто думаю… — начала она и замолчала.

— Что ты думаешь? — спросила я.

— Ах, ничего, — ответила она, оборвав разговор.

Позже я поняла, что она имела в виду. Они с дедушкой хотели, чтобы мама отправилась вместе с ними в Корнуолл и рожала там. Я не думала, что мама согласится на это, ведь в этом случае ей пришлось бы оставить Бенедикта. Впрочем, сейчас между ними были уже не те отношения. Это наследство провело между ними черту. Я знала, что мама пытается убедить его бросить это дело, а он противится ей.

Дедушка имел с ним продолжительную беседу, а бабушка поговорила со мной.

— Я думаю, было бы очень неплохо, если бы ты и мама вместе с нами поехали в Корнуолл. Нужно решать поскорей, пока твоя мать еще может путешествовать. Через несколько недель все будет гораздо труднее.

— Мама не захочет уезжать, потому что он не сможет поехать с ней.

— Ты имеешь в виду своего отчима? Да, не сможет, но зато он вполне сможет иногда приезжать на уикэнды. Это не слишком далеко, а разъезды для него — привычное дело.

— Ах, бабушка, хорошо бы, она согласилась.

Бабушка сжала мою руку.

— Мы обязаны попытаться убедить ее. Видишь ли, до того, как умер дядя Питер, все было совсем иначе.

С тех пор многое изменилось. Мы думали, что о маме позаботится тетя Амарилис, но та, бедняжка, сама в ужасном состоянии. Я знаю, твой отчим постарается окружить ее заботой, но, по-моему, в такие моменты нужно, чтобы вокруг были самые близкие. Если бы она поехала к нам, то и ты была бы возле нее.

— Да, конечно, — согласилась я.

Я поговорила об этом с мамой.

— Бабушка хочет, чтобы ты переехала в Корнуолл.

— Она чересчур беспокоится.

— Но ведь ты ее дочь.

Мама улыбнулась.

— Корнуолл… Временами я думаю об этом, Бекка.

Бывает, что я чувствую себя очень усталой и мне хочется к моей маме. Наверное, это слишком детское чувство?

Я дотронулась до ее руки.

— Мне кажется, любому человеку иногда необходимо побыть возле матери.

— Ты совершенно права. Я всегда окажусь рядом, когда ты будешь нуждаться во мне. Если что-то начнет беспокоить тебя, ты ведь расскажешь мне, правда?

Я заколебалась с ответом, и мама не стала настаивать. Наверняка она знала о моей глубокой неприязни к отчиму, но, возможно, не считала это чем-то особенным: такое случалось тысячи раз, когда чьи-то матери вновь выходили замуж.

Мне хотелось бы узнать от нее, насколько глубокой стала трещина, пролегшая между ней и ее мужем.

Временами мне казалось, что ее вообще не существует и что мама все также влюблена в него, что ее любовь останется неколебимой, как бы он ни поступал. А что чувствовал он? Откуда мне было знать? Я была слишком мала и неопытна, чтобы разбираться в таких ситуациях.

Шли долгие дискуссии по поводу возможности поездки моей матери в Корнуолл. Я чувствовала, что она колеблется. Наконец она решила поговорить со мной более откровенно.

— Ты предпочла бы поехать туда, правда, Бекка?

Я призналась, что так оно и есть.

— Бедная Бекка! В последнее время ты ощущаешь себя не слишком-то счастливой, да? Ты почувствовала, что отношения между нами изменились. Сначала я уехала в свадебное путешествие, а ведь раньше мы никогда не расставались. Потом я увлеклась политической деятельностью — Это было необходимо, — сказала я.

Она кивнула.

— Но тебе это не нравилось. Я знаю, как ты любишь бабушку с дедушкой и как ты относишься к своему отцу. Ты сотворила из него кумира. Не стоит делать из людей кумиров, Бекка.

Что она имела в виду? Может быть, она наконец-то поняла, что ее кумир Бенедикт стоит на глиняных ногах? Вместе с наследством дяди Питера он унаследовал его темные делишки и не желал оставить их, хотя она умоляла его сделать это.

Как же сильно повлияла на всех нас смерть дяди Питера! Лондонский дом тети Амарилис перестал быть уютным теплым гнездом, мы больше не могли пользоваться советами дяди Питера; возникла трещина в отношениях между моей матерью и ее новым мужем.

Мама продолжала говорить:

— Теперь я не могу приносить пользу в политической деятельности, и это затянется еще на некоторое время На днях мне пришлось отменить важную встречу, потому что я вдруг почувствовала, что не выдержу этого. Наверное, для всех будет лучше, если я на некоторое время сойду со сцены, а уехав в Корнуолл, я буду меньшим бременем для всех, чем если останусь здесь.

— А как будут довольны бабушка и дедушка!

— Господи, благослови их! Я постараюсь не надоедать старикам.

— Надоедать! Да ты будешь только радовать их.

Я весело запрыгала по комнате, и мама, глядя на меня, рассмеялась.

— Когда мы выезжаем? — спросила я.

* * *

Даже после этого я боялась, что Бенедикт выдвинет какие-нибудь возражения. Было ясно, что эта идея ему не нравится Он был нежным и любящим супругом, и мне показалось, что мама вновь в нерешительности.

Бабушка с дедушкой вели с ним длительные переговоры. Нужно сказать, моя бабушка умела убеждать и была волевой женщиной. Она заявила, что желает в данных обстоятельствах заботиться о своей дочери.

Все очень просто. Мы вместе с ней отправляемся в Корнуолл; детскую там подготовят. Доктор Уилмингхем является другом семьи, он в свое время принимал Анжелет. Лучшая в Корнуолле акушерка живет поблизости. Ее можно доставить в любой момент. Бенедикт должен понять, что тетя Амарилис теперь не в состоянии оказать помощь, а дяди Питера, к которому обращались в экстренных случаях, больше нет. Он, Бенедикт, может приезжать в любое время. Никаких предупреждений или приглашений не требуется. Ему нужно только сесть в поезд и приехать. Корнуолл, конечно, не лондонское предместье, но железнодорожное сообщение очень удобное. В уик-энды он будет посвободней, чем в рабочие дни, но приезжать он может, когда угодно.

Наконец он согласился с разумностью этого решения, и мы с мамой начали готовиться к отъезду в Корнуолл.

* * *

Давно я не чувствовала себя такой счастливой. Как будто бы этого брака вовсе и не было. Видимо, это ясно читалось на моем лице.

Бенедикт стоял на платформе и махал нам рукой на прощанье. Он казался очень одиноким, и до самого последнего момента, пока вокзал не скрылся из глаз, меня не покидали опасения, что мама в последний момент может передумать.

Расставание опечалило ее, и я еще раз убедилась в том, что они действительно сильно привязаны друг к другу.

Я взяла ее ладонь и прижалась к ней щекой. Мама поцеловала меня и сказала:

— Время пролетит быстро.

— Я уверена, нам не придется долго дожидаться Бенедикта, — утешила ее бабушка.

Еще лучше я почувствовала себя, когда мы пересекли Теймар. На станции нас ждал конюх, и вскоре мы уже ехали по извилистым проселкам, а потом показался Кадор, вид которого всегда переполнял мои чувства.

Но на этот раз я была взволнована как никогда, поскольку судьба, сжалившись надо мной, вернула мне мать, хотя бы на время.

Я подсчитывала недели, в течение которых мы будем вместе. Мы будем вместе ухаживать за ребенком.

Нужно почувствовать себя несчастной, чтобы оценить настоящее счастье, и за время этого путешествия я убедилась в том, что никогда в жизни не была так счастлива, как сейчас.

С каким удовольствием мы здесь устраивались! Это выглядело как возвращение домой. У мамы поднялось настроение. Она любила Кадор, потому что в детстве это был ее родной дом и она с родителями была очень близка. Если что-то могло заставить ее перестать грустить из-за расставания с Бенедиктом, так это Кадор.

Мы приехали в начале апреля, когда здесь особенно красиво. Весна приходила в Корнуолл раньше, чем в Лондон. Весеннее настроение носилось в воздухе. Я ощущала запах моря и прислушивалась к мягкому шуму накатывающихся волн. Как это было приятно!

Бабушка с дедушкой разделяли мою радость, ведь их любимая дочь находилась под крышей родного дома.

Первым, делом моя бабушка вызвала миссис Полгенни, которая тотчас пришла. Мне показалось, что она выглядит постарше, чем когда я видела ее в последний раз, но, пожалуй, еще более благочестивой.

Перспектива появления нового младенца обрадовала ее.

— Чудно будет, когда у вас в Кадоре появится малыш, миссис Хансон, сказала она. — Кажется, только вчера я принимала мисс Анжелет.

— Да, ребенок моей дочери расположится в ее старой детской. Мы так рады, что она здесь. Я этим в Лондоне так и сказала, миссис Полгенни, что у них там лучшей акушерки, чем у нас, не найти.

— Очень любезно с вашей стороны, миссис Хансон.

Что ж, Господь сподобил меня на такую работу — вводить детишек в этот мир. Я на это дело так смотрю.

Мы с бабушкой переглянулись и улыбнулись друг другу.

— Что ж, мне надо бы взглянуть на мисс Анжелет… если это будет удобно.

— Конечно, — сказала бабушка. — Я сейчас же провожу вас в ее комнату.

Бабушка ушла вместе с ней, но вскоре присоединилась ко мне.

— Она продолжает петь песнь Господню в стране язычников, — заметила бабушка.

— Наверное, очень приятно быть столь уверенной в своей непогрешимости, — сказала я. — Любопытно, многие ли разделяют ее мнение?

— О, миссис Полгенни не интересует чужое мнение. Мне кажется, я не знаю другого человека, который был бы столь доволен собой.

— Интересно, как ее зовут? Я имею в виду имя.

— Как-то раз я его слышала. Что-то совершенно неподходящее. Виолетта, по-моему. Ничего менее похожего на фиалку невозможно представить.

— Кажется, Святой Виолетты не было?

— Думаю, не было, но теперь будет, по крайней мере, по мнению миссис Полгенни. Тем не менее она и в самом деле очень хорошая акушерка, так что придется мириться с ее чудачествами.

Появилась миссис Полгенни. Она была чем-то озабочена. Бабушка тут же спросила:

— Ну как, все в порядке?

— О да.

Миссис Полгенни бросила взгляд на меня, и бабушка кивнула. Я понимала, что это значит: миссис Полгенни собиралась говорить что-то, не предназначенное для моих ушей.

Я вышла из комнаты, но не собиралась уходить.

Речь шла о моей маме, и я намеревалась узнать, что происходит, поскольку вид миссис Полгенни встревожил меня. Выходя, я оставила дверь слегка приоткрытой и остановилась в коридоре, внимательно прислушиваясь.

— Она выглядит истощенной, миссис Хансон.

— У нее за плечами длительное путешествие из Лондона.

— М-да, — сказала миссис Полгенни. — Надо бы ей было приехать раньше. Она должна хорошенько отдохнуть.

— Именно поэтому она здесь. Надеюсь, ничего серьезного, миссис Полгенни?

— Нет… нет… — Она говорила как-то неуверенно, потом продолжила:

— Похоже, у нас на недельку-другую больше, чем вам казалось.

— В самом деле?

— Думаю, что так. Но, как бы то ни было, теперь она здесь. Хорошо, что она не стала тянуть с этой поездкой. Вы уж не бойтесь, мы о ней позаботимся.

Теперь она в хороших руках. С Божьей помощью все уладится.

— Да, конечно, миссис Полгенни.

Как только миссис Полгенни ушла, я отправилась к бабушке.

— С мамой действительно все в порядке? — спросила я.

— Да. Миссис Полгенни считает, что ей, нужно хорошенько отдохнуть. Естественно, путешествие утомило ее. Теперь она быстро поправится.

— Мне показалось, что миссис Полгенни выглядела встревоженной.

— Нет, вовсе нет. Просто она хочет, чтобы мы поняли, какой она незаменимый человек. Такая уж у нее манера.

Мы рассмеялись и поднялись в комнату мамы.

— Святая миссис Полгенни считает, что тебе нужно побольше отдыхать, сказала ей бабушка.

Мама откинулась на подушку и улыбнулась.

— С удовольствием подчиняюсь, — сказала она. — Я и впрямь устала.

Бабушка нагнулась и поцеловала ее.

— Я так счастлива, что ты вернулась домой, — сказала она.

* * *

Мы сидели за обеденным столом. Мама, явно посвежевшая, в длинном розовом платье, выглядела превосходно. Мисс Браун обедала в своей комнате. Вообще, с едой были кое-какие сложности. Бабушка с дедушкой не хотели, чтобы она ела в одиночестве, а она, конечно, не желала садиться за стол с прислугой.

В Мэйнорли и в лондонском доме было по-другому: там мы с мисс Браун обычно ели вместе, но здесь семейный круг воспринимали в более узком смысле слова. Мисс Браун часто ссылалась на то, что ей следует поработать и потому она предпочитает поесть у себя. Думаю, она действительно иногда предпочитала есть одна. Во всяком случае, в этот вечер все обстояло именно так.

В общем, за столом сидели бабушка, дедушка, мама и я.

— Полагаю, что Джек и Мэрией завтра приедут повидаться с тобой, сказала бабушка. — Они очень рады, что ты приехала. Мэриен сможет тебе во многом помочь, она такая практичная. И к тому же у нас под рукой есть миссис Полгенни. — Бабушка бросила взгляд на меня, — Как жаль, что здесь нет Патрика.

— Бедный мальчик! Из-за этой школы он почти не приезжает сюда. Он сильно вырос.

— Расскажи нам лучше, что здесь происходит, — предложила мама.

— О, ничего особенного. Знаешь, в такой глухомани жизнь идет по наезженной колее — У вас ведь здесь жили французские беженцы.

Они все еще в Хай-Торе?

— Нет. Они купили собственный дом, хотя, возможно, и жалеют, что уехали отсюда. Теперь у них дом возле Чизлхерста. Они гордятся своими связями в аристократическом обществе.

— О да, — вспомнила мама, — ведь туда удалились император с императрицей, не так ли?

— Да, несчастные изгнанники. Говорят, там у них прекрасный дом. Когда император умер, Бурдоны решили, что им следует поехать утешать императрицу.

Кажется, она держит там что-то вроде маленького королевского двора.

— Я слышала о смерти императора, — сказала мама. — В январе, по-моему?

Бабушка кивнула.

— А что там с дочерью миссис Полгенни? — спросила я.

— Ли теперь живет с тетушкой. Вроде бы где-то в Сент-Иве.

— Тетушка! Что за тетушка? Сестра миссис Полгенни?

— Видимо, да.

— Я и не знала, что у нее есть родственники, — сказала я, — Я думала, что она спустилась прямо с небес, чтобы попытаться спасти людей, погрязших во грехах.

Все рассмеялись, а бабушка сказала:

— Признаться, я плохо представляю ее ребенком, который растет, как обычные детишки.

— Очень может быть, что в те времена она была нормальной, — сказала мама, — а потом вдруг осознала, что на нее возложена миссия… как Святой Павел на пути в Дамаск.

— Я уверена, миссис Полгенни одобрила бы это сравнение, — заметила бабушка.

— А Ли отремонтировала гобелены в Хай-Торе? — спросила я.

— Да. Она жила там несколько недель… думаю, около месяца. Это изменило ее. Раз или два я ее видела. Она выглядела такой довольной и счастливой.

Бедняжка! Должно быть, она чувствовала себя великолепно вдали от матери.

— Почему благочестивые люди так часто доставляют другим неудобства? удивилась я.

— Сомневаюсь в том, что они столь благочестив. как сами считают, ответила бабушка, — и в том, что остальные так уж плохи, как утверждают эти благочестивые.

— Главное, не позволять подобным людям вмешиваться в свою жизнь, добавил дедушка.

— Это не так-то легко, если ты приходишься дочерью этому человеку, возразила моя мать и вздохнула:

— Бедная Ли!

— Что ж, я довольна уже тем, что ей удалось порадоваться жизни в Хай-Торе, — сказала я. — А теперь, значит, она уехала к тетушке. Похоже, страсть к путешествиям входит у нее в привычку.

— Меня удивляет, что миссис Полгенни разрешила это, — заметила мама.

— Но ведь тогда тоже удалось убедить ее отпустить девушку, хотя поначалу она решительно возражала.

— Ли становится взрослой, — сказала мама. — Возможно, у нее появилась не только склонность к путешествиям, но и другие собственные желания.

Мы продолжали говорить о жизни в Полдери. Мама расспрашивала о людях, которых знала с детства.

Как чудесно было сидеть в кругу близких людей!

Для меня это был самый счастливый день с тех пор, как я услышала, что мама собирается замуж за Бенедикта Лэнсдона.

* * *

Дни летели быстро. Мама протестовала против вынужденного безделья. Вызвали доктора Уилмингхема, который признал ее состояние вполне удовлетворительным. Будучи старым другом семьи, он остался на ленч. Его взгляды на миссис Полгенни совпадали с мнением моей бабушки.

— Временами она может даже раздражать, — сказал он, — но трудно найти лучшую акушерку. Это действительно акушерка от Бога. Побольше бы таких, как она.

Я часто ходила вместе с мамой на короткие прогулки.

— Свежий воздух и движение пойдут на пользу, — сказал доктор Уилмингхем, — если с этим не переусердствовать.

Обычно мы гуляли по саду, но матери иной раз хотелось пройтись подальше. Она очень любила прогулки к пруду Святого Бранока. Это место действовало на нее как-то завораживающе. Она столько раз рассказывала мне о том, как прочесывали этот пруд в поисках моего тела, что я уже знала эту историю наизусть.

Такие места почти не меняются. Вероятно, и много лет назад здесь были плакучие ивы, склоняющиеся к воде, и топкая почва возле берега. Мама любила присаживаться на один из выпирающих из земли камней и смотреть на поверхность воды, уносясь мысленно куда-то далеко.

Время от времени нам доводилось замечать Дженни Стаббс, иногда поющую своим странным, не от мира сего голосом, жутковато звучавшим возле пруда.

Она обычно обращалась к нам так:

— Добрый день вам, миссис Анжелет и мисс Ребекка.

Мама очень любезно отвечала на приветствие.

Похоже, Дженни питала к ней слабость. Меня она почти не замечала, и это казалось странным: ведь именно меня она в свое время похитила, считая, что я — ее ребенок.

— Добрый день, Дженни. Чудесная сегодня погода, правда?

Иногда Дженни останавливалась и покачивала головой. Она удивленно рассматривала мою мать. Сейчас признаки беременности стали уже совершенно очевидными.

Однажды Дженни вдруг сказала:

— Вижу, вы кого-то ждете, мисс Анжелет.

— Да, Дженни.

Дженни пожала плечами и захихикала. Потом она ткнула себя пальцем в грудь.

— Я тоже, мисс Анжелет. У меня будет маленькая девочка…

— Конечно, Дженни, — сказала мать.

Дженни улыбнулась и пошла к своему дому, напевая на ходу.

Несколько раз приезжал Бенедикт. Мы никогда не знали, в какой момент его ждать. Являлся он неожиданно, омрачая мое настроение, потому что тогда мне казалось, что я опять теряю маму. Он был из тех мужчин, которые словно заполняют собой все пространство. За обеденным столом именно он руководил разговором. Речь шла о текущих событиях партийной жизни и о том, когда ожидаются следующие выборы.

Было такое чувство, что мистер Глад стон и мистер Дизраэли незримо присутствуют за нашим столом.

Во время своих визитов Бенедикт постоянно находился вместе с моей мамой, и я чувствовала себя ненужной.

Однажды я услышала, как он сказал:

— Это тянется слишком долго. Я жалею, что отпустил тебя так далеко.

Она тихо, счастливо рассмеялась и ответила:

— Теперь уже недолго, милый. А потом я вернусь домой с малышом. Это будет просто восхитительно!

Тогда я осознала, что надо радоваться каждому счастливому моменту, потому что их оставалось немного.

* * *

Наступил май. В следующем месяце должен был родиться ребенок. Миссис Полгенни была теперь уверена в том, что это произойдет раньше, чем предполагалось вначале.

— Скоро я уже не смогу совершать дальние прогулки, — сказала мама, Может быть, тебе лучше отказаться от них уже сейчас, — ответила я.

— Я хотела бы еще раз увидеть пруд;

— Не думаю, что тебе удобно сидеть на этих каменных валунах.

— Мне сейчас везде неудобно, Бекка.

— К тому же они могут быть сырыми.

— В такую-то погоду? Уже несколько недель не было дождя. Пойдем.

— Хорошо но, если ты устанешь, мы вернемся.

— Туда я дойду. Мне этого хочется.

— Почему это место так завораживает тебя? Там довольно мрачно, к тому же мне все время кажется, что вокруг таятся какие-то злые силы.

— Возможно, именно потому меня туда и тянет.

— Следовало бы огородить пруд перилами, чтобы избежать несчастных случаев, — сказала я.

— Тогда местность полностью изменилась бы.

— Наверное, это было бы к лучшему.

Она покачала головой.

Придя туда, мы уселись на валуны. Вокруг царила тишина. Немного помолчав, мама сказала:

— Бекка, я хочу поговорить с тобой.

— Да, я слушаю.

— Ты очень дорога мне. Я никогда не забуду день, когда ты родилась.

— На этом золотом руднике…

— Ты совершенно изменила мою жизнь… и это навсегда. Не стоит думать, что сейчас я люблю тебя меньше, чем раньше. Ты же не возражаешь против этого малыша, правда?

— Возражаю? Да я всегда обожала детей.

— Я хочу, чтобы ты полюбила его по-настоящему.

Это очень важно для меня. Меня вдруг осенило, как будто я заглянула в будущее. Есть какие-то свойства у этого места…

— Да, — согласилась я. — Что-то здесь есть. Ты думаешь, что если я ревную тебя… к нему, то могу ревновать и к малышу?

— Я люблю тебя ничуть не меньше оттого, что люблю других.

— Я понимаю.

— Никогда так не думай.

Я покачала головой. Я была слишком взволнована, чтобы что-то говорить.

Мама взяла мою руку и прижала ее к своему животу.

— Ты молода, — проговорила она. — Люди могут сказать, что тебе еще не понять подобных вещей, но я так не считаю. Ты — мое родное дитя, моя частица.

Вот почему мы всегда были близки… до тех пор… ну, ты понимаешь. Отбрось эти мысли, Бекка. Ему твоя любовь нужна не меньше, чем мне. Он чувствует себя оскорбленным, потому что думает, будто ты презираешь его. Ты ощущаешь движение? Это ребенок, Бекка… наш ребенок… твой, мой и его. Обещай мне, что будешь любить его, заботиться о нем, присматривать.

— Конечно, обещаю. Это будет моя сестра… или брат. Конечно, я буду любить его. Обещаю тебе.

Она приложила мою ладонь к тубам и поцеловала ее.

— Спасибо тебе, милое дитя. Ты доставила мне огромную радость.

Еще некоторое время мы сидели, глядя на пруд.

Внезапно мама встала и взяла меня за руку.

— Пойдем, — сказала она. — Ты — мое дорогое дитя всегда помни об этом.

* * *

Я постоянно была рядом с ней. Казалось, с моих плеч упало тяжкое бремя. Когда родится ребенок, мы вернемся назад, к моему отчиму. Я попытаюсь избавиться от ненависти к нему. Теперь я сознавала свою вину.

Бенедикт хотел, чтобы я была членом семьи. Он не собирался отвергать меня. Я сама сделала себя отверженной Все изменится, когда родится ребенок.

Мама перестала выходить на улицу. Миссис Полгенни являлась ежедневно и сообщала о своей готовности:

— При первых же признаках я буду здесь.

Часто к ленчу приходил доктор Уилмингхем. Мама была бы рада присоединиться к нам, но она быстро утомлялась.

Патрик ненадолго приехал в Пенкаррон Мэйнор, и мы с ним вместе катались верхом. Это было похоже на старые добрые дни, однако сейчас мне не хотелось надолго покидать Кадор: я хотела побольше времени проводить с мамой.

Как-то во второй половине дня мы с Патриком катались верхом. Когда подъехали к Кадору, Патрик попрощался и направился в Пенкаррон, а я развернула коня к дому. День был облачный, собирался дождь.

По пути я проезжала мимо дома миссис Полгенни. Мы всегда посмеивались над его чопорным видом: выскобленные ступеньки, сверкающие ручки, окна, обрамленные по краям тяжелыми шторами и затянутые кружевными занавесочками, — чтобы прикрыть обитателей дома от греховного окружения, говорили мы.

Миссис Полгенни находилась, видимо, в Западном Полдери. Я слышала, что с утра ее вызывали на роды миссис Пегготи.

Бросив взгляд на окно, я заметила в нем силуэт.

Выходит, миссис Полгенни была дома. Это значило, что Пегготи уже благополучно родила. Силуэт мелькнул только на мгновение, а потом пропал.

Я заколебалась. Бабушка несколько беспокоилась за миссис Пегготи, поскольку рожала та впервые, а было ей уже под сорок лет — не совсем удачный возраст для того, чтобы заводить ребенка. Хорошо бы было узнать, как прошли роды. Я соскочила с седла, привязала лошадь к кусту и, поднявшись на крыльцо, постучала в дверь.

У меня невольно появилась улыбка при мысли о том, что подумает миссис Полгенни, если я спрошу, как прошли роды. От одной из служанок я знала ее мнение о себе: «Из молодых, да ранняя». Это значило, что я знаю больше, чем положено ребенку, и миссис Полгенни кажется, что в Кадоре напрасно смотрят на это сквозь пальцы.

Нужно сказать, я испытывала тайное удовольствие, шокируя ее.

Я стояла и ждала. Никто не выходил. Дом казался вымершим. Но я была уверена в том, что видела ее в окне, во всяком случае, это должна была быть она, потому что Ли находилась у тетушки в Сент-Иве.

Прождав почти десять минут, я забралась в седло и поехала. Все это меня озадачило. Я была уверена, что кого-то видела в доме.

Вскоре я забыла об этом инциденте — до следующего утра, когда бабушка объявила, что миссис Пегготи родила чудесного мальчишку.

— По словам миссис Полгенни, ребенок родился в три часа утра. Она пробыла там почти полные сутки и совершенно измотана.

Значит, в то время ее не было в доме. Очень странно!

Конечно, мне могла всего лишь почудиться тень в окне, но я знала, что не ошибаюсь. Это казалось весьма загадочным.

* * *

Пришел июнь. Миссис Полгенни была, как она говорила, «под рукой». Он выглядела какой-то озабоченной, что немножко беспокоило меня. Неужели она не очень уверена в себе?

Однажды утром она сказала бабушке:

— Вы знаете, я тут чуть с ног не свалилась от удивления. Никогда бы в такое не поверила! Я, конечно, видела, что у нее что-то не то… глаз-то, знаете, у меня наметанный. Ну, я и говорю ей: «Дженни, хотелось бы мне взглянуть на тебя». Она обрадовалась, впустила меня, а когда я осмотрела ее, то, знаете, глазам своим не поверила…

Я внимательно слушала ее. Я постоянно была настороже. У меня появилось предчувствие, что с матерью не все в порядке, и хотя со мной мало говорили на эту тему, мне казалось, что от меня что-то скрывают, Я решила выяснить это, потому что была обязана знать. Подслушивала я совершенно бесстыдно и все подряд, надеясь выяснить истинное положение дел, касающихся моей мамы.

И вот так я узнала, что Дженни Стаббс действительно ждет ребенка. Это стало предметом всеобщих толков в Полдери. Как же это могло случиться? Все начали припоминать, что происходило во время сбора урожая в сентябре или октябре. Тут же вспомнили, что Пегготи нанимали работников на уборку урожая. (В прошлом случае с Дженни люди предполагали, что отцом ребенка был один из наемных работников.) Полубезумная Дженни очень хотела иметь ребенка и в своих фантазиях уверила себя в том, что он у нее действительно появился. А по утверждению знатоков, вроде миссис Полгенни, такие навязчивые идеи делают зачатие более вероятным.

Миссис Полгенни взяла на себя обязанность позаботиться о девушке. Ей не нужно было никакой помощи и никакого вознаграждения. Вероятно, у нее была личная беседа с Господом, который сообщил ей, что Дженни действительно беременна и на миссис Полгенни возлагается миссия помочь ей.

Услышав новость, мама обрадовалась.

— Я знаю, какое прекрасное чувство — приносить в этот мир ребенка. Это потрясающее ощущение.

Бабушка заметила, что, когда Дженни в прошлый раз действительно родила ребенка, она была очень счастлива и даже, кажется, прекратила свои чудачества. Эти роды могут стать началом ее новой жизни.

Очень может быть, что она вновь станет нормальной.

— Ну и ну! — заявила миссис Полгенни. — Теперь у меня хлопот полон рот. Двое младенцев готовы появиться на свет, и при этом одновременно. Господь даст мне силы.

— Как, должно быть, приятно миссис Полгенни чувствовать, что она выполняет Божественную миссию, что-то вроде помощницы Бога по акушерским делам, — сказала бабушка.

Моя мама рассмеялась.

— Никакой в тебе нет богобоязненности, мама, — сказала она.

Я очень ценила такие моменты, проведенные возле нее. Мне никогда не забыть их.

Настал тот самый день. Весь дом жил ожиданием.

Вскоре должно было начаться тяжелое испытание. Потом мама возрадуется, и появится новый член семьи.

Прибывшая миссис Полгенни сообщила:

— Вчера ночью я приняла ребенка у Дженни Стаббс… чудесная маленькая девчушка. Дженни вне себя от радости.

— А кто за ней ухаживает? — спросила бабушка.

— Я забрала ее к себе как раз перед самыми родами. Я решила, что так будет лучше, поскольку миссис Лэнсдон тоже пришла пора рожать. Ли дома, она поможет.

— Как вы добры, миссис Полгенни!

Миссис Полгенни похорошела и стала еще более добродетельной, чем обычно.

— Ну, у нее-то все уже позади. Теперь очередь миссис Лэнсдон.

Позже бабушка сказала мне:

— Все-таки в глубине души она добрый человек, несмотря на то, что так пыжится. Как хорошо, что она позаботится о Дженни.

В то время мне все это казалось естественным. Роды у Дженни прошли нормально. Мы думали, что и у мамы все будет так же.

Миссис Полгенни приехала в одиннадцать утра, а ко второй половине дня мы поняли, что далеко не все идет удачно. Послали за доктором Уилмингхемом.

Приехал Бенедикт. На станции его никто не встречал, но мы не удивились его появлению, поскольку предполагали, что он приедет в Кадор к родам. Он хотел тут же пройти к маме, но его не пустили.

— Ей дадут знать, что вы здесь, — сказала бабушка, — и это успокоит ее.

А потом начались самые ужасные часы в моей жизни.

Я не все помню отчетливо. Позже я пыталась выбросить это из головы, потому что вспоминать было страшно. До некоторой степени мне это удалось, и сейчас в моей памяти остались только какие-то неясные картины.

Тем не менее, я Живо помню, сколь ужасны были часы ожидания, когда я сидела с дедушкой и бабушкой… и с ним. Он не мог усидеть на месте и постоянно расхаживал по комнате, забрасывая нас вопросами.

Как она выглядела? Почему за ним не послали раньше? Нужно немедленно что-то делать…

Дедушка сказал ему:

— Ради Бога, успокойтесь, Бенедикт, Все с ней будет в порядке. О ней заботятся как нельзя лучше.

Бенедикт сердито сказал:

— Она должна была остаться в Лондоне.

— Кто же мог знать? Мы думали, что так будет лучше, — ответила бабушка.

— Какой-то деревенский докторишка! И глупая старуха…

Я разозлилась на него. Он обвинял моих бабушку с дедушкой. Но они, как и я, понимали, что лишь чрезвычайное волнение заставляло его вести себя так, что, возлагая вину на других, он давал выход своим страхам и страданию.

Время тянулось бесконечно. Мне казалось, что все часы остановились. Ожидание… ожидание… и с каждой секундой я боялась все больше.

Это становилось невыносимым. Холодный страх постепенно парализовывал меня. Я чувствовала, что то же самое происходит и с остальными. Возле меня сидела бабушка. Мы смотрели друг на друга и даже не пытались скрыть свои чувства. Она взяла меня за руку и крепко сжала ее.

Потом вышел доктор, вслед за ним появилась миссис Полгенни. Им было не обязательно что-нибудь говорить. Мы все поняли, и меня охватило всепоглощающее чувство одиночества.

 

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Вспышки невыносимого отчаяния, перемежающиеся периодами никогда ранее не испытываемого мной чувства полной безнадежности, преследовали меня в то время. Помню, как мы стояли возле маминой кровати. Она была прекрасна: на ее лице застыло выражение покоя; она была так бледна, так молода — и так далека от всех нас. Я не могла смириться с тем, что ее уже нет с нами.

На ребенка мы едва взглянули. Наверное, это было просто невыносимо. Если бы не ребенок, ничего этого не случилось бы.

Бабушка с дедушкой были убиты горем. Они так нежно любили свою дочь! Случившееся потрясло их не меньше, чем меня. Что касается Бенедикта, трудно описать выражение отчаяния на его лице. Казалось, он винил в случившемся весь мир. Именно тогда я осознала, как он любил ее. Думаю, все мы испытывали потребность уйти куда-нибудь, чтобы побыть наедине со своим горем.

Ребенком занимались миссис Полгенни и доктор. У меня складывалось впечатление, будто они не верят в то, что девочка выживет. Существовала проблема кормления, но в этом миссис Полгенни была непревзойденным авторитетом. Мы были слишком сражены горем, чтобы думать о чем-то другом. Не представляю, что бы мы делали без миссис Полгенни.

Впоследствии бабушка говорила, что мы должны быть вечно благодарны ей. Она слегка суетилась, но продолжала ухаживать за ребенком, пока мы лелеяли свою скорбь.

Потом настало время подумать о текущих делах. Я решила, что ребенок останется в Кадоре. Я знала, что, когда бабушка немного придет в себя после этого ужасного удара, она тоже захочет сделать так. Однако поначалу мне было трудно думать о девочке, и, каким бы странным это ни представлялось нам позже, миссис Полгенни, кажется, все понимала. Она перестала быть вестником Господним и превратилась в деловитую сестру милосердия, отдавшуюся заботам о живых, в то время как мы продолжали скорбеть об ушедшей.

Кое-как мы протянули этот день и ночь, а утром, встав с постели после короткого сна, я вдруг осознала, что жизнь продолжается. Мама умерла, и мне следует смириться с этим. На этот раз я по-настоящему потеряла ее.

Мы все находились в подавленном состоянии, и Бенедикт в большей степени, чем остальные. Дедушка пытался быть здравым и рассудительным, пытался думать о будущем, лишь бы как-то спрятаться от ужасного настоящего. Был назначен день похорон.

Мама лежала в гробу… Она, которая всегда была такой живой, такой веселой, — главным для меня в жизни человека.

Конечно, у меня оставались дедушка с бабушкой, за что я благодарила Бога. А еще этот ребенок. По словам миссис Полгенни, девочка была очень слаба, так что нам не следовало суетиться вокруг нее:

— Оставьте ее сейчас в покое, предоставьте ее мне.

Мы так и поступили — по-моему, с чувством облегчения.

Настал день похорон. Я никогда его не забуду: экипажи, катафалк, могильщики в траурных одеждах, запах лилий… Впоследствии этот запах всегда напоминал мне о похоронах.

Мы стояли возле могилы: Бенедикт, дедушка с бабушкой и я, держа бабушку за руку. Я видела, как мой отчим смотрел на комья земли, падающие на крышку гроба, мне больше никогда не доводилось видеть на чьем-либо лице такое отчаяние.

Потом мы вернулись в Кадор, ставший домом скорби.

Я убеждала себя, что это должно измениться, так как ничто не длится вечно.

На следующий день Бенедикт уехал. Наверное, ему не хотелось никого из нас видеть.

У дверей стоял экипаж, который должен был увезти его на станцию, и мы спустились вниз, чтобы попрощаться с ним. Бабушка пыталась утешить его, глубоко осознавая его горе.

Она сказала ему:

— Оставьте все как есть, Бенедикт. Позже, когда все придут в себя, мы что-нибудь придумаем. Ребекка и ребенок пока останутся с нами.

Я видела выражение его лица, когда она упомянула о ребенке. Это была резкая враждебность, граничащая с ненавистью. Я понимала, что он должен кого-нибудь осудить, чтобы облегчить свое невыносимое горе, должен вытеснить его более сильным переживанием. Я чувствовала, что он недружелюбно относится к девочке и всю жизнь будет напоминать себе, что, если бы не она — Анжелет была бы с ним.

Я понимала его чувства, поскольку тоже ощущала подобную неприязнь и сознавала, что это может стать преобладающим чувством. Но он винил во всем ребенка, а я винила его. Он внушал себе, что ребенок виноват в смерти матери, а я считала, что, если бы, мама не вышла замуж за Бенедикта, мы по-прежнему чудесно жили бы вместе.

Когда он уехал, стало легче.

Пенкарроны — бабушка и дедушка Патрика — снова показали себя верными и преданными друзьями.

Когда-то их дочь Морвенна и моя мама впервые вместе появились в свете; затем Морвенна со своим мужем отправилась в Австралию вместе с моими родителями; там родились я и Патрик. Наши семьи были так тесно связаны, что можно было считать нас единой семьей.

После отъезда Бенедикта миссис Пенкаррон сказала моей бабушке:

— Я хочу забрать вас к себе, в Пенкаррон. Хочу, чтобы вы провели у нас хотя бы два дня.

— Есть ведь еще этот ребенок… — сказала бабушка.

Миссис Пенкаррон задумалась, а потом сказала:

— Миссис Полгенни присмотрит за ребенком. Вам необходимо уехать отсюда, чтобы хоть немного отвлечься.

Наконец бабушка позволила убедить себя, и мы поехали.

Пенкарроны делали все возможное, чтобы помочь нам. Проку от этого, впрочем, было немного. Бабушка была очень беспокойна. Мы часто гуляли вместе, и она говорила со мной о матери:

— Я чувствую, что она все еще с нами, Ребекка.

Давай постараемся не отпускать ее. Будем разговаривать так, словно она находится рядом…

Я рассказала ей о разговоре с мамой, который случился несколько недель назад.

— Она просила меня опекать этого ребенка. «Всегда заботься о нем», так она и сказала о моих будущих братишке или сестренке. Странно, что она заговорила со мной возле пруда.

— Это место имело для нее особое значение.

— Да, я знаю. И теперь, оглядываясь назад, я припоминаю, как она говорила это. Как будто знала, что покинет нас.

Бабушка взяла меня под руку:

— У нас остался ребенок, Ребекка.

— Поначалу никто не хотел и смотреть на него.

— Это потому, что…

— Потому, что ее рождение вызвало смерть моей мамы.

— Бедная крошка. Она-то здесь причем? Мы должны и, конечно, будем любить этого ребенка, Ребекка.

Это ведь твоя сестра и моя внучка. Именно этого хотела бы твоя мать… именно этого она бы и ждала.

— А мы уже бросили ее…

— Да. Но после возвращения все пойдет по-другому. Мы найдем утешение в этом ребенке. Мы скажем Пенкарронам, что завтра уезжаем. Они милые люди и поймут нас.

Они действительно поняли нас, и на следующий день мы вернулись в Кадор.

Нас встретила довольная миссис Полгенни.

— Девочке стало лучше, — сказала она. — Она пошла на поправку. Я с ней сижу день и ночь. Было видно, что с ней придется повозиться… хотя поначалу казалось, что не удастся ее вытянуть. Вот увидите, как она изменилась. Орет во всю глотку… ее светлости что-то не нравится.

Она с гордостью ввела нас в детскую. И верно, девочка изменилась. Она выглядела пухленькой, более здоровой — совсем другой ребенок.

— Теперь она начнет расти как на дрожжах, — сказала миссис Полгенни. Раз уж выжила, дело пойдет на лад.

Наверное, именно с этого момента у нас изменилось настроение. Нам нужно было думать о ребенке, заботиться о его будущем.

* * *

Мы поступили разумно, проведя несколько дней у Пенкарронов. Эта поездка проложила границу между ужасными переживаниями и последовавшей повседневной жизнью.

По возвращении мы осознали, что жизнь продолжается. Очевидно, в глубине души мы не верили в то, что ребенок выживет и что возле нас постоянно будет находиться воплощенное напоминание о смерти любимого человека. И доктор Уилмингхем и миссис Полгенни явно полагали, что ребенок последует за своей матерью, но каким-то чудом девочка не только выжила, но и поправилась. Мы должны были любить и нянчить ее — именно этого хотела бы моя мать.

Теперь самым главным для нас стал ребенок, и мы мало-помалу начали излечиваться от горя.

Нужно было крестить ребенка. Ее назвали Белинда-Мэри. Имя выбирала моя бабушка.

— Оно просто пришло мне в голову, — сказала она.

С этих пор в нашем доме появилась вполне определенная личность Белинда. Мы сразу заметили, что это необычный ребенок: она была сообразительней других малышей, и нам даже казалось (как бы нелепо это ни звучало), что она узнает нас.

Миссис Полгенни, к счастью, была в это время свободна от прочих пациентов и смогла на некоторое время взять на себя роль няни. Вероятно, именно благодаря ее искусству ребенок чувствовал себя так хорошо. Бабушка сказала, что нам необходима няня, и миссис Полгенни согласилась с этим.

Примерно через неделю после нашего возвращения от Пенкарронов она сделала нам одно предложение,

— Это о моей Ли, — сказала она. — Не знаю, конечно, но с тех пор, как она ездила в Хан-Тор заниматься рукоделием, с ней что-то неладное. Я уж думаю, не сглазила ли ее в Сент-Иве моя сестра, чтобы Ли подольше оставалась при ней.

Мы с бабушкой обменялись многозначительными взглядами. Нам трудно было представить, чтобы Ли хотела вернуться в этот дом, где безукоризненная чистота ценилась почти так же, как богобоязненность.

— Ли умеет обращаться с малышами, — продолжала миссис Полгенни. — Я ведь ее кое-чему учу… да и сама я буду неподалеку. В общем, я думаю, что для Ли было бы неплохо поработать нянькой у вашей малышки.

— Как! — воскликнула бабушка. — Да ведь у Ли золотые руки!

— Вот пусть она их и приложит ради ребеночка. Девочку-то надо обшивать.

— Вы уже говорили с ней об этом?

— Ну да, говорила. Поверьте, Ли сама хочет взяться за такую работу. Устала она вечно сидеть над рукоделием, да и для глаз это вредно. Она чувствует, что глазам пора отдохнуть. У нее даже головные боли начались. В общем, моя дочь хочет быть нянькой у этого ребенка. Чего она не знает — я подскажу. А малышей она действительно любит.

— Что ж, — сказала бабушка, — если Ли и в самом деле согласна, это превосходная идея.

— Я пришлю ее сюда. Пусть поговорит с вами.

— Это решило бы проблему… да и человек нам знакомый. Меня это устраивает.

Так Ли пришла к, нам и вскоре поселилась в детской. Ребенок, похоже, принял, ее благосклонно, и все были довольны.

Нам всегда нравилась Ли, хотя, конечно, раньше мы видели ее нечасто. Она сидела взаперти в своем доме, выходя из него только в сопровождении матери.

Теперь она казалась совсем другим человеком, более счастливым, чему я, впрочем, не удивилась. Она была спокойной и скромной. Бабушка сказала, что нам очень повезло с няней.

Ли расцвела и стала настоящей красавицей — с довольно загадочной внешностью, с длинными темными волосами и одухотворенными карими глазами. Ее привязанность к девочке была несомненной. Бабушка заметила, что с ребенком на руках Ли напоминает мадонну с картин эпохи Ренессанса. Как только малышка начала узнавать окружающих, она стала тянуться к Ли.

Наш интерес к детской помог нам пережить эти самые тяжелые месяцы. Мы постоянно говорили о Белинде. Ее первая улыбка, первый прорезавшийся зуб все приобретало для нас чрезвычайную важность и было необычайно захватывающим.

Во всяком случае, мы оправились от полученного удара и смирились с тем, что моей мамы больше не было с нами.

Мы втроем сидели за завтраком, когда принесли почту. Среди прочего там было и письмо от Бенедикта.

Бабушка встревоженно взглянула на него, и я поняла, что ей страшновато вскрывать письмо.

Она неуверенно сказала дедушке:

— Это от Бенедикта.

Дедушка медленно кивнул.

— Он, наверное, хочет забрать ребенка…

Дедушка спокойно сказал:

— Вскрой его, Аннора. Бенедикт, скорее всего, понимает, что Белинде и Ребекке лучше остаться здесь.

Бабушкины пальцы слегка дрожали, но по мере чтения выражение ее лица начало проясняться. Я жадно смотрела на нее.

— Он пишет, что считает себя ответственным за малышку и за Ребекку.

— Только за Белинду, — возразила я.

— Ну, я полагаю, что, будучи твоим отчимом, он является и твоим опекуном, — сказал дедушка.

— Нет. Меня опекаете вы.

Дедушка улыбнулся и спросил:

— Что там еще в письме?

— Он пишет, что предпримет соответствующие шаги, а пока, если это нас не затруднит, детям было бы лучше оставаться здесь. — Бабушка засмеялась. Не затруднит! Вот уж, действительно…

Я тоже рассмеялась.

— Мы не нужны ему, так же как и он нам.

— Значит, все в порядке, — заключила бабушка.

— Бенедикт хочет дать понять, что сознает, как мы помогаем ему, заметил дедушка;

— Что это он такое говорит?

— Думаю, речь идет о няне и всем прочем.

— Какая чепуха!

— Что ж, отлично. Будем жить, как прежде.

Мы почувствовали облегчение, но, тем не менее, я призадумалась. Меня смутило напоминание о том, что Бенедикт является моим опекуном и отцом Белинды, что именно он будет решать наше будущее. Подбежав к бабушке, я прильнула к ней.

— Мы останемся с вами, — сказала я, — Я не хочу покидать вас.

— Все будет хорошо, — заверил меня дедушка. — Подобным образом он выражает заботу о вас. Он рад тому, что вы здесь, под нашим присмотром, ведь нам это сделать гораздо легче, чем ему.

Когда позже я вновь заговорила с бабушкой да эту тему, она сказала:

— Не беспокойся. Без жены ему будет нелегко организовать домашнее хозяйство — хоть в Лондоне, хоть в Мэйнорли. Бенедикт поглощен своей карьерой.

Он просто хочет подчеркнуть, что чувствует свою ответственность, но он, конечно же, понимает, что для Белинды не придумать лучшего места. Не забывай, что он — ее отец.

— Лучше бы это было не так, — сказала я.

Бабушка лишь печально покачала головой.

Она так же, как и я, мечтала о том, чтобы все шло, как прежде, когда мы счастливо жили вместе.

* * *

Прошел год, и настала годовщина смерти моей матери. В течение этого года Бенедикт нанес два визита в Корнуолл. Он осматривал своего ребенка. Я в это время находилась в детской. Белинда отнеслась к нему безразлично. Ли подняла ее и передала ему на руки.

Он осторожно поднял ее, и тут Белинда издала протестующий вопль, который тут же сменился удовлетворенным пыхтением, когда Ли забрала ее обратно.

Ли сказала:

— Очень сообразительная малышка. Вы будете ею гордиться.

Мой отчим внимательно поглядел на Ли. Она опустила глаза и слегка покраснела, став еще больше похожей на изображения мадонны. Чуть позже бабушка завела с ним разговор о Ли.

— Она исключительно привязана к Белинде, — сказала она ему, — и хорошо умеет ухаживать за ребенком. Она ведь дочь акушерки, так что многому научилась у своей матери.

— Судя по всему, она знает свое дело, — согласился Бенедикт.

Со мной он говорил сдержанно, видимо, зная мою неприязнь к нему и, возможно, ощущая по отношению ко мне то же самое.

— Ребекка, через некоторое время тебе необходимо будет отправиться в школу, — сказал он. — Гувернантка не может обеспечить достаточного образования.

— Я очень довольна мисс Браун.

— Быть образованной — нечто совсем иное, чем быть довольной. Мы планировали отдать тебя в школу.

Он хотел сказать, что они с мамой когда-то планировали это. Значит, она говорила с ним обо мне.

— Возможно, в следующем году, — сказал он.

Итак, пока я была в безопасности.

Я радовалась его отъезду в Лондон. Бабушка тоже оживилась. Видимо, она никогда не забывала о том, что рано или поздно он заберет у нее и меня, и Белинду.

Меня посылали в школу, но, что касается Белинды, она, по-моему, была ему не нужна. Что-то в его взгляде, когда он смотрел на девочку, подсказывало мне, что он винит ее в смерти своей жены.

* * *

Патрик приехал в Корнуолл на летние каникулы и привез с собой школьного приятеля. Конечно, этот приятель не хотел, чтобы им мешала девчонка. Итак, на этот раз все складывалось иначе. Патрик был очень добрым человеком и всегда внимательно относился к чувствам других людей — он унаследовал это от своей матери, поэтому ему было ясно, что я ощущаю себя отверженной. Он был смущен, но ничего не мог поделать: он был обязан доставлять удовольствие своему гостю. Мы подрастали, и в наших отношениях появилось много нового.

Я часто ходила к пруду и вспоминала о своей маме, о том, как мы сидели там вместе с ней и разговаривали.

Я вспоминала, как она просила меня позаботиться о ребенке, тогда еще не родившемся на свет Она будто предчувствовала, что что-то произойдет и ей суждено умереть.

Этот пруд сыграл в ее жизни особую роль, и, когда я сидела там, у меня появлялось странное ощущение, что мама находится возле меня… пытается заговорить со мной.

Именно здесь, у пруда, я впервые увидела Люси.

Она меня интересовала, поскольку никто до последнего дня не верил в то, что ее мать собирается рожать, и никто не знал отца Люси.

Иногда о ней упоминала миссис Полгенни. Она говорила:

— Не найти лучшей матери, чем Дженни Стаббс, и это весьма странно, потому что у нее, как говорится, кое-чего в голове не хватает. Но, если речь идет о ребенке, она хорошо соображает. Уж на что заморышем была эта Люси, а теперь здоровехонька, и все благодаря заботам Дженни. Такие, как она, просто предназначены быть матерями. Жаль, что милосердный Господь счел необходимым малость недодать ей ума.

Это было единственной критикой в адрес Господа Бога, которую я от нее слышала: очевидно, этот вопрос ее сильно волновал.

Моя бабушка тоже удивлялась. Миссис Грейнджер, на чьей ферме время от времени подрабатывала Дженни, сказала, что эта женщина сильно изменилась после рождения Люси.

— Она теперь вполне разумна, — продолжала миссис Грейнджер, — а что до Люси, так за самой мисс Белиндой лучше не присматривают. Всегда чистенькая, ухоженная Я позволила Дженни приносить ребенка сюда. Работать ей это не мешает, а терять Дженни мне не хочется. Она неплохая работница, а теперь, когда к ней вернулся рассудок, стала еще лучше.

Бабушка сказала:

— Бедняжка помешалась именно на этой почве.

Видишь ли, когда-то она потеряла своего ребенка.

После этого у нее и начались странности А когда у нее снова появился ребенок, она пришла в себя Когда она украла тебя, то заботилась ничуть не меньше, чем сейчас о маленькой Люси. Я знаю, как миссис Полгенни относится к тому факту, что этот ребенок незаконный, но, если это меняет жизнь человека таким образом — думаю, здесь нет вреда.

Как бы то ни было, я очень интересовалась Люси и явно ей нравилась. Я частенько приходила к пруду во второй половине дня, и тогда Дженни выносила ее из дома и беседовала со мной Девочке в это время исполнился годик. Это было чудесное дитя с голубыми глазами и темными волосами. Она обычно сидела рядом со мной, серьезно глядя на меня, а потом вдруг начинала улыбаться.

— Она вас очень полюбила, мисс Ребекка, — довольным голосом говорила Дженни.

Иногда вместе со мной приходила Ли с Белиндой.

Девочки были одного возраста, и им нравилось играть друг с другом. Любопытно, что, несмотря на младенческий возраст, Белинда уже стремилась командовать.

Я предпочла бы, чтобы они почаще играли вместе, но Ли время от времени находила какие-нибудь отговорки. Я заметила, что, когда дети играли, она наблюдала за ними с напряженным выражением лица Неужели ей были свойственны снобистские предубеждения насчет того, что Белинда принадлежит к знатному семейству и ей не стоит водиться с ребенком из деревенского дома?

Я сказала об этом бабушке, и она согласилась с тем, что низшие сословия иногда бывают в этих вопросах гораздо чувствительнее нас. Достаточно было посмотреть на строгие правила поведения прислуги в доме, чтобы убедиться в этом.

Бабушка была довольна тем, что я проявляю интерес к Дженни и Люси. Она и сама часто посещала их домик и проверяла, достаточно ли там еды и комфорта.

Чем чаще я видела Люси, тем больше привязывалась к ней и с нетерпением ожидала новых встреч.

— Что с ней будет? — спрашивала я бабушку. — Сейчас, пока она маленькая, все в порядке, ну а потом, когда она вырастет?

— Наверняка найдет работу в одном из зажиточных домов, а возможно, будет подрабатывать на фермах, как ее мать — Я чувствую в этой девочке что-то необычное.

— Мы будем присматривать за ней и помогать, чем можем.

— Знаешь, Люси очень смышленая. Я думаю, она столь же сообразительна', как Белинда, только менее активна.

— Что можно сказать о ребенке в таком возрасте?

— По-моему, это уже заметно. Надеюсь, у Люси все будет хорошо.

— Не беспокойся. Мы позаботимся о ней.

* * *

Я знала, что перемены близки. Сразу после второго дня рождения Белинды мне пришлось отправиться в школу. По мнению Бенедикта, мисс Браун уже не могла обеспечить мне достаточного образования.

— Да что он в этом понимает? — возмущалась я, — Меньше всего его интересует мое образование.

— В свое время он обсуждал это с твоей матерью, — утихомиривала меня бабушка. — Вероятно, так будет лучше для тебя. Здесь ты отрезана от мира, и тебе полезно пообщаться с другими людьми.

Итак, я поехала в школу, которую в первые недели ненавидела, а потом понемножку привыкла к ней и даже полюбила. Я легко завязывала знакомства, неплохо проявляла себя в играх, еще лучше — на занятиях (мисс Браун дала мне прочные основы знаний), и жизнь моя постепенно наладилась Время летело быстро. Я с нетерпением ждала приездов в Кадор на каникулы, но, как выяснилось, с той же радостью ожидала и новой встречи со своими подругами. Школьные события, вроде того, кто будет петь на школьных концертах, кто с кем будет жить в одной комнате, куда мы направимся на пикник, — все это было важно для меня.

Бабушка с дедушкой были довольны, что я так хорошо приспособилась к этой жизни. Они с нетерпением ждали моих писем, которые затем отсылали Бенедикту. Думаю, он никогда даже не смотрел их.

Я приехала домой на рождественские каникулы.

Патрик со своими родителями прибыли на праздник в Пенкаррон, и мы часто виделись с ним. На этот раз Патрик не привез с собой приятеля, так что никто нам не мешал.

Белинде через полгода должно было исполниться четыре года. Я поразилась, насколько она выросла за время моего отсутствия. Она стала довольно властной и бойко разговаривала. Ли с гордостью сказала, что девочка необыкновенно умна для своего возраста и что она с нетерпением ждет Рождества.

В этот день должен был состояться праздник и для нее. Были приглашены близнецы Джекко и Анн-Мэри и еще несколько живших неподалеку детей. Из Плимута ждали специально вызванного фокусника.

Я давно не видела бабушку такой счастливой. Подготовка к празднику для Белинды очень радовала ее.

Мои мысли обратились к Люси. У нее будет совсем другое Рождество! Я расспросила о ней бабушку.

— О, мы позаботимся о том, чтобы она ни в чем не нуждалась. Я уже послала им угля и дров, а ты, наверное, не откажешься снести корзину с провизией.

— С удовольствием. А когда?

— Дорогая, ты же только что приехала домой. До Рождества еще есть время.

— Я зайду к ним завтра и, наверное, прихвачу что-нибудь с собой.

— Ты очень интересуешься этой девочкой, правда?

— Что ж, это так. Ее рождение было столь неожиданным, верно? Никто не верил в то, что Дженни действительно собирается рожать. К тому же Люси очень умный ребенок. Просто невероятно, чтобы Дженни могла родить такого.

— О, дети часто совсем непохожи на своих родителей. Но я согласна с тобой, девочка и в самом деле очень милая.

— Я сравниваю ее с Белиндой… у которой все есть.

— Так уж устроен мир. Неравенство существовало всегда.

— Да, наверное, но мне хотелось бы сделать для нее что-нибудь хорошее.

— У тебя будет такая возможность.

Итак, на следующий день я отправилась в дом Дженни. Пруд производил мрачное впечатление. Был сырой пасмурный день, плакучие ивы склонялись над поверхностью пруда, и коричневато-зеленая вода зловеще поблескивала в этом мраке.

Зато дом выглядел приветливо, был чистеньким и уютным. На стук выбежала Люси. Охватив мои колени, она прижалась ко мне.

Приветствие получилось искренним и теплым.

— Я уезжала в школу, — объяснила я.

— Я ей говорила, — сказала Дженни. — Она не понимает, что такое школа.

— Сейчас объясню.

Я уселась в кресло, взяла Люси к себе на колени и начала рассказывать ей про свою школу: про дортуары, в которых мы спим, про большой холл, в котором нас собирают, про наших учителей, про то, как мы сидим за партами, как ходим парами на прогулку с двумя воспитательницами — одна во главе процессии, а другая в конце, в какие игры играем, как нас учат танцевать и петь.

Девочка внимательно слушала меня. Думаю, она не понимала и половины моего рассказа, но смотрела мне в рот как зачарованная.

Дженни поинтересовалась, как поживает малышка в Кадоре. Я сообщила, что Белинда здорова и готовится к Рождеству. Я начала рассказывать о подготовке к празднику, о фокуснике, который приедет из Плимута… и вдруг оборвала себя на полуслове. Как я бесчувственна! Ведь у бедняжки Люси не будет такого праздника.

— Кто такой фокусник? — спросила Люси.

Я ответила:

— Он делает так, что вещи исчезают, а потом, как по волшебству, вновь появляются.

— А приедет он прямо из самого Плимута, — сказала Дженни.

Глазки Люси расширились от изумления. Она продолжала расспрашивать о фокуснике, и мне пришлось давать объяснения.

Я подумала: нельзя ли пригласить ее на праздник?

Бабушка с дедушкой были, без сомнения, лишены сословных предрассудков. Однако если Люси, дитя помешанной Дженни, будет приглашена на праздник, то на это же начнут надеяться все ребятишки с окружающих ферм и из близлежащих домов.

Вернувшись домой, я немедленно рассказала обо всем бабушке.

— Это было глупо с моей стороны, — сказала я. — Мне не следовало вообще упоминать о празднике, но я заговорила о нем, а потом о фокуснике… вот так все и получилось.

Бабушка, как и я, сразу же поняла суть проблемы.

Если сюда приедет Люси, то все местные дети почувствуют себя обойденными Тогда бабушке пришла в голову идея пригласить Дженни помогать на кухне. Та приведет с собой Люси, и девочка сможет участвовать в празднике.

Так мы и договорились.

Когда я обратилась с этим предложением к Дженни, ее глаза сияли от радости. Я добавила — А Люси сможет посмотреть фокусника вместе с другими детьми.

Дженни сжала руки.

— Со вчерашнего дня она ни о чем другом, кроме как о фокуснике, не говорит.

Люси запрыгала от восторга, услышав о том, что она может прийти на праздник. Встав на колени, я прижала ее к себе. Я ощущала огромную нежность к этому ребенку, желание защитить ее.

Чуть позже я сообразила, что все дети будут в Праздничной одежде, а у Люси нет ничего, кроме ее платьица. Правда, оно было чистым и аккуратным, но слишком уж заметной окажется разница между ней и другими детьми.

У Белинды было полным-полно платьев, которые были ей не нужны. Почему бы не подарить одно из них Люси? Я поговорила об этом с бабушкой, и она решила, что моя идея превосходна.

Я посоветовалась с Ли, которая подыскала очень миленькое платьице, сшитое ею для Белинды Та уже какое-то время не носила его. Платье было бледно-голубое с оборочками у шеи и на юбке перехваченное по талии синей лентой.

— Именно то, что нужно, — одобрила я.

— По-моему, Белинде оно не понравилось, — сказала Ли. — Промахнулась я с этими оборочками.

— Мне кажется, оно очаровательно и Люси наверняка будет довольна. У нее никогда не было ничего подобного.

Когда я отнесла платье в дом Дженни, мои старания были вознаграждены. На лице малышки было написано чувство искреннего восторга. Дженни смотрела на нее, прижав руки к груди.

— Ах, мисс Ребекка, как вы добры к нам, — сказала она.

Я была тронута как никогда. Любовь Дженни к дочери умиляла. Счастье ребенка значило для нее все.

Я считала, что Люси по сравнению с Белиндой лишена многого, но что могло заменить подобную любовь?

Это было радостным событием. Теперь я совершенно спокойно могла рассказывать о подвигах фокусников.

Мы много смеялись и болтали. Просто не верилось в то, что нынешняя Дженни — та же самая женщина, которую я когда-то видела распевающей странные песни.

* * *

Белинда и Ли помогали украшать рождественскую елку. Девочка властно отдавала приказы — А это я хочу, чтобы повесили сюда… — и так далее.

Все дети должны были получить подарки еще до приезда фокусника. Для Люси я выбрала куклу с льняными волосами; когда куклу клали на спину, ее глаза закрывались.

На елке были укреплены свечи, которые мы хотели зажечь в сумерки.

Увидев свечи, Белинда взвизгнула от восторга и заявила, что Рождество надо устраивать каждый день.

Наконец настал долгожданный день К нам приехало все семейство Пенкарронов. Они собирались остаться у нас ночевать, потому что дорога в Пенкаррон Мэйнор была неблизкой, а как поведет себя погода, нельзя было предугадать Пришли Джек и Мэрией со своими близнецами, Джекко и Анн-Мэри; Уилмингхемов с сыном, дочерью и тремя внучатами ожидали к самому Рождеству. Должны были прийти также мальчик и девочка, жившие в миле от нас.

Бабушка с дедушкой сказали, что Рождество устраивают для детей и праздник должен доставлять удовольствие именно им.

Пришла и Дженни с Люси, очень хорошенькой в голубых оборочках. Когда Люси заметила меня, ее глазки засияли от удовольствия. Девочка, как обычно, подбежала и прижалась к моим коленям. Мне это показалось очень трогательным. Я чувствовала, что она побаивается незнакомой обстановки и старается держаться поближе ко мне.

Бабушка расцеловала ее и, взяв за руку, повела в холл. Я разволновалась, увидев, какое впечатление произвела на ребенка елка.

Остальные дети уже собрались. К нам подошла Белинда, и меня позабавило, с каким достоинством она приветствовала Люси. Предварительно я поговорила с ней о том, что к нам приедет Люси и что она, как хозяйка, обязана позаботиться о своих гостях. Ей эта идея понравилась — Это мой дом, — немедленно заявила она Люси. — Я здесь хозяйка.

Люси закивала головкой, не отрывая глаз от рождественской елки. Мы с бабушкой раздали подарки, и, когда я увидела, с каким восторгом приняла Люси куклу с льняными волосами, меня охватила радость.

Впрочем, я тут же почувствовала вину за то, что посмела радоваться, в то время, как моя мама умерла.

Поэтому я обратилась к ней с маленькой молитвой: «Я помню о тебе и никогда не забуду. Но я счастлива, потому что удалось что-то сделать для этого ребенка».

В этот момент я почти ощутила присутствие мамы и понимание, и мне стало легче.

Приехал фокусник. Пока мы расставляли стулья для детей, я услышала, как Белинда сказала:

— Люси, а на тебе мое платье.

Люси с тревогой взглянула из оборочки, которыми она так гордилась.

— Я не разрешала тебе брать его. Оно мое.

Взяв Белинду за руку, я прошептала:

— Перестань говорить глупости. Я же объясняла тебе, что ты должна быть вежлива со своими гостями.

— Но она забрала мое платье. Оно мое.

— Это ее платье.

— Оно такое же, как мое.

— Ну-ка, потише, а то не увидишь фокусника.

Белинда высунула кончик языка Это был знак неповиновения и неуважения. Она уже делала так и раньше, за что получила выговор. Тогда она клялась, будто сама не знает, что вытворяет ее язык. Иногда у меня из-за нее просто опускались руки. Даже Ли, души в ней не чаявшая, признавала, что девочка «немножко беспокойная».

Собравшиеся затаили дыхание, когда фокусник занял свое место, и представление началось. Он сложил бумагу, порвал ее, а когда развернул, лист вновь оказался целым. Он подбросил в воздух множество шариков и сумел поймать их все. Он доставал из ушей куриные яйца, а из шляпы — кролика.

Дети были этим зачарованы. Мысль пригласить фокусника оказалась на редкость удачной.

Иногда ему нужна была помощь из публики: кто-то должен был подержать шляпу и удостовериться, что в ней ничего нет, или убедиться в том, что платок синий, перед тем как платок исчезал в кармане и вновь появлялся оттуда, но уже красным.

— А теперь, дети, пусть кто-нибудь…

Этим человеком всегда оказывалась Белинда. Если пытались вызваться другие, она отталкивала соперников, как будто напоминая всем о том, что здесь ее дом и уж если кто-нибудь и будет принимать участие в представлении, так это она.

Конечно, она была расторопна и сообразительна, но я предпочла бы, чтобы она позволила и другим разделить эту честь.

Был показан последний фокус. Артист начал собирать свои принадлежности, а Белинда, кружа возле него, стала забрасывать его вопросами.

Джекко похвастался, что тоже может сделать фокус, и даже предпринял попытку, но потерпел неудачу и был осыпан насмешками.

Настало время зажигать свечи. Дети восхищенно наблюдали за происходящим. Елка стала сказочно красивой.

Возле меня оказался Патрик:

— Хорошо у него получается, правда?

— Да, хотелось бы мне знать секреты некоторых фокусов.

— Вот уж в этом он меньше всего заинтересован.

Белинда осматривалась в поисках какого-нибудь занятия. Заметив стоявшую поблизости Люси, она сказала:

— На тебе мое платье.

— Оно мое, — с жаром возразила Люси. — Его подарила мне мисс Ребекка.

— Она не должна дарить чужие платья.

Я уже собиралась вмешаться, но тут Патрик сказал мне:

— Давай завтра покатаемся верхом.

— Конечно, с удовольствием, — ответила я.

Дженни принесла поднос с лимонадом для детей и поставила его возле елки. Люси тут же побежала к ней, вероятно, спасаясь от нападок Белинды. Белинда схватила с елки свечку и, размахивая ею, устремилась за Люси.

— Это мое платье! Это мое платье! Я колдунья.

Сейчас взмахну волшебной палочкой и превращу тебя в жабу. Это колдовство.

Все произошло почти мгновенно. Она коснулась — пламенем свечи оборок платья. Я оцепенела, увидев, как огонь охватывает юбку и поднимается вверх…

Люси превращалась в клубок пламени.

Раздались крики и визг, но прежде, чем кто-нибудь успел стронуться с места, возле ребенка оказалась Дженни. Она обхватила Люси и начала руками сбивать пламя, потом оттолкнула от себя ребенка… Люси лежала на полу, ее платье уже не горело, зато Дженни была охвачена огнем.

Все это заняло лишь несколько мгновений. Первым пришел в себя Патрик. Схватив коврик, он набросил его на Дженни, и через некоторое время ему удалось сбить пламя.

Дженни лежала перед нами, волосы на ее голове сгорели, кожа была страшно обожжена… она слабо стонала.

Бабушка закричала, призывая доктора Уилмингхема, но он уже оказался здесь и стоял на коленях возле Дженни.

Наступило всеобщее замешательство.

Люси была в шоковом состоянии, и доктор Уилмингхем переключил свое внимание на нее. Спасти Дженни было невозможно.

Она пожертвовала жизнью ради ребенка.

Так ужасно завершилось это незабываемое Рождество.

* * *

Я с облегчением услышала, что Люси пострадала не столь сильно, как все опасались. Дженни так быстро бросилась сбивать пламя своим телом, что ребенок получил всего несколько поверхностных ожогов, с которыми доктор Уилмингхем рассчитывал быстро управиться.

Патрик Тоже обжег руки, но, к счастью, лишь слегка.

Белинду увела с собой Ли. Меня мучил вопрос: как это подействует на мою сестру? Понимает ли она, что стала причиной смерти одного человека и могла погубить другого?

С Белиндой необходимо было очень серьезно поговорить, но в данный момент мы были озабочены состоянием Люси. Я попросила, чтобы ее уложили в мою кровать, тогда я могла бы провести возле нее ночь. Я не знала, что мы скажем ей. Еще более важным был вопрос о том, как нам с ней поступить.

Сейчас она была глубоко потрясена и испытывала боль от ожогов. Я понимала, что в значительной степени ее успокаивает мое присутствие, и порадовалась тому, что догадалась положить ее в мою постель.

Этот день тянулся на удивление долго. Люси получила снотворное и, к моему удовлетворению, уснула.

Внизу у лестницы собрались бабушка с дедушкой, семья Патрика и Уилмингхемы. Джен и Мэрией решили, что лучше увезти детей домой Все остальные юные гости тоже покинули дом.

— Как это ужасно! — сказала бабушка, — Больше всего меня беспокоит девочка.

— Каким-то чудом она почти не пострадала физически, — сказал доктор Уилмингхем. — Причем только благодаря героизму этой женщины. Но ее нервная система, несомненно, перенесла потрясение. Придется понаблюдать за ней. Бедное дитя потеряло свою мать.

Не представляю, что же теперь будет.

— Вы имеете в виду, что будет с ней? — спросила бабушка.

— Мы обязаны позаботиться о ней, правда, бабушка?! — воскликнула я.

Она согласно закивала Головой.

— Бедная, бедная малышка! Она была так счастлива, когда смотрела на фокусника.

— А Белинда… — начала я.

Наступило молчание.

Наконец бабушка произнесла:

— Ли очень беспокоится за нее.

— Беспокоится за нее! — вскричала она. — Именно из-за нее все и случилось. О чем она думала? Дженни Стаббс погибла из-за нее.

— Я понимаю, — сказала бабушка. — Ужасно, что такое случилось с ребенком.

— Она умышленно взяла свечу и подожгла платье Люси.

— Дети не понимают опасности огня Она еще маленькая… насмотрелась этих фокусов и, видимо, решила, что сумеет превратить Люси в дракона или еще в кого-нибудь.

— Не надо быть с ней слишком, суровыми, — добавил дедушка. — Иначе в душе ребенка может остаться шрам на всю жизнь.

— Да, — согласилась бабушка, — ситуация ужасная.

Это я виновата в том, что позволила подарить Люси платье Белинды Дедушка сказал:

— Ну, хватит. Не время сейчас осуждать себя.

Нужно сделать все, чтобы как-то смягчить последствия трагедии.

— Я рада, что Люси находится у тебя, Ребекка, — сказала бабушка.

— Она может проснуться ночью, обнаружить, что находится в незнакомом месте, так что я подумала…

— Ты, несомненно, права.

Вновь наступило молчание. Мы все были поглощены мыслями о Люси и о внезапно случившейся ужасной трагедии.

* * *

Я лежала возле девочки, радуясь тому, что она все еще спит. Она выглядела совсем маленькой и беззащитной. Мне хотелось плакать из-за жестокости судьбы, которая лишила меня матери, а теперь то же самое произошло и с Люси. От этого я чувствовала особую близость к малышке.

Когда она проснется, я должна, быть рядом с ней, чтобы обнять и утешить ее.

В эту рождественскую ночь я пережила странное ощущение. Не знаю, спала я или бодрствовала. В тот момент мне казалось, что бодрствую, но впоследствии я решила, что это было не так, поскольку мне почудилось, будто в комнате находится моя мама. Помню, что я не видела ее, но ощущала ее присутствие, знала, что она совсем рядом. Я не слышала ее голоса, но ее слова звучали в моей голове. Она звала меня… говорила мне, что я должна сделать.

Я лежала с гулко бьющимся сердцем, и меня переполняло ликование, оттого что она со мной, оттого что она вернулась. Я пыталась обратиться к ней, но не слышала собственного голоса.

Однако я знала, что она рядом и убеждает меня действовать.

Я почувствовала, что не сплю. В комнате в лунном свете виднелись очертания мебели, стоящей в комнате.

Встав с постели, я надела халат и ночные туфли.

— Где ты, мама? Милая мама, где ты? — прошептала я.

Мне никто не ответил.

Я подошла к окну. На поверхности моря разливался лунный свет. Кругом царила тишина, нарушаемая только мягким шелестом волн.

Я не могла оставаться в своей комнате. Что-то заставило меня подойти к двери. Я выглянула в коридор — там было тихо — и по главной лестнице спустилась в холл.

Там стояла рождественская елка, ставшая теперь трагическим напоминанием. Обгоревшие свечи… тоже символ трагедии. Я уселась возле елки, закрыв лицо руками.

— Вернись, — бормотала я. — Вернись, мама. Ты ведь ненадолго вернулась…

Вдруг на лестнице послышались тихие шаги. Вскинув голову, я увидела, что в холл входит бабушка.

— Ребекка, — сказала она, — мне послышалось, что кто-то ходит по дому. Что ты здесь делаешь?

— Я… я не могу уснуть.

Она подошла, села рядом со мной и взяла меня за руку.

— Дорогое дитя, я понимаю, что ты чувствуешь.

— Дело в этом ребенке, — сказала я. — Я знаю, что обязана сделать.

— Скажи мне.

— Я хочу забрать ее. Хочу взять ее в дом… не в качестве ребенка служанки. Я хочу, чтобы она жила здесь вместе с нами… я просто чувствую, что так должно быть.

Бабушка кивнула.

— Ты ведь ее любишь, правда?

— Да. А теперь она осталась совсем одна. Что ее ждет? Работный дом? Сиротский приют? Нет, это было бы невыносимо. Знаешь, бабушка, что-то случилось.

Только что наверху… ко мне как будто явилась мама.

— Ах, моя родная…

— Может быть, я видела сон? Я не знаю. Мне казалось, что мама находится в комнате. Мне казалось, что она подсказывает мне, как поступить.

— Это твое сердце тебе подсказало, Ребекка.

— Не знаю… но я должна сделать это. Пусть даже никто мне не помогает, я собираюсь позаботиться о Люси.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что никто Не будет помогать тебе? Ты же знаешь, что мы поможем тебе.

Я повернулась к ней, и она обняла меня.

— Ребекка, дорогая моя, я горжусь тобой. Мы заберем ее сюда. Она будет жить в детской вместе с Белиндой. Белинда обязана потесниться, правда?

— А что же с Белиндой, бабушка?

— Это нормальный, слишком резвый ребенок. Она не хотела никому причинять вреда. Ли говорит, что сейчас она горько плачет. Для нее это было просто игрой. Она не понимала, что может натворить огонь.

— Что ж, сегодня она получила урок, и жестокий урок. Какую цену за это заплатили бедные Дженни и Люси!

Бабушка сказала:

— Ребекка, это самое меньшее, что мы можем сделать… хотя бы ради Дженни, которая без всякого колебания отдала свою жизнь, чтобы спасти ребенка.

— Ты всегда меня понимала.

Бабушка быстро встала, как бы устыдившись своих эмоций.

— Холодно, — сказала она. — Пора расходиться по кроватям. К тому же что будет, если Люси проснется?

— Я окажусь рядом и утешу ее. Я всегда буду рядом, бабушка. Всегда.

Я вернулась в свою комнату. Люси мирно спала. У меня было такое чувство, что здесь присутствует моя мама… и что она довольна.

 

ПОМОЛВКА

Прошло шесть лет с тех пор, как умерла моя мама. Мне только что исполнилось семнадцать. Я не могла забыть ту рождественскую ночь, когда мне показалось, будто мама явилась мне. Я часто ощущала ее близость, и это давало мне чувство уверенности.

Бабушка часто говорила, что нам необходимо продолжать жить, не озираясь на прошлое; до некоторой степени нам это удавалось. Я сумела кое-что сделать для Люси, а она, конечно, для меня Я заботилась о ней (а ей очень нужна была забота в течение многих недель после смерти Дженни), и это вновь пробудило во мне интерес к жизни. Она была ошеломлена, оплакивая Дженни. Мне предстояло хоть как-то заменить ей мать. К счастью, я уже нашла путь к ее сердцу Не представляю, что произошло бы с бедным ребенком, если бы не это. Именно я стала тем человеком, кому доверяла Люси. Она непрерывно обращалась ко мне, а я была глубоко тронута тем и благодарна за такое проявление доверия. В течение первых недель она не отходила от меня ни на шаг. Если я куда-то выходила, ее маленькое личико искажалось страхом. Бабушка пыталась как-то помочь, подменить меня в тех случаях, когда это было необходимо, но, по ее словам, Люси не успокаивалась до тех пор, пока я вновь не появлялась.

Все так жалели этого ребенка, что были готовы помочь чем угодно. Ли, хорошо ладившая с детьми, взяла Люси в детскую, ставшую для ребенка родным гнездом. Все слуги превосходно относились к ней, хотя мы поначалу опасались их недовольства из-за того, что чужой ребенок поселился здесь на правах члена семьи.

Белинда была на удивление благосклонна к Люси и поделилась с ней игрушками, совершенно не протестуя против вторжения на ее суверенную территорию.

Вероятно, она понимала, что произошло нечто ужасное и что она помогает справиться с последствиями этого.

Она даже стала вести себя спокойнее, чем прежде. Ли всячески подчеркивала, что не следует рассказывать Белинде о ее ответственности за смерть Дженни Стаббс, хотя в то же время ей надо объяснить, что опасно играть с огнем. Похоже, Ли действительно хорошо понимала детей и оказалась чудесной няней. Это было удивительно, если принять во внимание ее прежнюю жизнь в качестве пленницы благочестивой матери, постоянно следящей за своим вышиванием.

Когда мне пришлось возвращаться в школу, я объяснила Люси, что скоро вернусь домой, а пока моя бабушка вместе с Ли и Белиндой присмотрят за ней.

Она выслушала меня с печальной покорностью, и ее грустное личико постоянно вспоминалось мне, пока я ехала в школу.

Когда девочкам исполнилось по пять лет, им наняли гувернантку. Мисс Стрингер была энергична, деловита и при этом добра, к тому же у нее был дар поддерживать дисциплину весьма хитроумным способом, что в случае с Белиндой было совершенно необходимо.

Ли по-прежнему продолжала заботиться о детях и, по мнению бабушки, с каждым днем становилась все более незаменимой.

Бенедикт периодически навещал нас, делая это, как мне казалось, только из чувства долга. Я предпочла бы, чтобы он не приезжал, потому что его вид всегда напоминал мне о том, как я была счастлива до тех пор, пока не был заключен этот роковой союз, который, в конце концов, привел к смерти моей мамы. Я думала, что никогда не смогу забыть это и простить его.

Когда он приезжал, ему демонстрировали Белинду, и по выражению его лица я чувствовала: он не забывает, что ее рождение унесло жизнь моей матери. Он питал к ней ту же неприязнь, какую я питала к нему; можно сказать, я хорошо понимала его чувства.

Разумеется, Белинда это чувствовала. Она была очень чутким ребенком. Я видела, как при появлении Бенедикта в ее глазах мелькала враждебность. Однажды, небрежно поинтересовавшись, как у нее дела с учебой и верховой ездой, он отвернулся, и я заметила, как она быстро высунула кончик розового язычка. Я не удержалась от улыбки. Итак, это входило у нее в привычку. Да, это действительно была капризная девчонка.

Что же касается меня, то учеба в школе близилась к концу. Я предполагала, что взрослые всерьез задумаются о том, как поступить со мной дальше.

Время от времени Бенедикт писал письма бабушке с дедушкой, и, когда они сказали, что хотят поговорить со мной, я поняла, что речь пойдет о чем-то серьезном.

Я вошла в малую гостиную, располагавшуюся возле холла. Они уже ждали меня, причем оба выглядели озабоченными.

— Ребекка, — начала бабушка, — ты быстро взрослеешь.

Я удивленно приподняла брови. Уж конечно, они вызывали меня сюда не для того, чтобы констатировать столь очевидный факт.

— Учение в школе окончено, — продолжила бабушка, — и теперь нужно подумать о твоем будущем.

Я улыбнулась им:

— Что ж, я надеюсь, что буду жить дома. Здесь мне хватит дел.

— Мы должны решить, что будет лучше для тебя, — сказал дедушка.

Бабушка подхватила:

— Возможно, это не самое подходящее место для юной девушки. По крайней мере, твой отчим считает, что следует предпринять определенные шаги.

— Мой отчим! При чем здесь он?

— Видишь ли, формально твоим опекуном является он.

— Вовсе нет. Меня опекаете вы. Я всегда буду с вами.

Меня начала охватывать тревога. Бабушка заметила это и попыталась успокоить меня.

— Нужно смотреть на вещи трезво, Ребекка — сказала она. — Твой отчим собирается жениться.

— Жениться!

— Прошло шесть лет с тех пор, как умерла твоя мама. Мужчина в его положении должен иметь жену.

— Так поэтому он и женится?

Бабушка пожала плечами;

— Я полагаю, что эта женщина ему очень нравится.

— Это вполне естественно, Ребекка. Думаю, твоя покойная мать пожелала бы ему удачи. Они очень любили друг друга.

— И поэтому он опять собирается жениться!

— Видимо, ему очень одиноко. Ему нужна жена, семья. Он — восходящая звезда политики. Мужчине в его положении просто необходимо быть женатым. Я знаю, как долго он был безутешен. Надеюсь, ему повезло и он вновь сумеет обрести счастье.

— Но причем здесь я?

— Он хочет, чтобы ты переехала и жила в его доме, ты и Белинда.

— А Люси?

— Она, наверное, останется здесь. Не беспокойся за нее. Мы о ней позаботимся.

— Но я пообещала… — запнувшись, я продолжила:

— Я поклялась заботиться о ней всю жизнь.

— Мы понимаем твои чувства. Думаю, следует подождать развития событий. Скоро Бенедикт приедет сюда.

— Я никогда не брошу Люси.

— Лучше всего подождать.

— На ком он хочет жениться?

— Он не сообщил. Должно быть, на ком-то, с кем познакомился в Лондоне или в Мэйнорли. В своей деятельности ему приходится встречаться с множеством весьма достойных людей.

— Мы можем быть уверены, что она достойная женщина.

— Не будь так строга к отчиму, Ребекка. Я надеюсь, и ему доведется испытать счастье.

* * *

Ввиду предстоящего приезда Бенедикта в доме царило некоторое замешательство.

Дедушка заметил:

— Наверное, он несколько расстроен тем, что Дизраэли так долго остается у власти. Должно быть, уже лет пять. Но популярность Гладстона растет.

Вероятно, через год-другой у нас будет новое правительство и это не будет правительство Дизраэли.

— Вот что самое плохое в политике, — ответила бабушка. — Слишком многое в ней зависит от везения, от того, кто уходит и кто появляется. Годы проходят в ожидании, пока человек состарится. А ведь это может значить, что самым многообещающим политикам так и не удастся проявить себя. Но я уверена: если либералы победят, Бенедикт получит пост, по крайней мере, заместителя министра — для начала. В нем есть напористость, и совершенно очевидно, что он — незаурядный человек. Он из тех, кто сумеет укрепить позиции своей партии.

— М-да, — с сомнением протянул дедушка.

— Я понимаю, о чем ты вспомнил… это дело со смертью его первой жены.

Теперь они свободно разговаривали в моем Присутствии. Это означало, что меня признали взрослой. В семье не было секретом, что Бенедикт до брака с моей матерью был женат на Лиззи Морли и через нее получил золотой рудник, заложивший основу его огромного состояния, что эта Лиззи скоропостижно скончалась при загадочных обстоятельствах, хотя потом выяснилось, что она страдала от заболевания, вызывавшего мучительные боли и означавшего неизбежную смерть, поэтому, в конце концов, решилась лишить себя жизни.) В итоге, все благополучно разрешилось, но подобные события обычно создают вокруг человека некий неприятный ореол. Люди забывают о твердо установленных фактах, зато помнят, что в случившемся что-то было неладно.

— Что ж, — сказал дедушка, — возможно, причина в этом.

— Ему будет полезно иметь нормальную семью, — добавила бабушка.

— Боюсь, что он никогда не сможет позабыть Анжелет. С самого начала, когда он приехал сюда совсем еще юношей, я понял, что между ними возникло какое-то особое чувство.

Голос дедушки задрожал, и бабушка поспешно сменила тему разговора.

— Ладно, поживем — увидим, — быстро сказала она. — Я уверена, что все обернется к лучшему.

Я подумала: «К лучшему ли? Он собирается снова жениться, потому что женитьба поможет его политической карьере. По той же причине мы с Белиндой должны изображать его семью. Он всегда руководствуется собственными мотивами. Лиззи принесла ему золотой рудник, моя мама принесла ему любовь, а эта новая женщина и мы с Белиндой будем изображать счастливое семейство, потому что это понравится избирателям».

Я была уверена в одном: никто не сумеет разделить меня и Люси.

Как обычно накануне его приезда, я мысленно представляла человека самонадеянного, властного, понимающего, что я не люблю его, и оттого презирающего меня — ведь он настолько замечателен, что всякий, отказывающийся признать это, несомненно, является дураком. Когда он приезжал, реальная картина всегда отличалась от придуманной мною, и это приводило меня в легкое замешательство.

Мой отчим приехал во второй половине дня и почти немедленно уединился с бабушкой и дедушкой для разговора.

Потом ко мне в комнату зашла бабушка.

— Бенедикт хочет поговорить с тобой, — сказала она, — Мне кажется, он действительно хочет сделать все наилучшим образом.

— Наилучшим для него, — уточнила я.

— Наилучшим для всех, кого это касается, — поправила она меня. Впрочем, пусть он объяснит все сам.

Я спустилась в малую гостиную. Бенедикт встал л взял меня за руки.

— Как же ты выросла, Ребекка!

Интересно, а чего он ожидал? Что я всю жизнь останусь младенцем?

— Проходи, садись. Я хочу поговорить с тобой.

— Да, мне сообщили об этом. Полагаю, мне следует поздравить вас с предстоящим бракосочетанием.

Нахмурившись, он внимательно посмотрел на меня и ответил:

— Да. В следующем месяце я женюсь.

Он вдруг повернулся ко мне, и впервые в жизни я почувствовала к нему жалость. Его губы слегка задрожали, и он сказал изменившимся голосом:

— Уже почти шесть лет, Ребекка. Я постоянно думаю о ней. Но нельзя жить только прошлым. Ты знаешь, кем она была для меня, и я уверен, она согласилась бы с тем, что я должен поступить именно так. Нам нужно продолжать жить, в том числе и тебе. Я понимаю твои чувства. Мне известно, как складывались ваши отношения. Она часто рассказывала мне об этом. Я присутствовал при твоем рождении. Я мог бы любить тебя как свое родное дитя, если бы ты позволила мне это. Но ты ведь так и не позволила, верно? Ты отвергала меня. Я не упрекаю тебя. Мне это так понятно. По правде говоря, я уверен, что на твоем месте чувствовал бы то же самое. Видишь ли, мы оба с тобой любили ее… безгранично.

Мне трудно было поверить в то, что эти слова произносит Великий Бенедикт. Они глубоко тронули меня, но даже выслушав его, я никак не могла избавиться от предубежденности, внушая себе, что он говорит неискренне. Он действительно любил ее, но по-своему, эгоистично. Любить преданно и от всего сердца он мог только одного человека — Бенедикта Лэнсдона.

Кажется, он пожалел, что впал в сентиментальность.

— Давай подойдем к этому практично, Ребекка, — предложил он. — Если мы будем продолжать в том же духе, это не принесет мне ничего хорошего, как, впрочем, и тебе. Ты уже стала молодой женщиной и не можешь замкнуть себя здесь, в провинции.

— Я вовсе не чувствую себя где-то замкнутой. Я очень счастлива с бабушкой и дедушкой.

— Понимаю. Они прекрасные люди, но тебе пора познакомиться с настоящим миром. Именно этого желала бы для тебя твоя мать. Тебе пора начинать строить свою жизнь, встречаться с людьми своего возраста.

Нужно начать появляться в обществе, к которому ты принадлежишь, где сможешь встретить подходящих людей.

— Подходящих? Значит, все должно быть подходящим?

Он изумленно посмотрел на меня.

— Не понимаю, что в этом плохого? Конечно, все должно быть подходящим, или тебе хочется чего-нибудь неподходящего? Я предлагаю, чтобы после свадьбы, когда мы устроимся, вы с Белиндой приехали в Лондон. Вы будете жить преимущественно в Мэйнорли, это место наиболее… подходящее. — Он взглянул на меня и улыбнулся. — Или, скажем так, это наиболее удовлетворительное место обитания. С собой мы заберем гувернантку и няню. Из Кадора туда перевезут всю обстановку детской.

— Как у вас все просто получается!

— Это и в самом деле просто. Что же касается тебя, то, когда в Лондоне начнется сезон, ты будешь выезжать.

— Мне бы не хотелось этого.

— Тебе это нужно. Это будет…

— Подходящим?

— Необходимым… в твоем положении. Не забывай, что ты — моя приемная дочь. От тебя этого будут ждать. Более того, ты найдешь, что это очень любопытно и даже волнующе.

— Я вовсе не уверена в этом.

— А я уверен. Слишком уж долго ты жила здесь, в уединении.

— Я очень довольна, насколько это возможно в данных обстоятельствах.

— Понимаю. У твоей матери чудесные родители.

— Полагаю, вы можете забрать Белинду, но я не поеду. Я не могу. Тому есть причина.

— Что за причина?

— Люси.

— Ах, эта девчушка в детской. Я думал, что это ребенок няни.

— Это не ребенок няни. Я взялась опекать ее и без нее никуда не поеду. Вряд ли вы меня поймете. Я уверена, что вы сочтете это очень, неподходящим.

— А почему бы не попытаться объяснить?

— Я же говорю вам: я опекаю ее.

— Ты, юная девушка, опекаешь ребенка! Это звучит абсурдно.

— Бабушка с дедушкой понимают меня.

— Надеюсь, ты поможешь мне понять.

Я рассказала ему, что случилось во время праздника. Он слушал меня с удивлением — Белинда, моя дочь, совершила такое!

— Она не понимала, что делает. Тем не менее, мать Люси умерла от ожогов и шока. Она погибла, спасая своего ребенка, за которого я теперь чувствую ответственность. Белинда — моя единоутробная сестра. Я должна была что-то сделать. Я знаю, что мама ждала бы от меня именно этого.

Он кивнул.

— А что с Белиндой? Какова была ее реакция?

— Она, конечно, раскаялась и постаралась сделать так, чтобы Люси почувствовала себя в детской как дома. До этого она проявляла к Люси враждебность, которая, как мне кажется, и заставила ее поджечь платье. Мы знали, что Белинда не осознает опасности огня, но то, что она сотворила ужасную вещь, поняла.

Няня Ли удивительно хорошо понимает ее и справляется с ней, как никто другой. А я поклялась всегда заботиться о Люси, поскольку она потеряла мать из-за одного из членов нашей семьи. Я буду заботиться о ней и не позволю, чтобы хоть что-то помешало этому.

Бенедикт внимательно смотрел на меня. Мне показалось (хотя, быть может, я и ошибалась), что в его глазах мелькнуло что-то, похожее на восхищение.

Наконец он сказал:

— Ты поступила совершенно правильно, но было бы лучше, если бы полную ответственность за этого ребенка взяли на себя твои дедушка и бабушка.

— Но сделала это я. Я захотела этого. И ответственность за нее несу я.

— Однако ты оставляла ее, уезжая в школу.

— С родителями матери — да.

— Она может оставаться с нами.

— Но вы забираете отсюда Белинду вместе с детской — В таком случае существует единственный выход: девочка поедет с нами.

— Вы хотите сказать, что примете ее в свой дом?

— А как иначе? Ты и Белинда едете в Лондон.

Значит, и этот ребенок должен ехать туда.

Он улыбнулся мне победной улыбкой, потому что сумел устранить препятствие, которое я попыталась воздвигнуть.

— Как только мы там устроимся, ты вместе с детьми приедешь в Лондон. Мы обо всем условимся с бабушкой и дедушкой. Они понимают необходимость твоего переезда. Им, конечно, нравится, что ты живешь с ними, но ведь ты сможешь приезжать сюда на отдых, как это бывало раньше.

Я кивнула.

— И поверь мне, Ребекка, так будет лучше для тебя. Именно этого пожелала бы тебе мама. Полагаю, ты можешь закончить школу. Я подумывал о том, чтобы отправить тебя на годик-другой в одно из учебных заведений Европы. Говорят, там прекрасно учат девушек.

— Я не брошу Люси на год или даже на полгода.

— Я это понял. Что ж, обойдемся без завершения образования. Как только ты устроишься, мы подумаем насчет представления тебя в обществе. По-моему, теперь это делают на Пасху, так что до следующего года у нас предостаточно времени. Тогда тебе исполнится восемнадцать. По-моему, самый подходящий возраст.

— Так когда вы предполагаете жениться?

— Примерно через шесть недель. Ты не хотела бы приехать на церемонию?

Я покачала головой. Он все понял. Слегка коснувшись моей руки, он ласково сказал:

— Мне кажется, ты поймешь, что так будет лучше, Ребекка.

Разумеется, я понимала, что протестовать бесполезно. Бабушка уже сказала, что я его приемная дочь и, таким образом, он на законных основаниях опекает меня. Он хочет забрать Белинду, свою родную дочь, а Ли и мисс Стрингер отправятся вместе с ней. Так будет лучше для Люси, и я должна смириться с этим.

— Я уверен, у вас сложатся хорошие отношения с моей будущей женой, сказал он.

— Надеюсь, они хорошо сложатся у детей.

— Вряд ли она захочет вмешиваться в порядки, установленные в детской. Она гораздо моложе меня.

По правде говоря, я думаю, что ты уже встречалась с ней. Некоторое время назад она жила здесь, в Корнуолле, в доме, называвшемся Хай-Тор.

— Хай-Тор! — воскликнула я. — Но там жили какие-то французы.

— Совершенно верно. Полагаю, их семья продолжает владеть этим домом, а нынешние его обитатели лишь арендуют его У них теперь есть дома в Чизлхерсте и в Лондоне.

— В таком случае это семья Бурдонов.

Он улыбнулся.

— Моей женой будет мадемуазель Селеста Бурдон.

Я была поражена. Я попыталась припомнить месье и мадам Бурдон и выяснила, что мне совершенно не запомнились их лица, а вот младших членов семьи я немножко помнила. Селеста и Жан-Паскаль. Селеста была лет на шесть-семь старше меня. Значит, сейчас ей двадцать три или двадцать четыре года, так что она действительно значительно моложе Венедикта. А Жан-Паскаль, франтоватый и энергичный молодой человек, был, вероятно, года на два старше сестры.

— Я познакомился с ними в Лондоне, — продолжал Бенедикт, — и, конечно, разговор немедленно зашел о Корнуолле.

— Понятно, — сказала я.

Но меня внезапно охватило смутное беспокойство.

Почему же я почувствовала такое по отношению к людям, про которых нельзя сказать, чтобы они были мне совершенно незнакомы?

* * *

Наступила короткая передышка. Через несколько недель будет свадьба, потом, наверное, медовый месяц, а затем его новая жена должна будет переделать все в доме по-своему перед тем как затребовать нас туда.

Но, как я сказала бабушке, нужно было подготовить к этому детей. Она согласилась со мной и предположила, что лучше всех с этой задачей справлюсь я.

Я пошла в детскую. В занятиях был перерыв, и мисс Стрингер отсутствовала. Впрочем, это было не так уж важно. Она-то могла учить детей где угодно, но для остальных Корнуолл был родиной, и я не знала, как они воспримут известие о необходимости покинуть его.

В детской находились Ли и обе девочки. Белинда растянулась на полу, пытаясь сложить головоломку.

Люси стояла возле нее на коленях и подавала нужные кусочки. Ли сидела в кресле и что-то шила.

Когда я вошла, Люси вскочила и бросилась ко мне.

Белинда продолжала заниматься головоломкой.

— Проходите, присаживайтесь, — сказала Ли.

Люси схватила меня за руку и повела к креслу.

Когда я села, она прильнула ко мне. — Я должна кое-что сообщить вам, сказала я.

Белинда наконец оторвалась от своей головоломки.

— Что? — спросила она.

— Я расскажу тебе, когда Ты подойдешь и спокойно сядешь рядом со мной.

Белинда посмотрела на головоломку, словно сомневаясь, стоит ли бросать это занятие.

— Очень хорошо. Если ты не хочешь слушать, буду говорить только с Ли и Люси.

— Ну, если это важно… — протянула она.

— Белинде неинтересно, — сказала я, — так что подойдите поближе, и я расскажу вам обеим.

Белинда подпрыгнула.

— Конечно же, я хочу послушать, конечно же, я собираюсь слушать.

В то время у нее появилась привычка использовать словечко «конечно» чуть ли не в каждой фразе, и меня это слегка раздражало.

— Очень хорошо. Подходите, усаживайтесь и слушайте. Мы уезжаем отсюда.

— Мы все? — спросила Люси, испуганно глядя на меня.

— Ты, Белинда, Ли, мисс Стрингер и я.

— Куда? — спросила Белинда.

— Иногда мы будем жить в Лондоне, а иногда — в Мэйнорли. Мы переезжаем к твоему отцу, Белинда.

Наконец-то ее удалось хоть чем-то поразить.

— Ты тоже едешь, Люси, — еще раз подтвердила я. — Все будет по-прежнему, только не в этом доме и не в Корнуолле. — Я сжала руку Люси. Я тоже там буду. Там будет наш дом. Конечно, мы часто сможем приезжать сюда. Просто большую часть времени мы будем проводить в другом месте.

— И это все? — спросила Белинда.

— Разве этого недостаточно?

— Конечно, если мне там не понравится, я там не останусь.

— Посмотрим.

— Мне не нравится мой отец, — продолжала Белинда. — Он не слишком приятный человек. Он меня, не любит.

— Ты должна заставить его полюбить тебя… если сумеешь.

— Конечно, сумею.

— Ну что ж, тогда мы посмотрим, как ты будешь это делать.

— Конечно, я не буду, если не захочу.

Я повернулась к Ли.

— Придется заняться упаковкой вещей, — сказала я.

— Хорошо, — ответила она. — Когда мы выезжаем?

— Я еще не знаю точно. Придется подождать, пока для нас все подготовят.

Белинда вернулась к своей головоломке.

— Хочешь, я помогу? — спросила ее Люси.

Белинда пожала плечами, и Люси пристроилась возле нее.

Мы с Ли покинули их и перешли в соседнюю комнату.

— Мистер Лэнсдон собирается жениться, — сообщила я ей.

— Неужели? Значит, поэтому…

— Да. Он желает собрать вокруг себя всю семью — Не удержавшись, я злобно добавила:

— Это полезно для него как для члена парламента.

— Понимаю.

— Ты удивишься, узнав, на ком он женится. Помнишь Бурдонов? Конечно же, помнишь. Ты ведь ездила в Хай-Тор чинить их бесценные гобелены, да?

Она выглядела несколько обескураженной.

— Да, — продолжала я, — любопытное совпадение.

Мистер Лэнсдон встретился с их семейством в Лондоне. Насколько я понимаю, теперь они живут в основном в Чизлхерсте. Ты помнишь мадемуазель Селесту?

Ли слегка отвернулась от меня. Похоже, она была в замешательстве. Видимо, она думала об отъезде из Корнуолла, который все-таки был ее родиной, и это ее расстраивало. Наконец она тихо сказала:

— Да, помню.

— Так вот, она будет его женой.

— Понятно.

— Ты знаешь их семью лучше, чем я. Ты ведь некоторое время жила там, пока работала над этими гобеленами, верно?

— О да… несколько недель.

— Значит, она будет тебе не совсем чужим человеком.

— Ну да…

— Как ты думаешь, мы с ней уживемся? Мистер Лэнсдон, кажется, считает, что она не захочет вмешиваться в дела детской.

— Да, я уверена, что она не станет.

— Ладно, посмотрим. Боюсь, это уже решено, Ли.

Мистер Лэнсдон настаивает на этом. В конце концов, Белинда — его дочь.

— Да, — прошептала она.

Мыслями она явно была где-то далеко. Хотелось бы мне знать, о чем она сейчас думает. Ли всегда поражала меня своей отстраненностью и даже загадочностью.

* * *

Настало время покидать Корнуолл.

Бабушка сказала:

— Это действительно самый лучший выход для тебя, но мы будем очень скучать по тебе. Хуже всего то, что уезжают все сразу. Однако мы оба согласны, что это лучший выход и что Бенедикт правильно делает, забирая дочь к себе.

— Он всего-навсего хочет показать избирателям свою счастливую семейную жизнь.

— Не думаю, что дело только в этом. Попытайся быть справедливой к нему, Ребекка. Он пережил тяжелое время, и уж одно-то я знаю наверняка: он действительно любил твою мать. Не забывай, что он тоже потерял ее.

— Да, но теперь он подыскал на ее место другую.

— Мне, по правде говоря, не верится в это.

Сама я тоже была ни в чем не уверена.

Ли с каждым днем становилась все более беспокойной. Должно быть, она тяжело переживала происходящее. Думаю, что до сих пор она не выезжала за пределы Корнуолла. Белинда, напротив, пребывала в радостном возбуждении. Она постоянно говорила о роскошном доме, находящемся в большом городе, где ей предстоит жить вместе со своим богатым влиятельным отцом. Правда, она его не любила, но намеревалась забыть о нем и просто наслаждаться жизнью.

Люси наблюдала за мной, собираясь, видимо, копировать мое поведение. Поэтому я пыталась делать вид, что все это очень интересно, и не раскрывать ей своих истинных чувств.

«По крайней мере, — думала я, — мне понравится в Мэйнорли, где я вновь встречу Эмери, Энн и Джейн, живших с нами до замужества матери». Более того, меня влекло к этому дому, а особенно к заколдованному саду.

Хотя мне не хотелось жить под одной крышей с, Бенедиктом, но у этого проекта были и увлекательные стороны, особенно возможность представления ко двору.

На станции нас ждал экипаж. Мисс Стрингер, бывшая родом из Лондона, находилась в добром расположении духа. Она не сожалела о переезде и, по всей видимости, считала, что в большом городе жить будет гораздо интересней, чем в глухой провинции.

Когда мы подъехали к дому, нас уже поджидали Бенедикт и Селеста. Он был очень элегантен и, судя по всему, обрадовался встрече с нами. Селеста в нерешительности оставалась позади, пока он не сделал знак подойти.

Конечно, она была уже не той девушкой, которую я знала много лет назад. Теперь она стала молодой женщиной. И, я бы сказала, очень привлекательной, хотя нельзя было назвать ее красивой или даже хорошенькой. Однако она была очень элегантно одета: бледно-серое платье явно парижского покроя, на ней было жемчужное ожерелье и такие же серьги. Ее темные волосы были уложены в красивую прическу, и двигалась она очень грациозно.

Она ступила вперед и взяла меня за руки.

— Я так рада, что вы приехали сюда, — сказала она с сильным французским акцентом, — я очень тронута тем, что вы приехали. Вы будете счастливы здесь. Мы этого оба очень хотим, — и она заискивающе улыбнулась Бенедикту.

— Да, — подтвердил он, улыбнувшись ей в ответ. — Именно этого мы и хотим. А дети… — Он взглянул на них. — Белинда… — Она бросила на него довольно вызывающий взгляд. — И… э… Люси.

Я взяла Люси за руку и вывела ее вперед.

— Надеюсь, вам понравится ваш новый дом, — выговорила Селеста так тщательно, словно заучила эти слова наизусть.

Я видела, что дети заворожены ею. Потом она улыбнулась Ли.

— Но… мы ведь встречались. Вы приезжали… я хорошо это помню.

Ли покраснела и смутилась. Кажется, ей не хотелось вспоминать о своем пребывании в Хай-Торе, хотя, судя по тому, что мы слышали от миссис Полгенни, Бурдоны были в восторге от ее работы.

Мисс Стрингер представилась и, похоже, произвела хорошее впечатление на Бенедикта и его жену, как, впрочем, и они на нее.

Нам показали помещения для детей, расположенные на верхнем этаже дома. Там все было просто, но элегантно: комнаты с высокими потолками, с окнами, начинающимися от самого пола и выходящими на площадь с садом в центре. Мисс Стрингер отвели комнату на этом же этаже, рядом разместилась Ли, тут же была и детская спальня.

Мы оставили их там, и Селеста провела меня в мою комнату, которая находилась на втором этаже.

— Я подумала, что ты сначала захочешь посмотреть, как малыши… как это сказать?

— Устроились, — подсказала я.

Селеста с улыбкой кивнула.

— Вот твоя комната.

Она была просторной и обставлена с той же элегантностью, отличавшей обстановку дома. Все было выдержано в голубых и кремовых тонах; здесь были те же высокие окна, из которых открывался тот же вид на площадь, что и из детской.

Селеста взяла меня под руку.

— Я так хочу, чтобы ты была счастлива здесь, — сказала она.

— Вы очень любезны.

— Твой…

— Мой отчим.

— Да, твой отчим… Он хочет, чтобы вы все были счастливы в его доме. — Она всплеснула руками и с очаровательной наивностью добавила:

— А поскольку этого хочет он, то хочу и я.

— Это очень мило с вашей стороны. Я уверена, что все сложится прекрасно.

Она согласно кивнула.

— Теперь я покидаю вас. — Она потерла ладони, как бы умывая их. — А когда ты… спустишься вниз, да? Мы будем пить чай… и говорить… Я думаю, именно этого хочет твой отчим.

— Спасибо. Кстати… как мне к вам обращаться?

— Селеста является моим именем… Я не буду мачехой, о нет. Должно быть, я слишком молода, чтобы звать меня мамой… ты не думаешь?

— Очень молода, — уверила я ее. — В таком случае я буду говорить просто — Селеста.

— Это будет так мило. — Она направилась к двери и на пороге оглянулась. — Я увижу тебя очень скоро… да?

— Очень скоро.

Когда она вышла, я подумала: «Судя по всему, она приятная женщина, и, видимо, мы уживемся с ней».

* * *

В этот вечер я ужинала с Бенедиктом и его женой.

За столом нас было трое. Дети уже улеглись в постели в своей детской. Когда я поднялась туда, чтобы пожелать Люси спокойной ночи, она обняла меня за шею и порывисто прижалась ко мне.

— Тебе здесь понравится, — шепнула я. — Моя комната будет прямо под твоей.

Она продолжала прижиматься ко мне.

— Здесь будет почти так же, как и там, а попозже мы съездим погостить в Кадор, — пообещала я.

Затем я подошла к кроватке Белинды. Приоткрыв один глаз, она взглянула на меня.

— Спокойной ночи, Белинда. Приятных сновидений. — Я склонилась и легонько поцеловала ее. — Тебе здесь тоже понравится.

Она кивнула и закрыла глаза.

Я поняла, что дети утомлены дальним путешествием и связанными с ним треволнениями.

В комнату проскользнула Ли.

— Они мгновенно уснут, — шепнула она.

Стол был накрыт в небольшой комнате, примыкающей к огромной внушительной гостиной, где Бенедикт, очевидно, принимал своих приятелей-политиков.

Предполагалось, что в этой маленькой комнате будет более интимная обстановка, но я продолжала ощущать скованность, как всегда в его обществе.

Когда подали рыбу, он сказал:

— Я решил, что детям следует некоторое время побыть в Лондоне, хотя, конечно, в Мэйнорли им будет гораздо лучше.

— Да, — согласилась я, — Думаю, Мэйнорли отлично подойдет им. В деревне они чувствуют себя свободнее.

— Вот именно.

— Здесь, конечно, есть парк. Я помню…

Я оборвала себя на половине фразы. Он понял, что я вспомнила о матери, а воспоминания о ней ранили его не меньше, чем меня.

К несчастью, Селеста поняла причину моего замешательства. Она была задета. Я быстро продолжила:

— Они могут гулять в парке, кормить там уток… но за городом, конечно, лучше. Они начнут ездить верхом, а кроме того, этот сад… Сад в Мэйнорли замечательный.

— Ты должна быть здесь, — сказала Селеста. — Здесь будет… как это называется?

— Она начнет выезжать, — подсказал Бенедикт. — Лондонский сезон. Да, Ребекке нужно быть здесь, и… — Он повернулся ко мне. — Я… мы решили, что дети очень расстроятся, если сразу же лишатся твоего общества. Они только что распрощались с твоими бабушкой и дедушкой, и это уже взволновало их. Так вот, я подумал, что лучше тебе на несколько недель остаться с ними в Лондоне, потом вы некоторое время поживете вместе в Мэйнорли, пока они там устроятся, а уж затем ты одна вернешься в Лондон.

— Я думаю, это неплохо придумано. При них останется Ли — очень важный для них человек.

— Она очень хорошая, — сказала Селеста.

— Да, ведь вы немножко знаете ее, — сказала я. — Она жила у вас, когда занималась реставрацией гобеленов в Хай-Торе.

— Дети скоро привыкнут к переменам, — заметил Бенедикт.

Я подумала: «Да, им придется привыкнуть. Тебе необходимо продемонстрировать своему избирательному округу свое счастливое семейство».

После этого разговор свелся к светской болтовне, мало интересовавшей меня и совершенно мне не запомнившейся. Но за это время я успела ощутить какое-то напряжение между супругами и подумала, что с этим браком не все обстоит так, уж блестяще. Меня удивляло, зачем он вообще женился. Я видела его со своей матерью — у них были совершенно иные взаимоотношения. Но вот с Селестой… с его стороны полностью отсутствовала какая бы то ни было страстная влюбленность. Мне даже показалось, что он относится к ней несколько свысока. Что же касается Селесты, то было ясно, что она безнадежно влюблена в этого человека.

Я пыталась оценить его как мужчину, но была столь перегружена своими предубеждениями и претензиями, что не могла выносить разумных суждений по этому поводу. Что-то подсказывало мне, что моя мать действительно любила его — он был ей более близок, чем мой благородный отец, хотя, конечно, их отношений я не могла наблюдать.

Бенедикт выглядел очень достойно, и при этом его никак нельзя было сравнить с Адонисом или Аполлоном. Он был высок, внушителен; черты его лица нельзя было назвать чеканными, но они явно свидетельствовали о силе характера. Он был очень богатым человеком, в нем ощущалась властность, и подумала, что эта черта, пожалуй, является существенным элементом мужской привлекательности. Да, этого в нем хватало.

Я чувствовала, что они оба несчастливы. Что-то встало между ними.

«По-видимому, — говорила я себе, — он женился на ней ради того, чтобы она украшала его обеденный стол». Она должна была помогать ему делать политическую карьеру, и раз уж он обрел семью в лице Белинды, меня и даже Люси, то пришлось взять впридачу и жену.

Было бы интересно понаблюдать за ними и узнать, что же у них идет не так. Я презирала себя за такое отношение к ним, но в то же время ощущала легкое злорадство. В конце концов, этот человек испортил Мою жизнь. Почему же у него все должно идти гладко?

* * *

Морвенна пригласила меня зайти к Картрайтам, которые жили неподалеку от дома Бенедикта. Она встретила меня очень тепло, Мне всегда нравилась мать Патрика. Было в ней что-то очень милое, мягкое; более того, они были с моей матерью близкими подругами и пережили вместе множество приключений.

— Как приятно видеть тебя, Ребекка, — сказала. она. — Я рада, что ты приехала в Лондон. Хотя, надо сказать, я несколько озабочена делами, связанными с твоим выходом в свет. Этим придется заниматься мне.

— Меня это радует.

Она рассмеялась:

— Елена справилась бы с этим гораздо лучше. Жена известного парламентария! Ты же знаешь, нас в свет вывозила она.

— Да, я слышала об этом.

С Морвенной мне легче было говорить о маме, чем даже с бабушкой. Мы с Морвенной не стеснялись проявлять свои эмоции, вспоминая ее, а в разговоре с бабушкой мы обе пытались скрыть друг от друга горечь утраты.

— Мама часто рассказывала мне об этом — О, я трепетала от страха! Я была в испуге не столько от церемонии презентации… это длится всего несколько секунд: просто делаешь реверанс, следя за тем, чтобы не запутаться в шлейфе платья и не грохнуться в ноги Ее Величества. Представляешь, какое бы это вызвало замешательство! Но вероятность этого очень мала. Гораздо хуже званые обеды и балы и этот ужасный страх, что окажешься без партнера. Я чуть не умерла.

А твою мать это не заботило. Но ей, в общем-то, и не нужно было…

Я уже не раз слышала эту историю, но в устах Морвенны она вовсе не расстраивала меня. Мне даже показалось, будто моя мама сидит вместе С нами в гостиной Картрайтов, и это дало мне теплое, уютное чувство безопасности.

— Елена понемногу стареет, хотя остается энергичной, а Мэтью продолжает вращаться в высших сферах, и с ним вынуждены считаться. Она, конечно, поможет, но уже не в состоянии взять все на себя.

— Что требуется от меня?

— Ну, для начала ты должна брать уроки танцев и пения. Ее Величество очень интересуется пением и танцами.

— А я слышала, что она живет уединенно.

— Да, уже много лет, с тех пор, как умер принц… но определенный круг обязанностей у нее остается.

— Помню, как мама рассказывала мне о мадам Дюпре, которая на самом деле была мисс Дапри, мучившая вас обеих.

— А я была самым неуклюжим существом из всех, кого ей пришлось, обучать.

— Этого мама не говорила. Она сказала, что вы сами внушили это себе.

— Она была очень умна.

Некоторое время мы сидели молча. Потом Морвенна сказала:

— У тебя все получится. Не стоит волноваться. Я все время ощущала, что мама и папа хотят устроить мне какой-то шикарный брак, который, в общем-то, и является целью всей операции… И я боялась подвести их. Твоя мать была совершенно спокойна, потому что ее родители желали ей только счастья. Мои, конечно, тоже, однако у них было свое представление об этом.

Я вдруг испугалась:

— Но ведь мой отчим будет ожидать чего-то подобного!

— А твои бабушка с дедушкой…

— Они меня не беспокоят. Они желают мне счастья, как желали и моей маме, но он… Я знаю, чего он хочет: «Падчерица Бенедикта Лэнсдона, члена палаты общины от округа Мэйнорли, вчера была помолвлена с герцогом… с графом… с виконтом…». Не думаю, что его устроит просто «с сэром».

— Не забивай себе голову. Подожди, как будут развиваться события. Если ты встретишь кого-то и он окажется герцогом, графом или виконтом… ну что ж, раз вы полюбили друг друга, его титул не будет иметь значения.

Я рассмеялась:

— Но для него — будет.

— Главное, чтобы ты была счастлива. Важно только это.

— Вы его не знаете, Морвенна.

— Мне кажется, знаю. — Немного помолчав, она продолжила:

— Он по-настоящему любил твою мать, а она любила его. Ни с кем другим она не была так близка.

— Она любила моего отца, — настаивала я. — Он был замечательным человеком.

Морвенна кивнула.

— У нас с Джастином есть все основания быть благодарными ему. Мы никогда этого не забудем. Если бы не он… ну, ты же знаешь, что он пожертвовал собой ради спасения Джастина.

— Он был хорошим человеком, героем… отцом, которым я вправе гордиться.

Она опять кивнула.

— Но людей не всегда любят за их геройские качества. Видишь ли, между твоей матерью и Бенедиктом что-то уже было задолго до этого. Они познакомились в Корнуолле, но между ними как будто искра проскочила. Я чувствовала, что их брак будет идеальным. Подумать только, все кончилось именно в тот момент, который должен был еще больше обогатить их жизнь.

Мы немножко поплакали, утешая друг друга.

Морвенна протянула ко мне руки:

— Жизнь продолжается, Ребекка. Бенедикт — твой приемный отец. Он хочет позаботиться о тебе.

— Вовсе нет. Семья ему нужна для того, чтобы лучше выглядеть перед избирателями.

— Нет же, нет. Он хочет, чтобы ты жила вместе с ним. Ты — дочь Анжелет и поэтому дорога мне.

— Я — дочь другого человека. Возможно, ему это не нравится.

— Нет. Ты должна попытаться понять его, попытаться полюбить его.

— Как, по-вашему, можно заставить себя полюбить кого-то?

— Стараться не раздувать в себе обиду, не выискивать в людях недостатки, нужно найти в них лучшие черты, Я покачала головой.

— Где их искать? — спросила я.

— Бенедикт хочет полюбить тебя и Белинду. Помоги ему.

— Любопытно, что бы он сказал, узнав, что мы пытаемся помочь ему. Да он бы расхохотался! Ему не нужна помощь. Он считает себя всемогущим.

— Он несчастный человек.

Я пристально взглянула на нее.

— Вы имеете в виду этот брак?

— Селеста — милая девушка. По-моему, она любит его.

— Он женился на ней, потому что решил, что она пригодится ему на званых приемах.

— Я думаю, он до сих пор переживает смерть твоей матери. Мне кажется, она… разделяет их. Ей бы этого, конечно, меньше всего хотелось бы. Ведь она любила его и хотела бы видеть его счастливым. Его, как и тебя, преследуют призраки прошлого, Ребекка. Вы должны помочь друг другу. Ах, милая, что я говорю!

Болтаю о вещах, о которых ничего не знаю. Как это глупо! Скоро вернется из школы Патрик. Он обрадуется, узнав, что ты в Лондоне.

— Это хорошая новость. Мне не хватало его в Корнуолле.

— Что делать, ученье есть ученье, сама понимаешь.

— Чем он собирается заниматься потом?

— Мы еще не знаем. Может быть, пойдет в университет, хотя он был бы не прочь заняться делами.

Его дедушка, естественно, хочет видеть его в Корнуолле, чтобы передать ему впоследствии владение шахтой, а отец считает, что ему следует хотя бы некоторое время поработать в лондонском офисе. В общем, поживем — увидим.

— Как будет чудесно, когда он приедет!

— Я думаю, ты часто будешь видеться с ним. А теперь нам, конечно, придется потрудиться. Придворное платье, уроки хороших манер, танцы… Да, милая Ребекка, теперь все твои дни будут заняты до отказа, вплоть до того момента, пока мы не введем тебя в гостиную, где ты сделаешь реверанс (не вздумай споткнуться!) и будешь принята в лондонском свете.

* * *

Началась подготовка. Лет двадцать назад через это прошла моя мать. Морвенна сказала, что нынче церемония представления происходит менее формально, чем раньше. Во времена принца-консорта дела обстояли совсем по-другому. Дебютантки и лица, представлявшие их, тщательно отбирались, чтобы быть уверенными, что они достойны общения с королевой.

Время шло, и Пасха приближалась. На каникулы домой приехал Патрик, и это было очень приятно.

Мадам Дюпре уже перестала давать уроки танцев и манер. Ее приемницей стала мадам Перро, дама средних лет, темноволосая, с болезненным цветом лица, с жеманной речью — излишне правильной и подчеркнуто четкой. Танцевать мне приходилось с ней, что не слишком вдохновляло меня, но вообще эти уроки мне нравились. Пришлось мне поучиться и пению. Мой голос, естественно, трудно было сравнить с голосом Енни Линд, но, по словам мадам Перро, он был вполне сносным.

Уроки проходили в доме Картрайтов, поскольку представлять меня должна была Морвенна.

Когда приехал Патрик, в доме воцарилась радость.

Родители считали его просто чудесным, да и я тоже.

Было в Патрике что-то надежное. Мне всегда казалось, что он сумеет правильно распорядиться своей жизнью.

Он был практичен, не увлекался несбыточными мечтами, но в то же время был добрым и внимательным к окружающим.

Конечно, когда у меня появился достойный партнер, уроки танцев стали гораздо интереснее. Мадам Перро садилась за фортепьяно и наигрывала мелодии, под которые мы кружились в гостиной, где мебель была составлена к стенам, чтобы дать побольше пространства танцующим. Мадам Перро, бросая взгляд то на клавиши, то на нас, восклицала:

— Нет, нет, больше настроения, пожалуйста… Вот так лучше, лучше… Ах, это слишком медленно… слишком быстро… ах… ах, честное слово!

Мы с Патриком были переполнены радостным возбуждением и еле удерживались от смеха.

Потом настало время привыкать к придворному платью: нужно было научиться держаться в нем и делать реверанс. С трудом верилось в то, что один-единственный жест вежливости требует стольких хлопот. Но мадам Перро настаивала на этом: один неверный шаг, одно неточное движение — и девушка навсегда погубит себя.

Патрик и я посмеивались над этим. Я частенько заходила в детскую и показывала девочкам, как нужно приседать перед королевой, как положено танцевать и петь. Они внимательно слушали и хлопали в ладоши, когда я демонстрировала им, как мы с Патриком танцуем в гостиной Картрайтов. Обе девочки научились делать реверансы и разыгрывали сцену представления королеве. Белинда всегда желала быть королевой и забавляла нас своими «царственными» манерами.

Что касается отчима, то, если он и искал для меня графа или герцога с целью укрепления своего политического положения, я не считала себя обязанной идти навстречу его пожеланиям… даже если бы у меня была такая возможность. Я не просила, чтобы меня представляли ко двору, и, если бы я провалилась, мне было бы все равно.

Осталось три недели до знаменательного дня, и Бенедикт решил, что пора отправлять детей в Мэйнорли. Он сказал, что мне следует поехать с ними, побыть там около недели, а затем вернуться, Я немножко отдохну от этой муштры, и у меня еще останется несколько дней, чтобы подготовиться.

Морвенна и Елена согласились с тем, что это неплохая мысль. Так и поступили.

Дети очень обрадовались: им предстояло отправиться в большой загородный дом.

— Ну, уж не такой большой, как Кадор, — уверенно заявила Белинда.

— Возможно, — согласилась я. — Но это и в самом деле большой дом, и вы сможете там ездить верхом по лужайке. Вам это очень понравится.

— Ты тоже поедешь, — постановила Люси.

— Да… для начала. Потом мне придется вернуться в Лондон, но это недалеко, и я буду часто приезжать к вам в гости. Вот будет весело!

Наше появление в доме вызвало взрыв эмоций. Я была готова к этому. Мистер и миссис Эмери приветствовали нас с достоинством, приличествующим дворецкому и экономке очень высокопоставленного джентльмена. Здесь, по крайней мере, было два человека, питавших добрые чувства к Бенедикту.

После официальной церемонии приема миссис Эмери позволила себе расслабиться. Под черной бумазеей и украшениями из гагата билось сентиментальное сердце.

— Ах, как я рада видеть вас здесь, мисс Ребекка, — сказала она мне, когда суматоха поулеглась и нам удалось переброситься с ней парой слов наедине. — Надеюсь, вы будете у нас частой гостьей. Мы с мистером Эмери все время о вас вспоминаем.

— Вы довольны жизнью здесь, миссис Эмери?

— О да, мисс Ребекка. Хозяин… он очень хороший. Не из тех, что суют нос во всякую щель. Таких я терпеть не могу. Он понимает, что мы знаем свое дело, и не связывает нам руки. А дом, сами видите, прекрасный, старинный.

Переезду детей она была очень рада.

— Если чего и не хватало нашему старому дому, так это детишек, продолжила она, — А то вон сколько детских комнат пустует наверху. Эта Ли, кажется, тихоня. Она будет большей частью находиться в детской. Мисс Стрингер… ну, с гувернантками всегда проблемы.

— Я думаю, она будет обедать у себя в комнате.

— Во всяком случае, так положено.

Миссис Эмери была большим знатоком порядков в домах, подобных этому, и желала, чтобы все делалось, как положено.

Я услышала, что девочки смеются в детской, и пошла туда. С ними была Ли, которая выглядела менее напряженной, чем в Лондоне.

— Тебе здесь нравится, Ли? — спросила я.

— Да, мисс Ребекка, — ответила она, — Не городской я человек. Да и детишкам здесь лучше. Тут у них щечки порозовеют.

— Я бы не сказала, что сюда они приехали очень бледными.

— Ну, вы же понимаете, что я имею в виду, мисс.

«Да, — подумала я, — это звучит, что ты здесь будешь более счастлива». Что ж, я была рада за нее.

Мисс Стрингер казалась не столь довольной. Ей не хотелось покидать Лондон; впрочем Мэйнорли находился не так далеко от столицы, как Корнуолл, и я предполагала, что она собирается время от времени посещать город.

В общем, складывалось впечатление, что все удовлетворены.

Миссис Эмери, вопросительно глядя на меня, сообщила, что для меня подготовлена прежняя комната.

— Я подумала, вам этого захочется, мисс Ребекка.

Если же нет, то мы быстренько приготовим другую, в другом крыле дома.

Я понимала ее сомнения. Эту комнату я занимала, когда жива была моя мама. Не пробудит ли она во мне слишком много воспоминаний?

Естественно, воспоминания будут оживать, но, поскольку с момента смерти моей матери прошло шесть лет, для таких людей, как миссис Эмери, она стала фигурой из прошлого. Однако для меня все обстояло иначе.

Я сказала, что предпочту занять старую комнату.

Эта первая ночь в Мэйнорли была особенно волнующей для меня. Я даже трусовато подумала о том, что лучше было бы занять другую комнату. Я долго сидела у окна, глядя на пруд, где Гермес при лунном свете продолжал готовиться к полету. Скамья под деревом, на которой я так любила сидеть с мамой, стояла на том же месте. Я вспомнила, как возле этого пруда она просила меня по заботиться о еще не родившемся ребенке, как будто уже знала, что произойдет с ней.

Я провела беспокойную ночь. Во сне мне явилась мама. Мне снилось, что я сижу на скамье в саду и она подходит ко мне…

Вернувшись в этот дом, я могла ждать чего-нибудь подобного, но, как мудро советовала мне бабушка, надо было оставить прошлое позади и жить настоящим.

Как много событий произошло после смерти мамы!

Я повторила себе, что прошло шесть лет. Но слишком многое напоминало мне о маме в этом доме, и временами мне казалось, что я ощущаю ее незримое присутствие.

* * *

Несомненно, детям понравился Мэйнорли. К нашему облегчению, они сразу почувствовали себя здесь как дома. Ли повеселела: это место было ей по вкусу.

Пони вызвали у детей восторг, и теперь ежедневно конюх Томас занимался с ними на лужайках. Этого удовольствия им явно недоставало в Лондоне.

Томас заявил, что обе девочки неплохо справляются. Я была рада этому. Люси изменилась. Она перестала постоянно жаться ко мне, хотя я чувствовала, что остаюсь главным человеком в ее жизни. Но теперь она стала увереннее в себе и держалась наравне с Белиндой. Они по-своему любили друг друга, и, хотя время от времени и ссорились, когда Белинда желала подчеркнуть свое превосходство — превосходство дочери великого человека, все же их устраивала компания друг друга.

Несколько беспокоила меня неприязнь Белинды к своему отцу. Мне были явны его чувства к ребенку.

Он не принадлежал к тем мужчинам, которые способны понимать детей, и к тому же никак не мог забыть о том, что именно рождение Белинды привело к смерти ее матери. Чем больше я узнавала его, тем больше понимала, какую зияющую пропасть в его жизни вызвала эта потеря.

Мне следовало бы пожалеть его. В наших чувствах было так много общего. Но мне мешала память о том, как я была счастлива до тех пор, пока он не вторгся в нашу жизнь, полностью изменив ее. В свое время их общие с мамой комнаты располагались на третьем этаже. Раньше я старалась не заходить туда. Это были лучшие помещения в доме — спальня с небольшой гардеробной и гостиная, обставленные, насколько я помнила, в сине-белых тонах.

Я почувствовала непреодолимое желание заглянуть туда и на второй день после приезда подошла к этим комнатам. Но, когда я повернула дверную ручку, оказалось, что дверь заперта.

Я пошла в гостиную миссис Эмери. Мне было известно, что как раз сейчас она должна приготовить себе чашечку чая, присесть у огня и почитать либо «Лорну Дун», либо «Ист Линн», если, конечно, у нее не изменились привычки. В былые времена она читала только эти две книги и, завершив одну, бралась за другую. Она говорила, что ей этого вполне хватает.

Книги были очень интересные, и ей всегда было любопытно, что же произойдет дальше.

Я постучалась в дверь и немедленно услышала повелительное:

— Войдите.

Вероятно, миссис Эмери решила, что кто-то из слуг хочет помешать ей наслаждаться приключениями Джейн Рид или леди Изабелл.

Узнав меня, она тут же сменила гнев на милость:

— Ой, заходите, мисс Ребекка. Как раз сейчас должна закипеть вода.

Она отложила в сторону «Лорну Дун» и взглянула на меня сквозь очки.

— Простите, что я мешаю вам отдыхать, миссис Эмери, — начала я.

— Да нет… ничего подобного. Вам, наверное, что-нибудь понадобилось, мисс Ребекка?

— Я по поводу этих комнат на третьем этаже… Я пыталась открыть дверь, но она заперта.

— О да, мисс Ребекка. Значит, вы хотите зайти?

— Да, пожалуй.

Миссис Эмери встала, направилась к столу и достала оттуда связку ключей.

— Я провожу вас, — сказала она.

— Есть какая-нибудь причина, по которой эти комнаты заперли?

— О да, причина есть. Вы же знаете, Я не решилась бы на такое.

Мне показалось, что она изъясняется несколько загадочно, но к этому времени мы как раз подошли к двери. Она отперла замок, и я вошла в комнату.

Для меня это стало потрясением., потому что все здесь выглядело так же, как при маме. Повсюду были видны ее вещи: зеркало в эмалевой рамке на туалетном столике, на обратной стороне которого выгравированы ее инициалы, щетки для волос… Я взглянула на большую двухспальную кровать, на которой они спали с Бенедиктом, на большой белый шкаф с позолоченными ручками. Подойдя к шкафу и открыв его, я заранее знала, что там висит ее одежда в том самом порядке, в каком она сама развесила ее.

Я повернулась и взглянула на миссис Эмери, стоявшую воле меня с влажными глазами, покачивая головой.

— Это он так приказал, — сказала она. — Сюда никто не заходит, кроме меня, делать уборку время от времени. Здесь я все убираю сама. Он не хочет, чтобы Кто-нибудь приходил сюда. Приезжая в Мэйнорли, он сидит в этой комнате часами. Мне это не нравится, прямо вам скажу, мисс Ребекка. Что-то здесь неладно.

Я почувствовала, что ей хотелось побыстрее покинуть комнату.

— Он бы хотел, чтобы эту комнату вообще никто не посещал, — сказала она. — Он с неохотой разрешает мне здесь убираться.

Мы вышли, и миссис Эмери заперла дверь. Вернувшись в гостиную, она тут же спрятала связку ключей в стол.

— Я была бы очень рада, если б вы не отказались выпить со мной чашечку чая, мисс Ребекка.

Я сказала, что сделаю это с удовольствием.

Она дождалась, пока закипел чайник, сняла его с огня и заварила чай.

— Пусть настоится, — сказала она и села- Вот так оно и идет с тех пор… — начала она. — Понимаете, она много значила для него.

— Для меня тоже, — напомнила я.

— Я знаю. Чудесная женщина была ваша мать, Столько в ней было любви… так ее всем не хватает… похоже, никто ее забыть не может. Он-то на нее давным-давно засматривался. Это всем было ясно. Какая трагедия: так любили друг друга и так мало вместе прожили.

— С моим отцом у нее был счастливый брак.

Миссис Эмери покивала головой.

— Я считаю, лучше бы мистер Лэнсдон велел все переменить в этой комнате. Одежду куда-нибудь убрать. Нельзя так терзать себя. Вряд ли он этим сможет вернуть ее. Хотя…

— Хотя что, миссис Эмери?

— Ну, в доме, вроде этого, которому уж не одна сотня лет, людям много чего может показаться. То тень мелькнет в этих больших комнатах, то пол где-нибудь заскрипит. Пустоголовые девчонки из прислуги всякое болтают, если вы понимаете, что я имею в виду.

— О привидениях?

— Примерно так. Видите ли, взять хотя бы ту историю про леди Фламстед и мисс Марту, которые жили здесь давным-давно… Говорят, леди Фламстед временами здесь появляется.

— Я слышала эту историю. Она умерла при родах.

Миссис Эмери печально взглянула на меня:

— Вот видите, та же самая история. Ваша матушка умерла, произведя на свет Белинду.

— Если верить рассказам, моя мама ничуть не напоминает леди Фламстед, а Белинда — мисс Марту.

Та была всем сердцем предана своей матери. А Белинда, как я замечаю, любит только себя.

— Так уж бывает с детьми, но, как я вам говорила, мне бы хотелось убрать все в этих комнатах. Но он этого не позволит. Может, ему легче становится, когда он приходит туда. Кто знает? Получается, что ему не смириться с этой потерей.

— Ах, как все это грустно, миссис Эмери!

— Такова жизнь, мисс Ребекка. Уж если милосердный Господь подвергает нас испытанию, мы должны нести свой крест.

Я согласно кивнула.

— И все-таки это не правильно, особенно теперь, когда он опять женился.

— Если он так любил маму, то почему?

— Ну, мужчине нужна женщина. Он такой же, как другие. И уж если нет той, без который жить нельзя, находится другая. Жаль мне эту новую миссис Лэнсдон. Странная она женщина. Никогда у меня душа не лежала к иностранцам. И говорят они не так, и руками без толку машут.

— Ненормальные, в общем. Но она его любит, в этом можете не сомневаться. Ну вот, он женился на ней, так? Если уж женился, то нечего ходить туда, просиживать часами. Прошлого не вернешь, верно?

— А она… знает?

— Боюсь, что знает, бедняжка. Всякий раз, когда он приезжает сюда вместе с ней, то приходит в эту комнату. Не думаю, что ей такое нравится.

— Но к ней он тоже должен испытывать какие-то — чувства…

— Таких, как мистер Лэнсдон, трудно понять. Уж как они с вашей матушкой любили друг друга! Но вот нынешняя миссис Лэнсдон… да, молоденькая она, гораздо моложе его, и выглядит она неплохо. Еще есть у нее французская горничная — Иветта, что ли? Странное какое-то имя. Нет, не нравятся мне иностранки.

Хотя новая миссис Лэнсдон аккуратная, за волосами следит, все такое прочее… поэтому меня не удивляет, что она привлекла его. Кое-кто из слуг говорит, что она крутилась возле него, помогала с этими избирателями. Ну и, как говорит Джим Феддер с конюшни (вы уж простите за выражение, мисс Ребекка), что она — лакомый кусочек, из тех, которым мужчины не могут отказать, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Я вас понимаю, миссис Эмери.

— Да, надо признать, насчет этой комнаты вы быстро разузнали и мне пришлось вас туда свести… вы же вроде хозяйки дома, если отсутствуют мистер и миссис Лэнсдон. Но я вам вот что скажу: в доме, вроде этого, людям не нужно подогревать воображение. Кое-кто уже поговаривает, будто ваша матушка покоя не знает оттого, что он по ней так убивается. Погодите, скоро начнут болтать, что повторяется история с леди Фламстед.

— Да, я понимаю, что вы имеете в виду; миссис Эмери.

Она сидела, печально покачивая головой, потом спросила меня:

— Еще чашечку, мисс Ребекка?

— Нет, спасибо. Я пойду. Нужно еще кое-что сделать. Было очень приятно побеседовать с вами.

Я ушла от нее. Мне хотелось побыть одной, подумать.

* * *

Я была уверена, что к моменту моего отъезда из Мэйнорли дети полностью освоятся там. Они уже стали любимцами миссис Эмери, Энн и Джейн. Но все же я пыталась проводить с девочками большую часть времени.

Однажды, когда я находилась в детской, Джейн принесла молоко с печеньем — второй завтрак для детей.

Она решила подождать, пока они выпьют молоко, потому что ей не хотелось второй раз подниматься на верхний этаж за пустой посудой.

Но тут же сидела Ли, и мы завели разговор, начав с погоды, по-моему. Я заметила, что все, кажется, хорошо устроились, и спросила у Джейн, не жалеет ли она о том, что пришлось покинуть Лондон.

— Ну, на миссис Мэндвилл работать было одно удовольствие, — сказала она. — Правда, дом был, конечно, маловат, да и не совсем удобен… но она была чудесной хозяйкой. Но в таком большом доме, как ваш, — совсем другое дело.

— В доме, принадлежащем члену парламента? — спросила я.

— Ну знаете, такой джентльмен, как мистер Лэнсдон… у него работать одно удовольствие.

— Наверное, здесь скучновато, Джейн?

— Только когда нет хозяина. А когда он появляется, устраиваются приемы, на которые съезжаются известные люди. Здесь редко бывает так спокойно, как сейчас, мисс. Но гостей уже давно не было.

— Что, здесь действительно бывает много людей?

— Ну да, друзья хозяина приезжают, а потом еще и ее родственники.

— Ты имеешь в виду месье и мадам Бурдон?

— Представьте себе, они не приезжали. Другое дело месье Жан-Паскаль.

— Ах, да… брат миссис Лэнсдон. Он здесь бывает?

— Он-то бывает. То и дело является.

Джейн слегка покраснела и хихикнула, и я вспомнила ту давнюю встречу с ним, когда, будучи еще ребенком, заметила, как он посматривает на молодых девушек.

— Ну, это же естественно, мисс… он ведь брат хозяйки.

— Конечно, естественно, — согласилась я.

* * *

Ли уже несколько дней плохо чувствовала себя, и я предложила вызвать доктора.

— О нет, мисс, все будет в порядке, — уверенно сказала она. Наверное, это от смены климата.

— Конечно, Ли, между этой местностью и Лондоном разница, — признала я. — Но здешний климат похож на корнуоллский.

Мне показалось, что она выглядит несколько утомленной. Она призналась; что провела беспокойную ночь.

— Тогда отправляйся в постель и поспи часок другой, — посоветовала я. — Это пойдет тебе на пользу.

Наконец она согласилась, и я отвела детей в сад.

Я сидела возле пруда, лениво следя за мошкарой, которая вилась над водой. Девочки перебрасывались красным мячиком.

Внезапно я почувствовала, что мы здесь не одни, и резко обернулась. Поблизости стоял какой-то мужчина и наблюдал за нами.

Он улыбнулся. Это была одна из самых очаровательных улыбок, которые я видела в жизни: теплая, дружелюбная, чуточку насмешливая. Он снял шляпу и низко поклонился. Дети оставили игру и замерли, глядя на него.

— Какая очаровательная группа! — сказал он. — Мне следует извиниться за то, что я разрушил ее гармонию.

Полагаю, я имею честь видеть мисс Ребекку Мэндвилл.

— Вы правы.

— А одна из этих очаровательных юных леди — мисс Белинда Лэнсдон.

— Это про меня! — закричала Белинда.

— Что бы сказала мисс Стрингер, услышав тебя? — спросила я.

— Она бы сказала — не кричать, — предположила Люси, — Ты всегда кричишь, Белинда.

— Люди любят слушать, что я говорю, — возразила Белинда.

— Ты забыла о хороших манерах, — сказала я. — А будь на моем месте мисс Стрингер, она обратила бы внимание на грамматику. Следовало сказать: «Это я», а не кричать: «Про меня».

— Все равно это про меня, как ни говори, — Она подошла к незнакомцу и протянула ему руку:

— Я — Белинда.

— Я так и предполагал, — заметил он.

— Вы ищете мистера Лэнсдона? — спросила я. — Он сейчас в Лондоне.

— Действительно? Что ж, придется довольствоваться знакомством с его очаровательным семейством.

— Вам уже известно, кто мы, — сказала я. — Не могли бы вы тоже представиться?

— Простите мне эту оплошность. Просто я был несколько ошеломлен удовольствием от встречи с вами в столь непринужденной обстановке. Меня зовут Оливер Джерсон. Можно считать меня коллегой вашего отчима.

— Очевидно, у вас был намечен деловой разговор с ним?

— Думаю, разговор с его семьей окажется не менее приятным.

Я решила, что он чуточку излишне обходителен — типичный городской мужчина, склонный разбрасывать явно преувеличенные комплименты. В то же время следовало признать, что делал он это мило и очаровательно, заставляя забыть о неискренности слов.

Джерсон попросил разрешения побыть с нами. Люси подошла поближе ко мне. Белинда развалилась на траве, с нескрываемым интересом глядя на незнакомца. Он снисходительно улыбнулся ей;

— Вы подвергаете меня тщательному исследованию, мисс Белинда.

— Как это? — спросила она.

— Вы внимательно изучаете меня, размышляя о том, соответствую ли я сложившейся у вас схеме.

Белинда несколько растерялась, но была довольна тем, что его внимание сосредоточилось на ней.

— Расскажите нам про себя, — попросила она.

— Я — коллега вашего отца. У нас с ним деловое сотрудничество. Однако я не осмеливаюсь мечтать о членстве в парламенте. Теперь скажите, мисс Ребекка, правда ли, что вы вскоре будете представлены королеве?

— Я умею делать реверанс, — закричала Белинда и, вскочив, тут же продемонстрировала это.

— Браво! — воскликнул Джерсон. — Какая жалость, что вас не собираются представлять ко двору.

— Маленьких девочек там не представляют.

— К счастью, маленькие девочки взрослеют.

— Им придется подождать. Мне до этого еще целая вечность.

— Время летит быстро, не так ли, мисс Ребекка?

Я подтвердила, что Белинде и Люси предстоит ждать совсем недолго.

— Зато мы уже знаем, как это делается, — заметила Люси.

— Вы Недавно приехали из Корнуолла? — спросил он.

— Как много вы знаете о нас!

— Меня очень интересует, семейство Бенедикта. Вы собираетесь помогать ему удерживать место в парламенте?

— Я помогу ему, если захочу, — заявила Белинда.

— Судя по всему, вы относитесь к юным леди, которые руководствуются своими капризами.

Белинда бочком придвинулась к нему и положила руки на его колени.

— Что такое капризы? — спросила она.

— Преходящие желания… импульсивные действия…

Наверное, так следует это описать, мисс Ребекка?

— Мне кажется, это весьма точное описание.

Он прямо взглянул на меня.

— Я буду ждать встречи с вами после того, как вы пройдете обряд посвящения.

— О, вы будете в городе?

— Непременно. Мне хотелось познакомиться с вами с тех пор, как я узнал о том, что вы покинули дальние земли Корнуолла.

— Вы слышали об этом?

— Ваш отчим очень гордится своей приемной дочерью, и ему хочется поскорее представить ее в обществе.

— Значит, вы близко знакомы с ним?

— Безусловно… Мы вместе работаем.

— Да, вы уже говорили об этом.

— Вы умеете ездить верхом? — спросила Белинда.

— Я и приехал сюда верхом. Мой скакун находится сейчас на конюшне под присмотром вашего заботливого конюха.

— А у нас есть пони, правда, Люси? — сказала Белинда.

Люси кивнула.

— Хотите посмотреть, как мы берем барьеры? — продолжила Белинда. — Мы уже высоко прыгаем!

— Ах, Белинда! — рассмеялась я. — У мистера Джерсона нет времени для этого.

— У меня есть время. — Он улыбнулся Белинде; — И сокровеннейшее мое желание в данный момент — наблюдать за тем, как мисс Белинда берет барьер на своем пони.

— И вы будете ждать, пока мы переоденемся для верховой езды? возбужденно спросила Белинда.

— Я готов ждать до скончания времен, — сообщил он.

— Вы так забавно разговариваете. Пойдем, Люси. — Она обернулась к Джерсону:

— Стойте здесь, пока мы придем. Никуда не уходите.

— Табун диких лошадей будет не в силах увлечь меня с этого места.

Девочки убежали, а я удивленно взглянула на Джерсона. Он несколько виновато улыбнулся мне:

— Их готовность показать свое искусство прелестна. Что за живое создание ваша мисс Белинда!

— Иногда мы находим ее чересчур живой.

— Другая девочка тоже очаровательна. Она — подкидыш или что-то в этом роде?

— Мы не касаемся этой темы.

— Простите меня. Я близкий друг Бенедикта и знаком с некоторыми подробностями его жизни. Я так долго ждал встречи с его семьей.

— Вы должны были бы знать, что он находится в Лондоне.

У него была привычка, улыбаясь, слегка приподнимать одну бровь.

— Вы простите мне небольшую вольность? Я знал об этом. Я искал возможности познакомиться с его приемной дочерью в приватной обстановке еще до того, как она будет представлена Ее Величеству.

— К чему вам эти заботы?

— Я подумал, что так будет интересней. На всех этих балах и тому подобных мероприятиях вести разговор бывает весьма затруднительно. Мне хотелось иметь преимущество знакомства с вами. Простите меня за смелость.

— Что ж, по крайней мере, вы искренни, а прощать вас, собственно, не за что.

— Поверите ли вы в то, что редко мне выпадают столь приятные дни?

Джерсон умел произносить слова так убедительно, что я была готова поверить ему. Во всяком случае, его присутствие внесло разнообразие в этот день.

Появились девочки, раскрасневшиеся, возбужденные.

— Нужно позвать конюха? — спросила Люси.

— Мне кажется, что да. Давайте посмотрим, кто сегодня на конюшне.

— Нам не нужен конюх, — обеспокоенно заявила Белинда. — Мы можем обойтись без него. Мы уже умеем ездить. С конюхом ездят маленькие дети.

— Я знаю, что ты быстро расстаешься с детством и что у тебя огромный опыт, но существует твердое правило: на занятиях должен присутствовать конюх.

— Это чепуха, — заявила Белинда.

— Не пренебрегай авторитетами, Белинда, — заметила я. — Мистер Джерсон, пожалуй, подумает, что ты мятежница.

— Вы так подумаете? — спросила она. — А я — мятежница?

— На оба вопроса ответ положителен. Как вы считаете, я прав?

Она заплясала вокруг него, напевая:

— Вы — мятежник, вы — мятежник!

— Неужели я так прозрачен для этих чистых юных глаз?

Было очевидно, что Белинда очарована мистером Джерсоном. Я начала побаиваться, как бы она чего-нибудь не выкинула, чтобы произвести на него впечатление.

Мы стояли бок о бок на лужайке, наблюдая за тем, как девочки под руководством Джима Тейлора учатся делать прыжки.

— Какая очаровательная семейная сцена! — сказал Оливер Джерсон. — Я не могу припомнить столь приятного для себя дня.

Потом я отвела детей домой.

— Ли начнет беспокоиться, куда вы делись, — сказала я им.

— Ох, она выдумает свою глупую головную боль, — заявила Белинда.

— Вот видите, мисс Белинда Лэнсдон не относится к излишне сострадательным натурам, — сказала я Оливеру Джерсону.

— Мисс Белинда Лэнсдон является юной леди с хорошо устоявшимся мнением, — ответил он, — и без колебаний выражает его.

Он не стал заходить в дом, объяснив, что ему пора в Лондон, где у него намечена деловая встреча.

После его отъезда Люси сказала мне:

— Мне кажется, он очень понравился Белинде… а ты понравилась ему.

Я ответила:

— Он из тех людей, кто любит демонстрировать симпатию к другим. На самом деле он может относиться к ним совершенно иначе.

— Это называют лживостью, — сказала Люси.

— Частенько это называют обаянием, — ответила я.

Пришла пора возвращаться в Лондон. Дети с сожалением прощались со мной, но я чувствовала, что им нравится жизнь в Мэйнор Грейндж. Этот дом быстро стал для них родным, а то, что он находился за городом, действительно больше подходило им, чем пребывание в роскошной лондонской резиденции.

Меня уже ждала Морвенна. Она сказала, что нам нужно за очень короткий срок успеть многое сделать.

Мы должны сходить к портнихе и довести платье до совершенства; кроме того, мадам Перро будет приходить вплоть до самого последнего дня. Ее несколько беспокоит мой реверанс.

Следующая неделя была заполнена хлопотами, и вот настал знаменательный день.

Я сидела в экипаже вместе с Морвенной и Еленой, и по сложившемуся обычаю нас оценивающе рассматривали десятки глаз любопытствующих прохожих. Это было довольно тяжким испытанием. В конце концов, мы оказались в королевской гостиной и появилась королева — невысокая женщина с унылым и равнодушным выражением лица, что приводило в некоторое. замешательство.

К счастью, сама процедура была очень короткой.

Девушка одна за другой подходили, делали реверанс, целовали пухлую, украшенную драгоценностями маленькую ручку, на долю секунды заглядывали в печальное старческое лицо, затем осторожно отступали назад, стараясь удержать на голове три огромных пера и в то же время не наступить на свой длинный шлейф.

Про себя я посмеивалась над всей этой долгой церемонией, необходимой для того, чтобы на несколько секунд предстать перед Их королевским Величеством.

Так или иначе, цель была достигнута. Я прошла через это тяжкое испытание и могла быть принята лондонским обществом.

С чувством огромного облегчения я вынула из прически перья, не менее опасные, чем шлейф платья, откинулась на сиденье и сказала себе: «Слава Богу, с этим покончено».

Морвенну это порадовало не меньше, чем меня.

— Мне это запомнилось на всю жизнь, — сказала она.

— Мне тоже, — добавила Елена.

— Я несколько месяцев прожила тогда в ощущении постоянно страха, призналась Морвенна, — Я была уверена в том, что провалилась.

— Со мной было то же самое, — сказала Елена.

— Тем не менее, вы обе счастливо вышли замуж, что и было конечной целью всей этой затеи, — заметила я.

— Конечной целью всего этого, — сказала Елена, — является представление девушек таким образом, чтобы они могли рассчитывать на действительно потрясающий брак. Наши браки были потрясающими событиями для нас, но не для окружающего мира. Мартина вообще никто не знал, когда я выходила за него.

Я знала историю о том, как они познакомились по пути в Австралию вместе с моими прабабушкой и прадедушкой. Мартин тогда собирался писать книгу о каторге. По возвращении в Англию дядя Питер помог ему и сформировал из него того преуспевающего политима, каким он являлся сегодня.

Морвенна заметила:

— А Джастин вообще не считался удачной партией.

Он просто хороший муж.

— По-моему, получить просто хорошего мужа — это удача, о которой можно лишь мечтать, — сказала я.

— Вот видишь, наша маленькая Ребекка превращается в умную женщину, сказала Елена. — Я буду молиться о том, чтобы ты нашла свою мечту.

Мы были довольны тем, что пройдено главное испытание, но сознавали, что оно еще не последнее.

Последуют приглашения, развлечения, удачи и провалы лондонского сезона.

Отчим будет внимательно наблюдать за мной. В конце концов, именно он оплатил огромные расходы, связанные с моим выходом в свет. В его лондонском доме постоянно бывали различные светские приемы, как и в Мэйнорли, но до сих пор они преследовали политические цели. Теперь они будут устраиваться для его приемной дочери. Несомненно, здесь будет чувствоваться сильный политический дух, поскольку вращался он именно среди таких людей. Но внешне все будет выглядеть так, словно балы даются для меня.

Интересно, каких дивидендов он ждет? Наверное, мечтает увидеть в газетах заметки: «Мисс Ребекка Мэндвилл, приемная дочь Бенедикта Лэнсдона девушка сезона…», «Мисс Ребекка Мэндвилл объявляет о своей помолвке с герцогом… маркизом… Не следует забывать, что она является приемной дочерью мистера Бенедикта Лэнсдона…» Таким был дядя Питер, и его внук унаследовал талант к саморекламе. Помнится, мама посмеивалась над дядей Питером. Как они там говорили о Бенедикте? «Точная копия старикана».

Если он ожидал, что я блесну в обществе и завоюю главный брачный приз, боюсь, его могло ждать сильное разочарование.

В лондонском доме в мою честь готовили бал. Им должен был открываться сезон. Шли грандиозные приготовления. Селеста была рада помочь всем, чем могла. Несомненно, ей хотелось завязать со мной дружбу. Она пришла в мою комнату, чтобы помочь мне одеться к балу, и привела свою горничную Иветту.

Платье у меня было из шифона цвета лаванды.

Ткань выбирала Селеста. Она сказала:

— Я хочу, чтобы все говорили: «Кто эта красавица», «Не правда ли, ее платье прелестно?» Я хочу, чтобы Бенедикт гордился тобой.

— Вряд ли он вообще замечает меня.

Она с каким-то отчаянием пожала плечами. Мне показалось, что этим жестом она выразила свою неспособность привлечь его внимание.

Они с Иветтой суетились, делая мне прическу.

Должна признать, что итог их стараний поразил меня. Я выглядела совсем другой. Более привлекательной, но повзрослевшей. В общем, девушка, смотревшая на меня из зеркала, была мне совершенно незнакома.

И вот теперь я стояла на площадке широкой лестницы под огромной люстрой с Бенедиктом по одну сторону и с Селестой — по другую, приветствуя гостей.

Мое появление вызвало волну комплиментов, и на лице Селесты появилась удовлетворенная улыбка.

Она начинала мне нравиться, и к этому чувству примешивалась жалость. Она была несчастна, и причиной этого был Бенедикт. Все не ладилось с их браком.

Он не любил ее. Он любил мою мать, и никто другой не мог заменить ему ее. Я понимала его, но считала, что он не имел права жениться на этой молодой женщине, заставив ее чувствовать себя ненужной из-за его преданности другой… пусть даже та другая давно умерла. Это была, как сказала миссис Эмери, нездоровая ситуация.

В тот вечер я танцевала не переставая. У меня не было никаких ужасных ощущений, вроде тех, которые испытывали в свое время Морвенна и Елена, сидя в уголке и надеясь, что хоть кто-нибудь, пусть даже самый старый, неуклюжий мужчина на балу пригласит их на танец, поскольку это лучше, чем оказаться неприглашенной.

Мне повезло, здесь было трое мужчин, с которыми я была уже знакома, а так как сезон лишь открывался, то большинство молодых людей были вовсе незнакомы друг с другом. Сначала я танцевала с молодым политиком, которого мне представил отчим. Благодаря урокам мадам Перро я получила возможность сосредоточиться на разговоре, в то время как ноги двигались сами собой.

Молодой человек сказал, что очень рад знакомству и что мой отчим чудесный человек. Наш разговор был густо приправлен комментариями по поводу работы палаты общин и сравнениями мистера Гладстона с мистером Дизраэли. Молодой человек считал фаворитом первого, что было естественно, ведь он принадлежал к той же партии, что и Бенедикт. Я изо всех сил старалась подавать осмысленные реплики и почувствовала облегчение, когда танец закончился. Не успела я сесть между Морвенной и Еленой, как меня пригласили на следующий танец.

Я сразу же узнала мужчину, заезжавшего в Мэйнорли, — Оливера Джерсона.

— Умоляю оказать мне честь, приняв приглашение на танец, — сказал он, поклонившись нам. — Я имею счастье быть знакомым с мисс Мэндвилл. Мы встречались в Мэйнорли.

— О да, конечно, — сказала Морвенна. — Я уверена, мы уже встречались. Мистер Джерсон, не так ли?

— Как приятно, что вы запомнили. А вы — миссис Картрайт и, конечно же, миссис Хьюм, супруга великого Мэтью Хьюма.

— Находящегося по другую сторону политического барьера, не так ли? сказала Елена.

Джерсон пожал плечами:

— Хотя я и являюсь близким другом мистера Бенедикта Лэнсдона и очень интересуюсь всем, чем он занимается, сам я не склонен к политической деятельности. Я голосую за тех, кто в период выборов кажется мне более привлекательным.

— Видимо, это наиболее разумное решение, — рассмеялась Елена. — Итак, вы приглашаете мисс Мэндвилл на танец.

Он улыбнулся мне.

— Окажут ли мне эту честь?

— Да, разумеется.

Мы присоединились к танцующим.

— Как ослепительно вы выглядите!

— За это я должна благодарить миссис Лэнсдон и ее горничную-француженку.

— Думаю, что гораздо больше вы должны благодарить природу, сотворившую вас такой, какая вы есть.

Я рассмеялась.

— Разве я сказал что-то забавное?

— Меня это развеселило. Как вам это удается?

Фразы слетают с ваших уст столь непринужденно, будто вы и впрямь так думаете.

— Это оттого, что они идут из глубины сердца и я действительно так думаю — В таком случае будет невежливо с моей стороны не поблагодарить вас.

Теперь рассмеялся он.

— Мне доставила большую радость наша встреча в саду в Мэйнорли.

— Да, получилось забавно.

- Как поживают ослепительная Белинда и застенчивая Люси?

— Они в полном порядке и живут в Мэйнорли.

Мистер Лэнсдон считает, что им лучше пребывать там.

— Мисс Белинда произвела на меня впечатление.

— А вы произвели впечатление на нее.

— В самом деле?

— Не спешите поздравлять себя. На нее производит впечатление всякий, кто проявляет к ней интерес.

— Придется поискать предлог, чтобы вновь нанести визит в Мэйнор Грейндж Но я хотел бы быть уверен в том, что там будете вы. Полагаю, время от времени вы собираетесь ездить туда?

— Видимо, до конца сезона я буду находиться в Лондоне.

— Надеюсь часто видеться с вами в течение этого периода — Неужели у вас так много времени, что вы можете тратить его на столь легкомысленные занятия, как, балы для дебютанток?

— Я не считаю пребывание в компании интересных людей легкомысленным занятием.

— Но такие события…

— Если на них удается испытывать такие моменты, как этот, — мне не требуется ничего более.

— Вы уже много знаете обо мне. Расскажите о себе.

— Дедушка Бенедикта Лэнсдона был моим благодетелем. Я был кем-то вроде его протеже. Мой отец хорошо знал его, и Питер помог мне. Он сказал, что я обладаю жизненной силой… что похож на него в молодости. Люди любят, когда им кто-то напоминает их самих. Это заставляет их надеяться на тебя.

— Вам не кажется, что вы несколько циничны? — спросила я.

— Возможно. Правда иногда может прозвучать цинично. Тем не менее, все мы склонны восхищаться собой, а если нам кажется, что кто-то сотворен по нашему образу и подобию, мы восхищаемся и им.

— Наверное, вы правы. Значит, дядя Питер проявил к вам благосклонность?

— Да, безусловно. Вы, по-моему, любили его?

— Его было невозможно не любить. Что-то такое в нем было. Конечно, он был человеком многоопытным, но в самой глубине души оставался очень добрым и понимающим.

— Очень часто люди, не являющиеся святыми, более склонны снисходительно относиться к грехам других.

Вам не доводилось замечать этого?

— Пожалуй, доводилось. Значит, вы подружились и он взял вас под крылышко.

— Он никогда не относился ко мне, как к птенцу или к какому-нибудь иному крылатому существу. Можно сказать, что он проявлял интерес ко мне, наставляя меня, научил меня многому из того, что сделало меня деловым человеком.

— Не думаю, что это было трудной задачей.

— Так кто из нас не скупится на комплименты?

— Я сказала это искренне. Есть что-то… — я сделала паузу, и он спросил:

— Ну? Что же вы собираетесь обо мне сказать?

— В вас есть какие-то проницательность и хитрость.

— Умение предвидеть? Рассчитать… действовать быстро. Все это может очень льстить. Однако временами такие люди бывают и лицемерны… эгоистичны… ищут во всем выгоду для себя.

— Возможно, это и так. Но уж каждый хотел бы стать проницательным. Не думаю, что кто-то мечтает стать простачком.

— Что ж, благодарю вас.

Танец кончился.

— Увы, мне придется возвратить вас ваши ангелам-хранителям. Но это всего лишь начало бала, будут и другие возможности.

— Наверняка.

— У вас, вне всяких сомнений, заполнена вея программа?

— В общем-то, да, ведь этот бал дает мой отчим и приглашенные чувствуют себя обязанными танцевать со мной, а я — танцевать с кем-то из его друзей.

Он состроил гримасу:

— В таком случае я буду ждать удобного случая, поскольку я хитроумен, проницателен и деятелен, то надеюсь не упустить его.

Я улыбнулась. Наш разговор получился любопытным.

Морвенна спросила меня:

— Тебе понравилось танцевать с ним? Со стороны казалось, что ты довольна.

— Он занимательный человек.

— И внешне очень привлекателен, — заметила Елена. — О, к нам идет сэр Тоби Дориан. Я думаю, ты должна потанцевать с ним. Он — коллега Бенедикта.

Его хорошо знает Мэтью.

Да, танец с сэром Тоби был совсем иным! Далеко не блестящий танцор, он то и дело спотыкался и даже наступил мне на ногу. Мадам Перро не раз внушала мне, как следует поступать в подобных случаях, и я мужественно несла свое бремя. Весь-разговор сводился к политике со ссылками на хорошо знакомых мне выдающихся деятелей. Исполнив свой долг, я вздохнула с облегчением.

Едва я успела вернуться на свое место, как к нам подошел какой-то молодой человек. Он смутно напоминал мне кого-то — смуглый, среднего роста, по-своему красивый. Я чувствовала себя озадаченной, пока Елена не сказала:

— Ах, месье Бурдон, добрый вечер. Я ожидала встретить вас здесь.

Он поклонился нам:

— Безусловно, я не мог упустить такого случая.

— Вы знакомы с мисс Мэндвилл?

— О да. Когда-то мы встречались. В Корнуолле. Я хорошо это помню.

— Я тоже помню, — сказала я.

Месье Бурдон поцеловал мне руку.

— Это доставляет мне огромное удовольствие, — сказал он. — Тогда вы были маленькой девочкой, но я знал, что вы вырастете настоящей красавицей.

— Вероятно, вы хотите пригласить ее на танец, — сказала Елена. — Я посоветовала Ребекке оставить в ее программе резервные места. Это чрезвычайно важно.

— И сейчас как раз свободный танец? Какое везение! Мисс Мэндвилл, вы не откажете мне в удовольствии?

— Ну конечно, — ответила я.

Он был прекрасным танцором — лучшим из всех, с кем мне довелось танцевать на этом балу. С ним было очень легко. Он вел меня уверенно и безошибочно, так что мне оставалось просто следить за ним, полностью отдаваясь радости танца. Мадам Перро говорила: «С некоторыми партнерами вы можете не думать, что нужно делать, а чего не нужно. Вы просто танцуете. Ваши ноги легко скользят. Вам приятно и радостно. Но такое случается редко».

И вот такое случилось со мной — мне попался идеальный партнер.

— Я узнал о вашем возвращении домой от Селесты, — сказал месье Бурдон.

— Вы часто бываете здесь?

— В зависимости от обстоятельств. Появляясь в Лондоне, обязательно захожу. У нас тоже есть дом в Лондоне… временное пристанище. Но в основном я живу в Чизлхерсте или во Франции.

— То есть подолгу на месте не засиживаетесь?

— В Чизлхерсте живет моя семья. Для нас настали грустные времена. Вы слышали о сыне императора и императрицы?

Я была в недоумении. Он продолжал:

— Принц был убит на войне. Вы слышали о столкновении британцев с зулусами?

— В свое время об этом много говорили, но все ведь уже закончилось, разве не так?

— Да. Зулусы потерпели поражение, и теперь они просят британского протектората. Они хотят, чтобы их взяли под крыло. Они нуждаются в защите крупной державы, но пока этого не произошло. Правители неохотно берут на себя ответственность. В данный момент еще ничего не решено окончательно и в стране зулусов продолжается борьба. Принц был убит во время беспорядков, когда находился на службе в британской армии. Вы можете представить, какая скорбь воцарилась в Чизлхерсте.

Я кивнула.

— Императрица, лишившаяся трона, потерявшая мужа, а потом и сына… Тяжело сложилась у нее жизнь. Те из нас, кто последовал за ней в изгнание, старались поддержать ее. Пришлось обосноваться в Чизлхерсте. Вот вам длинное объяснение того, отчего мы так давно не виделись. Но теперь я надеюсь видеть вас часто.

— Полагаю, вы собираетесь навещать свою сестру?.

— Теперь я буду получать от этих визитов двойное удовольствие, потому что вы и она живете под одной крышей.

— Итак, у вас есть своя резиденция в Лондоне?

— Да, как я уже сказал, маленький дом, всего лишь временный приют.

— А Хай-Тор?

— Он принадлежит моим родителям. Они купили его, думая поселиться там. Позже им пришлось переехать в Чизлхерст, и они купили еще один дом. Но Хай-Тор остался за ними.

— И там же остались ваши бесценные гобелены?

— Нет, их привезли в Чизлхерст. А откуда вы знаете о них?

— Я слышала об этом, потому что Ли Полгенни ездила в Хай-Тор чинить гобелены, причем, насколько мне известно, хорошо справилась с этой тонкой работой. Сейчас она служит у нас, в детской.

Несколько секунд он молчал, нахмурив брови и как бы пытаясь что-то припомнить.

— Ах да, действительно, она приезжала к нам реставрировать гобелены… Теперь я вспомнил, мать осталась очень довольна ее работой. Значит, вы хорошо ее знаете?

— Никто не знает Ли хорошо. Даже сейчас я не берусь утверждать, что знаю ее. Вот мать ее знают все, потому что она акушерка и помогала родиться на свет большинству обитателей Полдери.

— Что ж… теперь эта молодая женщина находится здесь, гобелены в целости и сохранности висят в доме моих родителей в Чизлхерсте, а я не способен выразить словами, какое удовольствие доставила мне встреча с вами. Надеюсь, вы тоже довольны тем, что наше знакомство возобновилось.

— Пока, — сказала я, — я получала от этого лишь удовольствие.

— Почему вы сказали «пока»? Вы предполагаете, что в дальнейшем это перестанет быть удовольствием?

— Я не имела в виду ничего подобного. Я уверена, что все будет продолжаться так, как сейчас.

— Теперь мы некоторым образом родственники: моя сестра замужем за вашим отчимом.

— Лучше сказать, свойственники.

— Мы будем часто встречаться. Я с нетерпением предвкушаю это.

Мне было жаль, когда танец подошел к концу. С месье Бурдоном было приятно и легко танцевать. Когда он подвел меня к моему месту, я с радостью заметила появившегося Патрика.

Жан-Паскаль остался поболтать с нами, и Патрик объяснил, что опоздал из-за задержки поезда.

— Лучше поздно, чем никогда, — заметила Морвенна. — Наверное, Ребекка придержала свободный танец.

Я посоветовала ей так сделать, потому что знала, что ты приедешь.

— Как идут дела? — спросил меня Патрик.

— Лучше, чем можно было ожидать.

— Звучит как оценка состояния пациента.

— Что ж, я всегда чувствовала, что это опасно…

Если верить тем мрачным рассказам, которых я наслушалась от твоей матери и тети Елены, мне следует сейчас умирать от страха и беспокойства. Пригласит ли меня этот мужчина на танец? Пригласит ли меня хоть кто-нибудь? Неужели полный провал? Единственная в сезоне дама, оставшаяся без кавалера…

— С тобой такого не случится.

— Еще бы, в доме моего отчима, где правила хорошего тона требуют пригласить меня. Пока что я отделалась слегка отдавленными ногами, но гордость моя при этом не пострадала.

С Патриком можно было быть откровенной и простой, ведь мы дружили с ним чуть ли не с колыбели.

Самым приятным был танец перед ужином, в котором моим партнером был Патрик.

Дело не в том, что он был прекрасным танцором, нельзя было сравнить его с Жан-Паскалем, но он был Патриком, моим милым другом, с которым я чувствовала себя легко и свободно.

— Мы давно с тобой не виделись, — сказал он. — Но не всегда будет так.

— Каковы твои планы, Патрик?

— Со следующего месяца я начинаю заниматься в горно-инженерном колледже возле Сент-Остелла. Рано или поздно Пенкарронская шахта будет принадлежать мне. Дедушка считает, что я обязан получить соответствующее образование. Это один из лучших колледжей на юго-западе.

— Что ж, это неплохо. Наверняка твои бабушка с дедушкой обрадуются, если ты будешь неподалеку от них.

— Да, и учиться предстоит два года. Меня ожидает напряженная учеба, но после ее окончания я буду готов управлять шахтой и, как говорит дедушка, познакомлюсь с современной технологией. Подробности я расскажу тебе за ужином. Знаешь, Ребекка, давай подыщем двухместный столик. Я не хочу, чтобы к нам кто-нибудь подсел.

— Это звучит интригующе.

Надеюсь не разочаровать тебя. Прости… боюсь, я не правильно повел тебя.

— Действительно. Мадам Перро была бы в отчаянии.

— Я заметил, как грациозно двигается этот француз.

— Он — идеальный танцор. Немногие обладают его талантом.

— Кажется, ты завидуешь. Может, ты случайно слышал, что есть кое-что поважнее умения танцевать?

— У меня вновь появилась надежда.

— Слушай, Патрик, что сегодня с тобой? Ты не похож на себя.

— Эти изменения к лучшему или к худшему?

Поколебавшись, я пообещала:

— Я скажу тебе за ужином. Смотри, вот они входят. Как ты считаешь, мы должны позаботиться о твоей матушке и тете Елене?

— Они сами о себе позаботятся. Кроме того, сопровождающие лица захотят, наверное, пообщаться между собой.

— Я вижу, что они подошли к моему отчиму и его жене. Пойдем-ка займем столик на двоих.

Мы отыскали подходящий столик, слегка затененный кадкой с папоротником.

— Здесь будет уютно, — сказал Патрик. — Усаживайся, а я пойду позабочусь о еде.

Он вернулся с порциями лосося, доставленного в дом сегодня утром. На каждом столике стояла бутылка шампанского в ведерке со льдом. Мы сели друг против Друга.

— Должен сказать, твой отчим умеет устраивать приемы — Это входит в круг обязанностей честолюбивого члена парламента.

— А я считал, что для начала нужно отличиться в самом парламенте.

— Нужно уметь поддерживать и внешнюю форму, заводить полезные знакомства, нажимать на нужные клавиши и мозолить глаза публике.

— Иногда это может привести к катастрофе.

— Конечно, нужно показывать себя в выгодном свете.

— Тогда другое дело. Может быть, хватит о политике? Кстати, я не собираюсь заниматься ею. Это тебя устраивает?

— Ты хочешь сказать, устраивает ли меня то, что ты не намерен заниматься политикой?

— Вот именно.

— Не думаю, что из тебя получился бы политик, Патрик. Ты слишком честен.

Он удивленно приподнял брови, и я продолжала:

— Я имею в виду, что ты слишком прямодушен.

Политик всегда должен принимать в расчет, что понравится, а что не понравится его избирателям. Дядя Питер не уставал повторять это. Вот из него получился бы хороший политик Мы все любили его, но он был манипулятором. он манипулировал не только ценностями, но и людьми. Посмотри, что он сделал из Мэтью Хьюма. Мне кажется, мужчина не должен позволять делать себя. Он должен всего добиваться своими силами и своим умом.

— Ты ищешь идеал в мире, который так далек от совершенства. В самом деле, хватит о политике. Мне хотелось поговорить о себе… и о тебе.

— Ну, начинай.

— Мы всегда были друзьями, — медленно проговорил Патрик. — Есть что-то удивительное в том, что мы оба родились в необычных обстоятельствах. Оба появились на свет на австралийских золотых приисках.

Тебе не кажется, что в нашей дружбе есть что-то особенное?

— Да, но мы же это знаем, Патрик. Что ты хотел сообщить мне?

— В течение двух лет я не могу жениться… до тех пор, пока не закончу колледж. Как ты относишься к этому?

— А как я должна относиться к твоему браку?

— С исключительным интересом, поскольку мне хотелось бы, чтобы он стал и твоим браком.

Я радостно улыбнулась:

— Знаешь, Патрик, на мгновение я подумала, что ты пал жертвой какой-то соблазнительной сирены.

— С самого своего рождения я безнадежно запутался в сетях неотразимой сирены.

— Ах, Патрик, ты говоришь обо мне. Какая неожиданность!

— Не нужно шутить, Ребекка. Я совершенно серьезен. Для меня существует лишь одна сирена. Я всегда знал, что ты единственная для меня. Это было предрешено заранее: в один прекрасный день мы соединимся навсегда.

— Любопытно, что за всю жизнь ты ни разу не посоветовался со мной по этому важному вопросу.

— Я считал, что еще не настала пора. К тому же мне казалось, что все и так ясно и тебе это ясно точно так же, как и мне. Это просто неизбежно.

— Слово «неизбежность» почему-то не приходило мне на ум.

— Но это так.

— Значит, это предложение?

— В определенном смысле.

— Что ты имеешь в виду под «определенным смыслом»? Это предложение или нет?

— Я прошу твоего согласия считать нас помолвленными.

Я улыбнулась ему и коснулась его руки, лежавшей на столе.

— Я так горжусь собой, — сказала я. — Не многим девушкам удавалось получить предложение сразу после появления в обществе.

— Не в этом дело.

— Я еще не закончила. Я хотела сказать, удавалось получить предложение от Патрика Картрайта. Вот отчего это так приятно… потому что это ты, Патрик.

— Это самый счастливый день в моей жизни, — сказал он.

— И в моей тоже. А они будут довольны?

— Моя мать будет рада. Что касается твоего отчима, — нахмурился он, то тут я не уверен.

— В чем дело, Патрик? — спросила я.

— Он устраивал все это для тебя, потому что рассчитывал на какой-то грандиозный брак.

— Я собираюсь устроить себе грандиозный брак ровно через два года.

— Давай будем рассудительными, Ребекка. Твой отчим не посчитает это подходящей партией. Горный инженер с шахтой в корнуоллской глуши!

— Это весьма перспективная шахта. В любом случае, даже если бы это была «дохлая дыра» (так называются бесполезные выработанные шахты), я была бы рада ей, получив в придачу тебя.

— Ах, Ребекка, все у нас будет чудесно… у нас с тобой… только не знаю, как я дождусь. Может быть, вообще оставить эту идею с колледжем. Я мог бы набираться опыта в конторе отца, а поженились бы мы прямо сейчас.

— Постарайся рассуждать здраво, Патрик. Все складывается удачно. Два года быстро пройдут, и мы все время будем жить ожиданием. Они скажут, что сейчас мы слишком молоды. Для женщины это не так важно, так как восемнадцать лет — подходящий возраст, но мужчина должен быть постарше. Пусть все идет своим чередом, Патрик.

— Боюсь, придется с этим смириться.

— Давай сделаем все по правилам. Ты отправишься в свой колледж, зная, что я жду тебя, с нетерпением считая дни до свадьбы, и это поможет тебе пройти через все испытания. Потом мы устроим шумный праздник в Кадоре. Бабушка с дедушкой будут очень рады, а я навсегда избавлюсь от отчима.

— Ты никогда не любила его.

— Что поделаешь, я считаю его виноватым в том, что он испортил нам жизнь. Если бы не он, мама была бы жива сейчас. Я не могу избавиться от этой мысли.

— Мне кажется, ты не должна возлагать на него вину за это. Он излишне честолюбив, это верно. В первый раз он женился ради золотого рудника. Деньги очень важны для него… деньги и слава.

— Он уже мнит себя ровней Дизраэли и Гладстону и собирается со временем стать премьер-министром.

— Может быть, он им и станет.

— Однако в то же время он является моим отчимом и, таким образом, опекуном. Я не хочу такого опекуна.

Если мне нужна чья-то опека, пусть этим занимаются бабушка с дедушкой.

— Давай попытаемся рассуждать логично. Очевидно, Бенедикт опекает тебя до двадцати одного года либо до твоего замужества. У меня есть предчувствие, что он может не дать согласия на наш брак. В лучшем случае он может настоять на том, чтобы ты дождалась своего совершеннолетия.

— Ты думаешь, он сможет так сделать, даже если я буду согласна и бабушка с дедушкой одобрят? Я убеждена в том, что они оба будут этим довольны.

— Полагаю, он может приостановить это.

— Значит, еще три года…

— Когда я закончу колледж, нам обоим исполнится по двадцать. Тогда мы поженимся и будем хранить это в тайне до тех пор, пока это не станет необратимым.

Я засмеялась:

— Как интересно!

— А пока, — закончил Патрик, — давай не будем объявлять о помолвке… до поры до времени. Потерпим с этим.

— Хорошо. Пусть это будет нашей тайной.

Он взял меня за руку и крепко сжал ее. Потом мы подняли бокалы и выпили шампанского за наше прекрасное будущее.

Это был мой первый настоящий бал, и я радовалась почти каждой его минуте. Я была вне себя от счастья Мы с Патриком помолвлены пока тайно, но от этого событие становилось еще более волнующим.

Я попыталась окинуть взглядом два следующих года. Они пролетят быстро, ведь их будет освещать сознание того, что по окончании этого срока я стану женой Патрика. У нас будет свой дом, возможно, где-нибудь в районе пустошей. Мне там нравилось, к тому же это недалеко от Кадора. Дедушка и бабушка Патрика тоже будут поблизости. У нас будет десять детей, любящих и преданных, как сейчас мне предана Люси. Кстати, решалась еще одна проблема. Не всякий муж захотел бы держать Люси в доме, а я ни за т о не согласилась бы расстаться с этой девочкой. Я относилась к ней как к своему собственному ребенку и потребовала бы такого же отношения к ней моего мужа. Патрик понял это сразу.

Таким было счастливое окончание романа, который долгие годы развивался между мной и Патриком. Мы были предназначены друг для друга с того самого момента, как родились на пыльных золотых приисках Австралии.

* * *

Жизнь превратилась в вихрь развлечений. Таков был сезон. Беспокойные матери, отцы или опекуны, выводившие в свет юных леди, давали балы, званые обеды и вечера для новообращенных. Благодаря тому, что Бенедикт был моим отчимом, я получала приглашения на большинство из этих мероприятий.

В течение следующих трех-четырех недель я часто виделась с Патриком. Он играл роль симпатичного сына одной из моих дам-покровительниц. Его не причисляли к высшим слоям общества, поскольку в его жилах не доставало голубой крови, но его дедушка хорошо известен в промышленных кругах и был богатым человеком, а деньги и голубая кровь весили примерно одинаково в глазах общества.

Обычно мы встречались в парке, куда я ходила на прогулку с Морвенной, потому что присутствие на прогулках ее сына не могло считаться дурным тоном.

Это были долгие счастливые дни, но настало время Патрику отправляться в колледж. Он обещал писать мне каждую неделю и попросил меня о том же, Я поклялась ему в этом.

После его отъезда я почувствовала себя одинокой, но у меня было слишком много дел. Я постоянно присутствовала на светских приемах, где часто встречалась с Оливером Джерсоном и Жан-Паскалем Бурдоном. Последний, будучи связан с императорским семейством в изгнании, считался весьма желанным гостем; связи Оливера Джерсона с моим отчимом давали ему возможность посещать если не все, то многие светские вечера.

В общем-то, я была довольна их обществом. Я находила, что оба интересны и по-своему забавны. К тому же они открыто выражали свое восхищение мной, а я была достаточно тщеславна для того, чтобы радоваться этому.

Жан-Паскаль был идеальным партнером для танцев. Я обожала танцы и, благодаря усердию мадам Перро, в паре с ним танцевала действительно хорошо.

Говорили, что со стороны мы выглядим прекрасной парой.

Я кое-что узнала об этих людях. Жан-Паскаль занимался импортом вина и периодически ездил во Францию.

— Видите ли, мне следует что-то делать, — сказал он. — Согласитесь, я ведь не могу целыми днями танцевать.

Он был весьма непростым человеком. Мне кажется, в душе он был циником и реалистом. Он возлагал большие надежды на то, что в один прекрасный день во Франции произойдет реставрация монархии и тогда он вернется на родину, будет жить в своем старинном замке и вести тот образ жизни, к которому он привык в правление его добрых друзей — императора Наполеона III и императрицы Евгении.

— И это может произойти? — спросила я его.

Он пожал плечами:

— Все возможно. У правительства есть некоторые сложности. Оно склоняется то в одну, то в другую сторону. Наша великая трагедия — это та проклятая революция. Если бы мы сохранили монархию, все было бы сегодня отлично.

— Но это случилось уже сто лет назад.

— И с тех пор у нас не было порядка. У нас появился Наполеон, мы вновь становились великой державой… но теперь… эти коммунары… Я все-таки надеюсь. Поэтому я и езжу во Францию. Я ввожу сюда вино, чем оказываю Англии большую помощь. Ни одно вино в мире не может сравниться с французским.

— Немцы не согласились бы с вами.

— Немцы! — Он презрительно щелкнул пальцами.

— Ну, знаете ли, они вас поколотили, — злонамеренно напомнила я ему.

— Мы сваляли дурака. Мы не поверили в их силу, поэтому они пришли и все разрушили.

— И теперь в Европе появилась великая держава — Германия.

— Это трагедия. Но в один прекрасный день мы вернемся.

— Вы имеете в виду французских аристократов?

— И тогда вы увидите все сами.

— Ну что ж, теперь у вас есть связи в Англии: Ваша сестра замужем за одним из наших парламентариев.

Он кивнул:

— Да, это хорошо.

— Для вашей сестры?

— Да, для моей сестры.

Я задумалась, знает ли он о настроениях своей сестры. Впрочем, скорее всего, они его не заботили.

Он в любом случае считал бы это удачным браком, поскольку Бенедикт Лэнсдон был богат и считался восходящей политической звездой, возможно, с блестящим будущем.

Выяснилось, что у Жан-Паскаля есть планы жениться во Франции. Его дама сердца имела отношение к императорскому семейству. В данный момент это казалось малозначительным, но в случае реставрации монархии — ну, уж тогда Жан-Паскаль оказался бы в исключительно выгодном положении. Тем не менее, пока он выжидал. Ситуация еще не прояснилась.

Естественно, он не выкладывал мне все это прямо, но в то же время не пытался скрыть факты.

Хотя я находила его достаточно любопытным субъектом, были в его натуре черты, вызывавшие мое недоверие и даже отталкивающие. Скажем, манера смотреть на меня и на других женщин. Наверное, это называется вожделением. В том, что он был чувственным мужчиной, я не сомневалась. Это я поняла давно, увидев, какие взгляды он бросает на хорошеньких служанок; да и в его речах постоянно присутствовала какая-то недоговоренность, которую я предпочитала не замечать. Впрочем, следовало предполагать, что он, с его знанием женщин, понимает мое отношение к нему.

Похоже, он относился к моей невинности с некоторым презрением, как к отсутствию сообразительности, к девичьей неопытности, и, как мне казалось, намекал на то, что готов ввести меня в мир неведомых мне радостей.

Надеюсь, я достаточно ясно давала понять, что не собираюсь обогащаться опытом благодаря ему. Но он был так уверен в своих безграничных познаниях в этой области, что считал, будто знает меня лучше, чем я сама знаю себя.

Ситуация была интригующей, и мне не хватало Патрика. Его отсутствие компенсировали лишь его еженедельные письма, и я находила, что в обществе Жан-Паскаля время летит быстрее.

Кроме того, был еще и Оливер Джерсон. Он был весел, умен и очарователен. Появлялся он не во всех домах. Видимо, наиболее аристократичные мамаши считали его не вполне достойной партией. Как бы то ни было, я встречалась с ним довольно часто, и он всем своим поведением показывал, что ему доставляет удовольствие мое общество.

Итак, тайно обручившись с Патриком, я могла наслаждаться светской жизнью без чувств озабоченности и неуверенности, которые в свое время угнетали бедняжек Морвенну и Елену. Я беспечно предавалась развлечениям, насколько это было возможно в разлуке с Патриком.

Так пробежали месяцы, и сезон приблизился к концу.

В это время Бенедикт с женой отправились отдохнуть в Мэйнорли, и я, конечно, поехала вместе с ними.

 

ПРИВИДЕНИЕ В САДУ

Приезд в Мэйнорли после долгой разлуки с ним возбуждал множество чувств.

Вновь нахлынули воспоминания о маме.

Я не могла забыть об этих запертых комнатах, которые оставались в неприкосновенности с момента ее смерти; и вообще этот дом, в отличие от лондонского, был мне очень дорог.

В Лондоне я обычно выходила с Морвенной и Еленой; мы отправлялись за покупками либо заходили к ним в гости, а Бенедикта я не видела целыми днями, поскольку он был занят делами в палате общин. У Селесты были свои подруги — такие же, как она, жены парламентариев, поддерживавшие знакомства друг с другом. В Мэйнор Грейндж все было по-другому. Все казались близки друг с другом, и я ощущала от этого некоторое замешательство.

Дети обрадовались встрече со мной, и первые дни я провела в основном в их обществе, выслушивая рассказы о том, что произошло во время моего отсутствия.

Они сделали большие успехи в верховой езде — я наблюдала как они занимались на лужайке. Теперь девочки держались в седле достаточно уверенно, чтобы совершать более дальние прогулки под наблюдением конюха. Обе обожали своих пони.

Ли выглядела лучше, чем В Лондоне. Я поинтересовалась, беспокоят ли ее головные боли.

— Теперь очень редко. Спасибо, мисс Ребекка, — сказала она. — Надеюсь, ваш лондонский сезон был удачным.

— О да, — ответила я. — К сожалению, мистер Картрайт должен был покинуть город. Он уехал в Корнуолл, чтобы изучать в колледже горное дело. Мы встретимся с ним, когда он приедет к моим бабушке и дедушке.

— Мы что, собираемся в Корнуолл?

— Бабушка с дедушкой ждут нас.

— Дети будут в восторге.

— Я уверена, что тебе и самой не терпится увидеть свой родной дом.

Ее лицо приняло странное выражение. Должно быть, она любила Корнуолл, но там ее ожидала встреча с матерью. Я знала, что миссис Полгенни продолжает свою практику. Как писала бабушка, она приобрела себе велосипед с деревянными колесами и железными ободьями, из тех, что называют «костоломами», и теперь разъезжала на нем по окрестностям, посещая своих пациентов. Это было отважным поступком для женщины в ее возрасте, но я предположила, что она полностью предала себя в руки Господни.

Я хорошо понимала, что Ли, столько лет прожившая в тени своей святой мамаши, была рада бежать от нее и предпочла бы держаться оттуда как можно дальше.

Едва осмотревшись в Мэйнорли, мы были вновь вовлечены в вихрь событий. Бенедикт редко бывал дома, он разъезжал по своему, довольно обширному избирательному округу, выступая на встречах с избирателями, посещая собрания, а в определенные дни проводил, по его словам, «прием пациентов», то есть, сидя в небольшой комнате, прилегавшей к холлу, выслушивал жалобы и просьбы своих избирателей. На нас тоже были возложены определенные обязанности.

В его отсутствие иногда заходили люди, желавшие изложить свои проблемы, и Селеста была вынуждена выслушивать их, а затем вежливо растолковывать, что дела такого рода можно решить только по возвращении домой ее мужа.

Однажды, когда Бенедикт отсутствовал в течение нескольких дней, к нам пожаловал один их фермеров.

Он был озабочен тем, что люди злоупотребляли правом проезда по территории и вытаптывали его посевы.

Селесты не было дома, но я оказалась там и проводила его в небольшую комнатку, которую выделили под приемную.

Проведя почти всю жизнь в Кадоре, я сразу уловила суть волновавшего его вопроса — Я помню, как нечто похожее случалось и в Корнуолле, — сказала я ему. — Там фермер установил ограду, оставив лишь место для прохода. Работники быстро управились с этим, и посевы больше не страдали.

— Я подумывал об этом, да уж больно не хочется тратиться.

— Расходы оправдают себя, — уверила я его. — Понимаете, ведь существует закон о проезде.

— Тут вы, конечно, правы, — согласился он. — Я все думаю, может, мистер Лэнсдон чем-нибудь поможет.

— Закон есть закон, и, пока его не изменили, придется выполнять его.

— Ну ладно, спасибо, что выслушали меня. Вы, видать, его приемная дочь?

— Да.

— Ну, с вами-то лучше говорить, чем с этой иностранной леди.

— Вы имеете в виду миссис Лэнсдон?

— С ней говоришь, а она, видать, и половины не не понимает. С вами совсем другое дело. В вас есть здравый смысл.

— Просто я росла у дедушки с бабушкой, в большом поместье.

— Так я о том и говорю. Вы сразу поняли, в чем дело. С вами поговорить — одно удовольствие.

Через несколько дней домой вернулся Бенедикт. Он уже встретился с этим фермером, и тот сообщил ему, что заезжал к нам, и хвалил сообразительную и любезную приемную дочь мистера Лэнсдона.

Я всегда старалась избегать Лэнсдона, и взаимоотношения между нами оставались по-прежнему натянутыми. То же можно было сказать и о Белинде. Это была его вина. Похоже, он и смотреть на нее не хотел.

Как ни странно, оживлялся он в обществе Люси, чье существование вроде бы не должно было его заботить вовсе. Зато она не пробуждала в нем никаких неприятных воспоминаний. Люси была привлекательной, хорошо воспитанной девочкой; она не раздражала его, в то время как Белинда осталась ему как бы взамен Анжелет, и он не мог простить ей этого. Белинда была трудным ребенком, но вряд ли можно было винить ее в этом.

— Я узнал, что ты принимала здесь «пациента», — сказал мне отчим.

— Так уж получилось.

— Им не следует приезжать в мое отсутствие. Для этого выделены специальные дни.

— Должно быть, фермер забыл об этом.

— Ты произвела на него впечатление.:

— Там речь шла о праве проезда… похожий случай был у нас в Корнуолле.

— Он сказал, что приятно поговорить с разумным человеком, который разбирается кое в каких вещах.

— О… я польщена.

— Спасибо тебе, Ребекка.

— Просто я здесь крутилась, и он поймал меня, — сказала я.

Я была, конечно, недовольна. Мне не хотелось, чтобы Бенедикт подумал, будто я из кожи вон лезу, стараясь помочь ему. Я побыстрее ушла от него.

Оставалось надеяться, что фермер не намекнул о том, насколько предпочтительнее говорить со мной, чем с Селестой.

Я все больше жалела Селесту, потому что считала этот брак ошибкой. Я прекрасно понимала это и всю вину возлагала на Бенедикта.

Его все это не волновало. У него была жена, которую положено иметь такому человеку, — хорошая хозяйка и настолько элегантная женщина, что ее вполне можно было назвать красивой. В большем, собственно, он и не нуждался. Приходило ли ему когда-нибудь в голову, что Селеста может не удовольствоваться ролью куклы, помогающей развивать его успех? Приходило ли ему в голову, что она нуждается в любящем муже?

Я уже достаточно разбиралась в жизни, чтобы понимать: ей не хватает его любви. Она была страстной женщиной, желавшей любить и быть любимой. С его стороны было жестоко жениться, намереваясь с самого начала держаться отстраненно, скорбя о той, что покинула его навсегда.

Все в этом доме шло не так, как надо. Над ним витал какой-то дух трагедии. Возможно, я давала волю воображению. Может быть, это происходило оттого, что я знала, сколь глубокие чувства связывали его и мою маму чувства столь сильные, что они не могли угаснуть, когда один из них ушел из жизни. Что происходило в этой тихой комнате, за запертой дверью?

Ее щетки для волос лежали на столике, ее одежда висела в гардеробе. А что, если она приходила к нему сюда? Я верила, что однажды она приходила и ко мне.

Может быть, когда человек столь любим, то частица его остается с живыми? Наверное, есть узы, которые не способна разорвать даже смерть.

Но несчастная Селеста была живым существом из плоти и крови. Она горячо, страстно и искренне желала, но не была желанной. Появилась она в этом доме только потому, что люди, выдвинувшие Бенедикта Лэнсдона в парламент, предпочитали видеть его женатым. Вот что было неладно в этом доме, и здесь все становилось гораздо очевиднее, чем в Лондоне, потому что за этой запертой дверью оставалась моя мать.

Однажды я сидела в своей комнате, думая о том, стоит ли отправляться на верховую прогулку. Наконец я решила переодеться в костюм для верховой езды и на минутку присела у окна, поглядывая на скамью под дубом, на ту таинственную часть сада, куда, как говорят, приходила леди Фламстед, чтобы повидаться с дочерью, которую она не видела при жизни.

Раздался тихий стук в дверь. Я резко обернулась.

Таково было мое настроение в тот момент, что я почти надеялась увидеть на пороге свою мать.

Дверь медленно открылась, и вошла Селеста.

— Я так и думала, что ты здесь, Ребекка, — сказала она. — Ты куда-то собираешься?

— Да, но это неважно. Хочу немного проехаться.

— Я пришла поговорить насчет миссис Карстон-Брауни, которая всегда пугает меня. Сейчас она сидит внизу. Она так странно говорит, что я не понимаю и половины.

— А, неутомимый борец за благие цели! Чего она хочет на этот раз?

— Она говорила о каком-то празднике… о маскараде, кажется. В общем, я сказала, что ты здесь и тебя интересуют такие вещи.

— Селеста!

— Прости, но я была в отчаянии.

— Хорошо, я спущусь.

В гостиной меня поджидала миссис Карстон-Брауни, крупная добродушная женщина. Она с облегчением вздохнула, увидев меня. Уже второй раз на неделе мне давали понять, что приемную дочь депутата предпочитают его жене.

— Ах, мисс Мэндвилл… доброе утро. Как хорошо, что вы дома.

— Доброе утро, миссис Карстон-Брауни. Очень мило с вашей стороны посетить нас. Боюсь, что мистер Лэнсдон уехал.

— Собственно, мне нужен не он. Наверняка он занят, да и не мужское это дело. Это для нас, женщин… представление, знаете ли.

— Видите ли, я лишь недавно приехала сюда.

— Я знаю. Мы должны быть представлены в Вестминстере и не можем ожидать, что депутат постоянно будет находиться здесь. Но это представление мы планировали уже давно. Такое бывает каждый год, и мне хотелось бы рассчитывать на вашу помощь. Мы собираемся поставить сценки о днях молодости Ее Величества и решили разыграть коронацию, поскольку подходит сорокалетие ее восшествия на трон. Живые картины, знаете ли. У некоторых людей получается гораздо лучше, если они не должны говорить. Мы собираем одежду, что-нибудь такое, соответствующее тем временам.

— Понимаю, — кивнула я. — Не знаю, найдется ли что-нибудь, но я посмотрю.

— Мы подумали, что и ваши девочки тоже могут выступить. Дети так милы. Дочь депутата, безусловно, должна быть там, да и та малышка, которую вы приняли в дом.

— Принимать участие в живых картинках?

— Вот именно. Там будет сцена, когда королева просыпается и ей объявляют, что она — королева, а потом ее коронация и свадьба. В общем, хлопот полон рот, но это поможет собрать средства для церкви, конечно. Я подумала, что девочки могли бы появиться как раз в сцене свадьбы, сопровождать королеву.

— Я уверена, что они с радостью согласятся.

— У нас обычно получается очень хорошо, а все доходы идут церкви. Преподобный Уайт очень озабочен состоянием крыши. Он говорит, что если мы возьмемся за нее сейчас, то это поможет избежать в будущем крупных расходов.

— А благотворительный базар прошел удачно?

— Исключительно успешно.

— Миссис Лэнсдон искренне сожалеет о том, что отсутствовала и не могла помочь вам.

Миссис Карстон-Брауни холодно кивнула Седеете, принимая ее сожаление.

— Нам было необходимо находиться в Лондоне, — сказала Селеста. — Вы ведь знаете, что у Ребекки был сезон?

— Да, мы читаем газеты.

— Неужели об этом писали в Газетах? — спросила я.

— В местной газете. Приемная дочь члена парламента…

— Да, конечно…

— Я уверена, мисс Мэндвилл, вы сумеете одеть детишек.

— А я уверена, что это сумеет сделать миссис Лэнсдон. Возможно, она поможет вам и с костюмами.

В этом она разбирается блестяще.

— О? — недоверчиво протянула миссис Карстон-Брауни.

— Да, она тонко чувствует, какая одежда подходит для того или иного случая.

— Думаю, это будет нам полезно. Могу ли я надеяться встретить вас завтра в «Елях» в пол-одиннадцатого, чтобы обсудить все поподробнее?

Я взглянула на Селесту, которая казалась несколько ошеломленной.

— Мне кажется, это достаточно удобно, — сказала я.

Миссис Карстон-Брауни встала и наклонилась за зонтиком, причем перо на ее шляпе качнулось, затем она выпрямилась и обозрела нас: меня — с одобрением, а Селесту — с некоторым подозрением. Я проводила ее до крыльца, где ее ждал экипаж.

— Как я рада, что здесь оказались вы, мисс Мэндвилл! — сказала она.

Я постояла несколько секунд, прислушиваясь к стуку копыт по мощеному двору.

Что со мной происходит? Неужели я невольно начала помогать ему? Нет, надо как можно быстрее уехать в Корнуолл. Я не желаю что-либо менять в наших взаимоотношениях. Смерть мамы по-прежнему вызывала у меня чувства горечи и обиды. Я действительно не хотела ничего менять. В то же время мне было жаль Селесту. Она старалась занять место моей матери, а это никому не удалось бы.

Селеста, очутившаяся рядом со мной, ваяла меня под руку.

— Спасибо тебе, Ребекка, — сказала она.

И тогда мне ста., полегче.

* * *

В течение следующих двух недель мы занимались подготовкой к празднику, который должен был состояться первого сентября. Люси с радостью приняла в нем участие. Белинда — тоже, однако она делала вид, что это не доставляет 1Й особого удовольствия.

Селеста пересмотрела наши запасы материи. Ли была выдающейся рукодельницей, так что благодаря художественному чутью Селесты и мастерству Ли из наших девочек получились очень привлекательные представители королевской свиты.

Хорошей королевой могла бы стать Селеста, которая была такого же небольшого роста, хотя, возможно, слишком стройна и элегантна, чтобы изобразить маленькую пухлую королеву. К тому же зрители возмутились бы, увидев в этой роли иностранку.

Праздник предстояло открывать Бенедикту, а живые картины предполагалось устраивать с получасовыми интервалами — примерно столько времени занимала подготовка каждой из них. Были установлены прилавки, где желающие могли купить всевозможные товары — от кексов и домашнего желе до любых овощей и цветов. Здесь же находились традиционные развлечения, например, «колодцы желаний» с удочками, при помощи которых, если повезет, можно было выловить игрушечную рыбку, дававшую право на получение приза. К этому все привыкли и с нетерпением ожидали живых картин, которые устраивались впервые.

Мы с Селестой провели большую часть времени за сценой, помогая одевать участников картин. Белинда бегала вокруг в состоянии крайнего возбуждения оси тоже была взволнована. У них были одинаковые платья — белые атласные с кружевами — и веночки из анемонов на голове. Выглядели девочки совершенно очаровательно.

Первая сцена, где королева в домашнем платье принимала архиепископа Кентерберийского и лорда Чемберлена, сообщавших о том, что она стала королевой, имела большой успех. Это было действительно эффектно: лорд Чемберлен целовал ей руку, а архиепископ стоял рядом, готовясь сделать то же самое.

Коронация имела еще больший успех, но настоящий шквал аплодисментов сорвала сцена свадьбы — с королевой, ее мужем и со свитой, среди которой находились Белинда и Люси, расположившиеся на весьма заметных позициях видимо, из-за их принадлежности к семье члена парламента.

Гремели аплодисменты. Занавес опустился, и картинка ожила. Участники вышли к рампе, чтобы раскланяться публике.

Глаза Белинды сияли. Я знала, как ей трудно стоять на одном месте, и боялась, что она вот-вот запрыгает.

Она улыбалась, кланялась и махала рукой, что очень понравилось зрителям.

Весь вечер Белинда не могла говорить ни о чем другом, кроме своей роли. Она рассмешила нас, сказав:

— Я боялась, что у меня с головы упадут анонимы.

У Люси тоже чуть не упали.

— Их называют анемоны, — поправила ее Люси.

Белинда не способна была признать, что ошиблась.

— У меня были анонимы, — сказала она.

Когда я пожелала детям спокойной ночи, их глаза все еще сияли.

— Актрисы все время на сцене, — сказала Белинда. — «Когда я вырасту, то тоже стану актрисой.

Намерение Белинды стать актрисой выдержало несколько недель. Больше всего ей нравилось переодеваться. Однажды я обнаружила ее в своей комнате, когда она примеряла мою шляпу и короткий плащ.

Меня это очень позабавило. Белинда хотела спуститься в таком виде в кухню и показаться всем. Пришлось разрешить ей это.

— Меня зовут мисс Ребекка Мэндвилл, — заносчиво и надменно объявила она, погрешив против правды, поскольку я никогда так не разговаривала. — Я только что окончила свой лондонский сезон.

Присутствующие немало повеселились.

Миссис Эмери, восседавшая во главе стола (как раз, было время чая), сказала, что Белинда — настоящее чудо. Горничная Джейн захлопала в ладоши, и к ней присоединились остальные. Белинда стояла посреди кухни, раскланиваясь и посылая зрителям воздушные поцелуи. Затем она торжественно вышла из кухни.

— Настоящая маленькая мадам, ничего не скажешь, — заявила миссис Эмери. — За ней нужен глаз да глаз. Того и гляди, что-нибудь выкинет… и мисс Люси за собой потянет.

Ли, наблюдавшая эту сценку, с трудом скрывала свою гордость. Я уже давно подозревала, что Белинда является ее любимицей. Должно быть, ее привлекала бьющая через край энергия девочки. Кроме того, не следовало забывать, что Белинда была дочерью хозяина дома, в то время как Люси всего-навсего найденыш, которого я довольно эксцентрично ввела в дом своих, тоже настолько необычных, бабушки и дедушки.

Наверное, Люси сознавала это. Я должна была объяснить ей, что она мне ничуть не менее близка, чем единоутробная сестра Белинда.

Удачное выступление в роли мисс Ребекки вызвало у Белинды желание развить успех, и она объявила, что вместе с Люси хочет устроить для нас живую картину, но с диалогами. Мы все должны были собраться в кухне и ожидать их выхода.

Потом я очень радовалась тому, что это представление не видела Селеста. Она отправилась с визитом к жене поверенного — это была ее обязанность, которую она выполняла.

Так или иначе, но в данном случае это было к лучшему.

Когда мы рассаживались на стульях, слуги уже начали посмеиваться. По одну сторону от меня сидела миссис Эмери, сложив руки на коленях, покрытых бумазеей, по другую сторону расположились Ли и мисс Стрингер.

При появлении детей я ощутила тревогу, поскольку на Белинде были цилиндр и плащ, явно позаимствованные из гардероба Бенедикта. Выглядела она совершенно нелепо. Я стала задумываться, что же последует дальше и не пора ли положить конец этим вторжениям в чужие комнаты.

Рядом с ней появилась Люси с волосами, заколотыми на макушке, неузнаваемая в одном из самых элегантных платьев Селесты, которое висело на ней мешком и волочилось на полу.

Воцарилось молчание.

— Я ваш член парламента, — объявила Белинда. — Вы должны делать то, что я вам скажу. У меня есть большой дом в Лондоне, но для вас он слишком хорош, потому что у меня там просто замечательные слуги… и к нам ходят очень важные люди. Иногда премьер-министр, а иногда — королева… если я ее приглашу.

Вперед выступила Люси.

— А ты уходи, — продолжила Белинда. — Ты мне не нужна. Ты мне не очень-то нравишься. Мне нравится мама Белинды. Я хожу к ней и запертую комнату. Так что ты мне не нужна.

Мисс Стрингер полупривстала в своем кресле. Ли побледнела. У миссис Эмери отвалилась челюсть, а Джейн что-то бормотала.

С ужасом предположив, что скажет Белинда дальше, я встала и подошла к ней.

— Ну-ка, немедленно снять все это, — велела я. — Обеим. Отправляйтесь и верните вещи на те места, где вы их взяли. Никогда, никогда не смейте брать одежду из комнат других людей. Вам дали одежду, в которую вы можете переодеваться. Вот ею и пользуйтесь… и только ею.

Белинда вызывающе посмотрела на меня.

— Мы хорошо играли! — воскликнула она, — Это была настоящая картина… как у королевы на свадьбе.

— Не правда, — сказала я. — Это было очень глупо.

Немедленно переодевайтесь. Ли…

Ли и мисс Стрингер устремились вперед. Ли взяла за руку Белинду, мисс Стрингер — Люси, и они тут же исчезли.

В кухне стояла тишина. Я повернулась и пошла вслед за, ними по лестнице.

* * *

Я пришла поговорить с миссис Эмери в ее личной гостиной.

— Вот такая эта мисс Белинда, — сказала она. — Никогда не знаешь, чего от нее ждать. За ней нужен глаз да глаз. Всюду свой нос сует.

— Откуда она знает про ту комнату?

— А откуда они обо всем знают? И у стен есть уши, а уж у мисс Белинды ушки в десять раз больше, чем надо. Глазки так и бегают: а это что? А это откуда?

И со служанками постоянно болтает. Я не могу это прекратить-. При мне они, конечно, на такое не решаются, но за моей спиной каждая готова посплетничать.

— Слава Богу, что не было миссис Лэнсдон.

— Да, некрасиво бы получилось.

— Миссис Эмери, но откуда она могла такое узнать»?

Миссис Эмери покачала головой:

— Знаете, в доме мало такого, о чем прислуга не могла бы узнать. Все на виду… мы видим, как он относится к этой француженке, и знаем, как он жил с вашей матушкой. Ее он обожал. Они оба были как одно… Весь дом об этом знал, и, когда она умерла, это его подкосило. Вот и комнату эту он сохранил.

— Не нравится мне это, миссис Эмери.

— Если б только вам не нравилось, мисс Ребекка!

Ведь уже разговоры пошли. Поговаривают, что в комнате живет ее привидение. Приказано, чтобы, кроме меня, никто туда не заходил. Да сказать по-честному, мне было бы и не заставить никого другого заходить туда… а тем более в одиночку. Я считаю, если дверь открыть, вещи вынести, кое-что там переставить, гораздо лучше было бы. Эта комната, как гробница, мисс Ребекка… а когда такое творится в доме, простому народу всякое может привидеться.

— Вы совершенно правы, миссис Эмери, но что же мы можем поделать?

— Ну, это уж решать ему. Если бы он постарался забыть ее, создать нормальную жизнь для нынешней миссис Лэнсдон… вы, наверное, понимаете, что я имею в виду.

— Да, я понимаю.

— Если бы кто объяснил ему… — Взглянув на меня, она вновь пожала плечами. — Я-то думаю, кроме вас — некому. Но мне известно, какие у вас отношения. Вас не назовешь любящей дочерью и нежным папашей.

Я подумала: «Вся наша жизнь прозрачна для слуг.

Они замечают все происходящее. В этом доме понимают, что Селеста страстно влюблена в своего мужа, а он отвергает ее, так как до сих пор настолько любит свою покойную жену, что сотворил из нее кумира и проводит ночи в той комнате, куда запрещен вход нынешней миссис Лэнсдон».

— Поживем — увидим, — сказала я. — Возможно, подвернется подходящий момент и я смогу завести подобный разговор.

Она покивала:

— Нехорошо будет, пока ее комната заперта. Я. всегда это говорила и на том буду стоять. Не нравится мне это, мисс Ребекка. Совсем не нравится.

Я была согласна с ней. Мне это тоже не нравилось.

* * *

Белинда стала очень замкнутой. Она почти не разговаривала со мной, и мисс Стрингер сказала, что справляться с ней стало еще труднее.

Люси тоже была подавлена. Она была чувствительным ребенком и расстраивалась, считая, что я рассержена на нее. Я объяснила ей:

— Я не сержусь. Просто хочу, чтобы ты поняла: невежливо передразнивать людей. Ничего плохого нет в том, чтобы изобразить королеву, архиепископа Кентерберийского или лорда Чемберлена, потому что все они далеко, да и времени прошло очень много с тех пор, когда королеву подняли с постели и объявили, что она становится королевой, когда ее короновали и она вышла замуж. Но изображать близких людей — совсем другое дело. Этим можно их обидеть.

Она все поняла и раскаялась.

Белинде понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя, но, в конце концов, уныние покинуло ее.

Я заметила мисс Стрингер, что девочка, кажется, отказалась от своих театральных амбиций. Мисс Стрингер сказала:

— Это было мимолетным капризом, вызванным миссис Карстон-Брауни и ее живыми картинами.

Я с ней согласилась.

Как-то раз, когда дети находились в саду с Ли, я присоединилась к ним. Вскоре к нам, задыхаясь, подбежала одна из служанок:

— Мисс Ребекка, там этот новый мальчик-садовник рубит старый дуб.

— Это невозможно! — воскликнула я. — Дерево слишком большое.

Я побежала по лужайке к тому месту, на которое так часто смотрела из своего окна. Мальчик всего лишь подрезал ветки.

— Кто тебе велел это сделать? — спросила я.

— Никто, мисс. Я просто думал, что его надо привести в порядок.

— Мы не любим, когда трогают старый дуб.

Служанка, которая, прибежала, чтобы сообщить о происходящем, сказала:

— Привидениям это не понравится.

Мальчишка с раскрытым ртом уставился на дерево.

— Есть в этом доме старая легенда, — сказала я. — В общем, я думаю, не стоит его трогать. Конечно, если мистер Кемпс решит, что это необходимо, пусть он обратится к нам. Но пока оставь дерево в покое.

— Я б ни за что его не тронула, — сказала служанка. — Хорошо, что я вовремя его заметила, мисс Ребекка. Надо же была додуматься трогать это дерево. Бог знает, что могло бы случиться.

— Значит, оно заколдованное? — спросила Люси.

— Ну, это просто сказки.

— Какие сказки? — поинтересовалась Белинда.

— Кто-то что-то рассказывал. Я уже забыла.

— А привидения не любят, когда люди забывают про них, — сказала Белинда. — Тогда они приходят и пугают, чтобы их не забывали.

— Все это чепуха, — сказала я. — Не покататься ли нам верхом всем вместе?

* * *

Пришел ноябрь. — осенний месяц туманов, и дни стали такими короткими, что после четырех часов уже темнело.

С тех пор как помощник садовника решил подрезать ветви старого дуба, началось возрождение суеверий. Одна из служанок клялась, что заметила в окне запертой комнаты какую-то тень. Она с воплями в6 жала в дом. Некоторых слуг трудно было заставить выйти из дому с наступлением сумерек и тем более приблизиться в такое время к дубу.

На меня это тоже начинало действовать, и часто вечерами я поглядывала в окно, почти надеясь увидеть там леди Фламстед или ее дочь… и многое я отдала бы за то, чтобы увидеть свою маму.

Я много размышляла над тем, что миссис Эмери говорила о запертой комнате. Можно ли остановить распространение небылиц в таком доме, где все погружены в нездоровую атмосферу, созданную мужем, не любящим свою молодую жену и продолжающим оплакивать ту, которую потерял? Я понимала его страстную одержимость; я и сама испытывала нечто подобное, потому что была не в состоянии забыть ее, но Бенедикта я все же осуждала. Возможно, все это объяснялось тем, что мы жили в доме теней, где прошлое вторгалось в настоящее, где ни он, ни я не могли принять жизнь такой, какая она есть, и оба изо всех сил стремились к невозможному — к возвращению в те дни, когда с нами была мама.

Я подумывала, не поговорить ли с ним о запертой комнате. Но как это сделать? Он не стал бы меня слушать, потому что находил там утешение, общаясь с ней. Однажды я и сама ощутила ее присутствие.

Может быть, она приходила утешать его?

Селеста спросила меня про болтовню слуг о привидениях.

— Мне кажется, в таком доме, как этот, где в течение нескольких столетий жило множество людей, может появиться чувство, будто те, кто давно ушли, оставили что-то от себя.

— А что за история связана с этим домом? — спросила Селеста.

— Давным-давно здесь жила женщина. Она была молодой женой пожилого мужчины, обожавшего ее.

При родах она умерла и затем возвращалась с того света, чтобы разговаривать со своей дочерью, которую ей не удалось повидать при жизни. Говорят, они встречались под этим дубом.

— Значит, это доброе привидение?

— Несомненно.

— А где теперь эта дочь?

— Она умерла. Все люди, причастные к этой истории, давно умерли. Ведь для того, чтобы стать привидением, нужно умереть.

— И умерла она при родах? Так же, как…

— Да, — подтвердила я, — но, думаю, такое случается достаточно часто.

Селеста кивнула:

— Я понимаю. Но почему леди Фламстед решила вновь появиться здесь?

— Потому что слугам напомнили о ней. Они вообразили, будто мальчишка-садовник, попытавшийся подстричь дерево, потревожил старые привидения. Если спросите их, они будут утверждать, что привидения вернулись, чтобы предупредить людей: нельзя трогать их святыню.

— Понятно.

— Все эти разговоры о привидениях придают их жизни остроту. Моя бабушка всегда говорила, что люди, живущие скучновато, вынуждены выдумывать что-нибудь, чтобы приукрасить свою жизнь. Ну что ж, привидение дает слугам такой повод.

— Я понимаю, как обстоят дела. Но нам не следует прислушиваться к звону цепей.

— У леди Фламстед и у ее дочери не было цепей.

Они в них не нуждались… они жили простой, обыденной жизнью.

Несколькими днями позже Селеста упала в обморок в саду. К счастью, поблизости оказалась Люси, сразу побежавшая за помощью. Я в это время находилась в холле и была первым человеком, которого она встретила.

— Тетя Селеста лежит на земле! — закричала Люси.

— Где?

— Рядом с прудом.

— Иди и позови миссис Эмери или еще кого-нибудь, — сказала я на бегу.

Селеста, очень бледная, лежала на земле. Я встала возле нее на колени и поняла, что она без сознания.

Я приподняла ее и посадила, наклонив ее голову вперед. К моей радости, ее лицо постепенно начало обретать нормальный цвет. Она слегка повернула голову и испуганно осмотрелась.

— Все хорошо, Селеста, — сказала я. — Видимо, тебе стало дурно. Возможно, виноват холод…

Селеста задрожала:

— Я видела ее, — прошептала она. — Все это правда. Она была там, под деревом.

Я вздрогнула. Что она имела в виду? Неужели Седеете начали мерещиться привидения? Я сказала:

— Мы проводим тебя в дом.

— Она была там. Я ясно видела ее, — настаивала она.

Появилась миссис Эмери.

— Ах, миссис Эмери! — обрадовалась я. — Миссис Лэнсдон было дурно. Вероятно, она вышла из натопленной комнаты и на нее так подействовал холод.

Я пыталась найти причину. Мне не понравились ее слова о привидениях.

— Давайте-ка отведем ее в дом и побыстрей, — сказала практичная миссис Эмери.

— Мы проводим ее в спальню, — сказала я. — Потом, я думаю, глоточек бренди…

Селеста уже встала, но ее продолжало трясти.

Полуобернувшись, она глядела через плечо на скамью под дубом.

— Ты дрожишь, — сказала я. — Пойдем. Нужно побыстрее идти в дом.

Мы отвели Селесту в ее комнату.

— Пусть она ляжет, — сказала миссис Эмери. — Я схожу и принесу бренди. Надо прислать кого-нибудь из девушек присмотреть за камином. Огонь почти погас.

Селеста легла на кровать. Она взяла мою руку и крепко сжала ее.

— Не уходи, — сказала она.

— Конечно, я не уйду. Я останусь здесь. Не нужно сейчас разговаривать, Селеста. Давай подождем, пока миссис Эмери принесет бренди. После этого тебе станет гораздо лучше.

Она продолжала дрожать.

Вошли миссис Эмери и Энн.

— Разведи-ка огонь, Энн, — велела миссис Эмери. — Миссис Лэнсдон плохо себя чувствует. Вот бренди, мисс Ребекка.

— Спасибо, миссис Эмери.

— Налить, мисс?

— Да, пожалуйста.

Наполнив рюмку, она вручила ее мне. Селеста привстала и выпила бренди. В камине снова разгорелся огонь.

— Наверное, миссис Лэнсдон хотела бы немножко отдохнуть, — сказала я.

Селеста бросила на меня умоляющий взгляд, и я поняла, что она просит меня остаться. Я успокаивающе кивнула, и за миссис Эмери и Энн закрылась дверь.

— Ребекка, — сказала Селеста, — я видела ее. Она сидела там, глядя на меня. Она давала понять, что это ее место и мне здесь делать нечего.

— Это… привидение говорило с тобой?

— Нет, слов я не слышала… но именно это имелось в виду.

— Селеста, там никого не было. Тебе показалось.

— Но я ясно видела… она была там.

— Она?

— Она вышла из этой запертой комнаты. Она пришла на то место, куда являются привидения.

— Селеста, все это бессмысленно. Никого ты там не видела. Рядом была Люси. Она заметила, как ты упала, но не сказала, что видела там кого-то еще.

— Она явилась ко мне. Я хорошо разглядела ее.

Поначалу она сидела, отвернувшись, но я поняла, кто это. Она была в бледно-голубом плаще с капюшоном, отороченным белым мехом, и в синей шляпе, тоже с мехом… немного старомодной.

Голубой плащ с капюшоном, отороченным мехом.

Да, действительно, у моей мамы был такой, и носила она его с синей шляпой. Она надевала эту одежду здесь, в этом доме. Я хорошо представляла ее, прогуливающуюся под деревьями, смеющуюся и болтающую о братишке или сестренке, который вскоре появится у меня.

Мне пришлось покрепче сжать руки, потому что они слегка задрожали.

— Тебе это показалось, Селеста, — сказала я без всякой убежденности.

— Нет, не показалось! Я и не вспоминала о ней.

Я думала о чем-то совсем другом, и тут… Я заметила какое-то движение под деревом… увидела фигуру в голубом плаще. Она сидела на этой скамье, и я тут же поняла, кто это. Я уже не раз ощущала в доме ее присутствие. Здесь есть комнаты, в которых она жила… та самая запертая комната… а теперь она начала выходить в сад, присоединившись к остальным привидениям.

— Все это глупости, Селеста.

— Не думаю.

— Это только плоды твоего воображения.

Она посмотрела на меня и сказала, заикаясь:

— Моего… воображения?

— Да, ты думаешь о ней, и тебе представляется, будто ты видишь ее.

— Я видела ее, — твердо заявила она.

— Знаешь, Селеста, нужно это прекратить. Может быть, тебе лучше на время уехать отсюда?

— Я не могу уехать.

— Почему же? Ты можешь поехать со мной в Корнуолл. Поедем туда на Рождество. Бабушка с дедушкой будут в восторге. Возьмем с собой детей.

— Бенедикт… он не сможет поехать.

— Значит, мы поедем без Бенедикта.

— Я не могу, Ребекка.

— Тебе это будет полезно.

— Нет. Я ему нужна здесь. Я обязана присутствовать на званых обедах. Это долг жены члена парламента.

— Слишком уж много говорят про долг и слишком мало о… о… — Она ждала, и я кое-как докончила фразу:

— Ну… о личной жизни. Тебе следует уехать. Быть может, тогда Бенедикт соскучится по тебе и поймет, как много ты для него значишь.

Она молчала, затем неожиданно повернулась ко мне, и по содроганию ее плеч я поняла, что она плачет.

— Что же мне делать? — спросила она. — Он меня не любит.

— Он должен тебя любить. Он женился на тебе.

— Он женился на мне, потому что ему нужна была жена. Членам парламента необходимо быть женатыми людьми. Если они стремятся к высоким постам, им нужна жена… подходящая жена. Но, увы, Ребекка, я неподходящая для него жена. Подходящей была твоя мать.

— Забудь об этом. Ты очень хорошая. На приемах ты выглядишь великолепно: всегда такая элегантная, все тобой восхищаются.

— А он, когда смотрит на меня, думает о другой.

Я промолчала.

— Она была очень красива? — спросила Селеста.

— Не знаю. Она была моей матерью. Я никогда не задумывалась о том, красива она или нет. Для меня она была совершенством, потому что была моей матерью.

— И для него… она была совершенством, поэтому никто другой не сможет занять ее места. Ты веришь в то, что люди, в которых кто-то глубоко нуждается, могут восставать из могилы и возвращаться к тем, кто не может жить без них?

— Нет, — ответила я.

— Твоя мать, должно быть, была чудесным человеком.

— Для меня.

— И для него…

— Да, и для него. Но у обоих это был не первый брак.

— Я знаю, что в Австралии он женился на девушке, которая принесла ему в приданое золотой рудник.

— Первой вышла замуж моя мать. Мой отец был очень красивым и обаятельным человеком, как Геркулес или Аполлон, только лучше, потому что он был очень добрым. Он пожертвовал жизнью ради друга.

— Я слышала об этом.

— И моя мать нежно любила его, — с жаром заявила я. — Но с этим покончено, Селеста. Все это уже в прошлом, а мы живем в настоящем.

— Я не нужна Бенедикту, Ребекка.

— Нужна. Он женился на тебе.

— Интересно, нужна ли была ему та, первая?

— Там было совсем другое дело.

— Как это — другое?

— Я уверена в этом.

— Ведь я так люблю его! Увидев его впервые, я поняла, что это самый замечательный мужчина из всех, кого я встречала. Когда он сделал мне предложение, я вначале не могла поверить в это. Мне это показалось сном. Но мы поженились… и теперь я ему не нужна.

Ему нужна только она. Он мечтает о ней. Я слышала, как во сне он произносил ее имя. Он вытащил ее из могилы, потому что не может жить без нее. Она уже здесь, в этом доме. А теперь ей надоело жить в запертой комнате и она стала выходить, чтобы побыть в компании других привидений в саду.

— Ах, Селеста, не надо так думать. Ему нужно время, чтобы оправиться от горя.

— После ее смерти прошли годы. Она умерла, когда родилась Белинда.

— Мама ни за что не хотела бы причинить тебе страдания. Она была добрейшим в мире человеком.

Если бы она и вернулась, то только ради того, чтобы помочь тебе, а не для того, чтобы навредить.

Хотелось бы мне знать, чем можно было утешить Селесту. Я возненавидела Бенедикта. Это он был виноват в том, что она несчастна. Он был жесток и эгоистичен.

Он женился на Селесте, потому что жена нужна была ему для успешного продвижения. Точно так же он женился на Лиззи Морли, потому что ему нужны были деньги для той же цели Мою мать он любил по-настоящему, в этом не было сомнений, но Бог или судьба отплатили ему. Он потерял ту, которую любил, и даже не пытается создать счастливую жизнь для женщины, которой воспользовался для достижения собственных целей. «Настоящее чудовище», подумала я, разжигая в себе ненависть и презрение к нему.

Я сказала:

— Когда-нибудь все уладится, Селеста.

Она покачала головой.

— Но я молюсь, чтобы он повернулся ко мне, — сказала она. — Иногда я лежу здесь и жду… жду…

Тебе этого не понять, Ребекка.

— Мне кажется, я понимаю, — ответила я. — Но сейчас тебе нужно отдохнуть. Как тебе кажется, ты сможешь уснуть?

— Я очень устала, — сказала она.

— Может быть, мне попросить миссис Эмери прислать сюда легкий ужин? Если хочешь, я могу поужинать с тобой. А потом ты отдохнешь. Утром тебе станет лучше.

— Я никогда раньше не теряла сознания, — сказала Селеста. — Как странно чувствовать, что земля ускользает из-под ног.

— Людям часто становится дурно по самым различным причинам. И без всяких последствий. Возможно, ты себя неважно чувствовала, а тут смена температуры…

— Но я видела…

— Это могли быть клубы тумана.

— Это был не туман. Я ясно видела ее.

— Откуда ты знаешь, кого видела?

— Знаю.

— Люди иногда видят миражи. На самом деле это лишь тени, но люди не сознают этого, и тогда мозг начинает выяснять, что это такое, привлекая к работе воображение. А кругом все говорят о привидениях.

Хорошо, предположим, что это было привидение Тогда это могла быть леди Фламстед или мисс Марта.

— Я знаю, кто там был. Мне подсказал инстинкт.

— Так ты съешь что-нибудь?

— Я не смогу… не сегодня.

— А уснуть ты сможешь?

— Может быть.

Я встала и поцеловала ее.

— Как я рада, что ты здесь, Ребекка! — сказала она. — Я часто думала, как ты воспримешь меня… женщину, занявшую место твоей матери.

— Я никогда не смотрела на это с такой точки зрения. Мама давно умерла — Я улыбнулась Седеете. — Если я тебе понадоблюсь позже, если ты не сможешь уснуть и захочешь поболтать, позвони в колокольчик и пошли кого-нибудь из слуг. Я приду, и мы поболтаем.

— Спасибо тебе. Ты очень утешаешь меня… если меня можно утешить.

— Можно. У тебя еще все будет хорошо.

Селеста слабо улыбнулась. Теперь она выглядела получше — очень молодая, со следами слез на ресницах и со слабым румянцем на щеках.

Мне нужно было побыть одной и подумать. Селеста потрясла меня. Хотя я и сказала ей, что не принимаю этой идеи с появлением привидения, но описание одежды произвело на меня впечатление. Будучи столь заинтересованной в данном предмете, Селеста, конечно, обратила больше внимания на детали, чем кто-либо другой на ее месте, и чрезвычайно точно описала их.

Я представила свою маму, идущую по саду. Волосы выбились из-под шляпы, которая так идет ей, и смешались с белым мехом оторочки…

Селеста описала все очень точно.

Это было невероятно. Если бы моя мама явилась, то не для того, чтобы пугать бедную Селесту, а ко мне или к Бенедикту и, разумеется, не таким ужасным образом.

Я вспомнила тот случай, когда мне показалось, будто она находится в моей спальне. Я не видела ее, не слышала ее голоса. Была лишь убежденность в том, что она рядом. Тогда я была переутомлена и беспокоилась за Люси, за то, что с ней станется.

В такие периоды у всякого могут случиться галлюцинации. Но я-то не видела ее, а Селеста утверждает, что видела очень отчетливо, и может подробно описать одежду.

В тот вечер она не прислала заемной, но перед сном я сама зашла узнать, как дела, и нашла ее мирно спящей.

Всю ночь я не могла заснуть и часам к пяти утра я убедилась, что сна нет ни в одном глазу.

Усевшись в кровати, я шепотом произнесла:

— Я не верю в это.

Но описание одежды было точным. У мамы в свое время была такая одежда. Возможно ли, чтобы ее кто-нибудь отыскал, надел и явился именно на то место, чтобы изобразить привидение?

Мне не давала покоя эта мысль.

Я встала рано, хорошенько обдумав дальнейшие действия. Мне понадобится помощь миссис Эмери. Я доверюсь ей, и она оценит это.

Для начала я отправилась к Селесте.

Она выглядела утомленной, разбитой, и я почувствовала облегчение, когда она выразила желание оставаться в постели все утро. Она призналась, что очень устала.

Я сказала, что пришлю в ее комнату легкий завтрак, а потом ей нужно постараться уснуть. Позже я зайду навестить ее.

Миссис Эмери была сторонницей хорошо опробованных средств. Она твердо верила в благотворное действие чашки доброго чая и пила его как в одиннадцать, так и в полдень.

Явиться к ней в одиннадцать было подходящим моментом.

— Она всегда радовалась моему приходу. Хозяйкой в доме была, конечно, Селеста, но теперь, когда я стала взрослой, миссис Эмери считала хозяйкой меня. Она не могла относиться к иностранцам с таким же уважением, как к соотечественникам, поэтому в ее глазах я была не менее важной персоной, чем Селеста.

— Мне хотелось бы поговорить с вами, миссис Эмери, — сказала я.

Она приосанилась:

— Что ж, это всегда удовольствие, мисс Ребекка.

— Благодарю вас.

— Вы поспели как раз к чаю. Он вот-вот будет готов.

— О, благодарю вас.

Пока длился ритуал заваривания, я не раскрывала рта. Я наблюдала за миссис Эмери. Не раз мне доводилось слышать, как она внушала прислуге: «Прогреть чайник кипятком. Хорошенько обсушить, прежде чем всыпешь заварку. По чайной ложке на человека, плюс ложку на чайник. Залил, размешал, и пусть постоит пять минут — ни секундой меньше, ни секундой больше».

Чай был налит в чашки, предназначенные для почетных гостей. Мне польстило, что я причислена к этой категории.

— Миссис Эмери, — начала я, — я очень озабочена вчерашним происшествием.

— Ах да… миссис Лэнсдон… она, и в самом деле, потрясена.

— Вам известна причина ее обморока?

— Нет. Я как раз обдумывала это. Впрочем, вряд ли это возможно. Интересно, не в положении ли она?

— О нет, думаю, ничего подобного. Ей показалось, что она увидела под дубом… нечто.

— Господи спаси нас, мисс Ребекка! Только не привидение!

— Миссис Лэнсдон уверена, что она видела кого-то… на той самой скамье.

— Спаси нас и помилуй! И что же дальше?

— Она описала одежду. Ту самую, что носила моя мать.

Миссис Эмери уставилась на меня, приоткрыв рот.

— Да, — подтвердила я. — Она считает, что видела призрак моей матери.

— Но…

— Вы видите…

— Да, я все прекрасно вижу. Нельзя не догадаться, В чем дело. Ах, при вашей дорогой матушке все было совсем по-другому. Тогда здесь был счастливый дом.

— Почему бы не попытаться вновь сделать его таким?

— Ну, с нашим хозяином и с этой запертой комнатой… да, это будет нелегко, верно?

— Должно быть, ей что-то померещилось. Она плохо себя чувствует.

Миссис Эмери понимающе кивнула:

— Да, невесело ей приходится. Иной раз мне так жаль ее — Только, я думаю, ей это не привиделось. Мне кажется, она действительно кого-то видела под этим деревом, и этот кто-то был одет в вещи моей покойной матери.

— Господи, помилуй нас!

— Я, конечно, могу ошибаться, но столь точное описание одежды заставляет меня предположить, что кто-то в этом доме сыграл дурную шутку.

Миссис Эмери задумчиво покивала головой.

— Вы регулярно посещаете ту комнату, и все знают об этом. Очевидно, кто-то пробрался сюда, нашел этот ключ и позаимствовал одежду из гардероба моей матери.

— Та дверь всегда заперта, а ключ у меня.

— Вы держите его в одном и том же месте?

— Да.

— Возможно, кто-то выяснил, где он хранится.

— Не представляю себе такого.

— А я представляю. Дверь вашей комнаты никогда не запирается, верно?

Она подтвердила это.

— Кто-то мог войти сюда, пока вы были заняты и не могли ему помешать. Кем бы ни был этот человек, он мог взять ключ, пробраться в запертую комнату, достать одежду, запереть дверь и возвратить ключ на место. Это вполне вероятно.

— Никто на это не решился бы.

— Решительные люди всегда найдутся, миссис Эмери.

— Но зачем? Кому от этого польза?

— Нанести вред. Некоторых привлекает именно это.

— Вы имеете в виду, что кто-то хотел напугать до смерти эту бедняжку?

— Возможно, и я собираюсь выяснить это. Ключ сейчас здесь?

Миссис Эмери встала и подошла к столу. Открыв ящик, она с видом победительницы показала мне ключ.

— Я хочу, чтобы вы сейчас проводили меня в ту комнату, миссис Эмери, сказала я. — Надо выяснить, там ли эта одежда. Если она там, а, она должна быть там, потому что мама носила ее до самого последнего момента, тогда мы убедимся в том, что, кого бы миссис Лэнсдон ни видела под дубом, это не было игрой ее воображения. Но поскольку все произошло лишь вчера, тот, кто взял одежду, мог и не иметь времени вернуть ее на место.

— Ну, ключ был здесь, а если кто-нибудь брал его, то возвращать нужно было быстро. Он же не знал, когда я загляну сюда, и должен был опасаться, что я в любой момент войду и схвачу его.

— Итак, если эта одежда находится там, то видение миссис Лэнсдон следует отнести к сверхъестественным явлениям, а если кто-то сыграл плохую шутку… ну что ж, видимо, одежда находится у шутника.

— Я не могу поверить, что кто-то пошел на это только ради того, чтобы напугать ее. Еще и рисковать, что тебя схватят за руку.

— Некоторым нравится творить зло. Они любят риск. В любом случае давайте сделаем первый шаг к разрешению загадки. Нужно подняться и выяснить, на месте ли эта одежда.

Миссис Эмери тут же встала, и мы пошли наверх.

Даже в таких обстоятельствах я волновалась, переступая порог святилища. Все было точно так, как когда-то, и я вновь представила себя девочкой, ощущающей любовь матери, хотя неприязнь, которую я питала к своему отчиму, не исчезла Вид вещей мамы лишал меня сил, но я явилась сюда с совершенно определенной целью.

Я направилась к гардеробу. Там висела ее одежда, но голубого плаща нигде не было. Покопавшись, я обнаружила между твидовым костюмом и костюмом для верховой езды пустую вешалку. Обернувшись, я взглянула на миссис Эмери и сказала:

— По-моему, кто-то здесь был и забрал одежду.

— Я не могу поверить! — воскликнула миссис Эмери. — Ведь я все время держу ключ в своей комнате. Никто сюда не заходит, кроме хозяина и меня.

Только у нас обоих и есть ключи.

— Может быть, кто-нибудь украл его ключ?

— Это вряд ли. Мистер Лэнсдон держит ключ на цепочке для часов, всегда при себе… а здесь его не было уже неделю, а то и больше.

Миссис Эмери заперла дверь, и мы вернулись в ее гостиную. Когда мы уселись, она сказала:

— Конечно, еще не известно, был ли в гардеробе этот плащ и была ли эта шляпа.

— В точности неизвестно, — согласилась я. — Но я знаю, что моей матери они очень нравились и носила она их до последнего дня, пока не поехала в Корнуолл. Вероятно, вы все время держите этот ключ в ящике стола. Не могли бы вы его перепрятать?

— Ну, наверное, могу…

— Тогда, если кто-нибудь явится, чтобы вновь утащить его, ключа на месте не окажется. Я предполагаю, что взявший одежду захочет вернуть ее на место. Хотя, возможно, задумана еще целая серия появлений привидения.

— Вы меня в дрожь вгоняете, мисс Ребекка. Даже не знаю, что хуже: привидение или заговор в доме.

— Я постараюсь разыскать эту одежду, миссис Эмери. У меня такое предчувствие, что она где-то в доме, и если я найду ее, то выясню, кто сыграл дурную шутку с миссис Лэнсдон.

— Все могло бы быть очень серьезно, если бы она и впрямь была в положении.

— г Главное, миссис Эмери, припрячьте ключ, хорошо? Положите его в другое место, и пусть об этом никто не знает, кроме вас. Я не хочу, чтобы кто-нибудь смог войти в ту комнату до тех пор, пока я не разрешу эту загадку.

— Я сделаю все, как вы говорите, мисс Ребекка.

Мне и самой хочется узнать, кто мог сыграть такую паршивую шутку. И если это кто-нибудь из моих служанок… ну, уверяю вас, в этом доме она долго не задержится.

Покинув ее, я сразу отправилась в классную комнату. Белинда и Люси сидели за столом с мисс Стрингер.

— Доброе утро, мисс Мэндвилл, — сказала мисс Стрингер. — Вы хотели видеть меня?

— Нет, нет. Как идет учеба?

— О! — Она подняла глаза к потолку. — Лучше, чем можно было предполагать.

— Мы учим историю, — сказала Люси.

— Я рада это слышать.

— Про Вильгельма Завоевателя, который пришел сюда и убил короля Гарольда.

— Наверное, это очень интересно. Что-то Белинда сегодня очень тихая. С тобой все в порядке, Белинда?

Она коротко кивнула в ответ', - Тебе следует поблагодарить мисс Ребекку за заботу и вежливо ответить ей, — указала мисс Стрингер.

— Со мной все в порядке, благодарю, — пробормотала Белинда.

— Я подумала, что ты, возможно, беспокоишься по поводу своей мачехи, сказала я.

Она не поднимала глаз.

— Как сегодня миссис Лэнсдон? — спросила миссис Стрингер.

— Она отдыхает. Вчера ей было совсем плохо.

— Я слышала, что она потеряла сознание в саду.

Надеюсь, она ничего не повредила себе, когда упала?

— Конечно, с ней могло произойти все, что угодно, — сказала я. — К счастью, она упала на мягкую землю, но это было потрясением для нее.

Я окинула взглядом шкафы. Они были полны книг и учебных принадлежностей. Там не могло быть одежды. В любой момент ее обнаружила бы мисс Стрингер.

— Что ж, оставляю вас с Вильгельмом Завоевателем, — сказала я и вышла.

Мне не хотелось допрашивать Белинду, не имея доказательств. Не хотелось мне и обращаться и к Люси, которая могла участвовать в заговоре. Я надеялась на обратное, но из собственных наблюдений и рассказов мисс Стрингер сделала вывод, что Белинда часто подключала Люси к своим затеям, в которых главную роль играла, разумеется, сама Белинда.

Как раз над классной комнатой находился чердак, где любили играть дети. Там хранились сундуки, и туда же сносили всякие ненужные вещи. Если кто-то что-то хотел спрятать, то лучше места было не придумать. Наверх вела короткая винтовая лестница, по которой я поднялась.

Из-за наклонной крыши на чердаке почти нигде нельзя было выпрямиться во весь рост. К стене были прислонены старые картины, там же стояла какая-то мебель. В противоположном конце находились три больших сундука. Я сразу же заметила, что один из них приоткрыт, и откинула крышку Все было проще, чем я предполагала. Прямо на виду, поверх другой одежды лежали голубой плащ и шляпа. Подозрения превращались в уверенность.

Рядом стояло кресло. Я села в него и начала размышлять о случившемся. Думала я, конечно, о Белинде и о том, что происходит с ней. Она тревожила меня.

Как моя мама относилась бы к такому ребенку? Должно быть, она любила бы ее так же, как меня; временами, правда, мне казалось, что в Белинде есть нечто большее, чем просто дурные привычки. Я припомнила сценку, которую она разыграла вместе с Люси.

Это было рассчитанным ударом. Казалось неестественным, что она, моя сестра, может вести себя подобным образом.

Я пыталась найти ей оправдание, мысленно возвращаясь к Бенедикту Лэнсдону. Он не относился к ней как отец. Кажется, он забыл о том, что это — его ребенок. Мама хотела бы, чтобы он заботился о ней.

То, что она сама не могла сделать этого, накладывало на него двойные обязательства. А он совершенно отстранился от всего этого. Возможно, он даже и не пытался. Ему трудно было забыть о том, что — Белинда стала причиной смерти моей матери, хотя и не была в этом виновата.

Мне доводилось слышать о таких случаях, и я всегда считала это непростительным Итак, поскольку отец не любил ее и, получая необходимую для ребенка любовь лишь от Ли, Белинда постоянно пыталась проявить себя — любым образом, даже раня других.

Я должна постараться не сердиться на нее, а понять. В конце концов, это всего лишь ребенок, растерянный ребенок.

Рано или поздно Белинда явится сюда, на чердак, чтобы убедиться в том, что одежда не найдена. Она могла догадаться о моих подозрениях, поскольку была сообразительна не по годам, строптива и коварна по натуре.

Я просидела в ожидании около часа, предполагая, что она поднимется сюда сразу же после окончания урока, и не ошиблась.

Услышав легкие шаги по винтовой лестнице, я взяла себя в руки.

— Заходи, Белинда, — пригласила я. — Я хочу поговорить с тобой.

Она в изумлении уставилась на меня. Я была рада, что дождалась ее, так как уже начала опасаться, что после встречи в классной комнате она догадается о моих предположениях и будет держаться отсюда подальше.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спросила она.

— По-моему, ты не слишком вежлива, а?

На ее лице появился испуг:

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты подошла вон к тому сундуку и достала вещи, которые лежат сверху.

— Зачем?

— Затем, чтобы ты показала мне их, а потом объяснила, как они туда попали.

— Но откуда я знаю?

— Хорошо, посмотрим.

Я встала и, взяв ее за руку, подвела к сундуку.

— Теперь открывай его, — велела я.

— Зачем?

— Открывай.

Она послушалась.

— Эти вещи положила сюда ты, — сказала я.

— Нет.

Я не обратила внимания на ее ложь.

— Как ты попала в запертую комнату? — спросила я.

У нее был хитрый вид. Она думала, что ее план весьма умен, и ей трудно было удержаться, чтобы не похвастаться им. Но она ничего не сказала. Я продолжила.

— Ты украла этот ключ из гостиной миссис Эмери.

Тебе было известно, что он там, потому что она ходила убирать ту комнату два раза в неделю. Ты узнала, когда ее не будет на месте, проникла в ее комнату и нашла ключ Она изумленно уставилась на меня:

— Люси все врет.

— Люси знала?

— Кое-что, — сказала Белинда.

— А что делала Люси?

— Ничего. Люси ничего не способна выдумать Она слишком глупая.

— Понятно. Значит, получив ключ, ты добралась до одежды. Ты знала, что там есть одежда, которая принадлежала твоей маме. Она очень расстроилась бы, если бы узнала о твоем поступке, Белинда. Тебя не волнует, что ты делаешь больно людям?

— Мне тоже делают, больно.

— Кто? Кто тебя обидел?

Она молчала.

— Ли очень милая, она добра к тебе. Мисс Стрингер — тоже. Люси любит тебя, миссис Эмери — тоже.

А разве я плохо отношусь к тебе?

На мгновение ее уверенность поколебалась, и она стала похожа на обычного испуганного ребенка.

— Он ненавидит меня, — сказала она. — Он ненавидит меня, потому что… потому что мама умерла, когда я родилась.

— Кто сказал тебе такую чушь?

Она презрительно взглянула на меня:

— Это все знают. И ты знаешь, только делаешь вид, что не знаешь.

— Ах, Белинда, все совсем не так. Ты в этом не виновата. Такое происходит с сотнями детей. Никто их не осуждает.

— Кроме него, — сказала она.

Мне хотелось обнять ее и крепко прижать к себе.

Мне хотелось сказать: «Мы ведь сестры, Белинда. Я знаю, что у нас разные отцы, но у нас одна мать, поэтому между нами существуют особые узы. Почему же ты не поговорила со мной, не рассказала мне о своих чувствах?»

Она проговорила:

— Ты тоже его не любишь.

— Белинда…

— Но ты не говоришь правду, а я говорю. Я его ненавижу.

Меня охватило отчаяние. Я не знала, что ей сказать. Бенедикт действительно избегал ее, был холоден к ней, никогда с ней не разговаривал; он не мог забыть о том, что ее рождение привело к смерти его любимой жены.

Как мне хотелось потом, чтобы я оказалась старше, мудрее, опытней, чтобы сумела хоть как-то утешить этого ребенка. Но в тот момент я могла думать только о том, какие страдания она причинила Седеете.

— Почему ты решила так напугать ее? — спросила я.

Белинда вновь стала вести себя вызывающе. Исчезли промелькнувшая было мягкость, жажда ласки. Она вновь была Белиндой, умной Белиндой, умевшей отомстить тем, кто обижал ее.

Она пожала плечами и улыбнулась.

— Эти вещи такие большие, — сказала она. — Мне пришлось быть осторожной. — Она несколько истерично рассмеялась. — Я чуть не споткнулась. Шляпа очень хорошая, но все время съезжала на уши. Я вынуждена была ее придерживать.

— Селеста потеряла сознание, — напомнила я. — К счастью, она упала на мягкую землю, но ведь могла бы и серьезно пораниться.

— Так ей и надо, раз вышла за него замуж. Она не должна была выходить за него. Мне не нужна мачеха.

— Ты не понимаешь еще очень многого в жизни.

Возможно, когда подрастешь, начнешь понимать. Селеста ни в чем не виновата. Она хочет сделать все, как можно лучше.

— Она даже по-английски не правильно говорит.

— Я склонна думать, что ее английский гораздо лучше твоего французского. И неужели тебя это так беспокоит, что ты решила ей навредить?

Белинда пристально взглянула на меня ничего не выражающими глазами и покачала головой.

— Я очень хорошо справилась со всем, — удовлетворенно заявила она. Мачеха подумала, что я — настоящее привидение.

— Ты оказалась недостаточно ловкой.

— Тебе рассказала Люси.

— Люси мне ничего не рассказывала. Ну-ка, говори, какую роль сыграла в этом она.

— Никакую. Она бы не сумела. У нее ума не хватит. Она бы все испортила. Просто она знала, вот и все. И рассказала тебе. Потому что… откуда еще ты могла узнать?

— Я отлично знаю тебя, Белинда. Я почти сразу же заподозрила тебя.

— Почему?

— В первую очередь из-за одежды Я знала, где ты ее нашла. Мы с миссис Эмери проверили и выяснили, что одежды там нет. Тогда мне стало ясно, что кто-то взял ее. Белинда, я хочу очень серьезно поговорить с тобой.

— А что ты собираешься сделать? Расскажешь ему… моему отцу?

Я покачала головой.

— Нет. Ты должна пойти к своей мачехе, сказать ей, что очень сожалеешь о содеянном, и пообещать никогда не делать ничего подобного. Разве ты не понимаешь, как нехорошо причинять боль людям?

— Я только была привидением.

— Я уже говорила тебе… — Тут я заметила, как высовывается кончик ее языка. — Белинда, послушай меня. Ты ведь хочешь, чтобы люди любили тебя, восхищались тобой?

— Ли меня и так любит.

— Ли была твоей няней чуть ли не с первых дней твоей жизни. Она любит тебя и Люси как своих родных детей.

— Меня она