В лесу ездокам показалось теплее, чем в открытом поле, — свирепый зимний ветер уже не щипал так безжалостно щеки и нос. Изо рта по-прежнему валил пар, ресницы слепляло, то и дело приходилось тереть глаза варежкой, иначе ничего нельзя было разглядеть. Да только что там разглядывать, в заснеженном лесу? Путь идет извилистой просекой, которую лучше видно наверху, между ветвями деревьев, чем внизу, где следы полозьев давно запорошены снегом. Наст такой крепкий и гладкий, что даже следов куницы незаметно: кое-где дорогу пересекают стежки, вытоптанные тонкими копытцами оленя. Невысоко на елке уселась белка; острыми зубами она лущила зажатую в передних лапках шишку, и чешуйки, словно коричневые мотыльки, кружась, слетали вниз и ложились на снег. Белочка, верно молоденькая, новолетняя, она ничуть не испугалась незнакомцев, а только в изумлении смотрела на них своими черными глазками: «А эти еще откуда взялись?»

Стволы елей поседели от инея, гирлянды лишайника свесились, точно огромные косматые бороды, хвойные ветви поникли, будто все дерево, от верхушки до самого низа, погладила тяжелая рука великана. А в молодняке тоненькие елочки присели на снег, раскинув зеленые руки, и, казалось, нетерпеливо ожидают, когда же наконец им можно будет встать во весь рост. Наст там был более рыхлый, у кобылы то и дело проваливались задние ноги, и она еле плелась, как по болоту. Сани качало, Букстынь, охая и пыхтя, ерзал на мешке.

— Держись за дровни! — поучал его Андр. — А то угодишь носом в снег.

— «Держись»!.. — сердито передразнивал Андра портной. — Это же не дровни, а черт его знает что такое! Качаются, как коровье корыто!

Злость в нем так и кипела. Андр, правда, уж больше не держал его за полу, но какой толк теперь выпрыгивать, после трех часов езды! Дорога все петляла, даже по солнцу не определить, в какой стороне Замшелое. Не прошло и часа, как стали коченеть ноги; Букстынь соскочил малость поразмяться. Но бежать за дровнями не удавалось — под кобылой все чаще проламывался наст, она устало плелась вперед и даже на твердой дороге не желала трусить рысцой.

Ельник мало-помалу уступил место голому лиственному лесу. Судя по этому, а также и по другим признакам, местность здесь шла низинная. Кое-где на снегу желтели пятна — похоже, что внизу было незамерзающее болото. Возле трех тесно прижавшихся друг к другу ясеней Ешка остановился:

— Время обеденное, надо кобылке дать отдых, а то и вовсе загоним.

Чалая кобылка совсем побелела от инея, на усах и вокруг ноздрей настыли сосульки; она громко отфыркнулась, чтобы стряхнуть их, а когда это не помогло, подняла переднюю ногу и утерла морду о колено. Но вот лошадь успокоилась, и все увидели, что спина у нее дымится от пара. Ешка пощупал подбрюшье и озабоченно покачал головой:

— Взмокла. Этак не годится. Придется ехать шагом, а то она станет, что тогда в чащобе будем делать?

— «Шагом»! — заворчал портной. — Так и будем ползти до второго пришествия? Чего взялся ехать, раз у тебя лошади нету?

Ешка только плечами пожал. Какой прок толковать с портняжкой о лошадях, все равно он ничего в них не смыслит.

Паренек взял материно лоскутное одеяло и прикрыл им кобылу, а края заботливо подоткнул под свитую из веревок шлею. Усталую лошадь нельзя кормить овсом, поэтому Ешка вытащил мешок сена — пусть поест.

— Может, и нам закусить? — спросил Андр. — Букстынь всю дорогу так и пялился на торбу с хлебом.

— Еще спрашивает! — живо отозвался портной. — Словно еда бывает во вред. Как набьешь живот, сразу согреешься.

И тут же по-хозяйски ухватился за торбу. В кармане он носил свой большой нож, с которым не расставался. Лезвие этого ножа походило на лопатку, чтобы ловчее им подхватывать съестное, а то скупые хозяева, бывает, так щедро угостят, что только сиди да облизывайся, а в рот и крошки не перепадет. Букстынь отрезал от ковриги ломоть, взвесил на руке и оглядел его с превеликим сожалением: хороша румяная корочка, да что поделаешь, коли зубы гнилые, один мякиш могут жевать. И он с завистью слушал, как аппетитно хрустит горбушка на зубах пареньков. Зато портной отрезал себе еще кусок ветчины: раз уж он тут старший, значит, ему по справедливости и по праву положено.

Ешка уселся на пенек с высокой снежной шапкой и стал жевать хлеб с ветчиной. Кончая закусывать, он заметил:

— Эти три ясеня я видел. Когда отец был живой, мы сюда два раза ездили лыко драть. А куда дальше дорога ведет, не знаю.

Букстынь сразу же встревожился:

— Как — не знаешь? Какой же ты возница, коли дороги не знаешь? Завез людей в лес, а там хоть волкам на съедение.

— Да у тебя-то и есть нечего! — засмеялся Андр. — Понюхает волк и бросит — пускай, мол, поживет да жирку нагуляет.

— Лошадь сама укажет дорогу, не раз ведь в этих краях бывала, — сказал Ешка. — Зимой тут ездят напрямик, через Круглое озеро. Оно, верно, уж недалеко. Кабы только погода не переменилась, вроде заволакивает…

Дольше молчать портному было невмочь. Уж он-то про Круглое озеро знает больше, чем оба эти молокососа, вместе взятые. Портной скользнул по Ешке взглядом так, словно тот был ничтожной букашкой у него под ногами, и потрепал свою бородку, с которой даже во время еды не стаяли сосульки.

— Напрямик, через Круглое озеро? — ехидно переспросил он Ешку. — А ведомо тебе, что это такое, Круглое озеро?

Нет, Ешке не ведомо, оттого-то он слегка смутился.

— Ну… Круглое озеро — это… Круглое озеро.

От презрения портной даже сплюнул:

— Ребячья болтовня! Поменьше языком болтай да послушай лучше, что старшие говорят, вот и ума-разума наберешься. Про Круглое озеро сказывают так.

В давние времена было на том месте не озеро, а пустая яма. Вокруг тянулись топи да болота, а посередке, значит, этакая круглая ямина. Круглая, как плошка, и ни кустика в ней, ни травинки, а одна серая пыль, вроде золы. Возьми горсть, подуй — ветер по воздуху развеет. Так-то…

И вот случилась засуха. Три года подряд стояла сушь. В первое лето выпало пятнадцать капель, во второе десять, а в третье и вовсе ни одной. Все как есть пожухло, на ясенях листва опала, все ели красные, словно обгорели, папоротник с виду ничего, а ткни — трухой рассыплется. И стал Большой лес гореть со всех концов: в одном месте утихнет пожар, а в другом займется, и этак каждое лето, три года кряду. А дыму… Сущая преисподняя! Не продохнуть, глаза выедает, все ходят будто заплаканные, у зайцев глаза не закрываются и все время слезятся, у оленя высыхают, только когда уснет, даже у вороны, как сядет на верхушку елки, так с клюва слезы текут: кап… кап… одна за другой, одна за другой…

Недаром портняга день-деньской молол языком — он у него был хорошо подвешен. Ешке вдруг стало даже как-то не по себе, глаза у него блуждали по заснеженному лесу, а видели совсем другое, и до того ясно, будто и впрямь все было так, как в сказке Букстыня. Только вот про ворону что-то не верилось.

— Полно врать-то! Птицы не умеют плакать. Вот, к примеру, когда петуха режешь, он бьется, кричит, но никто сроду у него слезинки не видывал.

Андр, как и его родители, не верил в разные небылицы и бредни, а тут, послушав Букстыня, покатился со смеху. Даже кобыла, не высунув морды из мешка с сеном, громко фыркнула.

— Да отстань ты от него, — сказал Андр, — пусть брешет на здоровье!

Букстынь не счел нужным отвечать такому молокососу, как Рагихин Андр. Бороденка у портного встала почти торчком, лоб собрался в складки, глаза уставились куда-то в одну точку, словно там было написано все, что он собирался рассказать.

— И вот, значит, бродят жители Большого леса по высохшим топям вокруг пустой ямины и клянут ее: чего, мол, лежишь, пустая чашка, хоть бы одна-разъединая капелька была у тебя на дне! В насмешку нам, что ли, разлеглась тут, окаянная? И опять костят ее по-всякому. И тут вдруг лес как зашумит, заревет — буря не буря, а только все громче шумит, грохочет, трещит… И, откуда ни возьмись, катится с севера туча, черная, круглая, да не по небу, а по деревьям и кустам ползет. Потом туча эта сползает наземь, прорывает глубокую ложбину, по обеим сторонам накидывает высокие насыпи, а сама вплывает в ямину и разливается водой. И лежит та ямина полная до краев и круглая, как воловий глаз. Вот и стало там Круглое озеро, можно и воду пить. Недолго думая припали люди к воде и пьют. А вода-то черная, как деготь, и густая, как овсяный кисель. И не проглотишь, а кто глотнет, того покроют страшные язвы, голову от боли раскалывает, человек тот огнем горит, чахнет, съежится, что сухая кора, и на четвертый день ему крышка.

— Ну вот, теперь приплел про чумные времена! — вскричал Андр. — Да ведь чума-то была далеко от наших краев, она до самой Риги дошла и в другую сторону до Дюнабурга, мне отец рассказывал. Выходит, все они тащились оттуда воду пить из Круглого озера?

Но Букстынь и бровью не повел, словно это какая-то пичуга на ветке прочирикала. С грозным видом он ждал, пока Андр умолкнет.

— Худая молва идет о Круглом озере. Сказывают, будто в нем живет длиннющая змея; свилась кольцом по всему дну и лежит, а хвост зубами закусила.

— А может, это она какого-нибудь портняжку гложет? — снова не утерпел Андр.

Но тут даже Ешка на него глянул с укором.

— И та змея все время шипит, — продолжал Букстынь, — по сей день, говорят, слыхать. А еще там есть зеленая лягушка, громадная, с эти дровни вместе с поклажей. И когда она квакает, под глазами у нее вспухают мешки с надутый свиной пузырь. До того громко она квакает, что у людей в ушах перепонки лопаются.

Тут уж и Ешка, усомнившись, покачал головой:

— Ну, это уж ты, брат, сам выдумал!

А Рагихин Андр как ошпаренный заскакал на одной ножке, из растянутого до ушей рта его вырывался не хохот, а оглушительный рев, даже кобыла высунула морду из торбы и насторожилась.

— Лягушка с эти дровни! Свиные пузыри под глазами! А ну, Ешка, едем туда!.. Пускай нам покажет! Пускай надуется да поквакает. Я не боюсь, у меня уши под шапкой спрятаны.

Букстынь и тут выждал, покуда пареньки успокоятся. Пускай дурни скалят зубы, уж он-то свое знает.

— И водится в том озере всякая нечисть, про то можно рассказывать два дня подряд и еще целую ночь — и то всего не расскажешь. Звери не ходят туда на водопой, птицы облетают за версту. А как-то зимой заблудился в этих краях один путник, тоже, как и я, портной. Ночь, метель, ни зги не видать. Идет он, идет, сам не знает куда. Идет час, идет другой, упарился, спина взмокла, а под ногами все лед да лед, как стекло, и ни одна снежинка на нем не держится. Руки озябли, уши жжет, хоть и платком были повязаны, вроде как у меня. И вдруг — тр-р-р-ах! Лед подломился, и бедняга — бух в воду! А глубины всего-то по колено. Вот-вот вылезет, да ноги никак ему не вытащить; лег он на брюхо, силится выползти — не тут-то было! Лед подламывается, рукавицы мокнут… Так до зари и промучился — ладно, проезжие вытащили. И вроде бы жив-здоров, а как воротился домой, тут же слег. И поднялся через шесть недель, уже на человека не похож: изжелта-серый, руки что щепки, ребра торчат. Привязалась к нему чахотка. Так он чах, чах пока не помер.

Больше Букстыню добавить было нечего. Он с важным видом уселся на дровни и не раскрывал рта до самого вечера — так подействовала на портного его же сказка. И только когда Ешка убрал мешок с сеном и взнуздал кобылу, рыжеватая бороденка Букстыня повернулась к вознице:

— Поезжай-ка ты лучше не через озеро, а в объезд.

Андр прижался спиной к Ешкиной спине — так обоим теплее — и все никак не мог утихомириться.

— Про портного еще туда-сюда, — рассуждал он вслух, — и простыл он, надо быть, оттого, что перед тем чересчур разогрелся в Ведьминой корчме. Но про лягушку, про лягушку!.. С наши дровни!..

Андр никак не мог совладать с собой, и еще долго, до самого вечера, Ешка чувствовал, как вдруг ни с того ни с сего спина друга начинала трястись, и тогда сам возница тихонько, но от всей души смеялся.

Вдруг Ешка в раздумье натянул вожжи. Куда же теперь ехать? Ведь дальше за тремя ясенями он дороги не знает. Ну, да ничего, кобылка вывезет, и возница дернул вожжи, прищелкнул языком, и снова по насту заскрипели, запрыгали дровни.

А погода и в самом деле переменилась. Сперва зашумел лес, закачались вершины деревьев, то с тихим, то с громким стуком с них сваливались обледеневшие комья снега, частенько попадали в дровни, всякий раз пугая Букстыня чуть ли не до смерти, так что он подскакивал и громко вскрикивал. Потом небо затянулось белесой дымкой, и стало темнеть, темнеть, пока совсем не исчезло солнце, а вместе с ним и возможность отыскать дорогу. Куда же теперь сворачивать? Кругом лес, по ветру же не определишь — то он дует в лицо, то в бок, а то вдруг в спину. Букстынь, ежась от холода, сердито ворчал. Ветер кружил позёмку, а это было дурным признаком: быть бурану.

Часа через два буран начался. Сначала с неба посыпалась крупа, такая мелкая, что только нос да глаза ее чувствовали, но вот мало-помалу снег повалил все гуще и гуще. Кругом со скрипом и треском качались деревья, в воздухе клубились белые вихри, и уже непонятно было, откуда они — с неба или с деревьев. Глаза слепило, да и без пользы их раскрывать: все равно ничего не разглядишь. И вдруг раздался оглушительный треск: где-то совсем рядом обломилась верхушка ели, на ездоков обрушилась целая гора снега. Кобыла рванулась вбок, чуть не вывалила всех троих в снег и остановилась, увязнув в сугробе почти по самое брюхо.

Перепуганный Букстынь соскочил с дровней, тут же провалился в снег и едва вскарабкался обратно на свой мешок.

— Да ты, Ешка, спятил! — в ярости заорал он во всю глотку: иначе при этаком шуме и гуле ничего нельзя было услыхать. — Что ты правишь как раз туда, где ель валится? Теперь гляди в оба! Коли меня зашибет, в Сибирь попадешь!

— Не бойся, он тебя убережет для лягушки-великанши, — сказал Андр и так зловеще захохотал, что у Букстыня душа ушла в пятки.

Ох, и отчаянный же сынок у этой Рагихи! Лес, бездорожье, вьюга — всё ему нипочем.

— А ну придержите языки! — грозно одернул их Ешка, но окрик его сквозь поднятый ворот полушубка прозвучал едва слышно. — Держитесь за дровни, а то вылетите в сугроб.

— «Держитесь»! — чуть не плача, передразнил его Букстынь. — Как тут удержишься, коли руки окоченели, а сани подбрасывает, как на Балканских горах! Да ты, дурень, знаешь, куда правишь? Еще угодим прямо в Круглое озеро, а это все равно, что к чертям в пекло.

Ешка замахнулся кнутом, но не ударил, а только пригрозил:

— Не учи ученого! Пощупай-ка лучше нос — не отмерз? Коли отмерз — три снегом.

Ешка храбрился, а у самого на душе кошки скребли. Как тут отыскать дорогу, коли ни зги не видать, вокруг качаются деревья, трещат сучья да клубится снежный вихрь, а шум и гул такие, что свой голос чуть слыхать. Он ослабил вожжи и дал кобыле волю. Возница видел, что она и так все время бредет наугад, отыскивает, где пониже сугробы да пошире просветы между стволами, отфыркивается и прядает ушами, верно пуще всего пугаясь ломающихся деревьев.

И вдруг Ешка стал с удивлением замечать, что он больше не видит, прядает лошадь ушами или нет. Запорошенная снегом, она была едва заметна среди сугробов и заснеженных елей. Парень протер слипающиеся глаза, но это ничуть не помогло — все вокруг сливалось, стало каким-то странным, жутким. И вдруг он понял, что уже смеркается, близится ночь. У паренька по спине пробежали ледяные мурашки, хоть ее и здорово согревала крепко прижатая спина Андра. Ночью, в метель, как-то они выберутся на дорогу?

Сквозь мглу все же было заметно, что лес редеет, оглушительный шум и присвист затихают где-то вдалеке. Теперь они ехали по мелколесью, по утонувшим в сугробах кустам, тонкие прутья цеплялись за копылья дровней и, распрямляясь, били по рукам, а то и пребольно хлестали по лицу. Ехали они теперь вроде бы под гору и много быстрее, чем раньше. Но куда? Кто знает! Ешка закрыл глаза и полностью доверился лошади, иного выхода не было. Только бы она не запуталась в вожжах или, ныряя из сугроба в сугроб, не угодила ногой за оглоблю.

Ешка был не из робкого десятка, но порой пареньку казалось, будто кто-то ледяными пальцами теребит его волосы. Он не верил старым преданиям и побасенкам, но что поделаешь, когда в голову сама собой так и лезет сказка Букстыня про Круглое озеро, к которому по-над лесом плывет черная туча, и на дне его глубоко подо льдом шипит змея, оглушительно квакает лягушка-великанша, и ворона, сидя на суку, роняет с клюва слезы.

Паренек больше не чувствовал ледяных пальцев в волосах, его кинуло в жар. Дровни вдруг встали почти торчком, а над ними, хрипя и брыкаясь, еще выше вздыбилась кобыла. Букстынь завопил дурным голосом — он, должно быть, вздремнул и при толчке едва успел ухватиться за вязок. Андр попробовал повернуться и посмотреть, в чем дело, но не тут-то было. Одно казалось ясным: сперва они въехали на какой-то почти отвесный вал, а потом, спотыкаясь и барахтаясь в снегу, кобыла перевалила через него и рванула за собой дровни. Еще миг — и они помчались вниз, в бездну, зажмурившись, едва дыша, с замирающим сердцем ожидая, что же сейчас произойдет.

Но так ничего и не произошло. Дровни съехали на что-то твердое и скользкое, кобыла пошла рысцой, зацокали копыта, потом лошадь замедлила ход и, фыркнув, перешла на шаг. Теперь она шла спокойно и не швыряла дровни из стороны в сторону. Даже зубы заныли от внезапно наступившей тишины. Портной прокашлялся и перевел дух, будто утопающий, которому удалось выбраться из воды на сушу. Ветер стих, свист и вой умолкли где-то там, за стеной вала, в лицо сеял мелкий снежок. Они ехали дальше и дальше, плавно, тихо и спокойно, лишь кобыла иной раз пофыркивала. В затишье им показалось тепло, только ничего нельзя было разглядеть и распознать. Впереди и вокруг — белым-бело, но в этой белой пустоте еще труднее что-либо разглядеть, чем в лесной тьме. Кругом ни бугорка, ни ямки, едут, как по гладкому полю. До чего же чудно́, даже страх берет.

И вдруг опять с громким свистом стал налетать ветер, порывами, будто вырываясь из гигантской пасти какого-то чудовища, обжигающе холодный, он сеял в лицо ледяные иголки. Кобыла испугалась, рванулась вбок, чуть не опрокинув дровни. В страхе седоки едва ухватились кто за что успел. Но вот свист и вой утихли где-то позади, и снова вокруг тепло, тишина и покой.

Они всё ехали и ехали в надежде выбраться хоть куда-нибудь, но так и не нашли дороги. В этой снежной пустыне нельзя было определить ни времени, ни места. И снова порывом налетел ветер, такой же внезапный и злобный, как давеча, но только свист и вой казались еще более жуткими, а снежные иглы кололи еще острей. Сани съехали с холма и тут же опять заскользили по ровному полю. Ешка остановил кобылу и соскочил с саней.

— Вылезай! — крикнул он своим спутникам, — Этак мы только кобылу понапрасну загоним.

Совсем застывший Букстынь поднялся, сердито ворча. Слышно было, как у него стучат зубы.

— Окоченел я, — захныкал портной. — Конец мой пришел! Андр, пощупай-ка, нос у меня не отмерз?

Андр стянул варежку и ухватил что-то в темноте.

— Эй, поганец! Чего щиплешься! — вскрикнул Букстынь.

— Цел твой нос, — успокоил его Андр. — Раз кричишь, значит, не отмерз.

Ешка, притопывая, обошел вокруг дровней и Андра с Букстынем. Под ногами твердо, снега почти нет, но не очень гладко.

— Сдается мне, что это Круглое озеро, — тихо сказал паренек, с опаской вглядываясь в белесую мглу, словно оттуда в тот же миг могло вылезти невиданное чудище.

— Ой! — взвизгнул Букстынь. — Оттого-то мы всё кружим, кружим и никуда не можем выехать! — И, почти вплотную пригнувшись к Ешке, чтобы не услышал зубоскал Андр, портной скорее выдохнул, чем выговорил: — Это нас леший кружил.

Букстынь опять лязгал зубами, а у Ешки кто-то будто ледяными пальцами шарил в волосах. Сорвиголова Андр в свой черед обошел дровни и Ешку с Букстынем.

— Круглое озеро это или нет, — неподобающе громко крикнул он, — сказать еще нельзя, а вот что под ногами у нас лед — это уж точно. Оттого-то и дровни все время скользили, как по стеклу.

Нет, этого ветрогона, этого пустобреха лучше не слушать, а то, не ровен час, накличешь на себя еще горшую беду. Чутко вслушиваясь и, как видно, что-то расслышав, портной теснее присунулся к Ешке и, едва ворочая одеревеневшим языком, прошептал:

— Какой же ты возница, коли дороги не знаешь? Наказывал я тебе: в объезд поезжай, в объезд!

— Так я же объезжал, — также шепотом отвечал Ешка. — Да раз кобыла не слушалась. От старости, видно, совсем одурела.

— Ну вот, раскудахтались, как куры! — вскричал Андр. — Распрягай! Что пользы кружить? Хоть свету дождемся.

Он сразу же ухватился за недоуздок, а Ешка принялся помогать. Пареньки распрягли кобылу, привязали ее за повод к дровням, тепло укрыли, а под морду подсунули мешок с сеном. Потом все трое уселись, тесно сдвинув спины, и тут пареньки почувствовали, как портного бьет озноб.

— Э, брат, да ты и впрямь замерзаешь, — сказал Андр. То ли он в самом деле ничего не боялся, то ли для виду храбрился. — Ты побегай да поскачи на одной ножке, потом на другой.

Ешка ткнул его локтем в бок, но Букстынь хранил молчание: не до балагурства теперь, не до ругани с этаким богохульником — дело не шуточное. Кто знает… может, уже полночь близится… Здесь, на открытом месте, мороз щипал куда злее, чем в лесу. Да к тому же там их так швыряло и качало, что седоков даже пот прошибал.

Букстынь ежился, ежился и под конец не выдержал:

— Ноги отмерзают… Не разжечь ли костер?

Ешка и Андр ничего не ответили: они ведь знали, что костер на морозе не спасает. Как только прогорит, стужа кажется еще злее, а уж тогда и вовсе пиши пропало. Но запрещать портному разводить костер тоже нельзя; он ведь привык нежиться на печке — еще, того и гляди, замерзнет. Пускай уж лучше в живых останется, а то что им с покойником-то делать?

В ожидании ответа Букстынь еще поежился, сердито охнул, потом вскочил на ноги, схватил топор и поленья, нащепал лучины, вытащил огниво, высек огонь и раздул трут.

Послышался треск — сначала занялась лучина, а потом и все четыре еловых полена. В ярком отблеске костра из тьмы вынырнула лошадь, вся белая, как призрак, спутанная грива ее походила на клочья пакли, уши заиндевели, точно ощетинившийся еж, карий глаз с пятнышком белка пренасмешливо косился на них. Тьма отпрянула и сгустилась вокруг костра, черная, как вар. Она таила и чудищ из сказок Букстыня и многое другое из того, что было известно паренькам лишь понаслышке и теперь возникало в памяти, прикрашенное их собственной фантазией.

Букстынь глянул на черную стену вокруг костра и с такой злобой посмотрел на дровни, словно сидевшие на них пареньки нарочно, по своей воле, попали в беду. Потом тяжело вздохнул и растянулся на боку у самого огня. Бородка его, совсем седая от инея, торчала между уголками воротника, даже брови были словно мукой обсыпаны. Уши крепко повязаны платком Ципслини, а под подбородком красовался узел с торчащими концами — ну точь-в-точь петушиная голова с красным клювом. Но даже у Андра пропала охота смеяться — очень уж было холодно и жутко.

Портной пригрелся у огня и, несмотря на все страхи, вскоре стал клевать носом, то и дело до самого льда клонилась и петушиная голова с красным клювом. Черная завеса вокруг костра была все время в движении; стоило поярче вспыхнуть огню, как она мигом отступала, но тут же вновь норовила придвинуться как можно ближе.

Подняв воротник, поджав ноги под полушубок, дремал Ешка, приткнувшись к Андру. Это был не сон, не явь, а, быть может, и то и другое разом. Перед глазами все время вставали то по отдельности, то вперемешку картины из рассказов Букстыня о Круглом озере, а к ним прибавлялись жуткие призраки из других преданий, невольно хранимые памятью. Словно овсяная полова из мешка, вздымались они клубящимся облаком, вились, и нельзя было ни укрыться от них, ни отогнать их. Ладно, что Андр свернулся под боком, а в пяти шагах лежит Букстынь и слышно, как потрескивают в костре поленья, как над головой жует лошадь и порою обдает его теплым дыханием, душисто пахнущим таволгой и клевером.

Где-то неумолчно шипело, с присвистом, прерывисто, словно вырываясь из гигантской пасти какого-то чудовища. Ешка тщетно твердил себе, что это всего-навсего ветер, точь-в-точь такой же, как в лесу, но сам себе не верил. Чем крепче прижимался он ухом сквозь поднятый ворот полушубка к вязьям дровен, тем явственней слышал, как шипит и трещит где-то тут, подо льдом, в глубинах Круглого озера. Но вот наконец шипение и присвист затихли где-то далеко-далеко, там, где исчезли и страх и опасность, и только что-то таинственно, мягко шелестело.

Вдруг все разом вскинулись и сели. Грянул страшный взрыв, точно у целой тысячи гигантских лягушек разом лопнули под глазами все пузыри. Треск и звон, отдаляясь, понемногу затихали. Даже лошадь припала на все четыре ноги, отфыркнулась, сердито повела ушами и потом, слегка помедлив, снова сунула морду в мешок с сеном. Брови у Букстыня оттаяли, но лицо стало белое, как мука, а глаза круглые, как у плотвы, рыжеватая бородка так и тряслась. А грохот, будто испугавшись не то огня, не то фырканья кобылы, откатился и замер вдали. Ешка и Андр перевели дух и стали вглядываться в темень, но там ничего не было видно, а шипение стало еще более жутким и злобным, словно тот, кто издавал его, разгневался за то, что ему помешали. Букстынь опять взглянул на пареньков, и взор его красноречиво выражал то, что не в силах был вымолвить рот: «Ну, что я говорил?!»

Потом он собрался с духом, лег и повернулся лицом к костру. На этот раз спина его выражала: «Что ж, погибать так погибать!» Ну, коли портной так расхрабрился, то паренькам и подавно не к лицу выказывать страх и, как дурням, пялить глаза в темень. Ешка и Андр улеглись, свернувшись клубком, и только крепче прижались друг к другу.

Костер понемногу догорел и потух, но зато и густая тьма как бы поредела, сквозь черную завесу уже проглядывала серо-сизая мгла. Неподалеку из мрака выплыла не то гора, не то вал или огромный сугроб. Шипение стихло, а откуда-то совсем с другой стороны хлынула сырая прохлада. Спящие ничего не чувствовали, не услышали даже, как привязанная за повод лошадь дернула дровни, потом стала обнюхивать лед и бить по нему копытом, отпихнув наполовину опустевший мешок.

Но вдруг пареньки снова подскочили: Букстынь вопил диким голосом и корчился так, будто кто-то драл его острыми когтями. Где-то рядом с треском ломался лед, плескалась вода. Откинувшись, опираясь на локти, портной отчаянно болтал в воздухе ногами, а вся задняя часть его тела куда-то погрузилась и исчезла.

— Букстынь, да ты утонешь! — крикнул Андр и бросился на помощь.

Тут мигом подскочил и Ешка. Он заметил, что рядом в воде плавают и, шипя, гаснут обгоревшие головешки.

— Букстынь, да ты обгоришь!

Но портной не сгорел и не потонул. Андр ухватил его за шиворот и вытащил на лед — для такого крепыша это оказалось сущим пустяком. Букстынь с минуту лежал бревном, видно ожидая, что же будет: сожрет его чудище или не сожрет, а может, и не чуя с перепугу, жив он или уже помер. Тем временем Ешка оглядел место злополучного происшествия и ухмыльнулся:

— Глянь-ка, Андр, отчего это с ним приключилось. Во льду от костра протаяла дырка, портной туда провалился. А ну-ка, посмотрим, какая там глубина.

Топорище лишь наполовину погрузилось в воду и тотчас уперлось в дно. Андр корчился от смеха, хватался за бока.

— Так вот отчего лягушка-великанша до тебя не добралась, а то плавал бы теперь у нее в утробе! Ну-ка, подымайся, не то еще штаны приморозишь!

Но отчего же их теперь разбирает веселый смех? И отчего все кругом стало видно? Они повели глазами. Да ведь уже утро! Они заночевали в чаше Круглого озера, на прибрежные заросли и кусты которого ветер намел высокий снежный вал. Под его защитой, в тиши, они и провели эту страшную ночь. А кобыла, негодница, знай катала их кругом да кругом — видно, попросту больше не хотела пробираться по сугробам. Вон еще и теперь виден припорошенный след полозьев. Снежный вал вокруг них прорван лишь в одном месте, где речка Дуньупе впадает в Круглое озеро. Там с воем и свистом бушевал ветер, трепал густые заросли тростника и камышей. Он намел у берега целый снежный холм — с него-то давеча и сползла кобыла, чуть не перевернув дровни.

Ледяную гладь озера от края до края прорезала трещина в две пяди шириною, в ней чернела густая ржавая вода. Так вот она, лягушка-великанша, что так пугала их ночью своим оглушительным, трескучим кваканьем! И теперь еще, когда они подошли поближе, слышалось, как потрескивает лед, но уже тихонько и совсем не страшно.

Просто диву даешься, до чего же тьма преображает все вокруг и до смерти пугает человека! Днем все выглядит иначе: меньше, проще, будничнее, для призраков и страшных видений просто не остается места. Ешка и Андр, переглянувшись, чуть было не прыснули со смеху, но тут же опустили глаза и отвернулись друг от друга: обоим было стыдно за ночные страхи, в особенности Ешке.

Ветер и буран за озером стихли, надвигалась оттепель, вместо снега с неба сыпалась морось. Над руслом Дуньупе, в ложбинке, светлой полосой тянулся седой туман. Теперь можно и уши на шапках поднять, расстегнуть полушубки и развязать кушаки. Один лишь Букстынь, застегнутый на все пуговицы, дрожал по-прежнему, переминаясь с ноги на ногу и хлопая в ладоши.

— Ты бы лучше пробежался, — посоветовал Ешка, — этак не согреешься. Еще простынешь и помрешь, а кто же будет покойника таскать за собой?

Спасенный от гигантской лягушки и других чудищ, мерещившихся этой ночью, Букстынь так дрожал за свою жизнь, что готов был стерпеть любые насмешки. Он стал описывать большой круг, обегая дровни и прорубь. Добежав до Андра и Ешки, портной скороговоркой прокричал:

— Нос у меня, ребята, нежный! Стоит ноги промочить, сразу из него течет… — Длинные ноги уже уносили его прочь, и только на обратном пути он смог досказать: — И потом три недели кряду чихаю и сморкаюсь, раньше не проходит.

Лошадь не захотела овса, она обнюхивала лед и била копытом. Ешка сразу понял, что ей нужно, и повел кобылу к полынье. Она тут же опустила морду и стала долго и жадно пить.

— Только бы чуму не подхватила! — усмехнулся Андр.

— Так ведь тогда бы и лягушка-великанша давным-давно околела, — ответил Ешка, — а ты же сам слышал, как она ночью квакает.

Пареньки украдкой поглядывали на Букстыня, но он до того занялся собой, что разную нестоящую болтовню пропускал мимо ушей. Андру пришла в голову хорошая мысль.

— Букстынь, что без толку бегать, только обувку протрешь! Поди сюда. — Он расколол еще четыре полена и разжег огонь. — А теперь: снимай шубу и сушись!

Портной не заставил себя просить, повернулся спиной к костру и сладко потянулся:

— Вот уж тепло так тепло! Мне было и самому пришло это в голову, да как же разжечь, коли нечем? Трут насквозь вымок.

Кобыла теперь в охотку жевала овес папаши Букиса. Ешка подумал, что и самим не мешает перекусить. Пристроившись на дровнях, они с Андром стали есть. А Букстынь все стоял у костра и то и дело трогал рукой вымокшее место, от которого валил пар.

— Как бы дырку не прожгло! — пояснил Букстынь паренькам. — Ципслиха только на той неделе положила совсем крепкую заплату.

Еще закусывая, Ешка почувствовал на лице влагу. Желтоватая мгла выползла из ложбины и протянулась над озером, небо нависло низко-низко.

— Тьфу ты пропасть! Туман поднимается. Опять мы в этой плошке не найдем ни конца ни краю. Надо ехать! А ну, Букстынь, сохни поживей!

Пареньки быстро запрягли лошадь. Букстыню, понятно, не хотелось расставаться с костром. Он ощупал себя сзади:

— Вот это место еще просушить.

— Не беда, — отозвался Андр. — Ты же на него сядешь, оно само и просохнет.

Все трое уселись на дровни, как и накануне. Лошадь повернула голову в одну, в другую сторону, потянула ноздрями воздух и пошла прямо через борозду треснувшего льда. Ешка опустил вожжи: кобылий нос понадежнее его глаз да, пожалуй, и всей головы. Если лошадь сумела вывезти их на Круглое озеро, то найдет и большак.

Они взобрались на гребень вала и перемахнули через него. Выехали на замерзшее болото, потом потащились заснеженным лугом, потом лесом и снова открытым полем. Снег был кобыле по самое брюхо, она не шла, а скорее плыла по нему. Проехали с версту и добрались до большущего старого вяза. Кобыла обошла его и круто свернула, потом вздыбилась, взяла подъем и рванула за собой сани. Да вот наконец и он, долгожданный большак; занесенный снегом, но все же явно он самый. Теперь им и горя мало.