— Ну, милочка, — говорила мисс Эдвина, — нелёгкий был у вас сегодня день, и доктор советует вам принять вот это…

Она протянула Кэсси рюмку, в рюмке лежала красная облатка.

Кэсси, полулежавшая на подушке, подумала, как это в духе мисс Эдвины — подать таблетку в винной рюмке старинного хрусталя. В лечебнице сестра разносила лекарства на блюдце. Блюдце не всегда бывало чистым.

Она взяла рюмку и вытряхнула таблетку на ладонь. Улыбнулась мисс Эдвине.

— Пожалуй, я и в самом деле немного устала сегодня, — сказала она. Потом добавила: — О, мисс Эдвина, вы так добры ко мне!

Кэсси наблюдала за лицом мисс Эдвины. Её волосы, такие белые, что они отливали голубизной, казалось, испускали сияние, а бриллиантовая подвеска на чёрном шёлковом платье ловила свет маленькой лампы, стоявшей на столике у кровати, и тоже сверкала.

При последних словах Кэсси лицо мисс Эдвины неожиданно расплылось от удовольствия, покрылось сетью морщинок, а выцветшие голубые глазки засветились. Глядя, как она блаженно улыбается, Кэсси подумала: «Как мало человеку нужно для счастья».

От этой мысли ей и самой вдруг стало хорошо, и это неожиданное ощущение радости её удивило. Она уже забыла, какая она — радость. Упав на подушку, Кэсси, счастливая, закрыла глаза, предоставив себя заботам других и все думая об этой улыбке.

Но она вспомнила.

И неловким, жадным, ребяческим жестом поднесла руку ко рту, словно для неё было удовольствием проглотить таблетку, и потянулась к бокалу с водой — тоже хрустальному, — стоявшему на серебряном подносе.

Мисс Эдвина подала ей стакан, и она осторожно отпила глоток, закашлялась, сделала вид, будто ещё отпила, отдала стакан мисс Эдвине. Потом легла, подтянула одеяло и прижалась щекой к подушке.

— Бедное милое дитя, — говорила мисс Эдвина, — вы так устали, — и, наклонившись, погладила её по плечу. Стараясь не раскрывать рта, Кэсси вытащила руку из-под одеяла и в знак признательности слегка пожала пальцы мисс Эдвины, думая: «Боже, сейчас она сядет рядом и будет держать меня за руку, и все мне испортит».

Но мисс Эдвина, очевидно, преодолела в себе это желание, — глядя из-под полуприкрытых век, Кэсси видела, как она, поколебавшись, на цыпочках вышла из комнаты.

Как только дверь за ней закрылась, Кэсси села в постели, нащупала на столе коробочку гигиенических салфеток, вытащила одну, поднесла ко рту и сплюнула. Оболочка таблетки, которую она держала под языком, почти растворилась. Кэсси уже чувствовала горький вкус лекарства.

Она выскользнула из постели и босиком прошла в ванную. Прополоскала рот. Вовремя вспомнила, что унитаз очень шумит, и, завернув салфетку в туалетную бумагу, кинула её в мусорную корзину под раковиной.

Тут она все же почувствовала приступ слабости. Но не поддалась ему. Ей предстояло долгое ожидание. Она знала, что они все ещё в гостиной, разговаривают. Кэсси стояла в темноте, ей было холодно, и она знала, что там, внизу, говорят о ней.

В полночь, когда ещё не отзвучал последний удар часов на здании суда, Кэсси поднялась со стула, на котором сидела, чтобы не уснуть. Она стояла посреди тёмной комнаты и представляла себе, как звук последнего удара часов замирает вдали над крышами, как в темноте над городом горят звезды, а в домах спят в своих постелях люди. Одной только ей нельзя спать.

Все ещё босиком, но накинув халат, она выскользнула из спальни, прикрыла за собой дверь и прислушалась. Тускло горело бра на нижней площадке широкой лестницы, и перила отбрасывали на стену вертикальные полосы теней. На мгновение ей показалось, что это не тени, а железные решётки. Нет, глупости! Осторожно ступая босыми ногами, ярко белевшими на красной ковровой дорожке, она стала спускаться.

«Я даже не знаю, какой сегодня день», — подумала она.

Внизу было достаточно светло, и она добралась до гостиной, потом вошла в библиотеку, но того, что она искала, там не было. Она вернулась и прошла в столовую, потом в кладовую. Отважилась включить свет и заглянула в шкафы.

Она побоялась зажигать свет в кухне, потому что мисс Эдвина могла заметить это из своего окна — её спальня выходила во двор. В полутьме Кэсси долго шарила в чулане, на веранде, потом, вернувшись в кухню, заметила ещё одну дверь. Вошла, закрыла её за собой, нажала выключатель, и лампочка, висевшая на шнуре, вспыхнула. Она стояла на верхней площадке лестницы, ведущей в подвал.

По стенам здесь были устроены полки.

Наконец-то!

Руки у Кэсси тряслись. Сверху лежала «Нэшвилл Бэннер», под ней номер паркертонской «Клэрион». Кэсси схватила его.

Ничего.

Перебрав семь или восемь газет подряд, она нашла ещё один номер «Клэрион». Опять ничего. Ещё несколько номеров, по-прежнему безрезультатно. Она задыхалась. Она старалась не думать о том, что ищет.

И вдруг поняла, что смотрит прямо на заголовок, который искала, — смотрит и не может его прочесть. Она понятия не имела, сколько времени простояла так, затаив дыхание, не сводя глаз с ничего ей не говорящих чёрных букв.

А они гласили:

«Губернатор отказывает в просьбе о помиловании».

Она села на верхнюю ступеньку, закрыла глаза, уткнулась лицом в газету, развёрнутую на коленях. Она говорила себе, что это что-то другое, что старый дурак губернатор отказал кому-то другому. Она хихикнула. Ну конечно же, тут ошибка. Но в заметке было сказано черным по белому: «Сославшись на то, что Верховный суд штата подтвердил приговор, губернатор Дэтвайли отказал в прошении о помиловании, поданном Лероем Ланкастером из Паркертона от имени его клиента Анджело Пассетто, в настоящее время находящегося в камере смертников в тюрьме в Филдерсбэрге. В июне прошлого года Пассетто был обвинён в убийстве Сандерленда Спотвуда из нашего округа, последнего члена известной фамилии. Сандерленд Спотвуд был зарезан в своей постели. Дело привлекло внимание общественности не только штата Теннесси, но и всей страны после того, как вдова покойного встала…»

Кэсси не могла читать дальше. Она опять почувствовала, как крик, точно когтистый зверь, вырывается из её груди, раздирая в кровь все у неё внутри и причиняя ей боль, которая однажды уже сделала её счастливой. Кэсси снова увидела сцену, преследовавшую её по ночам, лишь только она закрывала глаза: увидела, как Анджело, услышав огненный крик, вырвавшийся из её груди, вскочил на ноги и при всех закричал: «Рiccola mia, рiccola mia», — и лицо его сияло.

Она закрыла глаза, но теперь уже не опустила голову на колени. Она сидела выпрямившись и представляла себе, как того самого Анджело, который тогда в суде весь просиял от счастья, теперь туго, до боли, привяжут к стулу и электрический ток с рёвом ударит в его мозг, словно молния, и помчится по позвоночнику, так что взвоют все нервы. Она почувствовала, как при этой мысли взвыли её собственные нервы, словно по ним ударил электрический ток.

Она открыла глаза. Она была мокрая как мышь и вся дрожала. Но она была жива. А вот Анджело Пассетто умрёт.

Потом она подумала: «Может, он уже умер».

Она вскочила. В газете было написано: «Исполнение приговора назначено на 12 часов 05 минут 21 марта».

Какое же сегодня число?

В кухне календаря не было. В чулане тоже. В столовой его, конечно, тоже не было. Подумала о библиотеке и столе мисс Эдвины. И снова направилась туда, уговаривая себя не спешить, идти тихонько и не шуметь.

Слабый лунный свет проникал в библиотеку, но было все же слишком темно. Пришлось рискнуть и включить настольную лампу.

В ящике стола она нашла записную книжку-календарь. Она открыла её и начала листать. На каждой странице стояло число. Кэсси разрыдалась. Какая же она дура! Думала, что календарь поможет ей узнать, какое сегодня число. Единственное, что она знала, — сейчас март. Она села на стул у письменного столика, плача от досады и усталости.

Вдруг она поняла, что плачет не из-за Анджело, а просто оттого, что она такая дура. Слезы остановились. Она поймала себя на том, что смотрит на телефон, стоящий на столике. По щекам её текли слезы. Она сняла трубку.

Как бы он ни устал за день, вечером ему было трудно заснуть. Когда-то Сай Грайндер умел засыпать в любое время суток и в любых условиях, даже на снегу, свернувшись клубком рядом с собакой и завернувшись в одеяло. Он превосходно спал даже на сырой земле в джунглях, когда температура достигала тридцати градусов, а влажность ста процентов, спал и на голом жёстком полу, когда по телу его бегали крысы. И на бильярдном столе без подушки. А теперь, видно, состарился. Впрочем, когда ложишься в одну и ту же постель каждую ночь и знаешь, что только что прожитый день как две капли воды похож на тот, что предстоит тебе завтра, а сама эта ночь окажется точно такой же, как все последующие, — какой уж тут сон!

Он не спал, когда зазвонил телефон.

Он сел и опустил ноги на пол. Направившись к двери, он оглянулся на Глэдис, громоздившуюся на кровати, хотя знал, что до утра она всё равно не проснётся, а утром выплывет из сна, как из омута, сонная и медлительная, с бледным и опухшим лицом, с припухшими губами, точно поднявшаяся на поверхность утопленница, за которой тянутся влажно-тёмные водоросли, запутавшиеся в волосах.

Он поспешил снять трубку, пока звонок не разбудил ребёнка.

Телефонистка спросила Сая Грайндера. Он ответил: «Это я» и только теперь, окончательно проснувшись, удивился, что кто-то звонит ему в такое время.

Потом в трубке послышалось: «Сай, Сай…»

Он стоял босиком на холодных половицах, а из трубки, которую он держал в руке, раздавался резкий, напряжённый шёпот. Он отвёл трубку от уха и некоторое время стоял, глупо уставившись на неё. Потом снова услышал слабый, далёкий шорох и наконец понял, что где-то там, вдалеке, кто-то повторяет его имя.

Он снова поднёс трубку к уху. Чей-то голос, глухой, напряжённый, требовательный, повторял:

— Сай? Сай?

Он облизнул губы и спросил:

— Кто это?

— Какое сегодня число?

Он не мог вспомнить, какое сегодня число. Он почувствовал, как холодный пот побежал у него по спине. Что-то случилось, там, далеко, в темноте, а он не мог даже вспомнить, какое сегодня число.

— Число? Число? — настаивал шёпот, все более глухой, переходящий в хрип. — Какое число будет завтра утром, Сай Грайндер?

— Двадцатое, — сказал он, неожиданно вспомнив. — Кто это? Кто говорит?

Ответа не последовало, только глухой сдавленный кашель донёсся до него по проводам, сквозь тьму, неизвестно откуда.

— Черт возьми, да кто это? Или я повешу трубку!

Наступила недолгая пауза, потом он снова услышал шёпот:

— Это Кэсси.

И, стоя с трубкой в руке, он вдруг понял: все эти годы, лёжа ночами в своей постели, он знал, что однажды среди ночи зазвонит телефон, и он поднимется в темноте, пойдёт босой по холодным половицам и услышит этот шёпот.

А из трубки ему говорили:

— Да, это Кэсси Спотвуд, и ты… послушай, ты должен для меня кое-что сделать. Потому что все началось из-за тебя, Сай Грайндер, и теперь…

— Погоди, — перебил он.

— Нет, слушай, — сказал шёпот, — ты пошёл к двери палаты и даже не обернулся. Даже не обернулся, и…

— Послушай, Кэсси…

— Все так и было, и ты это знаешь, а потом в суде ты стоял и боялся взглянуть на меня, тебе было стыдно, но теперь ты сделаешь то, что я скажу. Ты знаешь дом Паркеров в Паркертоне. За домом есть переулок. Завтра днём, в полтретьего, будь у южного въезда в этот переулок. С машиной. Жди до…

— Но… — прервал он.

— И тут в трубке раздался щелчок.

Он держал трубку в руке и глядел на неё, чувствуя, что мир раскачивается и теряет свои очертания, как бывает в лесу, когда неожиданно наступает оттепель и над сыровато-холодным, только-только начинающим таять снегом поднимаются белые клубы тумана, скрывая чёрные ветви деревьев.

Он снова поднёс трубку к уху. До него донёсся какой-то глухой звук, словно где-то далеко, в межзвёздной тьме, поднялся ветер и, прилетев на землю, заиграл в проводах.

Слушая пение проводов, Сай будто старался что-то вспомнить.

Мисс Эдвина ела медленно. Ей явно хотелось поговорить, но она то и дело останавливалась на середине фразы, словно собиралась сказать что-то и вдруг вспоминала, что говорить об этом нельзя.

«Ей не велели говорить со мной о казни, — подумала Кэсси, — но как раз об этом ей до смерти хочется поговорить».

Казалось, мисс Эдвина никогда не кончит есть.

Наконец Кэсси решилась.

— Мисс Эдвина, — сказала она вставая, — пожалуйста, извините меня, но мне надо пойти наверх вздремнуть. — Она увидела, как лицо мисс Эдвины погасло от разочарования, словно задутая свеча. — И вам, — добавила она, — мне кажется, вам тоже стоило бы вздремнуть. Доктор Спэрлин всегда говорит, чтобы я ложилась сразу после еды. Он говорит, если лечь сразу, то выспишься по-настоящему.

От разочарования лицо мисс Эдвины не просто погасло — оно буквально разваливалось на части, точно раскрошившееся печенье. Кэсси обошла вокруг стола, поцеловала бедную старую даму и поблагодарила её за доброту и заботу.

Лицо мисс Эдвины просияло, её розовые серёжки закачались.

Кэсси едва сдержалась, чтобы не пуститься по лестнице бегом.

Она на ходу сбросила туфли, легла на кровать, укрылась шерстяным пледом на случай, если мисс Эдвина вдруг вздумает заглянуть в комнату. Наконец она услышала, как в спальне мисс Эдвины хлопнула дверь. Кэсси вскочила и взглянула на часы. Оставалось меньше двадцати минут. Она достала своё лучшее платье, то, в котором она была в суде, надела его, подобрала к нему туфли и шляпку. Открыла дверь и проскользнула в коридор.

Внизу она почувствовала себя в безопасности. Немного помедлила, прислушиваясь к приглушённому шуму на кухне, потом нырнула в парадную дверь, вышла на солнечный свет, обогнула дом, держась поближе к стене, и приготовилась к самому опасному переходу — от стены до старой каретной, служившей теперь гаражом. И ворота, и задняя дверь гаража, к счастью, оказались открыты, и она юркнула в гараж, обошла старенький «рено», которым мисс Эдвина никогда не пользовалась, и выбралась в переулок.

В конце переулка стояла машина.

На Сае был добротный шерстяной костюм, явно ему тесноватый. Кэсси села в машину.

— Здравствуй, Кэсси, — сказал Сай.

Она посмотрела на него.

— На Нэшвиллскую дорогу, — приказала она, все ещё напряжённо дыша.

Машина двинулась по улице. Доехав до угла, Сай повернул направо. Потом снова посмотрел на неё. Она глядела прямо перед собой.

— Здравствуй, Кэсси, — повторил он.

Она повернулась и окинула его быстрым, безумным взглядом широко раскрытых, беззащитных глаз.

— Быстрее, — попросила она.

Он прибавил газу.

— Ещё быстрее!

— Нарвёмся на неприятности с городской полицией, — сказал он.

Она наклонилась вперёд, напрягшись, точно это могло увеличить скорость машины.

Они пересекли железнодорожные пути и промчались мимо лесного склада.

— Ещё, ещё, — повторяла она, не глядя на него, не отрывая глаз от дороги.

Домов уже не было. Машина шла со скоростью почти 55 миль в час.

— Быстрее, — сказала она.

— Дорога не позволяет, — сказал он. — Можно рессоры поломать. Когда выедем на шоссе, я выжму до семидесяти. Это старый «де сото», но он гораздо крепче, чем кажется. Не обращай внимания на внешний вид, главное — ходовая часть. Я за своей машиной ухаживаю.

Он знал, что она не слушает его. Она следила за дорогой. По обеим сторонам тянулся лес. Лес оживал — на деревьях уже лопались почки.

За лесом они выехали на шоссе.

— Ну, — сказала она.

Он разогнал свой «де сото» до семидесяти миль в час, потом до семидесяти пяти. Машина начала вибрировать.

— Быстрее.

— Нельзя, — сказал он.

Кэсси по-прежнему сидела, напряжённо подавшись вперёд.

— Они убьют его, — сказала она.

Не глядя на неё, он отозвался:

— Я так и подумал, что это насчёт него.

Кэсси не ответила.

Немного погодя, все так же не глядя на неё, он сказал:

— Я отвезу тебя, куда тебе надо, Кэсси. — Он помолчал. — Может, я вмешиваюсь не в своё дело, но что ты собираешься делать?

— Я ему все расскажу, — сказала она.

— Кому?

— Губернатору.

— Ему уже рассказывали, — сказал Сай, по-прежнему не глядя на неё.

— А теперь я расскажу.

— Он тебе не поверит.

— Поверит, если увидит меня и выслушает. Ведь в том-то и беда, что никто, ни единая душа, не хотел меня выслушать до конца. А я как закрою глаза, так и вижу все снова; вот мы приедем, и я закрою глаза, и увижу опять, как Сандер на меня смотрит, и тогда так все губернатору опишу, что он не сможет мне не поверить.

Она ударила себя кулаком по лбу.

— Все это у меня вот тут, — сказала она, — вот тут, и повторяется снова и снова. Я ему все расскажу.

Теперь Сай смотрел на неё. Машина замедлила ход.

— Кэсси, — тихо сказал Грайндер. Она сидела, громко дыша, подавшись вперёд и прижав кулак ко лбу, и глаза её были закрыты. — Кэсси, — сказал он, — открой глаза. Посмотри на меня.

Она поглядела на него и сказала:

— Это всё равно. Я и с открытыми глазами все вижу.

— Все-таки лучше смотри на меня, — сказал Грайндер.

— Вот он, я его вижу, — произнесла она. — Тот самый нож, который Маррей нашёл у Анджело. В кармане пиджака. Он…

— Я не хочу этого слышать, — сказал Сай.

— Он его положил на стол, — упрямо продолжала Кэсси, — на большой стол, в комнате Сандера, да и забыл о нем. Потом настала ночь, потом опять день, и я дала Анджело деньги и сказала ему, чтобы он взял машину, заехал за девушкой и уезжал. Я сказала ему, что люблю его и хочу, чтобы он был счастлив, потому что он сделал меня такой красивой и такой счастливой, и он… Ты знаешь, что он сделал?

— К черту, замолчи, я не хочу ничего этого знать.

— Он опустился на колени и поцеловал мне руки, — сказала она. — И назвал меня «piccola mia», и я была счастлива, потому что хотела ему счастья. Я едва чувств не лишилась, до того мне было хорошо. А потом… — она помолчала, — потом он ушёл.

Сай смотрел прямо перед собой; Кэсси молчала, и он слышал, как она дышит. Да, он отчётливо слышал её дыхание.

— Я видела, как они отъезжали, — снова заговорила она. — Я смотрела в окно, и они проехали по дороге, разбрызгивая грязь, потому что шёл дождь. Анджело со своей девушкой. И в тот день, когда он пришёл, тоже шёл дождь. Потом…

Она снова замолчала. А потом заговорила уже совсем другим голосом, слабым и блеклым, как воспоминание.

— Потом, — продолжала она, — я вернулась туда. Туда, к Сандеру. А нож… нож лежал на большом столе, там, где Маррей его оставил. И моя рука… она взяла нож. Я знала, что она его возьмёт. И всё-таки я удивилась. А потом…

— Я сказал тебе, что не хочу ничего этого знать, — снова сказал он, не глядя на неё.

— Но я должна рассказать, я никому об этом не рассказывала. Теперь я расскажу все губернатору, когда мы приедем. — И она заговорила нервной скороговоркой:

— Сандер глядел на меня. Я положила нож на одеяло. Потом обеими руками приподняла Сандера…

— Черт подери! — взорвался Сай. — Я сказал тебе, что не желаю ничего знать!

Но он так и не смотрел на неё, только слушал, как она дышит.

— Сандер глядел на меня. Казалась, он вот-вот улыбнётся. Он и вправду улыбнулся. Я просто уверена. И знаешь — я ему тоже улыбнулась.

Твёрдый разбухший комок подступил к горлу Грайндера, но тут их на большой скорости обогнала машина, жгучим воем разорвавшая тишину и мгновенно растаявшая вдали, в брызгах солнечного света.

— Быстрее, — сказала она. — Как ты медленно едешь.

Он посмотрел на спидометр, извинился, прибавил газу. Стрелка резко пошла вправо.

После долгого молчания, она сказала:

— Он поверит.

Сай Грайндер по-прежнему молчал, даже не обернулся к ней.

— Ты ему скажешь, Сай Грайндер. Ты ему скажешь, чтобы он мне поверил.

— Я? — Сай резко повернулся к ней.

— Да. Ты, — спокойно ответила она. — Ты знаешь меня лучше всех и ты знаешь, что я не лгу. Ведь ты-то веришь, что все так и было?

— Да, — сказал он, помолчав.

— И ты ему скажешь, — услышал он. Кэсси не просила и не приказывала. Она просто сообщила ему об этом как о непреложном факте.

— Значит, — заговорил он, не сводя глаз с дороги, — для этого ты и подняла меня среди ночи. Чтобы я мчался за сотню миль к этому проклятому губернатору в Нэшвилл и сказал ему, что это ты убила Сандера Спотвуда. И пусть они отпустят твоего даго, который так обожает черномазых, и возьмут тебя, и пусть делают с тобой что полагается. Вот, значит, для чего я понадобился. Из трех с половиной миллионов населения штата Теннесси именно меня будят среди ночи, чтобы все это провернуть.

— Да, — подтвердила она, — тебя. — И, помолчав, добавила совершенно спокойно: — И ты расскажешь ему, как я в тебя стреляла и чуть не убила. Тогда он скорее поверит. Обязательно расскажешь ему об этом.

Сай, казалось, не слышал её. Он долго глядел на дорогу, залитую солнцем. Наконец он спросил:

— Ведь ты не хотела убивать меня, Кэсси?

Она словно забыла о его существовании. Наконец, когда он уже забыл, о чём спрашивал её, снова вдруг раздался её голос.

— Нет. Не хотела. Тебя — не хотела.

Сай Грайндер все так же смотрел на дорогу. Мотор работал исправно. «Любой механизм, — думал он, — даже машина бедняка, имеет право на тщательный уход». Шоссе, прорезанное сквозь холмы, было прямым, как стрела.

Машина мчалась в город, вгрызаясь в пустоту яркого дня.

Солнце уже клонилось к закату, когда они пересекли холмистую местность и въехали в зеленеющую долину, окаймлённую с юга ещё одной грядой холмов, у подножья которых едва заметно белели заросли цветущего кизила. На одном из лугов возле самой изгороди стояли четыре лошади: три гнедых и одна чалая. Их гладкие спины отливали металлическим блеском в лучах заходящего солнца. Ворота, то и дело возникавшие по сторонам дороги, были навешены на белые столбы, сложенные из известняка. За воротами виднелись гравиевые дорожки, уходившие к стоявшим под деревьями домам, сложенным из белого камня, а иногда из кирпича.

— Вот они где живут, — сказал Сай, — владыки наши.

— Уже поздно, — сказала она.

— Все этот чёртов прокол. Сколько времени потеряли.

Дома теперь встречались чаще, но каждый по-прежнему был окружён рощей. Шоссе в сущности перешло в улицу. Движение усилилось. Вот и первый светофор. Промелькнули магазины, заправочная колонка, потом опять пошли дома, уже не такие большие, как прежде, и рощ уже не было, просто дворы, часто очень запущенные. На домах попадались надписи: «Приглашаем туристов». Движение становилось все сильнее. Они постоянно застревали на перекрёстках.

— Ты знаешь, где это? — спросила Кэсси.

— Его издалека видать, этот дом. Он стоит на горушке, и сверху на нём башенка. Его тут называют силосной башней.

Они были уже в самом городе, когда она сказала:

— Должно быть, это вон там. Вон та высокая штука.

— Ага. Но здесь одностороннее движение.

Наконец они подъехали. На небольшом холме, вдали от домов, стояло здание с каменными ступеньками грязно-серого цвета, которые снизу казались слишком крутыми и узкими, со множеством худосочных колонн; стены здания были все в серых разводах, а на крыше высилась башенка, похожая на катушку для ниток, только очень большая и со шляпкой, напоминающей перевёрнутое вверх дном блюдце с загнутым вверх ободком вроде короны. Корона была серебряная и поблёскивала в вечерней дымке. Если бы не серебристый блеск короны, все это выглядело бы точь-в-точь как гравюра с подкрашенным розовым фоном — гравюра, созданная художником, который так и не научился рисовать.

Это был капитолий.

Они вышли из машины и, поднявшись по склону к подножию лестницы, стали взбираться по ступенькам: Кэсси — худощавая, неопределённого возраста женщина в чёрном платье, в чёрной шляпе, сдвинутой набок, с темно-серым пальто, переброшенным через руку, и Сай — плотный мужчина в синем шерстяном костюме, слишком узком в талии и блестевшим вдоль швов, в плохо накрахмаленной белой рубашке с оторванной пуговицей на воротничке, отчего узел чёрного галстука сползал вниз, и в древней темно-коричневой шляпе, ворс которой был местами так потёрт, что она напоминала шкуру старого осла. Шляпа была надвинута на самые уши, а её огромные старомодные поля неровно и грустно свисали Саю на плечи.

Они шли, тяжело дыша, не сводя глаз с большой двери наверху. Поднятые вверх чёрные глаза женщины сверкали каким-то болезненным блеском. Глаза мужчины казались безжизненными, но в них застыло выражение упрямой решимости. Ни он ни она не замечали любопытных взглядов людей, спускавшихся им навстречу.

В дверях дома стоял пожилой седовласый негр в белой куртке. Сай подошёл к нему.

— Этой леди необходимо видеть губернатора, — сказал он и потом сурово добавил: — Это вопрос жизни или смерти.

Негр посоветовал им подняться наверх.

— Но, может, его уж и нет там, — добавил он. — У губернатора своя отдельная дверь, я и не вижу, когда он приходит и уходит.

— Спасибо вам большое, — сказал Сай Грайндер.

В приёмной был только негр-привратник. Из-за полуоткрытой двери одного из кабинетов донёсся шум. Сай постучал и вошёл. В кабинете он увидел молодую женщину, которая надевала чехол на пишущую машинку. На вопрос Сая она ответила, что губернатор уже ушёл. Сай поинтересовался, где живёт губернатор.

Женщина сказала, что туда нельзя.

— Я должна, — начала было Кэсси, но Сай сильно сжал ей руку и быстро заговорил:

— Мэм, я живу в округе Кардуэлл. Я плачу налоги, я участвую в выборах. Я голосовал за Тимоти Дэтвайли, и я горжусь этим. Мы приехали издалека, и мы только хотим поглядеть, где он работает и где он живёт.

— Вот как! — сказала молодая женщина. — Он живёт за городом. Вы знаете, где Кэртисвуд Лэйн?

— Нет, мэм, — ответил Сай. — Но вы мне объясните, я уверен, что найду.

Она объяснила.

Было уже темно. В большом доме, стоявшем в конце длинной аллеи, горел свет. На стук вышел огромный негр в белом пиджаке.

Он сказал, что губернатор и миссис Дэтвайли уехали на обед и он не знает, когда они приедут, но губернатор велел его не ждать, потому что он вернётся поздно.

Кэсси заплакала. Негр добавил, что не знает, где они обедают, и никто не знает. По крайней мере никто из тех, кого знает он.

Негр терпеливо ждал, а Кэсси плакала. Наконец Сай повёл её к машине. Они издали услышали, как солидно щёлкнул замок массивной двери губернаторского дома.

В машине Кэсси продолжала плакать, опустив голову на колени. Он включил мотор.

Выехали на дорогу, набрали скорость. Кэсси подняла голову. По лицу её проносились блики от фар встречных машин. Когда они наконец выбрались на шоссе, ведущее на запад, она сказала:

— Ты знаешь, что я буду теперь делать

— Нет.

— Всю свою жизнь я буду рассказывать об этом людям. Чтобы перед смертью хоть кого-нибудь заставить поверить мне.

— Я верю тебе.

— Ты не знаешь самого ужасного, — продолжала она. — Иногда я и сама не верю, что могла это сделать. Тогда я смотрю на себя в зеркало и повторяю: «Это сделала я», повторяю, пока не замечу, что лицо у меня стало белое как смерть; тогда уж я знаю, что лицо в зеркале начинает мне верить.

Он пытался не слушать. Но она все говорила:

— И тогда уж можно идти спать. Как увижу, что лицо в зеркале мне верит, сразу иду спать, потому что знаю, что теперь я смогу заснуть.

Он старался не слушать.

— Ты что, не слушаешь меня? — спросила она.

— Слушаю, — ответил он.

Она молчала, пока они не миновали западную гряду холмов. А потом она засмеялась. Буквально закатилась от смеха. И вдруг перестала.

— О, какая я оказалась предусмотрительная. Я все продумала. Я ведь так и рассчитывала, что они схватят Анджело и убьют его, — ведь он тогда запер дверь и мне пришлось лечь на пол у запертой двери, в темноте, и…

— Я не намерен тебя слушать.

— Как я все толково устроила! Обдумала каждую деталь, даже не забыла перерезать телефонный шнур.

На юге взошла луна, и свет её падал на дорогу, белую, точно кость. Он старался слушать только рокот мотора. Но не слышать было нельзя.

— И все сбылось, всё, что я задумала. Это самое страшное, потому что все мои желания исполнялись как в сказке, только в сказке у тебя есть ещё последнее желание, чтобы сделать все опять как было. Сперва я пожелала, чтобы поверили в ложь, поверили, что сделал это Анджело, — и вот моё желание сбылось, ложь стала правдой, а теперь я хочу, чтобы поверили в настоящую правду, но…

— Сядь удобнее, — приказал он, — закрой глаза.

— Я и с закрытыми глазами вижу, что они с ним сделают.

Тем не менее она послушалась и долго лежала расслабившись, запрокинув голову на спинку сиденья, а машина ехала в потоке света, холодного и белого, как фосфор. По обе стороны чернели холмы, и с них к белой, как кость, полосе шоссе стекали чернильно-чёрные массивы леса, так что несущаяся по шоссе машина словно плыла над озёрами тьмы. Руки Кэсси безжизненно свисали. Открытые ладони были обращены кверху. На поворотах её голова медленно покачивалась на спинке сиденья.

Когда Кэсси наконец открыла глаза, он сказал:

— Ты спала.

Она выпрямилась, поглядела на залитую лунным светом дорогу.

— Смотри, луна, — сказала она.

— Вижу.

Пауза.

— Как ты думаешь, он тоже её видит?

— Что?

— Луну, — ответила она. — Как ты думаешь, Анджело тоже видит её из своей камеры?

— Откуда мне знать? — сказал он раздражённо.

Снова молчание.

— Я где-то читала, что им бреют голову. Он ничего не ответил.

— Он не даст обрить себе голову, — сказала она. — Анджело всегда гордился своими волосами. Он их так расчёсывал, что они у него блестели, как чёрный шёлк. Они и на ощупь были как шёлк.

Пауза.

— Ты знаешь, как это делается?

— Да.

— Их туго привязывают ремнями.

— Я знаю, можешь мне об этом не говорить

Она сидела напрягшись, глядя вперёд, прижав локти к бокам и вытянув перед собой руки, словно её привязали к креслу.

— И ноги тоже привязывают, — сказала она, крепко прижав ноги к сиденью. — И такую штуку надевают на голову. И…

— Да замолчи ты!

Но она будто не слышала.

— А потом включают, и электричество врывается в тебя, ударяет в мозг, несётся по позвоночнику, оно горячее, как огонь, и холодное, как лёд, оно сначала дёргает, а потом бросает…

— Заткнись! — крикнул он.

— Вот и его тоже так, ах, лучше бы меня, тогда бы…

Машина шла по инерции, он почти не держался за руль и, повернув голову, смотрел, как она бьёт ногами по полу, сотрясаясь всем телом, запрокидывая голову и истерично крича:

— Нет! Нет! Меня, меня…

Грайндер отпустил руль, наклонился и сильно ударил её левой рукой по щеке.

— Может, хоть теперь замолчишь?!

Минуту спустя он извинился.

— Ты знаешь, — добавил он, — на самом деле это вовсе не так ужасно. Ты не успеешь ничего почувствовать. Просто бац, и все. Это только кажется…

— Лучше бы меня, — повторила она тихим, слабым голосом.

— Замолчи, — устало сказал он. — Чем больше думаешь, тем страшнее все это кажется. Ни к чему мучить себя, вспоминая прошлое. И надо поменьше думать о том, что тебя ожидает. Старайся сосредоточиться на настоящем. Человек может перенести любые страдания, если научится думать только о том, что происходит сейчас, в данную минуту. Забудь обо всём остальном — и оно перестанет существовать.

Он тяжело дышал; потом, переведя дыхание, закончил:

— Если твой даго способен жить одним только настоящим, забыть о прошлом и не ждать ничего от будущего, он вполне справится. Просто его бахнет током.

Проехав с четверть мили, он сказал:

— Нам ещё далеко. Постарайся лучше заснуть. — И добавил: — Прислонись ко мне. Если хочешь.

— Спасибо, — сказала она и прислонилась.

Минут через двадцать она проснулась. Он заметил это, хотя она даже не пошевелилась. Потом он услышал:

— Сай…

— Да?

— Сай, ты думаешь, я сумасшедшая?

Помедлив, он ответил:

— Нет, — и снова помолчав, добавил: — Просто ты не могла этого не сделать.

Кэсси закрыла глаза и, казалось, снова заснула. Проснулась она, когда они уже доехали до дороги, ведущей к Паркертону. По-прежнему не глядя на него, она сказала:

— Ты тогда ушёл из больницы и бросил меня. Вышел, даже не оглянувшись. Даже не посмотрел на меня. Ты тоже не мог этого не сделать?

Сай обернулся к ней. Он слышал её словно откуда-то издалека, словно из далёкого прошлого. Ему даже казалось, что когда-то очень давно она уже задавала ему этот вопрос и он успел забыть о нем, а теперь вспомнил.

— Почём я знаю, — тихо сказал он. — Я живу, как живётся.

На подъезде к дороге на Паркертон Сай заметил огни дорожного ресторанчика.

— Тебе бы надо перекусить, — сказал он и потом добавил с притворным смаком: — Я бы и сам не прочь заморить червячка.

Они подъехали к ресторану, и она послушно вышла из машины. Их кабинет был отделан полированной сосной. Над столом висела тусклая лампочка, оформленная под оплывшую свечку, прикреплённую к стене металлической скобкой. Они сидели, не поднимая глаз, глядя на непокрытый дощатый стол, а у противоположной стены огромного, как амбар, помещения музыкальный автомат играл «Долину Красной реки».

Время от, времени Сай потягивал виски из стакана.

— Тебе бы тоже не мешало выпить. Легче станет, — сказал он.

Она отпила немного из своего стакана.

— Выпей все. Она послушалась.

Официантка принесла котлеты, кетчуп и соусницу с подливкой. Когда официантка ушла, он придвинул подливку к Кэсси.

— Ты все ещё любишь с подливкой?

— Да, — сказала она с едва заметной улыбкой.

— А я по-прежнему с кетчупом.

Но он даже не взял вилку. Держал в руке пустой стакан и смотрел на него. Наконец поставил стакан, разломил булку и намазал её кетчупом.

Они ели молча, медленно.

— Мы с тобой уже были здесь однажды, — сказала она.

— Я не помню.

— Тогда тоже играл автомат, только что-то другое. И здесь танцевали.

— Не помню, — повторил он.

Он подозвал официантку и заказал сладкий пирог и два кофе. Съев несколько кусочков пирога, она отложила вилку в сторону.

— Вкусно. Мне всегда нравился пирог с яблоками, но сейчас я больше не могу. Я просто не в состоянии проглотить кусок.

— А надо бы.

Но она действительно не могла.

— Ну ладно, — уступил он. — Пей кофе.

Она пила кофе медленно, маленькими глотками. Поставила чашку и посмотрела на него.

— Тогда здесь были разноцветные лампочки на потолке, — сказала она. — Они вращались, эти лампочки.

— Я же сказал тебе, что не помню.

Она отхлебнула кофе. Потом улыбнулась:

— Смешно.

— Что?

— Мы сидим здесь вместе, словно ничего не произошло.

— Чего не произошло?

— Словно ты не ушёл тогда из больницы, даже не поглядев на меня. Сидим как ни в чём не бывало. Как будто мы живём в Паркертоне и ты работаешь инженером на электростанции. Как будто ездили в Нэшвилл навещать нашего мальчика в колледже. А на обратном пути проголодались и заехали сюда. Как будто…

— Извини, — прервал он её, так резко поднявшись, что пряжка его ремня зацепилась за край стола.

В туалете он остановился перед зеркалом и увидел тяжёлое, круглое, обветренное лицо на толстой шее, заметил висящую на нитке пуговицу, пристально вгляделся в поблекшие невыразительные глаза в зеркале, смотревшие на него со злобой. Он напомнил себе, что пришёл сюда не в зеркало глядеть. И нечего ему тут стоять.

Но, моя потом руки, он снова увидел в зеркале свои блеклые, опухшие глаза и, услышав, что кто-то подходит к двери, почувствовал, что способен сейчас ни за что ни про что ударить незнакомого человека. Поэтому он быстро зашёл в туалетную кабину, запер дверь и стоял там, слушая, как вошедший справляет нужду, моет руки, а может, и лицо и, наверное, причёсывается — уж очень долго пришлось Саю ждать.

Вот ведь до чего довела его проклятая жизнь. Стой тут, запершись в туалете, дрожа от страха и говоря себе: забудь о прошлом, не думай о будущем, живи только сегодняшним днём, и ты вынесешь все что угодно.

Но человек так не может. Оказывается, человек не может так жить. Сай начал мучительно задыхаться, чувствуя, будто огромная лапа забралась ему под ребра и норовит схватить его сердце и выжать его, как мокрую тряпку, сдавив в жалкий комочек, а потом выдрать это сердце с корнями.

Когда он вернулся, Кэсси за столом не было. Увидев её пальто на вешалке, он решил подождать. Подозвал официантку и расплатился. Прошло ещё пятнадцать минут, он снова позвал официантку и попросил её на всякий случай заглянуть в женский туалет, потому что дама, которая была с ним, не совсем хорошо себя чувствовала и с ней могло что-нибудь случиться.

Официантка вернулась.

— В женском туалете никого нет, — сказала она.

Он встал, сунул руку в карман за ключами. Но вспомнил, что оставил ключи на столике рядом со шляпой. Дурная привычка оставлять ключи где попало. Он поднял шляпу.

Ключей не было.

Даже много лет спустя, даже после того как сбылись его самые сокровенные надежды и осуществились самые смелые планы, Маррей Гилфорт по-прежнему не любил вспоминать свой последний вечер у мисс Эдвины.

Маррей был человек порядка. Его письменный стол являл собой образец аккуратности, кусты вокруг его дома в Дарвуде были всегда ровно подстрижены, а натянутые на колодки туфли в его обувном шкафу стояли ровными шеренгами, точно солдаты. И всякий раз, вспоминая тот вечер у Эдвины Паркер, он больше всего ужасался тому, что все было не так, как следует.

Это было так же неприятно, как если бы картина на стене вдруг сама по себе повисла косо или как если бы прямо у него на глазах из комода медленно выполз ящик, а из него наполовину выскользнуло шелковистое розовое бельё — такие змеи розового шелка, неуместные, неопрятные, отвратительные вечно торчали из ящиков Бесси: она никогда не отличалась аккуратностью.

И надо же было этому случиться именно теперь, когда все уже давно аккуратно списано в архив, когда уже можно было обо всём забыть. Это-то и возмущало! Господи, уж кто-кто, а Эдвина Паркер, кажется, могла бы и сама понять, что за такой неуравновешенной особой, как Кэсси Спотвуд, нужно следить в оба. За что же ещё он мисс Эдвине, извините за грубость, деньги-то платил? Да ещё прежде чем принять их, она каждый раз заставляла его выламываться и делать вид, что речь идёт о чём-то другом, — ведь деньги предмет такой недостойный, что упоминать о них прямо никак нельзя.

Следить за Кэсси? Нет, мисс Эдвина за ней не следила. Мисс Эдвина храпела себе наверху, как ломовая лошадь, весь день, до шести вечера. «Она и ест-то как лошадь», — думал Гилфорт. Его не обманешь изящными манерами — вилочку-то ко рту она подносит манерно и неторопливо, но при этом ест за четверых. Ясное дело — дрыхла весь день, расшнуровав свои замшевые туфли, а вставные челюсти опустив ради пущей элегантности в хрустальный бокал. У неё ещё хватает наглости утверждать, будто она не заглядывала к Кэсси только потому, что не хотела её беспокоить — ведь бедняжка нуждалась в отдыхе.

Как бы не так. В отдыхе нуждалась бедняжка Эдвина Паркер.

Когда в шесть часов Эдвина хватилась Кэсси, та была уже в Нэшвилле. И только в восемь вечера Эдвина сумела разыскать его, Маррея. В оффисе, видите ли, его не было. Во имя всех святых, сколько есть мест в Паркертоне, куда приличный человек может пойти проглотить что-нибудь съестное? Почему бы не позвонить в отель — его бы разыскали в зале и тем сэкономили бы ему два часа.

Нет, сама её позиция была ему отвратительна. Наблюдая за ней исподтишка, он не раз замечал выражение злорадства на её лице. Именно злорадства. Немудрёно, что на какое-то мгновение он потерял самообладание.

«И все же, — сказал он себе, успокоившись, — терять самообладание нельзя». Вся его карьера была построена на постоянном самоконтроле.

Впрочем, события того вечера и святого вывели бы из себя. Когда он позвонил в лечебницу этому факиру с козлиной бородой и спросил, что делать с его пациенткой, когда её поймают, факир даже не удивился и невозмутимо посоветовал дать ей успокоительного. Она за это время могла уже чёрт знает что натворить, а он, видите ли, просто рекомендует дать ей успокоительного. Да, и ещё хорошо бы показать её врачу. Не удивительно, что даже он, Маррей Гилфорт, вышел из себя и потребовал объяснить, ему, как мог серьёзный врач вообще выпустить её в таком состоянии из клиники. В ответ на это бородатый факир так же невозмутимо заявил, что якобы мистер Гилфорт сам просил, чтобы её выпустили, и он, факир, пошёл ради этого на заведомый риск. Да за что тогда Маррей платит этому козлу деньги? Он, видите ли, идёт на заведомый риск, а расплачиваться за него должны другие!

Анализируя происшедшее, Маррей пришёл к выводу, что, обругав мисс Эдвину, он на самом деле просто излил раздражение, которое вызвал у него разговор со Спэрлином. Повесив трубку и войдя в гостиную, он понял, что мисс Эдвина подслушивала. Её надменное лицо сияло злорадством, глаза блестели, как у наркомана, и голосом, полным отвратительно фальшивого сочувствия, а ещё больше — злорадного снисхождения, она спросила, не думает ли он, что ему сейчас было бы полезно выпить чашечку горячего кофе.

— Нет, — бросил он вместо обычного «нет, спасибо», и она так вздрогнула, что у неё чуть не выскочила вставная челюсть. — Нет, — повторил он, кофе не надо, но не будет ли она любезна принести ему виски со льдом, если, конечно, ей не трудно. Поправив челюсть, она-таки принесла ему виски и себе тоже. Виски у неё был цвета сильно потёртого ковбойского седла, однако это не помешало старушке опустошить бокал с проворством заядлого пьяницы — даже лёд не успел растаять. Касательно разговора с доктором Спэрлином Маррей заметил, отхлебнув, что со стороны человека, считающего себя профессиональным психиатром, было по меньшей мере глупо выпустить пациентку из клиники в явно болезненном состоянии.

— Но вы ведь сами хотели, чтобы её выписали, — сказала мисс Эдвина тоном простодушного удивления.

Но насколько искренним было это простодушие? Вот что его вывело из себя. А уж если мисс Эдвина и впрямь настолько простодушна, так она просто идиотка. И он ответил, надо признать, довольно нелюбезным тоном:

— Конечно, я хотел, чтобы её выписали. Я хотел, чтобы её выписали, но здоровой и радостной. Ну посудите сами, — продолжал он с терпением опытного юриста, — ведь когда, скажем, ко мне приходит клиент, я не обещаю ему золотые горы, а трезво разъясняю юридическую сторону дела. Так же и доктор Спэрлин должен был независимо от моих пожеланий подойти к делу трезво и…

— А я-то думала, — все так же простодушно прервала его мисс Эдвина, — я-то думала, вы хотели, чтоб её выписали до того как…

Она замолчала.

— Простите, до чего? — спросил он.

— До того… — Она снова замолчала, потом решилась: — До того как казнят этого человека.

— Это ещё почему? — возмущённо спросил он, слыша свой голос словно откуда-то издалека и испытывая то неприятное ощущение, какое бывает, когда в темноте ошибёшься ступенькой на лестнице.

— Ну, чтобы, — начала она снова, но замолчала, покраснела, потом побледнела и наконец решилась: — чтобы люди не говорили, что вы её держали взаперти, пока не казнили этого человека. Вот вы и выпустили её немного раньше, чтобы никто не сказал, что…

Она опустилась на стул, словно силы внезапно покинули её.

Он сделал шаг к столу и дотронулся рукой до его поверхности; на столе стоял большой стеклянный купол с пёстрыми восковыми птичками, сидящими в якобы случайном порядке на восковой ветке апельсинового дерева. Обратив к мисс Эдвине стекла своих очков, он сказал:

— Уж не думаете ли вы, что меня волнуют деревенские сплетни? Я сделал то, что считал нужным. Я старался защитить эту несчастную женщину, вдову моего убитого друга, от последствий её нервного заболевания. И мне бы хотелось обратить ваше внимание на то, что все мои действия абсолютно законны. О чем свидетельствует и постановление суда.

Он перевёл дух, затем продолжал твёрдым, уверенным тоном, наслаждаясь тем, как быстро он овладел собой:

— Не удивительно поэтому, что меня беспокоит то, что эта несчастная больная женщина бродит ночью неизвестно где, подвергая себя опасности…

— Уж не хотите ли вы, Маррей Гилфорт, обвинить меня в том, что…

— Я никого не обвиняю, — сказал он холодно и надменно. — Я просто подчёркиваю тот факт, что в настоящий момент Кэсси Спотвуд, страдающая манией…

Мисс Эдвина поднялась с места. Казалось, она вновь была полна сил и энергии. Она даже решительно шагнула навстречу Маррею. Их разделял стол, на котором блестел большой стеклянный купол с готовыми вспорхнуть восковыми птичками.

— Манией? — повторила мисс Эдвина, не повышая голоса. И он вдруг увидел, как на её лице появилось выражение постепенно крепнущей уверенности. И шёпотом, полным ужаса, в который повергло мисс Эдвину её открытие, она сказала: — Я… я верю ей.

Словно гулкое эхо отдалось у Маррея в ушах. Он отдёрнул пальцы от полированного стола, как от раскалённой плиты.

— Ну вот, — взорвался он в порыве праведного гнева, — вот вы и признались в том, что потворствовали ей, что сознательно…

Мисс Эдвина снова опустилась на стул. Она, казалось, внезапно лишилась сил, лицо её сразу покрылось морщинами, и даже серьги погасли и безвольно поникли.

— Нет, — сказала она, — я ей не потворствовала. — И она медленно покачала головой.

— В таком случае… — начал он.

Она подняла голову и прервала его:

— Но, возможно, именно это мне и следовало делать. Потворствовать ей. С самого начала.

Он смотрел на неё в безмолвном изумлении и чувствовал, будто все его тело помертвело, как от новокаина, — оно по-прежнему принадлежало ему, но он его не ощущал.

Только слышал тихий-тихий усталый голос:

— Я знала, что вам что-то нужно от меня, Маррей. Вы хотели меня как-то использовать, и я могла бы раньше догадаться. Ведь вы, Маррей, всегда используете людей в своих интересах.

Пожилая женщина, сидевшая перед ним в кресле, была просто обыкновенной старухой в давно уже не новом чёрном шёлковом платье. Но Маррей не мог оторвать от неё глаз, потому что чувствовал, что с ней сейчас происходит какая-то мистическая метаморфоза, будто из этой облачённой в чёрный шёлк куколки вот-вот появится новое сверкающее красками существо. Он не мог отвести от неё глаз.

Но вот она очнулась и, подняв глаза, встретилась с его взглядом.

— Вы знаете, Маррей, — начала она, — я никогда вас не понимала. Я замечала только, что вы умеете отнимать у окружающих то, что вам нужно. Вы высасываете из них соки. Как из моей бедной кузины Бесси.

— Она умерла, — услышал он свой голос и даже расслышал в нём нотки удивления, словно только теперь вдруг поверил в её смерть.

— Да, — сказала эта усталая старуха с посеревшим лицом. — Она умерла. Вы её не убивали. Вы просто сделали так, что ей стало всё равно — жить или умереть. — Мисс Эдвина замолчала, взглянула на свои руки, лежащие на коленях. — Нет, я говорю не о тех женщинах. Вы делали гораздо более страшные вещи. Давно, с самого начала. Я даже не знаю, как это назвать. — Указательным пальцем она стала разглаживать платье у себя на коленях. Потом снова заговорила, следя за несложным движением своей руки: — Бесси не была хорошенькой. Она была худая как палка. Она была худой, а я всегда была полной. «Эдди, — говорила она, бывало, — вот если бы сложить нас вместе и разделить пополам, тогда каждая получилась бы ничего».

Мисс Эдвина опять замолчала.

— Нет, она не была хорошенькой. И спереди у неё не было того, что полагается иметь девушке. Но глаза у неё всегда сияли, и она была такая добродушная. Всем нравилось бывать с ней. С ней было весело. И она… — Снова молчание, палец перестал разглаживать шёлк, и мисс Эдвина взглянула на Маррея с внезапной тревогой в глазах: — она обожала вас. Сначала.

Он почувствовал, что она смотрит на него пристальным, оценивающим взглядом.

— Не понимаю, что она нашла в вас. Я говорила ей об этом.

— Я знаю, — медленно произнёс он, — я знаю, что никогда вам не нравился. — Он снова услышал в своём голосе нотки удивления.

В тишине было слышно тиканье позолоченных часов на камине.

— Верно, — она задумалась, — вы не нравились мне, даже когда были бедны. — И добавила: — А уж тем более сейчас, когда вы богаты.

Она встала, взглянула ему прямо в глаза.

— А что до меня, то я устала, я страшно устала притворяться богатой. Мне надоело жить в этом доме, как в тюрьме, только потому, что его построил старый генерал Паркер. Мне надоело проводить бессонные ночи, думая о деньгах. Надоело…

— Но, послушайте, Эдвина, — воскликнул Маррей тоном, в котором уже снова слышалась задушевность. Он обошёл стол и сделал шаг в сторону мисс Эдвины. Он вдруг почувствовал облегчение, к нему вернулась надежда, что ещё не все потеряно. — Послушайте, Эдвина, если бы я знал, что вы испытываете затруднения, если бы вы хоть намекнули мне об этом, обратились бы ко мне с вашими финансовыми делами, я бы…

Но тут он увидел в её лице такую неприступность, такую решительность, что остановился на полуслове. Никогда прежде он её такой не видел.

— Мне ничего от вас не надо, — сказала она. И, посмотрев на него с затаённой враждебностью, добавила: — Знайте, Маррей Гилфорт, мне очень жаль, что я не потворствовала этой девочке, что я не отвела её к людям и не заставила людей поверить ей. Мне очень жаль, что я не…

Зазвонил телефон. Маррей бросился в библиотеку.

Когда он вернулся, мисс Эдвина все так же пристально смотрела на него.

— Нашли её? — спросила она.

— Нет, — ответил он глухо и устало. — Это звонил Фархилл. Начальник тюрьмы сообщил ему, что в 12.17 итальянец был казнён.

Она внимательно смотрела на него.

— Теперь вы довольны, Маррей Гилфорт? — спросила она негромко, словно разговор у них был секретный.

Он стоял посреди комнаты, охваченный каким-то тяжёлым оцепенением.

— Не знаю, зачем вам это было нужно, — продолжала она, — но теперь вы своего добились. Надеюсь, вы удовлетворены.

Но удовлетворения он не чувствовал.

Он вспоминал, как в то утро, стоя у постели, на которой лежал Сандерленд Спотвуд с ножом в спине, он испытал острую, ослепительную, словно залитый солнцем снежный пик, радость отмщения. В это ослепительное мгновение он сказал себе: «Моя миссия в этом мире исполнена; правосудие свершилось».

А теперь вот и даго мёртв. Маррей почувствовал, как в душе у него медленно вздымается густая и липкая, как тина, волна непонятных ему чувств, вздымается и подползает к горлу. Ему стало трудно дышать. Он болезненно ощутил специфический запах гостиной мисс Эдвины — запах мебельной политуры и затхлости.

Он услышал тиканье часов и понял, что не вынесет сегодняшней ночи в отеле, бесконечной ночи с этим липким, вязким ощущением в груди, которое будет подступать к его горлу, душить его.

И так оно и случилось.

Так он и лежал в темноте, пока не зазвонил телефон.

Позвонили на рассвете. Сообщили, что нашли Кэсси Спотвуд. Около одиннадцати тридцати она тщетно пыталась проникнуть в тюрьму. Из-за множества всяких формальностей, связанных с исполнением приговора, помощнику начальника тюрьмы доложили об этом инциденте только в час дня и лишь после этого сообщили в полицию штата.

Кэсси была в полубессознательном состоянии, когда полицейский патруль нашёл её в кустах возле одной из башен тюремной ограды в двадцати пяти ярдах к югу от главных ворот.