Третий свидетель – сам Эренбург. В первой книге мемуаров, писавшейся в 1959-1960 годах, он в одном абзаце соединил события, разделенные интервалом в три-четыре месяца: “На собрании группы содействия РСДРП я познакомился с Лизой. Она приехала из Петербурга и училась в Сорбонне медицине. Лиза страстно любила поэзию; она мне читала стихи Бальмонта, Брюсова, Блока… Лизе я не смел противоречить. Возвращаясь от нее домой, я бормотал: “Замолкает светлый ветер, наступает серый вечер…”…Я начал брать в “Тургеневке” стихи современных поэтов и вдруг понял, что стихами можно сказать то, чего не скажешь прозой. А мне нужно было сказать Лизе очень многое…” 5 Отметим, что во всех семи книгах “Люди, годы, жизнь” принята система предельно пунктирных, лапидарных упоминаний о тех любовных романах автора, которые были ему дороги. В этой системе фразы: “Лизе я не смел противоречить” и “…мне нужно было сказать Лизе очень многое” – подчеркнуто многозначительны. Главы книги “Люди, годы, жизнь” не имеют названий, но публикуя некоторые из них до выхода очередного “Нового мира” в газетах, Эренбург названия им давал, – так вот, глава, где рассказывается о встрече с Полонской в Париже 1909 года, напечатана под заголовком “Как я начал писать стихи” 6. Именно эту тему главы Эренбург считал ключевой. Завершая главу, он повторил: “Мне казалось, что я стал поэтом случайно: встретился с молоденькой девушкой Лизой… Начало выглядит именно так; но оказалось, что никакой случайности не было, – стихи стали моей жизнью” 7. Роль Полонской в этом неоспорима – она была первым читателем первых стихов Эренбурга, их первым критиком, первым стимулятором и первым импресарио (зимой 1909/10 года она передала рукопись стихов Эренбурга в петербургский журнал “Северные зори” и, возможно, В. Я. Брюсову 8).

Наконец, четвертый свидетель – Полонская. В ее полностью не опубликованных воспоминаниях “Встречи” (они писались в 60-е годы) нет ни слова о встречах с Эренбургом в Париже, даже имя его не упомянуто (помню, как в начале 60-х годов, когда первую книгу “Люди, годы, жизнь” уже напечатал “Новый мир”, была в одном питерском книжном клубе встреча с Е. Г. Полонской, и я, что было, как теперь понимаю, достаточно бестактно, попросил ее рассказать о парижских встречах с Эренбургом. Она ответила вежливо, но очень твердо: “Илья Григорьевич сам написал все, что считал нужным”). Пережитое сердцем Полонская доверяла только стихам, но не прозе. Несколько ее стихотворений обращены к Эренбургу, и в частности к их встречам 1909 года. Она снимала тогда комнату в районе Ботанического сада, совсем рядом со своим факультетом (эта улица упоминается в их переписке, как и rue du Lunain возле Орлеанских ворот, где жил тогда Эренбург). В ту пору в Ботаническом саду обитали и звери, и птицы. Ночной крик павлинов и моржей – нередкий элегический мотив воспоминаний, возникающих на страницах переписки Эренбурга с Полонской и в ее стихах. Вот фрагменты из незавершенного наброска 1940 года “В зоологическом саду кричали звери норам…”:

Когда ты встретился со мной,

Ты был самонадеян.

Нам восемнадцатой весной

Казался мир овеян…

И неоконченная строфа:

Пока нас не будил под утро

Тяжелый топот першеронов,

Везущих молоко на рынки… 9 На полях этого черновика есть помета: “Февраль 1909”. Приведем здесь и не опубликованное до сих пор посвященное Эренбургу стихотворение Полонской “Ботанический сад” – оно не нуждается в комментариях: