Ангелы Ада

Томпсон Хантер С.

Каббала дури и стена огня

 

 

19

«Они пристрастились к пьянству и курению плана, набивают себе рты всякими таблетками… черт возьми, да может случиться абсолютно все что угодно. У них начнется приступ прямо-таки животного бешенства, и они просто разорвут тебя на части своими цепями, ножами, пивными открывалками – всем, что только попадется им под руку» ( детектив из Фонтаны ).

«Отверженных» мотоциклистов обвинили в создании и поддержании функционирования системы распространения наркотиков, зловещей сети их продаж и доставок от одного побережья к другому. Федеральные наркоагенты утверждают, что в период с 1962 по 1965 г. Ангелы Ада доставили из Калифорнии в Нью-Йорк марихуаны больше чем на миллион долларов, отправляя ее самолетами в ящиках с бирками – «Запчасти для мотоциклов». Такое количество травы огромно, даже исходя из уличных розничных расценок. «Сеть» была раскрыта в конце 1965-го, когда, согласно The Los Angeles Times, «восемь человек, причислявших себя к членам клуба (Ангелы Ада), судом города Сан-Диего были признаны виновными в контрабандном провозе 150 фунтов марихуаны из Мексики в Соединенные Штаты через Сан-Исидро».

Осужденные контрабандисты если и имели какое-то отношение к Ангелам, то оно, несмотря на якобы сделанное ими заявление о членстве в клубе, было весьма относительным. Трое из восьми были из Нью-Йорка, пятеро – из Лос-Анджелеса, в том числе две девушки – они не в счет. Остаются только три возможных кандидата, претендующих на принадлежность к Ангелам, но те «отверженные», с которыми я беседовал, утверждали, что слыхом о них никогда не слыхивали. Возможно, они лгали, хотя лично я в этом сильно сомневаюсь; обычно они гордятся свой связью со всем, что становится сенсацией и выносится на первые полосы газет. На самом деле если они все же кривили душой, то делали это абсолютно зря, так как 150 фунтов плана – практически ничто по сравнению с тем количеством дури, которое каждую неделю пересекает мексиканскую границу, несмотря на ястребиную зоркость и рвение бдительных американских таможенников. Эти джентльмены ненавидят дурь так же сильно, как они ненавидят сам порок; и когда они рыщут в ее поисках, то точно знают, кого хватать – извращенцев-битников и волосатых фриков в сандалиях.

Бородатых людей шмонают с ног до головы. Я пересекал границу у Тихуаны больше десяти раз, но меня остановили и обыскали лишь единожды – после недели подводного плавания с аквалангом неподалеку от побережья Нижней Калифорнии. Мы втроем пытались вернуться в Штаты, и на наших физиономиях красовалась недельная щетина. На границе нам задали стандартные вопросы, мы дали стандартные ответы, и были немедленно задержаны. Таможенники отогнали наш фургон, забитый походным снаряжением и рыболовными снастями Scuba, в специальный гараж и перетряхивали его там часа полтора. Никакой дури они не нашли, а наткнулись лишь на несколько бутылок спиртного. Похоже, у таможенников в голове такое просто не укладывалось. Они продолжали рыться в спальных мешках и шарили в полостях автомобильной рамы. В конце концов нас отпустили, предупредив, чтобы в будущем мы «были поосторожнее».

Между тем, прямо на хайвее крупнокалиберные курьеры, начиненные дурью, проскакивали таможню с улыбкой на устах. Они были при галстуках и в деловых костюмах, ездили на взятых в прокате автомобилях последней модели, со всеми прибамбасами типа электробритвы. Я не видел ни одного «отверженного» мотоциклиста, который с ревом подлетал бы к границе. Но, если бы кто-нибудь из них и появился, их сразу же низвергли бы в таможенное чистилище для тщательного обыска. Люди, зарабатывающие себе на хлеб нелегальным провозом наркотиков в Штаты, действуют по тому же принципу, что и мошенники с поддельными или недействующими чековыми книжками, – они никогда не носят бород, серег и свастик. Это одно из главных правил их успешного бизнеса.

Большинство таможенников мыслят, как заурядные официанты, и поэтому нет такого коммерческого поставщика марихуаны или еще какого-либо аналогичного незаконного товара в том же духе, который сделал бы ошибку и использовал бы Ангелов Ада в качестве курьеров. Это выглядело точно так же, как если бы к границе послали машину с надписью «Опиум-экспресс», выведенной большими красными буквами на обоих бортах. Если Бог, покровительствующий праведникам, ринется однажды ночью хищным орлом с небес на землю и испепелит Ангелов Ада до состояния невразумительной золы, то от этого вряд ли пострадает перевозка марихуаны через мексиканскую границу. В феврале 1966-го трое человек в украденном грузовике провезли через таможню почти полтонны дури – 1050 фунтов за одну погрузку. Они доставили все это добро в Лос-Анджелес, где и были арестованы несколько дней спустя по анонимной наводке. Чистый доход стукача составил 100 000$, полученных им в качестве награды за оказанную властям услугу.

Ангелы – слишком колоритны, чтобы заниматься серьезной перевозкой наркотиков. У них и денег-то нет, чтобы выступать в качестве посредников, так что в итоге им самим приходится покупать большую часть продукта маленькими партиями по высоким ценам. Трое или четверо Ангелов будут сосать джойнт до тех пор, пока он не станет таким коротким, что им придется держать его пинцетом. Многие «отверженные» именно поэтому носят с собой пинцеты. Люди, имеющие возможность нормально затариваться марихуаной, могут позволить себе курить ее в больших трубках и кальянах… Хотя если они серьезно, с коммерческой точки зрения, заинтересованы в товаре, то вообще редко курят сами, а если и курят, то исключительно за плотно закрытыми дверями. Тяга к плану не имеет никакого отношения к формуле достижения успеха в обществе, ориентированном на получение материальной прибыли. Если бы Горацио Элджер родился рядом с полем конопли, его история могла сложиться совершенно по-другому. Он погряз бы в безработице, большую часть своего времени просто бил бы баклуши, с улыбкой взирая на окружающий мир, и, отмахиваясь от протестов своих друзей и благодетелей, говорил бы им: «Не доставай меня, малыш, – тебе этого никогда не понять».

Ангелы настаивают на том, что в клубе нет заядлых курильщиков дури, и, с точки зрения закона или понятий, принятых в медицине, такие заверения – правда. Обычные наркоманы не разбрасываются; физическая потребность в любом продукте, на который они подсели, заставляет их быть весьма разборчивыми. Ангелы же вообще ни на чем особо не зацикливаются. Они жадно гребут наркотики, как до умопомрачения оголодавшие люди, которые мгновенно теряют над собой контроль и распоясываются, оказавшись у неожиданно появившегося в их беспонтовой жизни шведского стола. Ангелы хватают все что ни попадя, и, если дело заканчивается обыкновенной белой горячкой с криками и воплями, значит, так тому и быть.

Они так открыто курят марихуану, что трудно понять, почему всех их поголовно еще не засадили в тюрьму. Законы относительно марихуаны в Калифорнии представляют собой проявление американской политики в ее наиболее примитивном виде. Два приговора за хранение одного джойнта, или даже десятой части оного, – засадят человека в тюрьму минимум на два года. Третье задержание за хранение означает как минимум пять лет лишения свободы. Процедура вынесения приговоров четко определена законом, независимо от каких-либо смягчающих обстоятельств, которые только может найти судья.

За исключением того момента, что иметь дело с дурью означает подвергать себя повышенной опасности и риску, ситуация с марихуаной в Калифорнии больше всего напоминает положение с бухлом в двадцатые годы. План есть везде; тысячи людей курят его с такой же легкостью и частотой, как принимают аспирин. Но сам факт объявления наркотика вне закона укрепил его культовый статус, породил «плановой» андеграунд, чьи партизаны, как настоящие шпионы, вынуждены тайно шнырять по округе и собираться в темных комнатах, где они передают символ полученного ими противозаконного удовольствия из одной нервно дрожащей руки в другую. Многие ловят кайф от одного только сознания того, что подвергают себя серьезному риску. Мало кто может «настроиться», не превращая факт употребления наркотика в некий мифический «суд божий», испытание огнем и водой… И среди тех, кто действительно умеет так настраиваться, – Ангелы Ада. Они занимаются этим так долго и часто, что больше уже не путают мнимую таинственность с реальным воздействием на организм. Марихуана, похоже, расслабляет их, но – не более того. Они окрестили ее «шмалью» или «дурью», избегая такой хипстерской терминологии, как «трава» или «план». Большинство просто угощается этим на халяву, как обычно происходит с пивом и вином. Если продукт доступен, они будут его курить, однако Ангелы редко тратят на него деньги. Если уж «отверженные» мотоциклисты и будут платить за какие-либо приколы, то такой прикол должен быть из категории «полный отвал башки».

В Бейсс-Лейк таким приколом стали таблетки. Как-то раз в субботу, ближе к вечеру, я стоял с группой Ангелов у костра, говорил о беспорядках в Лаконии. К нам подошел некто с большим пластиковым пакетом и начал раздавать его содержимое целыми пригоршнями. Подошла моя очередь, я протянул руку и получил около тридцати таблеток. На какое-то время наш разговор прервался, пока «отверженные» разом заглатывали свой рацион, запивая таблетки пивом. Я поинтересовался, что это за штука, и кто-то стоявший за моей спиной промолвил: «Да это колеса, чувак. Бенниз. Съешь немного и стимульнешься». Я спросил Ангела о дозировке – сколько там миллиграммов, но он не знал. «Просто прими штук десять, – посоветовал он. – Если не сработает, проглоти еще».

Я кивнул и съел две. Они тянули примерно на пять миллиграммов каждая. Такой дозы бензедрина достаточно, чтобы большинство людей держалось на ногах, не впадая в сонливость, и гнало всякий бред несколько часов кряду. Десять таблеток, или пятьдесят миллиграммов, отправят любого, за исключением колесного фрика, в госпиталь с симптомами острой белой горячки, по-научному «delirium tremens». Позже несколько Ангелов заверили меня, что их бенниз были, конечно, «пятерками», – по крайней мере, это было то, за что они платили. Они ни разу так и не проболтались об оптовой цене, но однажды предложили сделать мне скидку при продаже такого количества товара, сколько я только захочу взять, из расчета 35$ за тысячу, что было вдвое выше той суммы, которую мне пришлось бы выложить за эти таблетки в аптеке по рецепту. Как выяснилось, «колеса» оказались не «пятерками» и даже не «единичками». Когда я врубился, что первые две никак не подействовали, я принял еще несколько, а затем еще и еще. К рассвету я съел двенадцать штук – такое количество, если бы продавцы были честными людьми, вставило бы мне по полной программе и заставило бы, подобно бобру, подгрызать стволы и валить деревья. А так таблетки лишь помогли оставаться на ногах на четыре часа дольше обычного. На следующий день я сказал «отверженным», что их наебали, но они только пожали плечами. «У нас не было выбора, – заметил один. – Если ты покупаешь продукт на черном рынке, тебе приходится брать все, что только попадается под руку. Да и кого это вообще, на хрен, колышет? Если они слабые, все, что тебе надо сделать, – принять больше. У нас этого дерьма куры не клюют».

Бенниз («колеса», или «беленькие») в основном и составляют диету outlaw – как и дурь, пиво и вино. Но когда они говорят о том, чтобы «удолбаться» серьезно, действие перемещается на совсем другой уровень. Следующая ступень вверх по шкале – секонал (просто «красные», или «красные дьяволы»), барбитурат, обычно используемый как успокоительное, или транквилизатор. Они также принимают амутал («голубые небеса»), нембутал («желтые падлы») и туинал. Но Ангелы обычно предпочитают «красные», принимая их вместе с пивом и бенниз, «чтобы не заснуть». Эта комбинация провоцировала совершенно дьявольские эффекты. Комбинация барбитуратов с алкоголем может оказаться смертельной смесью, но «отверженные» мешают такое количество стимуляторов со своими депрессантами, чтобы если и не остаться разумно мыслящими существами, то по крайней мере не отправиться к праотцам.

Праведный Ангел, загрузившийся во время пробега под завязку, может истребить почти все что угодно, в любой количественной комбинации или последовательности. Я припоминаю двухдневную вечеринку, через много месяцев после Бейсс-Лейк, на которой Терри начал свой первый день с пива, в полдень дернул косяк, залил в себя еще пива, выкурил очередной косяк после обеда, и затем переключился на красное вино и пригоршню бенниз, чтобы оставаться на ногах… в разгар вечера наступил травяной угар, разбавленный «красной» для получения какого-то странного, причудливого прихода, и потом всю ночь – еще больше пива, вина, бенниз… и еще одну «красную», небольшой отдых… перед тем как снова улететь на следующие двадцать часов, согласно той же диете, но к тому времени – уже с пинтой бурбона и пятью сотнями микрограммов ЛСД, дабы прикончить в зародыше любую мыслимую и немыслимую скуку. Такая диета довольно экстремальна, и не каждый Ангел может вынести за сорок восемь часов подряд весь спектр стимуляции, депрессии, галлюцинаций, пьяного состояния и убийственной усталости. Большинство «отверженных» пытаются придерживаться ограниченных комбинаций – таких, как пиво, план и секонал; или: джин, пиво и бенниз; или: вино и ЛСД. Но мало кто идет до конца и, в довершение всего вышеперечисленного, пускают по вене немного метедрина или ДМТ, и моментально на долгие часы превращаются в абсолютных зомби.

 

20

«Есть единственный способ остановить их – арестовывать, арестовывать и арестовывать…» ( шеф полиции Лос-Анджелеса, Уильям Паркер – ныне покойный – по поводу беспорядков, устроенных чернокожим населением ).

Вероятность существования сети распространения дури Ангелами в очередной раз вдохнула жизнь в старое пугало – расширение сфер «ангельского влияния». Неужели Ангелы просачиваются на Восток? Согласно нью-йоркской Daily News, грязные содомиты уже совершили свой марш-бросок в этом направлении. Однажды темной ночью, когда туман окутал реку, они прорвались через ворота со шлагбаумом на мосту Джорджа Вашингтона и вырубили цепью сторожа, который заметил, что их переметные сумы забиты дурью и всякими штучками для занятий сексом. News сопроводила репортаж душераздирающим заголовком: ТЕРРОР НА КОЛЕСАХ.

ОНИ МОТОЦИКЛЕТНАЯ МАФИЯ, НАЗЫВАЮЩАЯ СЕБЯ АНГЕЛАМИ АДА. ОНИ ПОЛУЧАЮТ УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ СЕКСА И НАСИЛИЯ.

Над заголовком была помещена фотография Тайни, хохочущего в объятиях трех полицейских из Беркли. Согласно пояснению под картинкой, бородатый Тайни, «с окровавленным запястьем, был задержан во время драки, случившейся на прошлой неделе, когда изнывающие от безделья Ангелы напали на марш протеста против войны во Вьетнаме. Зачинщик Тайни и двое других Ангелов были отправлены в тюрьму; во время свалки пострадал один полицейский – ему сломали ногу». Эта заметка достойно смотрелась в общем газетном винегрете, с рассказом под названием «Красавица, вскрывшая себе вены, скончалась» на следующей странице. Никаких объяснений по поводу странной строчки об «окровавленном запястье» не было. Чье это запястье? На фотографии видны три запястья, и нет на них никаких ран или крови. А Тайни почему смеется? Неужели он впал в такую истерику, что вскрыл себе вены на запястье в знак протеста против войны во Вьетнаме? И если так, зачем его надо было задерживать? У кого из копов сломана нога? И почему тогда улыбаются все остальные?

Смотря на это фото, человек чувствовал себя как-то неуютно и тревожно, но чуть ниже разместили еще один снимок – и он означал полнейший пиздец, особенно для Ангелов. На снимке красовались четверо опрятно одетых подозреваемых, повязанных в Гринвич Виллидж за то, что они якобы порезали сорвавшегося в самоволку морского пехотинца. Своим внешним видом они не слишком-то и отличались от других, кто мог бы быть арестован в Виллидже за то, что пырнул ножом морского пехотинца. Существовало одно маленькое «но» – все четверо задержанных носили куртки с нашивками «Ангелы Ада» на спинах. Однако самой эмблемы клуба не было, не было никакого черепа, и наблюдалось полное отсутствие какого-либо класса… но эти люди настаивали на своей принадлежности к Ангелам Ада. Отчет об их аресте был образцом полицейского профессионального словоблудия. Несколько часов спустя после совершения преступления эти четверо были арестованы «практически случайно», утверждает News, в том же госпитале, куда доставили для оказания медицинской помощи пострадавшего морского пехотинца. А эти гады просто вломились внутрь, «в куртках, сапогах и с вызывающе выглядевшими золотыми серьгами в ушах… дабы узнать, можно ли удалить кисту на шее у одного из них».

Незамедлительно был сформулирован мотив преступления, а основное подозрение вызвал, естественно, человек с кистой. Она давила на нервные окончания спинного мозга, причиняя немыслимую боль. Он терпел ее, сколько мог, а потом просто-напросто свихнулся от боли, потерял над собой контроль и порезал проходящего мимо морячка. Затем вся кодла несколько часов бесцельно гоняла по Виллиджу, как семейство гиен, пока внезапно не оказалась напротив госпиталя, куда они решили зайти и разобраться там с этой паскудной кистой, доставившей им до этого столько неприятностей.

«Полиция быстро взяла их под стражу, – сообщает News, – и нашла, по их словам (т. е. по словам полицейских), ножи у всех четверых. Двое были опознаны как принимавшие участие в нападении, а других задержали по обвинению в незаконном хранении оружия».

(Ни у одного из этой четверки не было мотоцикла, и, если бы не надписи на спинах, они выглядели бы как команда по игре в боулинг из Бронкса.)

Затем грянула сногсшибательная сенсация: «Эта четверка имела наглость заявить, что приехала сюда «встряхнуть Нью-Йорк», и что от пятнадцати до двадцати четырех других Ангелов до сих пор шатаются по городу».

Несомненно, все остальные спустили сами себя в канализацию, так как они ни разу больше не упоминались в репортаже «Террор на Колесах» или где-либо еще. Вслед за публикацией «Террора в Манхэттене» News выдала скучное попурри из слухов, почерпнутых в Time и Newsweek, избранных отрывков из доклада Линча и вырезок из старых газет. Статья еще раз подтверждала тот факт, что примерно от пятнадцати до двадцати четырех Ангелов Ада затерялось где-то на Манхэттене. Может, эти потерянные и существовали на самом деле. Если им хоть чуточку повезло, они смогли вычислить один из полудюжины опиумных притонов, специализирующихся на удалении кисты.

Если News удалось с такой легкостью связать воедино все концы, то они должны были бы знать, кто той осенью устроил крупнейшее отключение электричества в городе. Злодейский план Ангелов Ада состоял в том, чтобы взять на себя управление системой подземки и утроить плату за проезд. После недели изощренного саботажа, перекоммутировав подключение тока к рельсам, «отверженные» попытались устроить последнюю гадость – подвели рельсы под Йельский клуб, как вдруг один из их команды, доведенный до отчаяния мерзопакостным роем пчел и впавший в безумие от яда пчелиных укусов, подсоединил напряжение, питавшее главную линию подземки, к основанию громоотвода Empire State Building. Последовавший взрыв уничтожил их всех, кости растащили водяные крысы, а никаких других останков обнаружено не было. Как обычно, Ангелы отмазались от претензий легавых. А News проехала мимо кассы, похерив самый смак сенсации, следы которой безнадежно затерялись в закоулках ада.

«АНГЕЛОВ АДА ЖДЕТ ТЮРЬМА ЗА ДЕБОШ НА ГОНКАХ В НЬЮ-ГЕМПШИРЕ» ( New York Post, июнь, 1965 ).

Отключение электричества в Нью-Йорке – не первый случай, когда Ангелы Ада вышли сухими из воды, поставив в тупик силы, следящие за соблюдением приличий. Они невероятно изворотливы. Представители административных властей сравнивают их коварство с поведением бекаса, этого хитрого и коварного чудовища, которое многие видели, но не многим удавалось поймать в силки. А не удается его поймать потому, что бекас обладает способностью превращаться, в случае необходимости, в кого-нибудь другого. Единственные животные, также способные на такие проделки, – оборотни, и Ангелы Ада, у которых много общего.

Физическое сходство с оборотнями очевидно, но что гораздо более важно – налицо схожий фактор трансмогрификации – странная способность изменять свою собственную физическую структуру, и в результате «исчезать», дематериализовываться. Сами Ангелы Ада по этому поводу словно воды в рот набрали, а среди госчиновников трансмогрификация – факт общеизвестный.

В качестве одного из лучших примеров того, как это выглядит на деле, приведем «мотоциклетный бунт» в Лаконии, штат Нью-Гемпшир, в июне 1965-го, получивший больше паблисити, чем любое другое отдельно взятое событие из истории мотоциклетного спорта. «Бунт» освещался на первых страницах всех печатных изданий страны. Заголовок в New York Times гласил: «БУНТ МОТОЦИКЛИСТОВ ПОДАВЛЕН, ГОРОД НЬЮ-ГЕМПШИР ОЧИЩЕН». Сан-францисский Examiner подлил немного масла в огонь: «ТЕРРОР АНГЕЛОВ АДА В НЬЮ-ГЕМПШИРЕ НА МОТОЦИКЛЕТНЫХ ГОНКАХ КОПЫ РАЗГОНЯЮТ ОЗВЕРЕВШИХ ПЬЯНЫХ ХУЛИГАНОВ». Число террористов разнилось от пяти тысяч, по данным New York Post, до двадцати пяти тысяч, по подсчетам National Observer. Но – согласитесь, какое значение имеют какие-то двадцать тысяч. Двадцатью тысячами больше, двадцатью меньше… Все сошлись на том, что это была дикая, грубая, беспардонная и буйная вечеринка. Мэр пораженного в самое сердце города, тридцатипятилетний патриот Питер Лессард, обвинил во всем Ангелов Ада. Он заявил, что они «запланировали это заранее» и «проходили подготовку по организации беспорядков в Мексике». В понедельник, два дня спустя после рукопашного боя, видные граждане Лаконии собрались в «Таверн Отеле», чтобы выслушать объяснения своего мэра по поводу случившегося. Согласно Лессарду и специальному уполномоченному по вопросам безопасности Роберту Родсу, Ангелы Ада обложили округу со всех сторон. «Они никому не дадут выбраться отсюда. Ситуация напоминает бомбу, которая взорвется у нас под носом в считанные минуты. Попахивает также и марихуаной. А не стоят ли за этим коммунисты?»

Репортеры подхватили эту цитату со смешанным чувством тщательно скрытого удовольствия и удивления. Но случилось это за месяц до того, как первые отчеты относительно бунта в Лаконии, составленные обезумевшими от страха людьми, были опровергнуты непосредственными очевидцами случившегося, лишенными непосредственного выхода на прессу. Даже из статьи в Life, при внимательном прочтении, следовало, что большинство «бунтовщиков» действовало в целях самозащиты, когда полиция и национальные гвардейцы устроили массированную атаку, применяя без разбора слезоточивый газ, штыки, дубинки и дробовики, стрелявшие каменной солью и дробью номер 6. Многие из тех, кто был арестован во время зачистки, не умели ездить на мотоциклах и вообще не знали, с какой стороны к ним подходить. А парень по имени Сэмюэл Садовски был приговорен к году тюрьмы – его арестовали на парковочной стоянке, где вообще не было ни признаков, ни отзвуков беспорядков. По словам очевидца, единственное преступление Садовски заключалось в том, что он опрометчиво решил смыться с линии огня и чересчур торопился. Полиция применила широкомасштабную тактику подавления беспорядков, и к такой операции копы готовились более двух месяцев. Местный шеф полиции, Гарольд Ноултон, вызвал двести национальных гвардейцев, шестьдесят полицейских штата и десять волонтеров от сил Гражданской обороны в придачу к своим двадцати восьми сотрудникам. «Мы десять недель тренировались удерживать под контролем толпу и изучали тактику подавления беспорядков, – заявил шеф. – Но все делалось в строжайшей тайне. Мы не хотели провоцировать их».

И ежу понятно, что он не хотел никаких провокаций. Собранная им и натренированная маленькая армия была создана только для выполнения чисто символических целей. Прямо как Ангелы Ада – эти ни за что не хотят тревожить людей, но довольно часто умудряются вызвать их негодование. В одном из репортажей о «бунте» приводятся слова местного жителя: «К счастью, так случилось, что рядом проходили подготовку национальные гвардейцы. Если бы они не подоспели на выручку, этот город превратился бы в опустошенные руины – и не стоит говорить, сколько наших женщин могли бы подвергнуться групповому изнасилованию, сколько наших граждан могли быть убиты этими погаными бродягами на мотоциклах. Хвала Господу за присланные войска!»

Той ночью Господь неплохо позаботился о Лаконии: его войска вошли в город и ураганным огнем вышибли всю требуху ада из этого места. Среди наиболее тяжело пострадавших оказался фотограф Роберт Сент-Луис, которого ранили в лицо, когда он пытался фотографировать. Из семидесяти зарегистрированных раненых шестьдесят девять держали сторону «врага». Life цитирует слова семнадцатилетнего подростка: «Они вытащили меня из машины и ударом по колену сбили с ног… затем один коп ногой придавил мне голову, а другой надевал наручники». Даже главная жертва этих беспорядков, парикмахер по имени Арманд Бэрон, чья машина была сожжена бунтовщиками, считает, что полученные им травмы лежат на совести Сил Всемогущего. Когда он пытался убежать, ему заехали по губам полицейской дубинкой, а затем один из гвардейцев со всей силы заехал ему прикладом ружья по бедру.

Та же схема подсчета пострадавших с успехом использовалась и при беспорядках в Уоттсе в августе. Из тридцати четырех убитых тридцать один был чернокожим.

Беспорядки в Лаконии относились к числу вспышек в истории гражданского хаоса, вероятность которых нетрудно предсказать. Главным событием того уик-энда считались либо сорок четвертые ежегодные гонки Tour & Rally Новой Англии (как сообщал Life) или двадцать шестые Мотоциклетные гонки в Новой Англии (согласно National Observer). У других заинтересованных лиц для этих событий были припасены свои названия: А. М. А. называла это «Национальный чемпионат по шоссейным гонкам на 100 миль». Но как ни называли бы это мероприятие – суть не менялась: это было огромное традиционное мотосборище. Мотоциклисты, не принимающие участия в гонках, нарекли его «Цыганскими Заездами» Новой Англии. И на эти Заезды стремятся попасть все. Идея та же самая, что лежит в основе любого из пробегов Ангелов Ада, но зато размах здесь несоизмеримо больший. В Лаконию, где зимой живет пятнадцать тысяч человек, а летом – сорок пять тысяч, на гоночный уик-энд съезжается от пятнадцати до тридцати тысяч мотоциклистов со всех концов страны.

Это мероприятие проводилось ежегодно с 1939 года. Тогда в окрестностях Лаконии была построена зона отдыха – «Бэлнэп Гансток», зимой там проводились лыжные соревнования, а летом на ее территории устраивали кемпинги. Уильям Шейтингер, из расположенного рядом Конкорда, – отец-основатель и Американской мотоциклетной ассоциации, и гонок в Лаконии. В 1964 году заезды не проводились из-за беспорядков, случившихся в 1963-м.

– Любой, кто хоть как-то был в курсе этих событий, безошибочно мог бы сказать, в котором часу беспорядки вспыхнут снова, – говорит Уоррен Уорнер, менеджер относящегося к округу района Бэлнэп. – Они бесчинствовали здесь еще раньше, но никто этого не видел, потому что все происходило за городом. У нас тогда было пятьдесят полицейских, и местных, и из штата, – но они, наглядевшись на эту мафию, решили ни во что не вмешиваться. Мотоциклисты взрывали петарды, размахивали ножами и цепями, швырялись пивными банками в полицию. У нас начались пожары, сгорели здания, заработавший в середине ночи грузовой лифт рухнул, а столы для пикников были порублены в щепки на растопку. Городских жителей, которые ждали проведения этих гонок, там не было… Да и кто из нормальных людей захотел бы оказаться поблизости?! Я пытался обсудить с ними проблему беспорядков, но всегда наталкивался на возражение, что, дескать, «никто собственными глазами ничего не видел, так что какая разница…»

В 1964 году за пределами юрисдикции Лаконии был построен новый гоночный трек, и на следующий год было решено провести традиционное мероприятие. Торговая палата Лаконии взялась за дело с энтузиазмом и решила вложить пять тысяч долларов в рекламно-организационный фонд. Сам по себе этот шаг был весьма недурным размещением денег – Торговая палата подсчитала, что мотоциклисты потратили в округе во время уик-энда на прошлых гонках где-то от 250 000 до 500 000 долларов. Сумма выглядела весьма внушительно, но, если подсчитать количество мотоциклов, получится, что на каждого приходится от 25 до 50 долларов, – большая часть этих денег отходила мотелям, лавкам, торгующим сувенирами, пивным точкам и палаткам с гамбургерами.

Мэр Лессард заявил, что это событие «всегда являлось хорошим стартом для туристического сезона» и что из-за отмены гонок в 1964 году «экономика города пострадала». По оценкам бывшего мэра, Джеральда Морина, пивного короля Лаконии, в течение уик-энда 1965-го мотоциклистам было продано примерно около пятнадцати тысяч ящиков пива. «Совершенно очевидно, что проведение гонок благоприятно сказывается на нашей экономике, – сказал он в качестве послесловия к беспорядкам. – Не стоит принимать каких-либо поспешных решений, пока находишься в плену эмоций. Подождем, когда все утрясется». В то же самое время мэр Лессард высказался на ту же тему более сдержанно: «Даже те люди, которые хотели, чтобы гонки состоялись, имеют право сомневаться в своих желаниях до тех пор, пока не поместят свою выручку в банки на депозитные счета».

Фритци Баэр, публицист из Motorcycle Dealers Association Новой Англии, спонсировавшей гонки, использовал свой вес в обществе, встав на сторону мэра и главного поставщика пива: «Я считаю, что пройдет этот год, и все плохое закончится. В глубине души я уверен, что отрицательные элементы не появятся в Нью-Гемпшире, увидев, как мы к ним относимся».

Мистер Баэр не дал определения понятию «отрицательный элемент», но, вероятно, к нему не имеют отношения те, кто покупает мотоциклы в Новой Англии. В любом случае, с некоторыми из них обошлись довольно сурово, исходя из положений нового закона о беспорядках. United Press International охарактеризовала этот закон как документ, «прорвавшийся через законодательный орган штата» лишь за неделю до проведения гонок в Лаконии. Он предусматривал взимание штрафов до тысячи долларов и тюремное заключение сроком до трех лет для лиц, возглавлявших бесчинства или лично причинивших ущерб собственности во время этих беспорядков. По старому закону, максимальный штраф составлял всего двадцать пять долларов. Вопреки слухам, ходившим в момент принятия документа, в новом законе не содержалось никаких пунктов относительно наказаний за пьяный дебош.

Даже когда закон уже вступил в силу, телефонные столбы на хайвеях рядом с Лаконией были украшены «рекламными» плакатами: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА БЕСПОРЯДКИ – УВИДИТЕ, КАК УИЭРЗ БИЧ ЗАПОЛЫХАЕТ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ». Уиэрз Бич – приозерная полоса за пределами города; с одной стороны – вода, а с другой – кабаки, дешевые торговые ряды и залы для игры в боулинг. К девяти часам вечера в субботу главную улицу города – Лэйксайд-авеню – заполонили около четырех тысяч упившихся пивом туристов, и около половины из них ездили на мотоциклах. Толпы людей начали появляться и на крышах домов вблизи торговых рядов, и полицейские неожиданно услышали чей-то громкий вопль: «Даешь беспредел!»

И примерно в этот самый момент мистер Бэрон ехал на своей машине, – вне всякого сомнения, преисполненный самых добрых намерений, – прямо вниз по Лэйксайд… Он оказался в самой гуще разъяренной толпы. Позже он объяснил, что отправился из дома «немного прокатиться», взяв с собой жену, сына, невестку и двух внуков: двухлетнего Дуэйна и восьмимесячную Бренду. К тому моменту, когда мистер Бэрон начал пробираться на своей машине через заполненную толпой улицу, ситуация уже вышла из-под контроля. Люди швыряли с крыш пивные банки. Полиция заявила, что кто-то закрыл на цепь будки для вызова пожарных и обрезал телефонные провода в полицейских участках, хотя особой необходимости в этом не было. Полиция не нуждалась в телефонах, чтобы услышать протяжные песнопения пяти тысяч людей и крики «Зиг Хайль!»… а тут еще кто-то забрался наверх и поднял флаг со свастикой на флагштоке напротив пляжа. Затем толпа начала крушить машины по всей улице, в том числе и машину мистера Бэрона, оказавшуюся в эпицентре событий. Бэрон вытащил из салона свою семью (никто из них не пострадал) и с тоской смотрел, как переворачивают и поджигают его автомобиль: один из хулиганов бросил спичку в пролившийся бензин.

Языки пламени ярко осветили улицу, словно приветствуя своевременное прибытие национальных гвардейцев – с примкнутыми к карабинам штыками, – сбивавшими людей с ног прикладами. Вместе с гвардейцами появились и местные жандармы, стрелявшие из дробовиков. Толпа рассеялась – многие были ослеплены слезоточивым газом. Полицейских забрасывали шутихами, камнями и пивными банками, но их головы предусмотрительно были защищены шлемами, и десятинедельная подготовка явно пошла копам на пользу. По словам шефа Ноултона, район беспорядков был очищен за пятнадцать минут, «но еще один час ушел на зачистку прилегающих улиц». Эта дополнительная акция сопровождалась облавой на всех подозрительных личностей. Есть фотографии людей, которых сбивали дубинками с мотоциклов, подкалывали штыками, вытаскивая их из спальных мешков… Согласно сообщениям Associated Press, «полиция вышвыривала из постели людей, зарегистрированных в отелях…».

Любой, кто читал заголовки газет на следующий день, мог подумать, что весь район Лаконии превращен в дымящиеся руины, а те немногие, кто уцелел, злые и ободранные, стреляют друг в друга, прячась за обугленными останками автомобилей. В действительности все было совершенно по-другому. Действие военного положения, введенного в субботу вечером, закончилось вовремя – непосредственно к началу воскресных финальных гонок, прошедших мирно и спокойно, без эксцессов. Возобновили и приостановленную на время беспорядков продажу пива и ликера. Воскресным утром появились сообщения о голом человеке, который пикетировал Лэйксайд-авеню с огромным плакатом: «СТЫД ТОМУ, КТО ПЛОХО ОБ ЭТОМ ДУМАЕТ».

Мэр Лессард провел большую часть воскресенья, расследуя все обстоятельства, связанные с беспорядками. К понедельнику он пришел к выводу, что вдохновителями бесчинств выступили коммунисты, причем нити антилаконийского коммунистического заговора тянулись не куда-нибудь, а в Мексику; Ангелам Ада при этом отводилась роль подстрекателей. Мэр, шеф полиции и местный представитель комиссии по безопасности сошлись на том, что именно из-за Ангелов Ада «все неприятности и произошли». Они тщательно планировали это безобразие в течение многих месяцев.

– Но они не вернутся сюда, – торжественно обещал специальный представитель по вопросам безопасности. – А если все-таки поступят так, мы должны подготовиться к этому не хуже, чем в прошлый раз.

Помимо всех этих пикантных подробностей, никто не был убит или серьезно покалечен, а причиненный собственности ущерб, по всем подсчетам, составил максимум несколько тысяч долларов.

Другие торговцы были полностью едины, высказывая свое мнение: «Думаю, что мотоциклистов позовут снова», – сказал владелец танцзала «Уиннипесуки Гарденз» на Уиэрз Бич. Президент Национального банка Лаконии утверждал, что беспорядки были вызваны «незначительным меньшинством», которому преподали хороший урок и отбили всякую охоту безобразничать снова. Одно из немногих диссидентствующих заявлений в городе принадлежало Уоррену Уорнеру, командовавшему гонками на протяжении более пятнадцати лет, когда они проводились еще на старом треке в Бэлнэпе. «Защитники гонок подождут еще с полгодика или около того, – предсказывал он. – А потом они начнут развивать идею о том, что беспорядки были вызваны жестокостью полиции или бандой Ангелов Ада из Калифорнии и что их можно держать в узде, можно контролировать. Но, послушайте, в этой толпе из двадцати тысяч мотоциклистов были две тысячи, которые хуже животных! В любом случае здесь произошли бы беспорядки, независимо от того, решил или не решил бы какой-нибудь клуб приехать сюда».

Местный журналист, никак не связанный с пивной и гамбургерной индустрией, добавляет порцию драматизма к вышесказанному: «Мотоциклисты могли бы сжечь Уиэрз дотла, если бы на самом деле этого захотели. Может быть, в следующий раз они так и поступят. Лакония напоминает город, играющий в русскую рулетку. Пять раз из шести спускаемый курок дает осечку, и не происходит ничего особенного. Но на шестой раз вам вышибет на хер все мозги».

Это не согласуется с теорией мэра об отвратительных, непотребных ветрах, подувших из отдаленных мест. Все, похоже, соглашаются, что нечто «русское» витало в воздухе тем вечером, но лично меня очень заинтересовала мысль о мексиканском влиянии и роли Ангелов Ада. На самом деле я не мог поверить, чтобы мэр, проанализировав события, говорил именно то, что потом выдавалось газетами за его слова. Выводы мэра были слишком абсурдны. Так что я решил позвонить ему и перепроверить – не только сказанное им, но и такие запутанные факты, как число арестованных. Непонятно почему, но пресса никак не могла получить данные по арестам мнимых бунтовщиков. Такие цифры – весьма показательный фактор в уголовных историях, и в большинстве случаев их можно получить без труда. Они ничего не объясняют, не содержат никакой сверхсекретной информации или каких-либо сногсшибательных приколов. Это – обычная цифра, которую любой может получить у дежурного по отделению – если не сразу, то (в худшем случае) в течение двадцати четырех часов после случившегося. Большинство репортеров допускают, что цифры дежурного по отделению точны, так как он именно тот человек, который оформляет приводы и записывает их в большой гроссбух.

А получилось так, что в восьми статьях, посвященных событиям в Лаконии и опубликованных в разных изданиях, представлено семь различных вариаций на тему общего числа арестов. Вот список, который я составил через неделю после беспорядков:

New York Times… «около 50».

Associated Press… «по крайней мере 75».

San Francisco Examiner (согласно ЮПИ)… «по крайней мере 100, включая пятерых Ангелов Ада».

New York Herald Tribune… 29.

Life … 34.

National Observer… 34.

New York Daily News… «более 100».

New York Post … «по крайней мере 40».

Бесспорно, какое-то объяснение таким расхождениям существует, но оно так никогда и не всплыло на поверхность. Не слишком-то большое утешение для всех, кому приходилось иметь дело с печатными изданиями. Меня совершенно не удивило, что в восьми статьях отражено восемь точек зрения на беспорядки. Чисто физически ни один из репортеров не может одновременно находиться во всех местах событий. Было бы спокойнее на душе, если бы большинство сошлось хотя бы по такому существенному пункту, как число арестов; с остальной информацией в таком случае было бы проще смириться.

Прошло семь недель после беспорядков, и 11 августа Associated Press наконец представила исправленную цифру, которую они корректировали по собственным каналам, но к тому времени всем уже было насрать на это, и, насколько мне известно, эти данные света так и не увидели. Согласно записям окружного суда Лаконии, было произведено тридцать два ареста. Здесь не было никаких Ангелов Ада, никаких калифорнийцев и никаких персонажей с Запада, начиная с подножия гор Аддирондак. Судебный клерк перечислил их: «Одиннадцать ответчиков из Массачусетса, десять из Коннектикута, четверо из Нью-Йорка, трое из Канады, трое из Нью-Джерси и один из Нью-Гемпшира».

Семеро из них схлопотали приговоры по году в исправительном заведении штата и еще один получил шесть месяцев тюрьмы. Назначено было десять штрафов от 25$ до 500$. Обвинения против двенадцати из обвиняемых были отклонены, один был признан невиновным, и одиннадцать из тех, кто был признан виновным, подали на апелляцию.

Мэр Лессард был весьма добр и заставил суд ознакомить меня с этими цифрами. Это стало очень приятным сюрпризом, потому что во время нашего телефонного разговора мэр сказал, что «тридцать три хулигана были оштрафованы и осуждены и что «злостные нарушители, уже имевшие приводы в полицейские участки, должны заплатить по 1000 долларов штрафа и получили по году тюрьмы».

Он также прислал мне пачку фотографий, сделанных во время беспорядков, но ни на одной из них нет никаких признаков Ангелов Ада. На большинстве снимков красовались подростки, одетые в яркие свитера, комбинезоны из бумажного твида и мягкие кожаные ботинки типа мокасин. Видок у них, попавших в руки полицейских, скажу прямо, был неважный. Мэр также приложил свои личные фото и фото шефа полиции, снятые «полароидом», но они быстро пожелтели, и изображение быстро потускнело.

Однажды утром, в четверг, мы проговорили по телефону около часа. Я был настолько очарован, что просто был не в силах прервать разговор и повесить трубку. Манера разговора у мэра была весьма экзотична. Судя по всему, он был человеком, который всю свою жизнь маршировал под стук некоего барабана, который я сам никогда не слышал.

Я ожидал, что на самом деле его интеллект, преподнесенный читателям New York Times как весьма странный, окажется совсем не таким. Ничего подобного! Он гордился своей проницательностью и жаждал, чтобы его цитировали и цитировали. Не откладывая в долгий ящик, я упомянул Ангелов Ада, как только он начал бредить о «зачинщиках, коммунистах и наркотиках». Он был знаком с секретной информацией относительно того, что четверо Ангелов Ада были арестованы в Коннектикуте, по дороге в Лаконию, «с вагоном наркотиков, ручного оружия и обрезами». Уверенности в том, что эти четверо тренировались к югу от границы, у мэра не было. «Я пока не могу раскрыть вам источник информации относительно того, что они проходили подготовку в Мексике, – сказал он. – Она была конфиденциальной. Мы получали ее по почте. Но я немедленно сообщил обо всем ФБР. Они продолжили расследование, учитывая влияние коммунистического элемента. У нас есть их фотографии, где они носят свастику».

Когда я спросил его, сколько Ангелов Ада было арестовано, он сказал, что ни одного. Во всяком случае никто из арестованных не подтвердил свою принадлежность к клубу. Даже те четверо бродяг из Коннектикута признались, что они не-Ангелы. В каком-то районе Лаконии вроде бы видели машину с калифорнийскими номерами, но она исчезла.

Примерно в середине нашего разговора я вдруг услышал отзвуки хорошо знакомой мне теории трансмогрификации, но я не был готов к тому, что мэр будет акцентировать на ней свое внимание: в беспорядках принимало участие множество Ангелов Ада, «но они спаслись бегством», как он объяснил, «скрылись за стеной огня».

Пока он распространялся на эту тему, я сверился со своим календарем, чтобы убедиться, что с чувством времени у меня все в порядке и я ничего не напутал. Если сегодня воскресенье, тогда возможно, он просто вернулся из церкви в возвышенном, библейском, одухотворенном состоянии. В любой момент я готов был услышать, что Ангелы направили свои мотоциклы прямо в море, воды которого расступились перед ними. Но ничего похожего не произошло. Мэр не собирался подробно описывать ИХ бегство. Он хотел, чтобы административные власти по всей стране были предупреждены о тех методах, которые используют Ангелы. Мэр высказался в том духе, что знание – великая сила.

Так что мэр Лессард описал мне, причем довольно трезво излагая свои мысли, как Ангелы Ада – еще до начала беспорядков – пропитали главную дорогу бензином. И затем, в самый разгар насилия, когда их собирались арестовать, они умчались из города на немыслимой скорости… и последний, пересекший бензиновую полосу, бросил горящую спичку. Широкая полоса пламени разорвала надвое ночь… Преследование стало невозможным. Да, это была старая техника стены огня, наследие Бурской войны. И ее чрезвычайно успешно применили в Лаконии. Представители закона не смогли проехать дальше на своих автомобилях из-за дьявольской жары, которая наверняка поджарила детекторные кристаллы в их коротковолновых радиоприемниках и превратила их в яичницу-глазунью. Если бы Ангелы Ада были поглупее, их можно было бы перехватить, объявив общую тревогу на территории между Нью-Гемпширом и Калифорнией.

А так они преспокойно вернулись обратно, имея в запасе кучу времени, чтобы отряхнуть со своих прикидов пыль долгих путешествий по стране и спустя две недели подготовиться к броску-пробегу в Бейсс-Лейк.

Никто не собирался отрицать необычность происходящего, и, когда клан собрался вместе, все говорили только об этом. Все хотели поздравить отважных парней-кремней, которые успешно провернули такое дело… но почему-то никто ничего конкретного не сказал. Единственный Ангел, который знал о Лаконии гораздо больше того, что другие прочитали в газетах, был Тайни, чья бывшая жена позвонила ему из телефонной будки этого города в самый разгар событий. Одним из самых скверных моментов во время пробега в Бейсс-Лейк было горестное заявление, сделанное Тайни по поводу того, что никто из Ангелов так и не появился в Лаконии.

«Моя старушка была прямо там, – рассказывал он разочарованным «отверженным», – и, если кто-нибудь из наших оказался бы рядом, она бы мне сказала. Всю бучу там учинили чуваки из Квебека – они и тусовка «Бандитос» с Востока. Они показали настоящий класс. Нам бы надо как-нибудь собраться вместе с этими чуваками».

Выслушав рассказ Тайни, остальные мрачно уставились в огонь костра. Наконец кто-то проворчал: «Вот дерьмо, это была орава любителей: если бы там оказались мы, они бы так бестолково не беспредельничали. Старый, пятнадцать тысяч мотоциклистов в одном городе! Говорю тебе, одна только эта мысль просто душу мне рвет в клочья».

Постепенно первоначальный поток потрясающих воображение историй иссяк, и никто, даже в самых солидных мотоциклетных кругах, не думал, что Ангелы Ада как-то связаны с произошедшим в Лаконии. Журнал Cycle World, который называл себя «ведущим изданием любителей-мотоциклистов Америки», свалил все на франко-канадских outlaws, бежавших из «паршивого края мотоциклетного спорта в восточных штатах», и на «радикальных отморозков, некоторые из которых работают в государственных учреждениях в городах по соседству с Лаконией…».

 

21

 

«Ложь! Вы лжете! Вы все лжете о моих мальчиках!» ( Ма Баркер ).

К концу лета 1965-го Ангелы превратились в серьезный фактор социальной, интеллектуальной и политической жизни Северной Калифорнии, с которым невозможно было не считаться. Их высказывания почти ежедневно цитировали в прессе, и ни одна полубогемная вечеринка не могла считаться первоклассной, если задолго до ее проведения не распускали упорных слухов (а этим делом обычно занимался сам хозяин), что на ней будут присутствовать также и Ангелы Ада. В определенной степени этот синдром меня огорчал: мое имя все чаще и чаще упоминалось в связи с Ангелами, моя личность вызывала непосредственные ассоциации с кругом outlaws. Всем почему-то казалось, что стоит мне захотеть, и я могу тут же материализовать из ничего парочку-другую байкеров. Это было чистой воды выдумкой, но я делал все, чтобы дать возможность «отверженным» по уши залиться халявным бухлом и затащить их на классные тусовки. В то же самое время я не собирался нести ответственность за их поведение. Их имена и клички красовались на первых местах во многих гостевых списках, и, ворвись они в наш социальный хаос на полном скаку, тут же возникала вероятность и грабежей, и избиений, и насилия.

Я припоминаю одну вечеринку, на которой мне не давали прохода молодые мамочки и их чада, только потому, что обещанные на десерт Ангелы там не появились. Большинство гостей были респектабельными интеллектуалами из Беркли, чье представление об «отверженных» мотоциклистах не имело ничего общего с реальностью. Я рассказал Ангелам о вечеринке и дал им адрес – спокойная улица в жилом квартале Ист Бэй, – но сам в душе искренне надеялся, что они не придут. Атмосфера, царившая там, словно магнитом притягивала беду: нагромождение бочонков с пивом, дикая музыка и несколько десятков молодых девушек, жаждавших развлечений, пока их мужья и их пестрая свита стремились всласть наговориться об «умопомешательстве» и «поколении бунта». Всего лишь полдюжина Ангелов могла бы быстренько свести ситуацию к несносному общему знаменателю: «Кого бы выебать?»

Снова повторилась бы история Бейсс-Лейк, но с другими видами половых извращений и другой породой любителей понаблюдать за эротическими выкрутасами: на этот раз это был хип-истеблишмент Бэй-Эреа, принимавший Ангелов с такой же страстью и нетерпением, как и любая толпа туристов на жалком, занюханном пивном рынке в Сьеррах. «Отверженные» были за гранью последнего писка моды… Они были большими, грязными, они возбуждающе действовали на нервные окончания… в отличие от «Битлз», которые были маленькими, чистыми и чересчур популярными, чтобы стать модными. Как только «Битлз» вынесло на поверхность, они создали вакуумную воронку, засосавшую Ангелов Ада. И за спинами «отверженных» уже маячил Рот со своими байками: «Они – дикие Биллы Хикоки, Билли Киды. Они – последние герои Америки, которые у нас есть, парень». Рот был настолько заинтересован в Ангелах, что он начал штамповать всякую символику, дабы увековечить их образы: пластиковые копии нацистских касок со свинговыми лозунгами («Христос – Клевый Наркотик») и железные кресты, которые пользовались колоссальным спросом у подростков по всей стране.

Но сами Ангелы никак не могли врубиться в свой новый имидж, и это было действительно настоящей проблемой. Он озадачил, сбил их с толку – с ними обращались, как с символическими героями, те люди, с которыми у Ангелов не было ничего общего. Или почти ничего. А покамест они получили доступ к настоящим сокровищам – в виде женщин, бухла, наркотиков и новых приколов, на которые они жаждали наложить свою татуированную лапу… а символику можно было послать к чертовой матери. Байкеры так никогда и не смогли постичь общий смысл той роли, которую им старательно навязывали, и по старинке продолжали отстаивать свое право на экспромты. Такая настырность здорово сказывалась на их общительности, мешала установлению контактов с людьми. Ангелы занервничали… и, после краткого погружения в водоворот атмосферы хипстерских вечеринок, все, за исключением нескольких отщепенцев, решили, что будет гораздо дешевле и проще до конца своего долгого пробега по жизни покупать собственное бухло и клеить кисок, что попроще.

Действительно удачным знакомством Ангелов (с моей подачи) было знакомство с Кеном Кизи, молодым писателем, жившим тогда в лесу рядом с Ла Хондой, к югу от Сан-Франциско. В течение 1965–1966 годов Кизи был дважды арестован за хранение марихуаны, и в конце концов ему пришлось бежать из страны, чтобы не провести за тюремной решеткой половину жизни. Дружба Кена с Ангелами Ада не способствовала нормализации его отношений с представителями правопорядка и закона, но он, несмотря ни на что, ни от чего не открещивался и продолжал гнуть свою линию с энтузиазмом чрезвычайно самоуверенного человека.

Я встретил Кизи как-то августовским днем, в студии K.Q.E.D. образовательного телевизионного канала в Сан-Франциско. Мы выпили по нескольку кружек пива в ближайшем кабаке, но особенно долго рассиживаться я не мог, так как должен был отнести пластинку с записью бразильских барабанов в «Бокс Шоп». Кизи предложил пойти со мной. А когда мы туда добрались, он произвел фурор в компании из четверых или пяти Ангелов, работавших в той точке. Несколько часов мы пили (вернее, пьянствовали), ели (вернее, жрали), символически делились друг с другом травой, и Кизи пригласил байкеров из отделения во Фриско к себе в Ла Хонду на вечеринку на следующий уик-энд. У него с «Веселыми Проказниками» было приблизительно шесть акров земли, глубокий ручей протекал между домом и хайвеем… На отдельно взятом участке частных владений царило всеобщее безумие.

Так уж получилось, что девять пунктов обвинения в хранении марихуаны, выдвинутого против бродячего зверинца, с Кизи сняли в пятницу; и это соответствующим образом было отмечено в субботних газетах, появившихся в Ла Хонде как раз в тот самый момент, когда Кизи вывесил на своих воротах плакат: «ВЕСЕЛЫЕ ПРОКАЗНИКИ ПРИВЕТСТВУЮТ АНГЕЛОВ АДА». Приветствие длиной в пятнадцать футов и высотой в три фута было выполнено в трех красках: красной, белой и голубой. Соседи закручинились в печали и остолбенели в шоке.

Когда я туда приехал в середине дня, на хайвее напротив владений Кизи припарковались пять машин шерифов округа Сан-Матео. Около десятка Ангелов уже приехали и благополучно проскочили за ворота; по их словам, двадцать остальных были в пути. В котле, приятно попахивая, закипало варево под названием «заварушка».

Я взял с собой жену и маленького сына, и мы решили сначала спуститься на пляж перекусить, а потом уже присоединиться к общему торжеству. Проехав несколько миль вниз по дороге, я остановился у торгового центра в Сан-Грегорио, на развилке двух дорог. У самого центра домов почти не было, но он притягивал жителей всех окрестных ферм. В магазине у отделов с инструментами, сельскохозяйственными товарами и упряжью было тихо, но впереди, в баре, стоял тревожный шум и гвалт. Сельскую братву не очень-то радовало все происходившее вверх по дороге. «Этот чертов наркоман, – начал средних лет фермер. – Сначала мариванна, теперь вот Ангелы Ада. Господь свидетель, он просто тычет нас мордами в грязь!»

– Битники, е-мое! – воскликнул кто-то еще. – Не тронь говно, оно и не пахнет.

Зашел было разговор, чтобы разобрать топоры-колуны в магазине и «пойти туда да и разогнать всю нечисть». Но кто-то заметил, что копы уже приступили к исполнению своих обязанностей: «На этот раз их, голубчиков, как пить дать надолго упрячут за решетку, всех упрячут, мать их за ногу…» Так что топоры остались пылиться на полках.

К вечеру во владениях Кизи было полно людей, играла музыка и зажигались разноцветные огни. Полиция прекрасно вписывалась в общую атмосферу, материализовавшись на хайвее со своими собственными вертящимися мигалками… красные и оранжевые вспышки освещали деревья и крутой склон над ручьем. В начале той весны в имение Кизи нагрянули с облавой семнадцать копов и полдюжины собак, под предводительством печально известного федерального наркоагента Уилли Уонга. Кизи и двенадцать его друзей были арестованы по обвинениям, связанным с марихуаной, но большинство из этих обвинений были сняты из-за странных неточностей в ордере на обыск. Вскоре после облавы агент Уонг был переведен из этого округа; а местная полиция не делала больше никаких попыток проломить ворота. Они развлекались, прячась на хайвее за ручьем, и проверяли всех входящих и выходящих. Помощники местного шерифа останавливали и допрашивали нескончаемый поток профессоров колледжей, бродяг, адвокатов, студентов, психологов и суперстильных хиппи. Полиция вообще ничего не могла с ними поделать, разве что проверяла по радио, оплатили ли они дорожные штрафы. Такую проверку блюстители порядка выполняли с какой-то непоколебимой, прямо-таки фантастической решимостью. Периодически они отлавливали совсем в дымину пьяного или какого-нибудь совершенно упыханного типа, но за несколько месяцев неусыпного дежурства им удалось арестовать меньше полудюжины злостных неплательщиков, скрывающихся от оплаты своих дорожно-транспортных грехов.

А, между тем, вечеринки становились все более дикими и шумными. Марихуаны там было не так уж много, но полно ЛСД, тогда еще не объявленного вне закона. Копы стояли на хайвее и смотрели через ручей на спектакль, явно терзавший самые сокровенные глубины понимания ими этого мира. А на другой стороне были все эти люди, обезумевшие, неистовствующие, орущие, танцующие полуголыми под звуки рок-н-ролла, ревевшие сквозь деревья из огромных усилителей, – тени, кружащиеся и спотыкающиеся в лабиринте психоделических огней… ДИКАРИ, О БОЖЕ, и не существовало того закона, который мог бы их остановить!

И тут, с появлением Ангелов Ада, копы наконец-то получили возможность блестяще обосновывать все свои действия – комар и носа не подточил бы! – и, не долго думая, утроили стражу. В конце концов Кизи перешел все границы дозволенного. С оравой битников и персонажей из колледжей, пожиравших своего рода незримый наркотик, еще как-то можно было смириться, но банда паскудных головорезов на мотоциклах оказалась именно той самой осязаемой, реальной угрозой, с которой так жаждал расправиться закон.

Первая вечеринка с участием Ангелов только из отделения Фриско обернулась громоподобным успехом. Где-то около полуночи Пит, гонщик, улыбаясь во весь рот, сказал, копаясь между пивных бочонков: «Старый, бля буду, но это чертовски охуительная тусовка. Мы не знали, чего ожидать, когда приехали, но получилось все просто прекрасно. На этот раз все ха-ха, а не хуяк-хуяк».

Большинство Ангелов пребывали в замешательстве и держались настороже, пока изрядно не набрались, и лишь немногие так и не смогли избавиться от мысли, что на них в любой момент могут наехать и отмудохать… но, в целом, они, похоже, поняли, что если они хотят любых напрягов, то им надо приложить все свои силы, чтобы самим их создать. Люди Кизи были слишком заняты, им самим срывало башню, чтобы еще беспокоиться о чем-то столь грубом и реалистичном, как Ангелы Ада. В толпе веселящихся мелькали и другие знаменитости (в частности, поэт Аллен Гинзберг и Ричард Альперт, элэсдэшный гуру), и хотя Ангелы лично с ними не были знакомы, все-таки они были несколько не в себе от того, что титул гвоздей вечеринки приходилось делить с этими людьми.

Это была первая встреча Гинзберга с Ангелами, и он быстро стал их поклонником. Позже ночью, когда выяснилось, что всех уезжающих с пирушки задерживает полиция, мы с Гинзбергом отправились посмотреть, что же все это значит. «Фольксваген», выехавший с ранчо за несколько минут до нас, был немедленно остановлен через полмили вниз по хайвею, и сидевших внутри вытащили на допрос «с пристрастием». Наша идея заключалась в том, чтобы присутствовать при сцене задержания с включенным магнитофоном, но, как только я переключил первую скорость, нас самих остановила другая машина помощника шерифа. Я быстро выскочил из тачки с микрофоном в руке и спросил, в чем дело. Увидев микрофон, помощники шерифа сначала застыли в гробовом молчании, а потом стали цедить сквозь зубы какие-то неинтересные вопросы. Один из них попросил меня показать мои права, а остальные пытались игнорировать Гинзберга, очень вежливо, но настойчиво пытавшегося выяснить, почему все покидающие вечеринку задерживаются полицией. Один коп стоял, важно расставив ноги, сцепив руки замком за спиной, а выражение тупой немоты словно заморозило мимику его лица. Гинзберг не отставал от него со своими расспросами, пока другой помощник шерифа проверял мои водительские права. Я наслаждался, слушая эту перепалку в записи на кассете. Это звучало так, как если бы я перебрасывался с Гинзбергом риторическими вопросами, а где-то на заднем плане бормотало полицейское радио. Каждые несколько секунд в наш разговор врывался еще один голос, выдающий какие-то односложные словечки, однако это трудно было назвать ответами на наши вопросы. Какое-то мгновение вообще царила полная тишина, потом раздался голос Гинзберга, напевающего без слов какую-то восточную рагу, периодически сопровождаемую спастическим треском Голоса из штаб-квартиры. Ситуация была настолько смешной и нелепой, что даже легавые через какое-то время уже не смогли сдержать улыбок. Их отказ разговаривать с нами привел к довольно фантастической смене ролей, впечатление от которой еще больше усиливалось из-за охватившего нас буйного веселья.

Помощник, оставшийся разбираться с нами, с любопытством глядел на Гинзберга. Неожиданно он спросил: «И долго ты такую бороду отращивал?»

Гинзберг перестал напевать, подумал немного над ответом и сказал: «Около двух лет… нет, наверное, месяцев восемнадцать».

Коп задумчиво кивнул… как будто он сам собирался отрастить себе бороду, но не мог потратить на это все свое время; двенадцать месяцев – еще куда ни шло, но восемнадцать… тогда шеф уж точно заподозрит что-то неладное.

Разговор снова завял, но тут помощник шерифа, сидевший у радиоприемника, вернулся и доложил, что совесть моя по части просроченных дорожных штрафов совершенно чиста. И тогда я сказал, что выключу магнитофон, если они согласятся с нами немного поговорить. И – надо же! – они согласились, и мы немного действительно поговорили. Копы сказали, что пасут здесь Ангелов Ада, а не Кизи. Рано или поздно это хулиганье учинит здесь беспредел, да и какого черта они вообще здесь делают? Копам было страшно интересно узнать, как это мне удалось накопить столько материалов об Ангелах, чтобы написать о них. «Как тебе удалось их разговорить? – спросил один. – И тебя ни разу не избили? Да что с ними вообще происходит такое? Они что, действительно такие плохие, как мы слышали?»

Я сказал, что Ангелы, наверное, еще хуже, чем они слышали, но что лично мне никаких неприятностей не причиняли. Помощники заявили, что не знают об Ангелах ничего, кроме прочитанного в газетах.

Мы расстались чуть ли не лучшими друзьями, если не считать штрафа, который они мне все-таки ухитрились всучить, – за треснувшие стекла задних фар. Гинзберг спросил, почему водителя «фольксвагена» увезли в полицейской машине. Через несколько минут по радио ответили: он оказался не в состоянии проплатить дорожный штраф за несколько месяцев, и с первоначальной суммы в 20 долларов штраф вырос (а штрафы именно так и растут) до суммы в 57 долларов на этот день, и эти деньги надо было внести наличными до того, как злостного неплательщика выпустят на свободу. Ни у Гинзберга, ни у меня не оказалось 57 баксов, так что мы записали имя жертвы, решив отправить за ним кого-нибудь из его друзей, когда мы вернемся к Кизи. Но, как выяснилось, никто этого парня не знал, и, насколько мне известно, он все еще парится в городской тюрьме Редвуда.

Два дня и две ночи продолжалась эта вечеринка, но единственный за все время кризис наступил, когда всемирно известный прототипнескольких современных романов бесновался голый на частной стороне ручья и изрыгал долгие, брутальные обличительные речи в адрес копов, стоявших от него всего лишь в двадцати ярдах. Он качался из стороны в сторону и вопил в ярких, ослепительных вспышках света с крыльца, держа бутылку пива в одной руке и потрясая кулаком в сторону столь презираемых им объектов: «Эй вы, подлые, трусливые мудаки! Какого хуя вам надо? Ну давайте, лезьте сюда, и увидите, что получите… да будут прокляты на хуй ваши говенные души!» Затем он засмеялся и замахал своим пивом: «И, блядь, не подъебывайте ко мне, вы, дети говноедов. Идите сюда. Вы, блядь, получите здесь всю хуйню, которую заслужили».

К счастью, кто-то уволок его, все еще голого и выкрикивающего ругательства, обратно на вечеринку. Его пьяный наезд на копов мог обернуться для всех настоящим кошмаром. В Калифорнии и большинстве других штатов полицейские не могут законно вторгнуться в частные владения, если: (1) у них нет полной уверенности в том, что там совершается преступление, (2) они не «приглашены» владельцем или обитателем собственности.

Представление, устроенное голым типом, можно было бы расценивать по-разному, если бы у копов было соответствующее настроение, это – раз. И два – если бы на тот момент – раскочегаривания вечеринки – облаву можно было бы осуществить без всякого насилия. Просто перейти разделяющий мост, и все. Сами Ангелы не позволили бы замести себя спокойно и безо всякого скандала – они были слишком пьяны, чтобы думать о последствиях.

Совсем немного времени потребовалось, чтобы легенды о Ла Хонде распространились среди других отделений Ангелов. Отряд разведчиков из Окленда проверил ее достоверность и вернулся обратно с такими восторженными отзывами, что Ла Хонда быстро стала Меккой для «отверженных» со всей Северной Калифорнии. Они являлись туда без предварительного приглашения или предупреждения, обычно группами от пяти до пятнадцати человек, и зависали там, пока им не становилось скучно или пока не кончалась ЛСД, которую до знакомства с Кизи пробовали лишь немногие.

Задолго до того как outlaws обнаружили Ла Хонду, вольные кислотные вечеринки уже вызывали тревогу среди респектабельных любителей ЛСД – ученых, психиатров и других персонажей с полянок бихевиористики, полагавших, что это вещество можно принимать только когда проходит тщательно контролируемый эксперимент. Причем в таком эксперименте, по их мнению, должны участвовать лишь тщательно отобранные субъекты, находящиеся под постоянным наблюдением опытных «проводников». Считалось, что такие меры предосторожности страхуют от дурных трипов. Любой потенциальный съезд крыши у какого-нибудь неуравновешенного типа, просочившегося в процессе отбора, мог быть быстро нейтрализован накачкой под завязку транквилизаторами в тот самый момент, когда подопытный возжаждал крови или попытался оторвать свою собственную голову, чтобы получше рассмотреть, что там у него внутри.

Люди, участвующие в подконтрольных экспериментах, чувствовали, что принародные ЛСД-оргии обернутся катастрофой для их собственных исследований. Кое-какой оптимизм все-таки сохранялся, стоило лишь задуматься, что может произойти, когда Ангелы, боготворящие насилие, групповухи и свастику, окажутся в толпе интеллектуальных хипстеров, марксистских радикалов и пацифистов. Нервы накалялись до предела при одной только мысли, что кто-нибудь мог бы оставаться в такой обстановке трезвым и его сознание не было бы затуманено… Но, разумеется, такого и быть не могло. Когда все пьяны, обкурены и обдолбаны, не найдется ни одного, способного сделать объективные записи, ни одного «проводника», способного успокоить невменяемых, ни одного разумного наблюдателя, способного загасить костры или спрятать ножи для разделки мяса… Полное отсутствие какого-либо контроля.

Тех, кто регулярно посещал вечеринки Кизи, все это особенно не беспокоило, в отличие от тех, кто знал о них только понаслышке. Его анклав был открыт для народа лишь в том смысле, что любой, чувствовавший себя так же, как компания Кизи, мог беспрепятственно пройти через ворота на мосту… но, попав внутрь, человек, не говоривший с ними на одном языке, мог почувствовать крайнее смущение и замешательство. Кислотные фрики не страдают многословным гостеприимством. Они не сводят глаз с незнакомцев или смотрят просто сквозь них. Многих гостей такой прием здорово пугал, и они больше никогда туда не возвращались. Те же, кто оставался, в большинстве своем представляли богемные круги, беглецов из этого мира. Их чувство взаимозависимости заставляло беречь друг друга от попадания в эпицентр выплеска личной враждебности или неприязни. Вот почему здесь через ручей всегда были копы, которые в любой момент могли ворваться на вечеринку непрошеными гостями.

Даже «Проказники» чувствовали себя не совсем уверенно с Ангелами, так что первую вечеринку пришлось заметно подогревать ЛСД. Позже, когда угроза насилия окончательно улетучилась, кислотой закидывались вовсю. Сначала Ангелы употребляли ее осторожно, никогда не привозили с собой свою, но довольно быстро они наладили получение кислоты на своей собственной территории… так что перед каждым пробегом в Ла Хонду происходил общий сбор капсул, которые они тащили к Кизи и распространяли там, за деньги или еще за какое-нибудь вознаграждение.

Как только «отверженные» восприняли ЛСД как правильную, ништяковую вещь, они начали обращаться с ней так же безбашенно, как и с другими своими любимыми игрушками и развлечениями. Чуть раньше тем летом был достигнут консенсус относительно того, что любое вещество, достаточно мощное, чтобы лишить человека возможности ездить на байке, не должно употребляться… но, когда после нескольких вечеринок у Кизи общее сопротивление было сломлено, Ангелы принялись заглатывать ЛСД, как только наркотик попадал им в руки. А это, разумеется, происходило даже чересчур часто благодаря их многочисленным контактам на подпольном наркорынке. В течение нескольких месяцев им пришлось как-то ограничивать себя – хронически не хватало наличных. Если бы было налажено бесперебойное обеспечение Ангелов кислотой, и месяца бы не прошло, как наверняка половина тогдашних outlaws уже спалила бы свои мозги дотла. Однако случилось так, что Ангелы забрасывались кислотой в допустимых пределах – человеческий организм выносил такие дозы без напряга. Одни становились просто более разговорчивыми, а другие – замолкали вообще. ЛСД – гарантированное лекарство от скуки, болезни, распространенной среди Ангелов Ада не меньше, чем в любых других слоях Великого Общества… и в те дни в «Эль Эдоб», когда вообще ничего не происходило и не хватало денег на пиво, кто-нибудь, например Джимми, или Терри, или Скип, могли объявиться с капсулами, и все вместе предпринять спокойное путешествие Куда-Нибудь Еще.

Вопреки всем ожиданиям, большинство Ангелов становились под кислотой необычайно тихими. За редким исключением, с «кайфующими» Ангелами было проще контактировать, чем с трезвыми как стеклышко и нормальными на их собственной территории. Кислота нивелирует, сводит на нет многие из их условных рефлексов. Остается лишь немного угрюмого коварства или довольно вялая готовность драться, а это именно те чувства, которые руководят Ангелами в их отношениях с чужаками. Их агрессивность улетучивается; исчезает недоверие, которое делает их похожими на выставляющих все свои колючки диких животных, чувствующих западню. Это было так странно, что я до сих пор всего так и не понял. Тогда у меня возникало довольно странное ощущение, что наступало как бы затишье перед бурей, и они не могут заглотнуть столько кислоты, чтобы испытать ее действие по полной программе, и что рано или поздно вся атмосфера, все испытанные ощущения будут сведены на нет чьей-нибудь чертовски замедленной реакцией. Но существовала масса доказательств, что кислота их действительно накрывает. Ангелы наплевательски относятся к тому, что психиатры считают пределом безопасной дозировки; они удваивали, а затем утраивали допустимый максимум, часто закидывались 800 или 1000 микрограммами в течение 12 часов. Некоторые начинали подолгу рыдать и завывать, бормоча бессвязные и бессмысленные фразы людям, которых никто кроме них больше не видел. Другие впадали в кататонический криз и долго-долго молчали, а затем внезапно возвращались к жизни, рассказывая истории о путешествиях в далеких землях и о совершенно невероятных видениях. Однажды ночью Маго потерялся в лесу, и его охватила паника… Он кричал, звал на помощь, пока кто-то не вывел его обратно на свет. Как-то другой ночью Бродяга Терри решил, что он уже умер как человек, но возродился к жизни в виде петуха, которого должны были зажарить на костре, как только смолкнет музыка. И, когда заканчивалась та или иная мелодия, он подскакивал к магнитофону и вопил: «Нет! Нет! Пусть она играет, играет!» Outlaw, чье имя я забыл, прыгал на «горных лыжах» с почти перпендикулярного двухсотфутового склона на глазах у полиции; все аплодировали ему, когда он перескочил через край, но кто-то успел схватить его буквально на лету и помогал удерживать равновесие, пока из-под каблуков его сапог вылетали огромные комья земли. Один-единственный раз Ангел попытался задушить свою «благоверную» на крыльце дома Кизи. Прошло меньше часа после того, как он проглотил свою первую и последнюю капсулу. Больше никто никого не убил и не поранил.

Мой собственный опыт приема кислоты довольно скуден, если рассматривать его с точки зрения тотального заглатывания ЛСД; он варьировался в зависимости от той компании, в которой я находился, и в зависимости от обстоятельств… и если бы мне пришлось вновь выбирать любое из полудюжины путешествий, которые я помню, я бы повторил одну из тех вечеринок с Ангелами Ада в Ла Хонде, со всем этим подавляющим безумным светом, копами на дороге, скульптурой Рона Буассе, смутно вырисовывающейся на фоне деревьев и большими громкоговорителями, вибрирующими в такт звукам песни «Mister Tambourine Man» Боба Дилана. Атмосфера была наэлектризована до предела – в таких случаях говорят: «В воздухе пахло грозой». Если от Ангелов исходило ощущение опасности, то оно было весьма интригующим и гораздо более реальным, нежели все, что может каким-то образом получиться в результате проходящего под контролем эксперимента или у изысканно хрупкого сборища прекрасно образованных правдоискателей, жаждущих познания заключенной в капсуле мудрости. Прием кислоты вместе с Ангелами – это было настоящим приключением; они были слишком невежественны, чтобы знать, чего ожидать, и слишком дикими, чтобы чего-нибудь бояться. Они просто глотали продукт и тащились… что, наверное, так же опасно, как говорят эксперты, но такой трип получается гораздо ядренее, чем путешествие, в которое ты отправляешься, сидя в какой-нибудь стерильной палате со снисходительным «проводником» и оравой нервных хипстеров-притворщиков. Насколько мне известно, не было случаев, чтобы «отверженные» мотоциклисты под действием ЛСД начинали безумствовать. Возможно, психика хулигана слишком бедна, чтобы стойко переносить своего рода скрытое безумие, вызванное кислотой. Законодатели, требующие запрещения ЛСД, неизменно ссылаются на преступления, совершенные интеллигентными энтузиастами из среднего или высшего класса, до этого не замеченными в каких-либо связях с криминалом или бандитизмом. Убийство разделочным мясным ножом в Бруклине быстро дало ход расследованию в Сенате США. Предполагаемый убийца, подающий большие надежды выпускник университета, утверждал, что улетел под ЛСД на три дня и не может вспомнить содеянного. Законодательный орган штата Калифорния выпустил жесткий закон против ЛСД сразу после того, как один полицейский чиновник из Лос-Анджелеса клялся и божился, что кислота заставляет людей залезать голыми на деревья, бегать с воплями по улицам, ползать на четвереньках по лужайкам, с аппетитом поедая траву. Один студент в Беркли вышел из окна третьего этажа со словами: «На мой трип уйдет столько же времени, сколько занял бы путь до Европы». При падении он разбился насмерть.

Ни один из этих инцидентов не был связан с тем элементом американского общества, который обычно ассоциируется с криминальным поведением. Преступления, совершенные под действием психоделиков, так же, как и взвинчивание цен, уклонение от уплаты налогов и растраты, психоделические преступления, судя по всему, являются пороком более зажиточных классов. И это никак не связано с ценой на ЛСД: от 75 центов за капсулу, или куб, и до 5$. Последняя цифра – максимальная цена за двенадцатичасовой трип немыслимой интенсивности. Героин, в отличие от ЛСД, является несомненно пороком представителей низшего класса и по-прежнему обходится для большинства наркоманов в пределах 20$ в день, но обычно – гораздо дороже.

Сейчас трудно сделать определенные выводы, и лихорадка с принятием новых законов по ЛСД в 1965 и 1966 годах, наверное, сорвет любые значимые исследования этого вещества на многие годы. А между тем, эксперимент Кизи должен был бы быть отмечен, проанализирован и, может быть, расширен исследователями, придерживающимися подобных убеждений. Даже в своем сокращенном виде этот эксперимент опроверг общепринятое мнение относительно: 1) природы ЛСД, 2) структуры и привыкания к кислоте личности хулигана или 3) и то, и другое.

Один из лучших званых вечеров в Ла Хонде пришелся на уик-энд Дня труда 1965 года, первую годовщину монтерейского изнасилования. К тому времени блицбросок Ангелов к вершинам скандальной популярности был в самом разгаре, и они постоянно общались с прессой. Репортеры и фотографы ошивались вокруг «Эль Эдоб» почти каждый уик-энд – задавая вопросы, фотографируя и надеясь стать свидетелями какого-нибудь отвратительного действа, чтобы на следующий день поднять скулеж на первых страницах своих изданий. Полиция Окленда отрядила специальный квартет, которому было поручено постоянно вести тщательное наблюдение за Ангелами. Они периодически объявлялись в баре, добродушно улыбались в ответ на поток оскорблений и долго толкались рядом с байкерами, чтобы убедиться: outlaws знают, что они под колпаком. Ангелы обожали такие визиты, им гораздо больше нравилось базарить с легавыми, чем с симпатизирующими им чужаками или даже с репортерами, количество которых в «Эль Эдоб» росло не по дням, а по часам. Несмотря на крепнущую дурную славу «отверженных», полиция Окленда никогда не сдавливала горло Ангелам своими наездами до предсмертного хрипа, чего нельзя сказать о политике в отношении других отделений. Даже когда энтузиазм полицейских и оказываемое ими давление достигло апогея, все равно отношения отделения Баргера с местным законом имели специфический оттенок. Сонни объяснял это как создание потенциального единого фронта в связи с давно ходившими слухами о готовящемся восстании чернокожих в Восточном Окленде, который и негры, и Ангелы считали своей территорией. Легавые, по его словам, рассчитывали на Ангелов, чтобы «держать ниггеров в ежовых рукавицах».

«Они ниггеров больше боятся, чем нас, – заметил Сонни. – Потому что тех до хера, а нас мало».

Отношения Ангелов с неграми из Окленда были такими же противоречивыми, как и с полицией. Их понятие о цвете кожи странным образом искажено и подмухлевано, так что отдельные «хорошие цветные» находятся по одну сторону баррикад, а масса «сумасшедших ниггеров» – по другую. Один из «Кочевников» (бывшее отделение в Сакраменто) снимал квартиру пополам с художником-негром, который устраивал все вечеринки Ангелов, не испытывая никакой неловкости. «Отверженные» называли его «настоящим клевым чуваком».

«Он – художник, – сказал мне Джимми однажды вечером на вечеринке в Окленде. – Я не очень-то разбираюсь в искусстве, но говорят, что он – клевый».

Чарли – еще один «хороший цветной». Жилистый маленький негр, ездивший с Ангелами так долго, что очень трудно объяснить, почему же он до сих пор не член клуба. «Черт, я восхищаюсь маленьким ублюдком, – сказал мне один Ангел. – Но он никогда не попадет в клуб. Он-то думает, что попадет, но кишка у него тонка… блядь, да для этого только и требуется – отрезать два черных яйца, и я могу тебе сказать, кого ребята будут искать в комнате в первую очередь».

Я никогда не спрашивал Чарли, почему он не ездит с «Драконами» Ист-Бэй, общенегритянским клубом outlaws, таким же, как и «Трепачи» из Сан-Франциско. У «Драконов» такой же, как и у Ангелов, наполовину надуманный порыв и накал страстей, и их компания, с воем несущаяся по хайвею, как ни ворчи, смотрится ярко и эффектно. Они предпочитают разноцветные шлемы, а их байки, кричащая смесь чопперов и мусоровозок, – все как один «харлеи 74». «Драконам», как и Ангелам, в большинстве своем за двадцать, и почти все они практически безработные. Так же, как и у Ангелов, у них отмечается исключительная тяга к различным поступкам и действиям, от которых за километр несет насилием или чем-то в этом роде.

Как-то унылым вечером в пятницу, вскоре после моей встречи с Ангелами из Окленда и задолго до того, как мне стало известно о существовании «Драконов», я стоял в дверях «Эль Эдоб»… И вдруг парковочную стоянку заполонили около двадцати больших, блистающих хромом байков, на которых сидела наидичайшим образом выглядевшая компания негров – такое я видел впервые в жизни. Они свалились как снег на голову в сопровождении остервенелого рева моторов и спешились так непринужденно, важно и уверенно, что моим инстинктивным желанием при их появлении было бросить пиво и бежать без оглядки. Я проболтался с Ангелами достаточно долго, чтобы врубиться в подспудный смысл их представлений о «ниггерах»… И вот сейчас они оказались здесь – банда черных коммандос, вломившихся прямо на командный пункт Ангелов Ада. Я отошел от двери и передислоцировался в такую точку, откуда можно было бы беспрепятственно рвануть на улицу, когда начнется махаловка цепями.

Той ночью в баре сидело примерно тридцать Ангелов, и многие из них опрометью бросились наружу, не выпуская из рук свое пиво, чтобы посмотреть, что за гости такие к ним пожаловали. Но было не похоже, чтобы они готовились к драке. И в тот момент, как «Драконы» вырубили свои двигатели, Ангелы приветствовали их дружескими насмешками, начиная от «а не вызвать ли легавых» и заканчивая «запереть вас, ублюдков, чтобы не наводили ужас на и без того охуевших от страха граждан». Баргер обменялся рукопожатием с Льюисом, президентом «Драконов», и спросил, что слышно. «Где вы это, чуваки, все прячетесь? – спросил Сонни. – Если бы почаще сюда приезжали, могли бы попасть в газеты». Льюис засмеялся и представил Сонни, Терри и Пузо каким-то новым членам «Драконов». Большинство черных outlaws, похоже, знали настоящие имена Ангелов. Некоторые из них зашли в бар, а другие шатались по парковке, то и дело пожимая руки знакомым и восхищаясь байками. Разговор шел по большей части о мотоциклах, и, хотя он был подчеркнуто дружелюбным, все же чувствовалась определенная сдержанность. Тут Сонни представил меня Льюису и некоторым членам его команды. «Это – писатель, – сказал Баргер с улыбкой. – Бог его знает, о чем он пишет, но он хороший человек». Льюис кивнул и пожал мне руку. «Как поживаешь? – сказал он. – Если Сонни говорит, что у тебя с ним о’кей, то и у нас с тобой о’кей». При этих словах он так широко улыбнулся, что мне почудилось, будто он вот-вот зайдется в приступе хохота, давая мне ясно понять, что сразу раскусил, что я за штучка такая – хитрый мошенник и кидала, но не собирался портить шутку, выдав меня Сонни с потрохами.

«Драконы» пробыли около часа, а затем умчались туда, куда они, собственно, и направлялись. Позже Ангелы не приглашали их на свои вечеринки, и мне показалось, что обе команды испытали облегчение оттого, что их встреча в «Эль Эдоб» прошла так гладко. Судя по всему, Ангелы вообще забыли о существовании «Драконов», как только те скрылись из виду. Привычная для «Эль Эдоб» суета возобновилась… знакомая пивная скукотища, рев музыки хонки-тонк из автомата, приезжающие и уезжающие байки, разлетающиеся по столу для игры в пул шары и хриплая, резкая, изобилующая повторами болтовня людей, которые так много времени провели вместе, что могли расправляться со скукой одним-единственным способом – упиваясь до зеленых чертей и полной потери рассудка. Сонни уехал, как обычно, рано, и, когда он садился на свой черный «спортстер» на парковке, я вспомнил о «Драконах» и спросил, чем объяснить их дружеские отношения с Ангелами. «Да на самом деле мы не так уж и близки, – ответил Баргер. – И, пока я президент, сердечными друзьями нам не бывать. Но они не похожи на большинство ниггеров. Они нашего поля ягода».

Больше я никогда не видел «Драконов» в «Эль Эдоб», но остальных негров, заявлявшихся в паб, ждал совершенно другой прием. Однажды вечером, на выходные в конце августа, в бар зашли четверо. Всем было за двадцать, одеты в спортивные куртки, без галстуков, а один из вошедших был настолько большой, что едва протиснулся в дверь, – почти семь футов ростом, и весил он где-то фунтов двести пятьдесят или триста. Бар был забит до отказа, но эти четыре негра нашли какой-то свободный закуток, и верзила завязал, судя по всему, дружескую беседу с Доном Мором, фотографом, который только что получил титул «Почетного Ангела». Остальные «отверженные» проигнорировали вновь прибывших, но через полчаса Мор и черный Голиаф начали материть друг друга. Предмет их ожесточенного спора так и остался тайной, покрытой мраком. Позже Мор рассказывал, что по ходу их беседы купил «большому ниггеру» два пива. «Затем он заказал еще одно, – объяснял Мор. – И я сказал ему, что буду последним мудаком, если за него заплачу. Вот и все, что случилось, старый. Он напрашивался на неприятности, как только сюда зашел. Когда я сказал, чтобы он сам купил себе это чертово пиво, так как я заплатил за первые два раунда, он стал насмехаться – и я пригласил его выйти со мной подышать свежим воздухом».

Пока до остальных Ангелов дошло, что назревает драка, двое уже приняли боевые стойки на парковке. Но к моменту обмена первыми ударами место поединка было уже окружено плотным кольцом зрителей. Мор налетел на своего огромного противника без лишних предисловий, резко бросился вперед и со всей силы ударил негра по голове – на этом драка закончилась.

Негр, не видя ничего перед собой, дернул рукой, и в ту же секунду на него обрушились все остальные. Ему одновременно вломили и в живот, и по почкам. На его голове – живого места не осталось… Один из его друзей рванул было на выручку, но наткнулся на каменное предплечье Тайни и грохнулся, потеряв сознание. У оставшихся двоих хватило сообразительности, чтобы смыться. Монстр отшатнулся на мгновение назад, затем ринулся вперед, все еще размахивая руками, пока ему не вмазали сбоку и не отправили в легкий нокаут. Трое «отверженных» попытались схватить его, но он вырвался и, как слон, ворвался в бар. Глядя на него, нельзя было сказать, что он получил серьезные травмы, но из нескольких небольших порезов шла кровь, и после града ударов, обрушившихся на него со всех сторон, он не мог ориентироваться в пространстве. Его снова сбили с ног, но он быстро поднялся и облокотился об автоматический проигрыватель. До этого гигант был движущейся, стремительно бросающейся из стороны в сторону мишенью. И только двум или трем Ангелам удалось крепко его ударить. Но сейчас его загнали, как зверя. Около пяти секунд ничего не происходило. Негр отчаянно вертел головой, пытаясь найти свободный проход, чтобы выскочить наружу, но взметнувшийся чуть ли не от самого пола крупнокалиберный кулак-бомба Тайни засветил ему в левый глаз. Он рухнул на автомат, разбив стеклянную крышку, и осел на пол. На какое-то мгновение казалось, что все – он готов, но после шквала ударов сапогами по ребрам негру удалось опрокинуть одного из нападавших и подняться на ноги. Он не успел как следует выпрямиться, как Энди, один из самых слабых и молчаливых из Ангелов, засветил ему в правый глаз бешеным ударом ногой, который мог проломить череп любому нормальному человеку. На этот раз чернокожий насмешник отключился по-серьезному, а Сонни схватил его за воротник и повалил на спину. Каблук сапога врезался негру в рот. Он был совершенно беспомощен, его лицо залито кровью… Однако избиение продолжалось. Наконец Ангелы выволокли его наружу и бросили лицом вниз на парковке.

Первая полицейская машина приехала сразу же после окончания побоища. Две другие выскочили с разных сторон, затем подъехал воронок и наконец «скорая помощь». Ангелы настаивали, что огромных размеров пострадавший вытащил нож и его было необходимо обезвредить и обезоружить. Копы посветили вокруг своими фонариками, но никакого ножа не обнаружили. Негр был не в том состоянии, чтобы что-то отрицать, хотя очухался почти мгновенно и смог дойти до машины «скорой помощи». Все происходящее, похоже, устраивало полицию, по крайней мере на момент их пребывания у «Эль Эдоб». Они сделали несколько записей и предупредили Сонни, что пострадавший может выдвинуть обвинения, когда выйдет из шокового состояния, но мне показалось, что они считали дело уже закрытым… Настоящее правосудие восторжествовало.

Дело об этом избиении никогда не рассматривалось в суде, но оно привело Ангелов в чрезвычайно возбужденное состояние. Они серьезно забеспокоились, так как ни на минуту не сомневались, что ниггеры попытаются отплатить им той же монетой.

И в следующий раз они наведаются сюда уже не вчетвером. Ха, вчетвером… К чертям собачьим! В следующий раз грянет массированный ответный удар. Скорее всего они нападут безлунной ночью… дождутся времени закрытия, надеясь захватить Ангелов пьяными и беспомощными… и затем сделают свой ход. Тоскливый неоновый покой на Четырнадцатой улице будет неожиданно нарушен зловещим пересвистом. Потные черные тела, волна за волной, отхлынут от командного пункта в «Догги Дайнер» на Восточной Двадцать Третьей, в молчании двинутся по улицам к своим позициям по всей линии фронта, примерно в четырехстах ярдах от «Эль Эдоб». Затем прозвучит разбойничий призывный свист, и первая волна ниггеров помчится, словно свора дьяволов в преисподнюю, через Восточную Четырнадцатую, игнорируя красный свет, и обрушится на Ангелов, размахивая своим первобытным самодельным оружием.

С момента инцидента с Большим Ниггером прошло уже много времени, но каждый раз при разговорах с Ангелами они снова и снова убеждали меня, что пробку вот-вот выбьет из горлышка бутылки. «Мы точно знаем, что это произойдет в субботу вечером, – скажет мне Сонни. – Нам уже настучали». Я уверил его в своем желании оказаться рядом с ними, когда нападение произойдет. Все случилось так, как я говорил.

Несколькими месяцами раньше я бы посмеялся над всей этой историей, как над своего рода путанной-перепутаной подростковой галлюцинацией… но я провел большую часть этого лета в пьяно-кровавых, блядско-драчливых кабаках Восточного Окленда, и мои представления о реальности и о животном начале, заложенном в каждом человеке, претерпели серьезные изменения.

Конец лета. Вечер под выходные… Я вылез из своей машины на парковке в «Эль Эдоб». Кто-то окликнул меня пронзительным шепотом, и я кивнул компании Ангелов, стоявших у дверей. Шепот послышался вновь, но никто из тех, кого я мог видеть, не произнес ни слова. Потом до меня дошло, что кто-то копошится на крыше. Я посмотрел наверх и увидел голову Сонни, который выглядывал из-за большого выступа. «Сзади заходи, – прошипел он. – Там есть лестница».

На задворках, за огромной, сваленной как попало кучей ящиков, я разглядел-таки двадцатифутовую лестницу, ведущую на крышу. Я вскарабкался наверх и обнаружил лежащих в углу Сонни и Зорро. В завалах обрезков толя байкеров почти не было видно. Сонни был вооружен AR-16, новейшей винтовкой американской армии, а Зорро держал в руках карабин M-1. Между ними на крыше штабелями были сложены патроны в коробках и обоймах, рядом лежал фонарик и стоял термос с кофе. Они сказали, что ждут появления ниггеров. Так складывался вечер трудного дня.

Их предчувствия не сбылись – но Ангелы с месяц держали вооруженных охранников на крыше в «Эль Эдоб», пока окончательно не уверились в том, что ниггеры запуганы до смерти. Однажды днем, в самый разгар напряженности, Баргер и пятеро Ангелов поехали на своих байках на стрельбище в Альмеде, держа за спинами ружья, стянутые ремнями. Они выбрали дорогу, проходящую через центр Окленда. Телефон полиции разрывался от сообщений о вооруженном до зубов патруле Ангелов, проследовавшем на юг через центр города. Но полицейские не могли ничего сделать. «Отверженные» выставили свои незаряженные ружья напоказ и соблюдали ограничение скорости. Они чувствовали необходимость попрактиковаться в стрельбе по мишеням… и, если их появление негативно сказалось на самочувствии граждан, черт с ними – это была проблема граждан, а не их.

Большинство Ангелов прекрасно знают, что не стоит рисковать, демонстрируя свое оружие в открытую, но кое у кого дома собраны настоящие личные арсеналы – ножи, револьверы, автоматические ружья и даже самодельный бронированный автомобиль с пулеметом на подставке. Им не по душе пустая болтовня об имеющемся у них вооружении… это единственный способ для Ангелов подстраховаться, в том случае если Главный Коп решится бросить им открытый вызов. Ангелы абсолютно уверены, что такой день не за горами.

«Нет, я бы не назвал их «расистами». Не совсем так. Может быть, в глубине души они такие и есть. Если ты заметил, нет ни одного негра-Ангела. Но Ангелы просто не встают на чью-либо сторону, и поэтому они становятся пропитанными антинегритянским духом и вообще настроены против любого человека» ( полицейский инспектор из округа Сан-Бернардино ).

На языке политиков и представителей по связям с общественностью Ангелы оказались на «пике популярности» в конце 1965-го. Пробег на День труда во владения Кизи повлек за собой падение их славы по всем статьям: города по всей стране с нетерпением ждали вторжения, надеясь, что их изнасилуют и разорят. Национальная гвардия была вызвана в такие важные пункты, как Паркер, штат Аризона, и Кларемонт, штат Индиана. Канадская полиция организовала специальное наблюдение на границе рядом с Ванкувером, Британская Колумбия; а в Кетчуме, штат Айдахо, местные жители взгромоздили пулемет на крышу аптеки на Главной улице. «Мы готовы к появлению этих подонков, – сказал шериф. – Мы упрячем половину из них за решетку, а половину отправим на кладбище».

Увеселительная прогулка Ангелов в Ла Хонду буквально опустила прессу. «Отверженные» совершили много странных, быстрых путешествий, но они никак не соотносились с пятью «W». Одно из моих самых ярких воспоминаний того уик-энда – программная речь Терри, адресованная полиции на хайвее. Он завладел микрофоном, подсоединенным к каким-то мощным громкоговорителям, и использовал эту возможность, чтобы высказать полиции все, что наболело, говорил о морали, музыке и безумии… Терри закончил речь на пронзительной, душераздирающей ноте, которую не скоро забудет департамент шерифа Сан-Матео.

– Запомните, – истерически кричал «отверженный» в микрофон. – Просто запомните, что, пока вы стоите здесь, на этой холодной дороге, выполняя свой праведный долг и наблюдая за всеми нами, секс-маньяками и торчками, отрывающимися здесь по полной программе… просто подумайте, что ваша маленькая старушка жена сидит себе дома с каким-то грязным стариной Ангелом Ада, шурующим между ее бедер!

Затем послышался взрыв дикого хохота, который прекрасно был слышен на дороге. «Что вы думаете об этом, вы, безмазовые легавые? Вы проголодались? Мы принесем вам немного чили, если у нас что-нибудь тут осталось… но не надо торопиться домой, позвольте вашей жене протащиться».

В победном хаосе, царившем в тот День труда, было трудно понять, что Ангелы перегнули палку и один из самых лучших контактов, который им удалось установить, вот-вот лопнет, рухнет, перегорит. Шухер в провинциальных городках считался уже навязшей в зубах устаревшей дребеденью, да и копы здорово напрягались по этому поводу. А наркокруги хиппи явились совершенно новым течением, последним писком моды, – совсем другой, как выяснилось, тусовкой, – но, так как война во Вьетнаме все больше занимала умы общественности, Ангелы оказались в общей упряжке.

Постепенно, месяц за месяцем, они скатывались в политику, но картина оставалась несколько туманной, а одним из наиболее обескураживающих элементов была географическая близость к Беркли, цитадели радикализма Западного побережья. Беркли – соседняя дверь с Оклендом, но между ними нет ничего общего, кроме границы на карте и нескольких дорожных указателей, и во многом они столь же отличаются друг от друга, как, например, Манхэттен и Бронкс. Беркли, как Манхэттен, – город колледжей, магнит для бродяг-интеллектуалов. Окленд – магнит для людей, ищущих почасовую оплату работы и дешевое жилье. Они не могут позволить себе жить в Беркли, в Сан-Франциско или в любом из предместийБэй-Эреа, заселенных представителями среднего класса. Это шумное, уродливое, с крайне неприветливым душком место, и со своего рода обаянием – вроде того, которое нашел в Чикаго Сэндберг. И это место – естественная окружающая среда для хулиганов, скандалистов, дебоширов, подростковых банд и межрасовых разборок.

Мощное паблисити Ангелов Ада, которое здорово мешало повсеместному освещению студенческого бунта в Беркли, расценивалось в либерально-радикально-интеллектуальных кругах как отличный предлог для заключения с Ангелами союза. Такой альянс виделся интеллектуалам вполне естественным. Более того, агрессивная, антиобщественная позиция Ангелов – их отчужденность, или, если хотите, своего рода умопомрачение, – оказалась чудовищно привлекательной для Беркли, кишащего эстетами. Студенты, которых едва хватало, чтобы подписать петицию или обокрасть какого-нибудь барыгу, были очарованы рассказами об Ангелах Ада, грабящих города и говорящих все, что им только взбредет в голову. Но важнее всего была репутация Ангелов как людей, презирающих полицию и успешно издевающихся над законом. Для удрученного своей несостоятельностью студента-радикала такой образ был, разумеется, мощным и притягательным. Ангелы не дрочили, они насиловали. Они не погрязли в теориях, песнях и цитатах, а шумно являли себя миру, поигрывая мускулами и гордясь настоящими яйцами.

Медовый месяц продолжался около трех месяцев. Идиллия закончилась резким разрывом 16 октября, когда Ангелы Ада атаковали демонстрацию под лозунгом «Вон из Вьетнама!» на границе Окленда с Беркли. Экзистенциальные герои, передававшие по кругу косяки вместе с радикалами из Беркли на вечеринках Кизи, неожиданно превратились в злобных, ядовитых тварей, набросившись на тех же самых либералов, размахивая кулаками и крича: «Предатели, коммунисты, битники!» Когда напряжение вылилось в настоящее противостояние, Ангелы Ада твердо сомкнули ряды с копами, Пентагоном и Обществом Джона Берча. Прежнее веселье Беркли облачилось в траурные одежды, а Кизи, судя по всему, погрузился во мрак безумия…

Это нападение стало ужасным ударом для тех, кто видел Ангелов Ада пионерами человеческого духа. Однако для всех, кто знал их достаточно хорошо, такой поворот дела выглядел совершенно логичным. В целом Ангелы всегда придерживались фашистской точки зрения. Они настаивали и, похоже, верили, что фетиш свастики – не более чем антисоциальная шутка, гарантированный трюк, чтобы вставить пистон «цивилам», обывателям, налогоплательщикам – всем тем, кого они презрительно называют «гражданами». На самом деле под «гражданами» они имели в виду средний класс, буржуазию, бюргеров, но таких слов Ангелы не знают и подозрительно относятся к тем, кто пытается объяснить их значение. Если они хотят коварно и хитро преуспеть в содомизации «цивилов», то должны отбросить свастику и украсить свои байки серпом и молотом. На хайвеях тогда начнется Конец света… Сотни прокоммунистически настроенных головорезов странствуют по сельской местности на больших мотоциклах в поисках неприятностей.

Первая стычка произошла в субботу днем, на полпути марша протеста из кэмпуса Беркли в Оклендский армейский терминал, где грузили на транспорт людей и вооружение для отправки на Восток. Около пятнадцати тысяч демонстрантов спустились вниз по Телеграф-авеню, одной из главных улиц Беркли, и столкнулись лицом к лицу на окраинах города со стеной из четырехсот оклендских полицейских в строевой стойке – в шлемах, с прижатыми к груди дубинками. Копы стремительно развернулись и построились клином. В центре в позиции игрока, защищающего яйца при штрафном ударе, стоял шеф Туфмэн (Зубастик), отдававший приказ за приказом после долгих и нудных разговоров по переносной рации. Было ясно, что без драки маршу не добраться до границы Окленда. Я подоспел к месту конфронтации как раз со стороны Окленда – у меня был магнитофон, камера и удостоверение прессы, но все равно потребовалось почти тридцать минут, чтобы просочиться через кирпичики стены из полицейских, действующих по принципу «ни-одного-человека-ни-одной-пяди-земли». Многие журналисты, среди которых были и «законные» представители прессы, получили от ворот поворот.

До сих пор я не могу понять, как именно дюжине Ангелов Ада, явно исполненных решимости устроить беспредел, удалось пробраться через кордон и напасть на лидеров марша протеста именно в тот момент, когда они вышли вперед, чтобы провести переговоры с шефом Туфмэном-Зубастиком. Во главе мчался Тайни, сбивая с ног любого, кто на свою беду оказывался у него на пути. Ангелов быстро усмирила полиция Беркли, но до этого им удалось избить несколько человек, разорвать несколько плакатов и порвать провода микрофонов от аппаратуры, озвучивающей выступление лидера протестующих. Это и была та самая скандальная драка, закончившаяся тем, что одному легавому сломали ногу.

По словам коммандос хипстеров, пытавшихся объяснить причины нападения, все это следовало считать недоразумением и следствием отсутствия взаимопонимания: Ангелов одурачили копы, и их мозги начали работать совсем по-другому, благодаря тайно выплачиваемым деньгам Правого Крыла, и они, конечно же, подтвердят свою приверженность общему делу, как только просекут реальное положение вещей.

Но реальное положение вещей на самом деле оказалось гораздо сложнее, чем казалось хипстерам. Еще один марш протеста против войны во Вьетнаме назначили на середину ноября, и за это время состоялись многочисленные встречи между мозговым трестом антивоенного движения и Ангелами Ада. Баргер сидел в своей гостиной, терпеливо выслушивал все, что ему хотели сказать члены Комитета по проведению Дня защиты Вьетнама, а затем отметал все сказанное ими как ненужный мусор. Люди из Беркли спорили долго, хорошо и убедительно, но они, похоже, так никогда и не осознали, что вещали на совершенно другой частоте. И не имело никакого значения, сколько бород, косяков или капсул с кислотой они могли собрать; Сонни считал их мелким говнецом… На этом все было кончено.

Ангелы, впрочем, как и другие «отверженные» мотоциклисты, – убежденные антикоммунисты. Их политические взгляды ограничены таким же ретроградным патриотизмом, какой дает возможность существовать Обществу Джона Берча, Ку-клукс-клану и Американской нацистской партии. Они не способны разглядеть всю ироничность взятой на себя роли… странствующие рыцари веры, от которой они уже давным-давно отлучены. Ангелы будут в числе первых, кого изолируют, пересажают или замочат, если политики, с которыми они, как им кажется, согласны, когда-либо придут к власти.

В течение нескольких недель, предшествующих второму маршу на Оклендский армейский терминал, Аллен Гинзберг провел большую часть своего времени, пытаясь убедить Баргера и его людей не атаковать демонстрантов. «Отверженные» никогда не сталкивались с людьми типа Гинзберга: для них он был не от мира сего. «Этот чертов Гинзберг собирается нас всех переебать, – сказал Терри. – Для чувака, который совершенно не похож на «цивила», он самый «наицивильнейший» сукин кот, которого я когда-либо видел. Старый, тебе надо было быть там, когда он сказал Сонни, что любит его… Сонни не знал, что, черт возьми, ему ответить».

Ангелы никогда по-настоящему не понимали, что имел в виду Гинзберг, но его нервирующая искренность и тот факт, что его любил Кизи, по зрелом размышлении навели их на мысль учинить нападение на марш. Аллен же, несомненно, рассматривал их решение как происки правых. Незадолго до Ноябрьского марша Гинзберг опубликовал в «Жало Беркли» свое обращение, озаглавленное:

К АНГЕЛАМ

Аллен Гинзберг

Вот мысли – тревоги – обеспокоенных

    демонстрантов

Что Ангелы нападут на них

    для прикола, или чтобы сработать себе

        во славу,

    или отвести от себя стрелы легавых

        или войти в доверие полиции и прессы

            и/или ради Денег правого крыла,

Что это – сознательная сделка,

    заключенная с полицией Окленда,

        или что это – неосознанная связь,

            подразумевающая понимание

                взаимную симпатию

                    обмен на то

что Окленд прекратит преследование Ангелов

    если они нападут & разгонят Марш &

        спровоцируют беспорядки.

Есть ли в сказанном доля правды или же

    это —

    паранойя

        демонстрантов с неустойчивой

            психикой?

Поскольку Ангелы – хамелеоны

    и во всеуслышание не дают никаких

        гарантий

            относительно того, что можно

          положиться на их спокойствие

              и миролюбие

Беспокойные души из числа демонстрантов,

по природе своей

    жестокие, несдержанные,

        заходящиеся в истерике

            оправдывают действия полиции

через насилие утверждая свое право на

    самооборону

        логически обосновывая дух насилия,

            скрытый у них в

                душе.

Это оставляет за демонстрантами выбор —

    защищать самих себя,

        применяя силу, принимая во внимание

            страх & степень опасности

развязывая руки более иррациональному

    меньшинству бунтарей

или в лучшем случае – защищать самих себя,

    хладнокровно

НО – ТОГДА – ОНИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ГОТОВЫ, ЧТО ИХ УПРЕКНУТ В БЕЗЗАКОНИИ,

или же у демонстрантов есть выбор

    не защищать себя —

        возможно тогда полиция оставит их

            в покое

(ведь мы не получили четких гарантий

    от полиции Окленда

        что они честно будут стараться

            поддерживать порядок и

                охранять наше законное право

                    на демонстрацию),

если вы перейдете в наступление

    & оставите за собой тела избитых в кровь

        невинных пацифистов,

            юношей & старух

ТОГДА ИХ ЗАКЛЕЙМЯТ КАК БЕЗОТВЕТСТВЕННЫХ ПОДЛЕЦОВ ВСЕ:

И вы сами, и пресса, и общество

    & обожающие насилие леваки

    & правые.

При создавшемся положении вещей Комитетом поддержки Вьетнама одобрено проведение политики пацифизма для демонстрантов, КОТОРЫЕ ПРОСТО НЕ БУДУТ ДРАТЬСЯ. И попытаются превратить марш в ВЕСЕЛЫЙ СПЕКТАКЛЬ.

Есть ли у Ангелов какие-либо вопросы к

Комитету поддержки Вьетнама?

Какие-либо сомнения, которые следует

развеять немедленно?

Чем они так недовольны?

Что Ангелы собираются сделать 20 ноября?

Неужели у них действительно есть какой-то план?

Давайте сейчас составим свой план, который

всем нам обеспечит безопасность и спокойствие.

Паникеры, вьющиеся вокруг открытых

заседаний Комитета поддержки Вьетнама верят,

что суть имиджа Ангелов заключается во фразе:

«Они любят избивать людей для прикола»,

и таким образом ваша репутация здорово

подпорчена

особенно если вы время от времени

с одобрения общества & при согласии копов

находите себе какую-нибудь группу, которую

можете безнаказанно избивать.

Вы не хотите «меняться», хотите быть самими собой, & если под этим вы также понимаете садизм или вынужденную враждебность, тогда налицо ситуация, из которой вы можете легко выпутаться.

НО НИКТО НЕ ХОЧЕТ ОТВЕРГАТЬ

    ДУШИ АНГЕЛОВ АДА

        или заставить их измениться —

            МЫ ПРОСТО НЕ ХОТИМ,

                ЧТОБЫ НАС ИЗБИЛИ

* * *

Цель марша протеста заключается в попытке

наглядно показать,

что террор во Вьетнаме творится

тем же самым террором, что царит внутри

нашей страны

на глазах у всех теряющей ту же самую психологию жестокости которая потакает избиению желтоголовых гуков во Вьетнаме

Так бациллы заразной болезни

            поражают мирные отношения между

                людьми здесь,

                    разрешая публичное массовое

                        преследование тех, кто несогласен

с

    углублением враждебности в отношениях между людьми

с

    массовым лицемерием

с

    широкомасштабным конфликтом

Масса демонстрантов

    не ПОЛИТИЗИРОВАНА, она

            ПСИХОЛОГОЛОВИЗИРОВАНА

и не хочет, чтобы страна скатывалась в привычное болото слепого насилия

& бессознательной жестокости & эгоизма ОТСУТСТВИЯ ОБЩЕНИЯ – с

внешним миром или потерянными в Америке меньшинствами

такими как вы сами

такими как мы сами

    КАК негры

        КАК плановые

            КАК коммунисты

                КАК битники

                    КАК берчисты

                        КАК даже так называемые

                            «цивилы»

Я боюсь что однажды

люди которые ненавидят нас мирных

Демонстрантов & позволяют вам избивать

нас, —

cтрашась тех из нас, кто относит себя к

Пацифистам —

    позже, все еще сохраняя в своем

    сердце страх и ненависть,

    Переключатся на вас,

    точно так же боясь и вас,

    или попросят вас переключить вашу

    ненависть и страх на другие меньшинства

Например

на негров.

    В конечном счете цепь замкнется на вас

    самих и друг на друге.

    (Так работала схема с коричневыми

    рубашками в Германии,

    которая во всю использовалась пышущими

    ненавистью политиками

    & которых потом сожгли в печах

    концентрационных лагерей.

    Я думаю так.)

* * *

Я уже говорил, что мы в основном не профессиональные политики. И вы говорите, что политика вам безразлична. Но вы заглатываете крючок с политической наживкой и поддерживаете геополитическую позицию, поощряя бомбардировки Вьетнама.

* * *

Что ЕЩЕ, помимо этой политической мишуры, может снять напряжение с Ангелов Ада?

* * *

Это напряжение пронизывает всех, не только вас

Отправиться на войну, получить повестку,

сшибить деньги, работая на войну & военную экономику, и быть развеянным в прах

бомбой, быть повязанным

из-за травы —

избавить от этого напряжения может одно —

вы должны снять его

ВНУТРИ САМИХ СЕБЯ —

Обрести Мир означает перестать ненавидеть самого себя

прекратить ненавидеть людей которые ненавидят вас

перестать излучать это НАПРЯЖЕНИЕ

РЯДОМ ЕСТЬ ЛЮДИ, В КОТОРЫХ ЭТОГО НАПРЯЖЕНИЯ НЕТ,

В БОЛЬШИНСТВЕ ВЫСТУПАЮЩИХ ЗА МИР ЭТОГО НАПРЯЖЕНИЯ НЕТ,

Они хотят, чтобы вы присоединились к ним, чтобы снять напряжение с вас & со всех нас.

Снять напряжение – Паранойю, сжигающую человека страхом и беспокойством, —

со всех нас, И с полиции, и со всех запуганных —

ДАТЬ НАДЕЖДУ и четко действовать так

чтобы эта надежда проявилась на самом деле —

– будучи добрым, а

– не жестоким —

и это останется в памяти и за это воздастся.

Загонять себя, других и полицию в угол

– значит увеличивать напряжение.

Избиение Вьетнама не уберет это

– напряжение —

    даже если вся страна присоединится

      к Ангелам Ада

мир подключит все имеющееся напряжение

  & мир будет

    уничтожен —

(так чуть было не случилось при Гитлере)

Да, пришло время лишить свастику ее силы,

– как символа Напряжения

    и вернуть свастику назад индусам и

      Мирным Мистикам

        & Курильщикам Ганджи в Калькутте

Можно ли представить что то же самое

– проделывается

    с Серпом и Молотом?

Я видел Еврейские Звезды & существует

– M13 & ЛСД

    & Негритянский Полумесяц

Чтобы, покоясь в виде изображений на

ваших спинах,

свидетельствовать о том, что вы счастливы.

* * *

Я призываю битников или вьетников не желать себе иного пути который не был бы общим для всех – признанным & приемлимым для всех – я призываю, чтобы они желали того пути, идя по которому мы смогли бы забыть о напряжении& отрицании.

Мое желание – разделять, а не

МОНОПОЛИЗИРОВАТЬ образы, ибо я не хочу

– Чувствовать себя ОДИНОКИМ

    На Земле.

Я не желаю себе ненужных страданий, я не желаю этого никому – ни вам, ни полицейским, ни вьетнамцам, ни всей Вселенной,

    населенной людьми.

* * *

Как же избавиться вам от напряжения?

Если перестать угрожать взять вверх над другими, тогда люди оставят вас в покое.

Перестали ли вы угрожать участникам Марша?

Если вы угрожаете, значит, вы ДОЛЖНЫ

– желать напряжения.

    Мы пытаемся

снять его с вас & с нас & с

копов & с США & с Китая & с Вьетнама.

Это напряжение – качество человека, это эмоции, а вовсе не закон природы.

* * *

Много ли Ангелов действительно понимают вашу политическую позицию,

Кроме того, что тактически это – снижение напряжения?

Многие ли ненавидят демонстрантов?

И действительно хотят опустить их?

Чья это дурость – лично твоя или же Тайни, или же это на самом деле то, чего вы все желаете?

Если вы врубаетесь в ПЛАН, почему же вы тогда не врубаетесь, что целое поколение

которое не врубается в военный беспредел войны так же обожает план & самосознание & спонтанность & волосы & они ваши настоящие братья по крови.

А не те жесткие типы-моралисты

которые сотворили и утвердили негативный образ воинствующей Америки?

Великий образ – который все могут купить – это ваш собственный

идеальный Образ —

Свободная душа УИТМЭНА, друга той же Свободной Дороги!

Я прошу вас быть товарищем-Камарадо, другом, добросердечным человеком, любовником, потому что подавляющее большинство

мирных демонстрантов

на самом деле уважает & чтит ваше чувство одиночества

& борьбу & скорее всего предпочитает быть для вас миролюбиво настроенными близкими друзьями

чем

обезумевшими, страдающими паранойей

– врагами

избивающими друг друга.

Это, вероятно, относится и к полиции тоже

– форменная одежда которых скрывает

    обычные человеческие тела.

Есть грубые и жестокие души – которые верят, что вся вселенная наполнена злом —

Они боятся секса & плана & мотоциклов & МИРА даже если все вокруг дышит покоем и умиротворенностью —

Они боятся самой жизни, не осознавая ее безвредной пустоты —

это те люди, над которыми мы должны

работать – творя для них любовь —

      взрывая свой и их разум —

смягчая их сердца, расширяя границы их

сознания

и постепенно нашего сознания,

собственного —

не нападая друг на друга

Все, кто разъединен – банкроты —

Цивилы, «разбитые», евреи, негры, Ангелы Ада, коммунисты & американцы.

Вмешательство Ангелов Ада и Тайни,

– вероятнее всего, было весьма полезно —

оно заставило лидеров и демонстрантов

– заглянуть внутрь самих себя, чтобы понять

насколько их марш – слепая агрессия

– движущий мотив которой – гнев &

стыдливое желание найти кого-нибудь,

чтобы ОБВИНИТЬ

  & драться & Вопить

ИЛИ

Насколько марш станет свободным

самовыражением

– спокойных людей которые сдерживали

– свою собственную ненависть

– и отвращение

и теперь демонстрируют американскому

народу

как ему контролировать свой страх &

ненависть

и как один раз и навсегда покончить с

напряжением

придуманным для уничтожения этой планеты

и как ВЫПОЛНИТЬ ВОЗЛОЖЕННУЮ НА НАС ЗАДАЧУ ЛИКВИДАЦИИ ЦАРСТВА НАПРЯЖЕНИЯ НА ЗЕМЛЕ.

Это обращение было представлено как выступление в колледже Сан-Хосе штата в понедельник, 15 ноября 1965 года, перед студентами и представителями Ангелов Ада из Бэй-Эреа.

Несмотря на призывы Гинзберга, Сонни сказал мне еще за неделю до марша, что он собирается встретить демонстрантов с «такой большой командой байков outlaws, какой никто в Калифорнии никогда не видел». «Аллен с друзьями руководствуются добрыми намерениями, – сказал он. – Но они просто не понимают, что происходит». Поэтому было большой неожиданностью, когда 19 ноября – за день до начала марша – Ангелы созвали пресс-конференцию, чтобы объявить, что они не собираются сражаться на баррикадах. В пресс-релизе, распечатанном на мимеографе, говорилось: «Хотя мы уже заявили о своем желании выступить против этой демонстрации, против этого жалкого проявления антиамериканской деятельности, мы считаем, что, в интересах общественной безопасности и защиты доброго имени Окленда, мы не станем подтверждать правоту действий Комитета поддержки Вьетнама фактом нашего присутствия… потому что наша обеспокоенность как патриотов тем, что эти люди делают для нашей великой нации, может спровоцировать насилие с нашей стороны… а любое реальное столкновение только вызовет сочувствие по отношению к этой банде предателей».

Кульминацией пресс-конференции было чтение Баргером телеграммы, которую он уже послал Его Превосходительству Президенту Соединенных Штатов:

ПРЕЗИДЕНТУ ЛИНДОНУ Б. ДЖОНСОНУ
РАЛЬФ БАРГЕР-МЛАДШИЙ

1600 Пенн Авеню
Президент Ангелов Ада, Окленд, Калифорния

Вашингтон (Округ Колумбия )

Дорогой господин Президент!

От своего имени и от имени моих товарищей я собираю группу лояльных к власти американцев-добровольцев для исполнения долга во Вьетнаме, в тылу регулярных частей. Мы полагаем, что отборная группа подготовленных горилл (sic!) деморализует Вьет-Конг и приблизит триумф дела свободы. Мы готовы приступить к тренировкам и исполнению нашего долга немедленно.

С уважением,

* * *

По причинам, так и не ставшим достоянием гласности, мистер Джонсон почему-то не торопился принять предложение Баргера и извлечь из него пользу. Ангелы так никогда и не отправились во Вьетнам. Но они и не разогнали марш протеста 20 ноября, и кое-кто поговаривал, что это означало одно – «отверженные» начали меняться в лучшую сторону.

«В этом сообществе у нас нет проблем с полицейскими – у нас возникает проблема с людьми» ( бывший шеф полиции Окленда ).

Примерно в то же время наступило ухудшение в моих столь длительных отношениях с Ангелами. Весь юмор улетучился из действий нашей пьесы, когда они стали всерьез верить посвященным Ангелам публикациям прессы… И выпивать с ними было уже не так весело, как раньше. Исчезла вся магия их имен. Вместо Мастера по Кидалову, Гнуса и Но! Поехали, появились Лютер Янг, И. О. Стам и Скарлет III Обыкновенный. Никакой таинственности, никакой мистики… передержка, как при фотосъемке, свела всю опасность к величине известного всем знаменателя, и, по мере того, как лица на групповом портрете становились все более ясными и легко читаемыми, этот портрет терял свою привлекательность.

Девять месяцев я прожил в мире, который на первый взгляд казался чем-то оригинальным, непохожим на все доселе окружающее нас. С самого начала было ясно, что та угроза, которую они якобы представляли, имела мало общего с их растиражированным прессой образом, но существовал определенный кайф в том, чтобы разделять с Ангелами удовольствие от поднятого ими переполоха. Позже, по мере того как они привлекали к своим персонам все больше и больше внимания, окружавший их мистический туман становился все прозрачнее и прозрачнее, пока не исчез вовсе.

Как-то раз я сидел в «Эль Эдоб» и наблюдал за Ангелом, впаривающим пригоршню барбитуратов паре прыщавых панков не старше шестнадцати. И в этот момент до меня дошло, что корни этого поступка не имеют никакого отношения к освященному временем американскому мифу, а начинают вырастать из земли под ногами общества нового типа, которое только еще формируется. Расценивать Ангелов Ада как хранителей старой «индивидуалистской» традиции, «сделавшей эту страну великой», – всего лишь довольно безболезненный способ посмотреть вокруг и увидеть, чем же они являются на самом деле: никаких романтических пережитков, а лишь первая волна того будущего, к встрече с которой мы всей прошлой историей подготовлены не были. Ангелы – это прототипы. Отсутствие у них образования превращало их в совершенно бесполезные существа для экономики с высоким уровнем развития техники, но и давало им массу свободного времени, чтобы взращивать, холить и лелеять в душах чувство обиды, трансформировать его в своеобразный культ разрушения. Этот культ средства массовой информации упорно рисуют как некую разновидность чудаковатости, возникшей в результате одиночества, как временное явление, которое очень быстро исчезнет, – стоит лишь на него обратить внимание недремлющего ока полиции.

Такая точка зрения весьма оптимистична, и оптимизма в ней станет еще больше, если полиция с ней согласится. К сожалению, все не так… Копы, которые знают Ангелов только по отчетам в прессе, временами просто боятся их, но близкое знакомство, доходящее иногда до фамильярности, вызывает у тех же копов презрительное отношение. Те полицейские, которые знакомы с Ангелами не понаслышке, а на личном опыте, как правило, не считают их какой-либо широкомасштабной угрозой обществу. А с другой стороны, по крайней мере девяносто процентов из тех десятков полицейских по всей Калифорнии, с которыми я разговаривал, серьезно обеспокоены тем, что они называют «поднимающейся волной беззакония» или «опасной тенденцией неуважения закона и порядка». Для них Ангелы Ада – всего лишь один из симптомов гораздо более грозного явления… «Поднимающейся Волны».

«В большинстве своем это тинейджеры, – сказал молодой патрульный в Санта-Круз. – Пять лет назад было достаточно лишь поговорить с ними, дружелюбно сказать им – что сойдет с рук, а что не сойдет. Думаю, они были такими же дикими, но все-таки прислушивались к голосу рассудка». Он пожал плечами, то и дело трогая барабан 38 Special, который висел у него на ремне. «Но сейчас, черт возьми, все по-другому. Никогда не знаешь, когда какой-нибудь паренек налетит на тебя, или достанет пистолет, или просто оттолкнет тебя и драпанет прочь. Значок теперь для них ни черта не значит. Они совсем не уважают его, совсем не боятся. Черт, да мне лучше заметать по полдюжине Ангелов Ада каждый день в неделю, чем вмешиваться в какую-нибудь драку на большой пивной вечеринке в средней школе. Когда дело имеешь с парнями на мотоциклах, ты по крайней мере знаешь, с кем борешься. А эти ребятишки способны на все. Я хочу сказать, у меня от одного их вида мороз по коже. Я заставил себя понимать их, но не более того».

Тем не менее, тенденции в политике и проблемы административных властей никогда не интересовали Ангелов, и даже после их временного примирения с полицией Окленда они смотрели на копов очень просто – как на врагов. Их не интересуют ни настроения, ни идеология других бунтарских элементов. Для них все сравнения – либо слишком безапелляционны, либо оскорбительны. «В мире существуют только два рода людей, – как-то ночью объяснял мне Маго. – Ангелы – и люди, которые мечтают стать Ангелами».

Но даже Маго не всегда сам в это верит. Когда вечеринка в самом разгаре и все идет, как надо, пиво льется рекой, а шлюшки ходят толпой, быть Ангелом – одно удовольствие. Но в один из этих унылых дней, когда сражаешься с зубной болью и пытаешься наскрести несколько долларов, чтобы оплатить дорожный штраф, хозяин врезает другой замок в твою дверь, если ты не вносишь просроченную квартирную плату… тогда Ангелом лучше не быть, что толку-то? Не посмеешься, не позубоскалишь, когда твой рот полон гнилушек, которые мучительно болят все время, и ни один зубной врач не прикоснется к тебе, пока не выложишь денежки на бочку. Да, когда вся гниль, скопившаяся в теле, прорывается болью, начинаешь понимать, что боль – слишком маленькая цена, которую ты должен заплатить за высшую из наград: быть праведным Ангелом.

Этот довольно сомнительный парадокс является стержнем жизненной позиции outlaws. Человек, который сам запорол все свои возможности выбирать, не может позволить себе роскошь менять свои установки. Он должен превратить в капитал то, что у него осталось, и не может позволить себе признаться (причем не имеет значения – часто или нет он вспоминает об этом), что каждый день такой жизни заводит его еще дальше в тупик. Большинство Ангелов понимают, где они находятся, но не знают, почему они там. Они достаточно приземленные натуры в том, что касается вечных истин, и не могут понять, что лишь немногие лягушки в этом мире – Заколдованные Принцы, скрывающие свое истинное лицо под маской. Остальные – просто жабы, и не имеет значения, сколько очарованных девок они целуют или насилуют, они все равно останутся этими мерзкими земноводными… Жабы не разрабатывают законы и ничего не меняют в базовых структурах общества. Однако, если пару раз поглубже заглянуть себе в душу и сделать соответствующие выводы, могут произойти серьезные изменения в течение всей жизни. Жаба, которая верит, что к ней нечестно относятся, даже не зная, о ком идет речь, всегда будет привлекательна для злобного, мстительного невежества, которое отражает взгляд Ангелов Ада на человечество. Между ощущением того, что тебя здорово нагрели, и этикой тотального возмездия нет особенного различия в ментальном плане или, по крайней мере, его нет между ощущением жестокого выебона и некоей разновидностью своеобразной мести, являющейся результатом грубого нарушения общественной благопристойности.

Outlaws четко занимают антисоциальную позицию, хотя большинство Ангелов как личности являются вполне естественным порождением того же общества. Корни этого противоречия уходят в глубь времен, и оно имеет параллели на каждом уровне американского общества. Социологи называют это «отчуждением» или аномией. Человек чувствует себя отрезанным, оставленным за пределами любого социума, частью которого он, вероятно, считал себя. В обществе со строго определенной мотивацией, жертвами подобного «отчуждения» становятся обычно группы экстремалов, сойтись вместе которым не дает различие во взглядах и своеобразный языковой барьер – чересчур специфичная и непонятная непосвященным система языковых конструкций и кодов.

Но в обществе, где отсутствует стрежневая, основная мотивация, в обществе, которое настолько брошено на произвол судьбы и плывет по течению и которое так дуреет от смущения, глядя на себя самое, что президент Эйзенхауэр вынужден учредить Комитет по достижению национальных целей (Committee of National Goals), в этом обществе весьма распространено чувство ненужности и заброшенности. Особенно среди людей достаточно молодых – чтобы отмахиваться от сознания собственной вины, которую они должны вроде бы чувствовать, уходя от достижения целей и выполнения задач, никогда не считая их делом своей жизни. Оставим за стариками право на удовольствие захлебываться от стыда за то, что они облажались. Законы, которые они приняли, чтобы поддерживать жизнь мифа, уже не работают; так называемый Американский путь все больше смахивает на плотину, сделанную из дешевого цемента, с таким огромным количеством дырок, что у закона не хватит пальцев заткнуть все эти отверстия. С конца Второй мировой войны в Америке успешно плодилось и размножалось массовое «беззаконие». Это отнюдь не политический вопрос, а ощущение новых реалий, неотвратимости гнева, временами переходящего в отчаяние, – в обществе, где даже высшее руководство, похоже, цепко хватается за соломинку.

В силу понятий, принятых в нашем Великом Обществе, Ангелы Ада и все подобные им – неудачники, аутсайдеры, банкроты и бунтари. Это «отверженные», ищущие хоть каких-то путей, чтобы хоть как-то сойтись с миром, для которого они являются трудноразрешимой проблемой. Ангелы Ада – не визионеры-мистики, а крайне твердолобые консерваторы; и если они предвестники или авангард чего-то «этакого», то «этакое» – все что угодно, только не революция морали, вошедшая в моду в кампусах. Они – растущий, как на дрожжах, легион молодых, полных сил людей, чья неиспользованная энергия неизбежно найдет тот же выход для своей деструктивности, который подобные Ангелам «отверженные» искали в течение многих лет. Разница между студентами-радикалами и Ангелами Ада заключается в том, что студенты бунтуют против прошлого, в то время как Ангелы сражаются с будущим. Единственным объединяющим их моментом стало презрение к настоящему, к сегодняшнему дню, или к status quo. Нечего и говорить, что некоторые из студентов-радикалов в Беркли, и десятке других кампусов, – такие же необузданные и агрессивные, как и любой из Ангелов Ада, и что не все Ангелы – жестокие громилы и потенциальные наци. Это действительно было так, до тех пор пока Ангелы не стали столь известны и популярны. Не далее как в начале 1965-го и полудюжина Ангелов, жарь их или пеки в Аду, не сказала бы, что там происходит, в этом кампусе Беркли. Если бы они были серьезно заинтересованы в травле красных, они бы обязательно нарисовались на собраниях, где любой мог говорить все что душе угодно – абсолютное торжество свободы слова! Но они так не поступили. И даже не расхаживали с важным видом в толпе, чтобы попасть в поле зрения фоторепортеров и потом полюбоваться на свое изображение в газетах. И примерно в то же время они даже не побеспокоили своим присутствием пикет Комитета борьбы за расовое равноправие (CORE) на Джек Лондон Сквер, в центре деловой части Окленда!

Весной и в начале лета 1965 года, когда они уже начинали реально оценивать масштабы их дурной славы, Ангелы проигнорировали довольно редкую возможность разругаться вдрызг и с борцами за гражданские права, и с демонстрантами, выступавшими под лозунгом «Вон из Вьетнама!». Им было просто наплевать. Ну, во всяком случае, мало кто из них об этом думал… да и сейчас большинство из них совершенно равнодушно относится ко всяким подобным штучкам.

Однако бремя славы заставило Ангелов Ада тщательнейшим образом следить за своим имиджем; они начали читать газеты, как политики, строго следя за упоминанием всего, что было ими сказано и сделано. И, поскольку они общались с прессой все больше и плотнее, их неизбежно просили высказаться на злобу дня. («Скажи мне, Сонни, а есть ли у Ангелов Ада какая-либо позиция по вопросу войны во Вьетнаме?» «Как ты относишься к движению за гражданские права, Тайни?») Ответы старательно копировались и повторялись… И вот уже Ангелы Ада открыли для себя одну интересную вещь: они могут созвать пресс-конференцию с массой кинокамер для того, чтобы вылить на головы слушателей (и читателей) длинные скучные потоки слов и всяких заявлений. Службам новостей такие шоу безумно нравились, и хотя многое из того, что было связано с Ангелами Ада, преподносилось с большой долей юмора, сами «отверженные» этого не замечали. Им просто моча в голову ударяла, стоило лишь лицезреть свои физиономии на экране телевизора. К тому моменту, когда дела приняли такой оборот, внутри клуба не возникало и тени сомнений относительно вероятности каких-либо отклонений от утвержденной идеологии. Баргер и другие лидеры выступали от имени всей организации, и любой, кто выражал свое несогласие с выработанными принципами, мог навсегда сказать «прощай!» своим «цветам».

Никто, разумеется, даже и не пытался учинить что-нибудь подобное, а вообще-то в политических вопросах более или менее разбирались сам Баргер и пара-тройка других Ангелов. Но если Сонни не мог поделить что-нибудь с какимито пьяными демонстрантами, то тогда, по воле Господа нашего, начинали ссориться все вокруг. Вот так все и происходило. Хотя вплоть до конца 1965-го оставались кое-какие признаки того, что атмосфера Ла Хонды оказала на Ангелов благотворное влияние.

Однажды, за несколько недель до политического кризиса, Терри сидел в «Эль Эдоб», потягивал пиво и проникновенно разглагольствовал о разнице между Ангелами и хипстер-радикальными типами, с которыми он отрывался на вечеринке: «Знаешь, иногда я думаю, что ничего у нас не получится, – сказал он. – У этих, других людей есть по крайней мере нечто, что ими движет. Они тоже мудаки, мудозвоны и долбоебы, но они конструктивны. Мы тоже чертовски негативны. Вся наша мотня деструктивна. Я не вижу для нас какого-либо выхода, если мы не сможем найти другую тусовку, кроме резкого посыла всего на свете на фиг».

Шестью месяцами раньше единственной настоящей проблемой для Ангелов было не угодить в тюрьму, но теперь они были ангажированы и вынуждены стоять на митингах и встречах рядом с людьми, которые тоже были ангажированы. Мало кто из «отверженных» преуспел в новой тусовке, и для большинства такое времяпрепровождение было отнюдь не в радость. И для тех, кто мог оглянуться лет на десять, а то и больше назад, в прошлое, во времена враждебности и изоляции, все происходящее сильно смахивало на конец целой эпохи.

«Нет ни одного более мощного самоуничтожающего взрывного устройства, чем то, которое разработало само общество, общаясь с преступным элементом. Этот элемент заявляет о своем успешном развитии с такой громкостью и драматизмом, что и он сам, и все сообщество воспринимает вынесенный в отношении этого элемента приговор как четкую установку. Он сам осознает себя именно уголовным элементом, а сообщество наблюдает за ним в ожидании, что он дорастет до придуманной ему репутации, иначе – никакого доверия этому элементу!» ( Фрэнк Танненбаум «Преступление и Общество» ).

Отнюдь не будучи фриками, Ангелы Ада – логический продукт той культуры, которая сейчас заявляет, что она шокирована их существованием. Поколение, представленное редакторами Time, жило так долго в мире, полном целлулоидных «отверженных», ворующих зубную пасту и масло для волос, что не в состоянии противостоять реальности. Двадцать лет они просидели со своими детьми и любовались на вчерашних «отверженных», устраивающих погромы во вчерашнем мире… и сейчас они растят чад, которые думают, что Джесси Джеймс – телевизионный персонаж. Это то поколение, которое отправилось воевать за Маму, за Господа, за Яблочное повидло и за Американский образ жизни. Когда они вернулись домой, они короновали Эйзенхауэра и затем вышли в отставку и погрузились в головокружительный комфорт своих гостиных, где живет Великий Господин Телевизор, чтобы культивировать и смаковать тонкости американской истории, поданные под соусом Голливуда.

Должно быть, для них появление Ангелов Ада выглядело как замечательный, исполненный при большом стечении народа фокус или даже фигура высшего пилотажа. Нации запуганных тупиц всегда удручающе не хватало «отверженных», и тех немногих, кто прошел эту школу, всегда встречают с распростертыми объятиями: Фрэнк Синатра, Александр Кинг, Элизабет Тейлор, Рауль Дьюк… все они обладают чем-то сверх положенного для обычного человека, это люди с маркировкой «экстра».

В Чарльзе Старвэзере тоже было нечто особенное, но он не мог подрядить для себя агента, и, вместо того чтобы бросить все свои силы на Голливуд, он, обезумев, начудил в Вайоминге и убил с десяток людей. Он и сам не понимал, почему так поступил… В итоге штат приговорил его к смертной казни. Были и другие «отверженные», которые проехали, пролетели мимо кассы в пятидесятые. Ленни Брюс был одним из них; он так и не стал своим на телевидении. Брюс подавал умопомрачительные надежды вплоть до 1961-го, когда до людей, которые тащились от него, вдруг дошло, что говорит он и делает все не в шутку, а всерьез. И Старвэзер тоже был серьезным человеком. И Ангелы Ада – серьезные люди. Вскоре после появления статьи в Post Associated Press запустила эту тему в оборот, обозначив дату и место происшествия – Детройт: «По заявлению, сделанному вчера полицией, была обезврежена банда из семи подростков-террористов – тринадцати, четырнадцати и пятнадцати лет. Полицейские заявили, что ребята совершили поджог, вооруженное ограбление, ночную кражу со взломом и проявили жестокость по отношению к животным. Банда обычно носила капюшоны, сделанные из наволочек. Они называли сами себя «Местными Законниками» и выбрали объектами для своей ненависти евреев, негров и благополучных членов студенческих общин».

Несколькими месяцами раньше United Press International передала по своим каналам связи информацию на похожую тему из Далласа, озаглавив сообщение: ТОЛПА ПРЕПЯТСТВУЕТ СПАСЕНИЮ.

Путь пожарникам, пытавшимся проникнуть в горящий дом в южном Далласе в четверг вечером, был заблокирован группой из 60 вопящих, лезущих в драку подростков, которые отказались очистить улицу.

Пожарные вызвали полицию. Несколько нарядов полицейских, при помощи служебных собак, в конце концов разогнали молодых хулиганов, которых они описали как «бешеных панков».

Подростки выкрикивали угрозы и дрались с полицией.

Пожарные, которым все-таки удалось добраться до горящего дома, обнаружили там еле дышавшего двухлетнего Патрика Чемберса. Но было уже слишком поздно. По сообщениям, ребенок умер в госпитале.

Его мать, миссис Женева Чемберс, 31 года, и соседка, миссис Джесси Джонс, 27 лет, были госпитализированы в шоковом состоянии.

«Если ваши полицейские нарывались на напряги, тогда они приехали в нужное место, мы и о вас тоже позаботимся», – цитировал представитель пожарного департамента слова одного из подростков.

Пожарные сказали, что, когда они пытались реанимировать ребенка еще на лужайке перед домом, подскочили несколько подростков и «пытались пнуть мертвого ребенка ногами».

Были арестованы какая-то женщина и двое мужчин из собравшейся толпы в 400 человек.

Полиция сказала, что женщина расцарапала лицо и влепила пощечину полицейскому. Мужчины набросились на полицейских, пытавшихся помешать женщине, напавшей на офицера.

«Если ты напечатаешь это, я достану тебя, возьму тебя за жабры, и я убью тебя. Мне плевать, что происходит. Со мной покончат. Вот и все, ради чего я должен жить» ( Дэниэл Баррос, организатор Американской нацистской партии, в беседе с репортером New York Times, который раскопал доказательства, что сам Баррос был евреем ).

«Я был таким же, как и вы,

И вы будете такими же, как и я» ( Г. Гиммлер, цитата, нацарапанная на стене в помещении, где проходила вечеринка Ангелов Ада ).

Сейчас, разбирая навешанные на них ярлыки, Ангелов Ада, пожалуй, можно назвать не иначе как мутантами. Они урбанизированные outlaws с сельской этикой и новым импровизированным стилем самосохранения. Тот имидж, который они придумали сами для себя, основывался главным образом на том, что они видели в кинофильмах, в вестернах и в ТВ-шоу с напористыми, а иногда и неуклюжими персонажами. Именно оттуда они черпали свои сведения об обществе, в котором жили. Мало кто из них заглядывал в книги, и в большинстве случаев их образование заканчивалось в 15 или 16 лет и могло считаться лишь формальным. Свои скудные познания в истории Ангелы черпали из газет и журналов, начиная с комиксов… так что если они видели самих себя как персонажей, связанных с прошлым, то происходило это по одной причине: они никак не могли уловить ритм, свойственный настоящему, а тем более будущему. В их происхождении нет ничего выдающегося. Они сыновья бедняков, бродяг, неудачников и сыновей неудачников. Они похожи на миллионы других людей. Но их собирательный образ обладает своеобразным обаянием, столь очевидным, что это признает даже пресса, правда с известной долей цинизма. И в своем ритуальном флирте с реальностью пресса смотрела на Ангелов со смешанным чувством благоговейного страха, юмора и ужаса, оправданного, как всегда, раболепным потворством запросам публики. Причем вкусы публики для большинства журналистов – настолько сбивающая с толку и не стоящая серьезного внимания штука, что они давным-давно отдали тему расшифровки этого феномена на растерзание ораве людей, занимающихся предвыборными кампаниями, и, с позволения сказать, «специалистам-экспертам».

Стоит хорошенько подумать над причиной такой широкой популярности Ангелов. Имея на руках достаточно убедительные доказательства, они предполагают, что от тех людей, которые стоят у руля управления обществом, для мотоциклистов-outlaws пользы – как от козла молока, и они смирились со своей участью неудачников… Но, вместо того чтобы проигрывать и спокойно относиться к неудачам, они, один за одним, сплотились и, не забивая себе голову какими-то соображениями лояльности, безоглядно двинулись за пределы дозволенного. Может, у них и не было никакого ответа на вопрос о смысле бытия, но, по крайней мере, они еще крепко держатся на ногах.

Однажды ночью, на полпути домой после одной из моих еженедельных встреч с Ангелами, я вспомнил, как Джо Хилл встретил расстрельную команду из Юты и его последние слова: «Выше головы. Соберитесь с духом!» Не погрешу против истины, если скажу, что едва ли кто-нибудь из Ангелов мог слышать о Джо Хилле или об «Индустриальных рабочих мира» от продавца говенной травки, считающего себя знатоком юриспруденции. Однако в их поступках есть нечто общее и с Джо Хиллом и с «Уобблиз». У «Индустриальных рабочих мира» были весьма серьезные планы относительно переустройства общества, в то время как Ангелы намереваются только игнорировать существующую социальную структуру. От Ангелов не услышишь слов о том, что «мы наш, мы лучший мир построим», и до сих пор их реакция на окружающую действительность коренится в стихийной, кажущейся им законной и обоснованной убежденности, аналогичной той, что заставляет истеблишмент обрушивать свой неуемный гнев на «Уобблиз». Та же преданность делу, доводящая до самоубийства, те же самые ритуалы и клички, принятые внутри группы… и вся эта странная пирамида увенчана ощущением бесконечной войны с несправедливым миром. «Уобблиз» были неудачниками, сегодня такие неудачники – Ангелы… а если каждый неудачник в этой стране оседлает мотоцикл, вот тут-то и начнется… эпоха модернизации всей системы дорог.

Однако между словами «неудачник» и «отверженный» все-таки есть существенная разница. Первый – пассивен, второй – активен… Знаете, почему Ангелы так удачно скопировали своих предшественников? Главным образом потому, что они живут, воплощая в реальность мечты миллионов других неудачников, которые не цепляют на себя никаких вызывающих эмблем и которые даже не знают, что это такое – быть «отверженным». На улицах каждого города полным-полно людей, готовых выложить все свои деньги, лишь бы только превратиться – пускай всего на один день! – в волосатых громил со свинцовыми кулаками, которые переступают через тела упавших копов, вымогают халявную выпивку у запуганных до посинения барменов, а потом с диким грохотом уносятся прочь из города на огромных мотоциклах, изнасиловав дочь банкира. Даже те, кто считает, что всех Ангелов без исключения следует насильно усыпить или отправить в состояние анабиоза, вдруг понимают, что без труда могут сами перевоплотиться в этих чудовищ. Они требуют по отношению к себе восхищения – пусть по принуждению, – которое сродни психическому онанизму.

Ангелам не нравится, когда их называют «неудачниками», «проигравшими», но они уже научились жить с этим ярлыком. «Что ж, похоже, я такой и есть, – сказал один из них. – Но ты смотришь на неудачника, который, прежде чем окончательно выйти вон, устроит здесь настоящий беспредел, такой, что тебе ад покажется раем…»

 

22

«Тот, кто становится зверем, избавляется от боли быть человеком» ( доктор Джонсон ).

«Весь квартал неожиданно взорвался шумом возбужденной, патологически отвратительной толпы. Истеричные женщины рвались в исступлении вперед, заходясь почти в сексуальном экстазе, царапая и нанося удары полицейским и агентам, пытаясь дотронуться до тела. Грудастая пухлая женщина с жирными огненно-рыжими волосами прорвалась через оцепление и обмакнула в лужу крови свой платок, прижала его к потной одежде и, пошатываясь, словно пьяная, пошла вниз по улице…» ( из отчета о смерти Джона Диллинджера ).

К Рождеству тусовочная жизнь сбавила обороты и Ангелы исчезли со страниц газет. Тайни потерял работу, Сонни погряз в долгом судебном процессе по обвинению в покушении на убийство, а «Эль Эдоб» был стерт с лица земли «клинбабой». Ангелы кочевали из одного бара в другой, но они очень быстро поняли, что гораздо труднее создать заново место для постоянного зависалова, чем сохранить старое. Да и в Сан-Франциско течение событий заметно замедлилось. Френчи провел три месяца в Главном госпитале, после того как рядом с ним взорвался бак с бензином, а Пых оказался за решеткой в результате шумной ссоры с двумя копами, которые устроили налет на вечеринку по случаю дня рождения одного из Ангелов.

Зимой «отверженные», как правило, впадают в анабиоз. Многим из них приходится идти работать, чтобы обеспечить себе страховку по безработице следующим летом, для больших вечеринок на открытом воздухе погода совсем неподходящая и холодная, а из-за постоянно моросящего нудного дождя поездки на мотоциклах становятся опасными для жизни их владельцев.

Похоже, пришло то самое время, когда необходимо заняться работой, и я выпал из тусовки. Иногда заглядывал Терри, чтобы держать меня в курсе происходящих событий. В один прекрасный день он заявился со сломанной рукой и сказал, что разбил свой мотоцикл, благоверная его бросила, а ниггеры взорвали его дом. Я слышал о случившемся с его домом от жены Баргера, Эльзи, которая устроила некое подобие пункта связи в своем жилище в Окленде. Во время очередного обострения отношений между Ангелами и неграми из Окленда кто-то бросил самодельную бомбу в окно дома, который снимал Терри. Огонь уничтожил и дом, и все рисунки Мэрилин. Она была хорошенькой миниатюрной девушкой лет девятнадцати, с длинными светлыми волосами. Ее родители были почтенными и уважаемыми людьми, достойно коротавшими свои дни в одном из городков в Долине. Она прожила с Терри почти шесть месяцев, украшая стены своими художествами, но иметь дело со взрывающимися бомбами ей как-то не хотелось. Чаша терпения Мэрилин переполнилась, и они довольно быстро разошлись… почти сразу же после переезда в другое место. «Однажды ночью я вернулся домой, а ее нигде не было, – рассказывал Терри. – Она оставила только записку: «Дорогой Терри, все на хуй». И на этом все было кончено».

Вплоть до января не происходило ничего интересного. И вот накрылся Матушка Майлз. Он ехал на своем байке через Беркли, когда из боковой улицы выскочил грузовик, и они ударились лоб в лоб. У Майлза был перелом обеих ног и проломлен череп. Он пролежал шесть дней в коме, и умер утром в воскресенье, не дотянув всего лишь двадцати четырех часов до своего дня рождения – ему исполнилось бы тридцать лет… Так Майлз оставил свою законную жену, двух детей и верную подружку Энн.

Он был президентом отделения Сакраменто. Его влияние было так велико, что в 1965 году он перевел целиком свой клуб в Окленд, заявив, что из-за постоянного преследования со стороны полиции жизнь байкеров стала совершенно невыносимой. «Отверженные» просто собрали все свои шмотки и переехали, ни на секунду не сомневаясь в мудрости принятого Майлзом решения. Настоящее имя Майлза – Джеймс, но Ангелы прозвали его Матерью, или Матушкой.

«Думаю, к нему это прозвище прилепилось потому, что он был нам, считай, родной матерью, – говорил Пузо. – Майлз был поистине великим, великим человеком. Он заботился о каждом. И беспокоился о каждом. На него всегда можно было положиться».

Я же знал Майлза с несколько другой стороны. Мать не доверял писателям, но никаких напрягов у нас с ним не возникало – он раз и навсегда решил для себя, что я никоим образом не собираюсь упрятать его за решетку, и стал относиться ко мне весьма дружелюбно. У него было огромное пивное пузо портового грузчика, круглое лицо и очень приметная борода. Мысль о том, что Майлз мог оказаться обычным хулиганом, казалась мне абсурдной. Список его проступков, зафиксированных полицейскими, включал типичный для Ангелов Ада набор: пьянство, буйство, драки, бродяжничество, дебош, мелкие кражи и несколько обвинений в «предполагаемом совершении преступлений», так и не дошедших до рассмотрения судом. Но он не был одержим теми демонами, которые любили вселяться в его друзей и подбивали их на совершение всяких сомнительных поступков. Счастья в нашем мире он не нашел, но особенно на этой неудаче не зацикливался, правда чувство мести ему было не чуждо, но в основном Матушка всегда горел желанием рассчитаться либо за обиды, нанесенные Ангелам, либо ему лично. Ничего глобального. Можно было выпивать с Майлзом, не беспокоясь, что он внезапно бросится на кого-то или незаметно стянет твои деньги со стойки. Такие фокусы были ему несвойственны. Бухло, похоже, делало его более добродушным. Как и большинство лидеров Ангелов, он был человеком исключительно сообразительным, с отлично развитым чувством самоконтроля, которому доверяли все остальные.

Услышав о Матушкиной смерти, я позвонил Сонни, чтобы узнать относительно похорон. Но к тому моменту, когда мне удалось разыскать президента, о подробностях дела уже трубили все газеты и радиостанции. Мать Майлза договорилась о том, что похоронят сына в Сакраменто.

Процессия outlaws собиралась у дома Баргера в четверг утром в 11 часов. Ангелы много раз отправлялись на похороны своих товарищей, но только сейчас они попытались проехать траурной колонной целых 90 миль по главному хайвею штата. Кстати, никто не исключал вероятности того, что полиция Сакраменто попытается не пустить их в город.

Сигнал о сборе был получен по телефону в понедельник, а подтверждение правильности информации поступило во вторник. Эти похороны не должны были стать чем-то подобным погребению Джея Гэтсби. Ангелы хотели, чтобы все участники траурного пробега облачились в полную парадную форму. Дело было вовсе не в статусе Майлза; смерть любого Ангела требует от остальных достойной демонстрации силы. Это своеобразный способ подтверждения занимаемого положения, причем не для покойника, а для живых. С отсутствующих на похоронах не взимают никаких штрафов, в этом нет никакой необходимости. В дешевом одиночестве, пронизывающем жизнь каждого «отверженного», похороны – суровое и мрачное напоминание о том печальном факте, что их племя недосчиталось еще одного воина. Из круга общения выпал еще один контакт, враги воспрянут духом и станут наглее, чем прежде, а защитникам веры потребуется Нечто, чтобы справиться с холодком печали и скорби. Похороны – подходящее время для подсчета преданных Делу душ, возможность проверить, много ли их осталось. И никто не будет скулить, что, дескать, вот двигатель забарахлил, что ночь напролет глаз не сомкнул, провел много часов в пути, на холодном ветру, чтобы прибыть вовремя.

Байкеры начали съезжаться в Окленд рано утром в четверг. Большинство «отверженных» были уже в Бэй-Эреа или, по крайней мере, в пятидесяти или шестидесяти милях от нее, но компания «Рабов Сатаны» ехала всю ночь в среду, отмахав пять сотен миль из Лос-Анджелеса, чтобы присоединиться к главной колонне. Другие приезжали из Фресно и Сан Хосе, из Санта-Розы: «Висельники», «Неприспособленцы», «Президенты», «Ночные Райдеры», «Алканы» и какие-то типы совсем без «цветов». Невысокого роста, с суровым выражением лица человек, с которым вообще никто не разговаривал, был одет в куртку капрала артиллерии из шерстяной ткани защитного цвета, с единственным словом «Одиночка», написанным голубыми чернилами на спине, – так обычно подписываются на каком-нибудь непонятном документе.

Я переезжал через мост над Заливом, когда мимо, игнорируя ограничение скорости, промчалась дюжина «Цыганского Жулья». Они разделились, чтобы обойти меня с двух сторон. Секундами позже затерялись впереди в тумане. Утро было холодным, и весь транспорт медленно двигался по мосту, за исключением мотоциклов. Внизу в Заливе можно было разглядеть скопление грузовых судов, ожидающих, когда освободятся причалы.

Процессия тронулась с места ровно в одиннадцать – сто пятьдесят байков и около двадцати машин. Через несколько миль к северу от Окленда, на мосту Каркинес, к «отверженным» присоединился полицейский эскорт, который должен был контролировать их движение. Машина дорожного патруля сопровождала караван на всем пути следования в Сакраменто. Ведущие Ангелы ехали по двое в ряд по правой полосе, твердо придерживаясь шестидесяти миль в час. Вместе с Баргером колонну возглавляла его неряшливая преторианская гвардия: Маго, Томми, Джимми, Скип, Тайни, Зорро, Терри и Жеребец Чарли Совратитель Малолетних. Это театрализованное действие мешало нормальному движению транспорта на протяжении всего пути. Они выглядели сборищем пришельцев, гостями из другого мира. «Отбросы земли», «самый низший вид животных», «армия немытых насильников»… которую эскортировала к столице штата машина дорожного патруля с включенной желтой мигалкой. Выдерживаемый всеми четкий темп процессии сделал ее неестественно торжественной. Даже сенатор Мерфи и тот безошибочно определил бы, что никакой опасности в себе этот пробег не таит. Те же самые бородатые лица, те же серьги и эмблемы – свастики и оскаленные черепа, развевающиеся на ветру, но на этот раз не было видно прикидов для вечеринок, никакого издевательства над «цивилами». Они все еще продолжали играть свою роль, но уже всерьез, без всякого юмора. Единственная неприятность на маршруте произошла, когда процессию остановили полицейские, получив жалобу от владельца бензоколонки, что кто-то украл четырнадцать кварт масла во время последней заправки. Баргер быстро собрал деньги, чтобы рассчитаться с мужиком, пробормотав, что тот, кто спер это масло, заслуживает того, чтобы его отметелили цепью… но позже. Ангелы заверили друг друга, что это, вероятно, был какой-то панк в одной из машин позади каравана, какой-то безмазовый говнюк, не имевший понятия о классе.

В Сакраменто все было спокойно. Сотни любопытных выстроились на дороге между моргом и кладбищем. Внутри небольшой церкви у гроба с телом томились в ожидании компания друзей детства Джима Майлза, несколько родственников, приглашенный священник и трое заметно нервничающих служек. Они знали, кто должен пожаловать сюда с минуты на минуту – люди Матушки Майлза, сотни головорезов, свирепых драчунов и скандалистов и эксцентрично выглядящих девушек в обтягивающих попки «левайсах», шарфах и париках платинового цвета. Мама Майлза, крупная пожилая женщина в черном костюме, громко рыдала на передней скамье, смотря на сына, лежащего в открытом гробу.

В час тридцать прибыл караван outlaws. От размеренного грохота мотоциклетных моторов задребезжали стекла в окнах морга. Полиция пыталась регулировать движение транспорта, пока объективы телевизионных камер сопровождали Баргера и примерно еще сотню «отверженных» к дверям церкви. Многие байкеры ждали окончания службы на улице. Они спокойно стояли небольшими группами, облокотившись на свои байки, и коротали время, лениво перебрасываясь словами. Вряд ли кто-нибудь говорил о Майлзе. В одной из компаний по кругу передавали пинту виски. Некоторые из «отверженных» беседовали со случайными зеваками, пытаясь объяснить им происходящее. «Да, этот чувак был одним из наших лидеров, – сказал один Ангел пожилому мужчине в бейсбольной кепке. – Он был хорошим человеком. Какой-то подонок выскочил на красный свет и сбил его ударом в лоб. Мы приехали похоронить его в цветах».

Внутри часовни из сосновых бревен священник внушал своей странной пастве, что «возмездие за грех – смерть». Он выглядел, как фармацевт Нормана Рокуэлла, и было видно, что все происходящее в целом вызывало у него стойкую неприязнь. Не все скамьи в церкви были заняты, но зато ближе к выходу толпились люди. Священник говорил о «грехе» и «прощении», время от времени делая паузу, словно ожидая возражений со стороны толпы. «Не мое дело судить кого-либо, – продолжал он. – Не мое дело восхвалять кого-либо. Но моя обязанность говорить о предупреждении свыше, о том, что это может случиться с вами! Я не ведаю, что думают некоторые из вас о смерти, но знаю одно – Священное Писание говорит нам, что смерть грешника не радует Господа… Иисус умер не во имя животных, он умер во имя человека… Что бы я ни сказал о Джиме, мои слова уже ничего не изменят, но я могу проповедовать для вас, и это возлагает на меня ответственность предупредить вас, что вы все должны будете ответствовать перед Господом!»

Толпа переминалась с ноги на ногу и потела. В церкви было так жарко, будто Дьявол поджидал на крыльце, готовый затребовать себе грешника, как только закончится проповедь.

– Сколь многие из вас, – спрашивал священник. – Сколь многие из вас, идя сюда, задавались вопросом: «Кто следующий?».

При этих словах несколько Ангелов поднялись со скамей и вышли вон, шепотом матеря тот образ жизни, от которого они давным-давно отреклись. Священник сделал вид, что не заметил эти проявления неповиновения и бунтарства, перейдя к рассказу о тюремщике Филиппа. «Срань господня!» – пробормотал Тайни. Он тихо простоял сзади где-то около получаса, обливаясь потом, и поглядывал на священника с таким свирепым выражением лица, словно собирался отловить слугу Господа чуть позже и пересчитать ему все зубы. Следом за Тайни смылись еще пять или шесть человек. Священник почувствовал, что его власть над аудиторией становится с каждой секундой все слабее и слабее, и быстро покончил с байкой о Филиппе.

Толпа повалила из церкви, но никакой музыки не было. Я подошел к гробу и был шокирован, увидев Матушку Майлза чисто выбритым, мирно лежащим на спине в голубом костюме, белой рубашке и широком темно-бордовом галстуке. Его куртка Ангела Ада, покрытая экзотическими эмблемами, была водружена на специальную подставку у подножия гроба. Сзади нее лежали четырнадцать венков, на некоторых из них были написаны названия других outlaw-клубов.

Я с трудом узнал Майлза. Он выглядел моложе своих двадцати девяти и стал похожим на самого обычного человека. Лицо его было отмечено удивительным спокойствием, как будто Матушку совершенно не удивляло, что лежит он в этом деревянном ящике. Майлзу бы точно не понравилась та одежда, в которую его облекли по такому печальному случаю, но поскольку сами Ангелы не оплачивали похороны, то лучшее, что они могли сделать, так это обеспечить попадание куртки с «цветами» в гроб до того как его закроют крышкой навсегда. Баргер стоял рядом с людьми из похоронной команды, чтобы проследить за их действиями и гарантировать, что все будет сделано как надо.

После службы более двухсот мотоциклов сопровождали катафалк на кладбище. Позади Ангелов ехали все другие клубы, включая полдюжины «Драконов» из Ист Бэй, и, по словам радиокомментатора, «десятки райдеров-подростков, с такими мрачно-торжественными лицами, что можно было подумать – только что на тот свет отправился сам Робин Гуд».

Ангелы Ада врубались получше. Не все они, конечно, читали о Робин Гуде, но интуитивно понимали, что такая параллель делала им честь. Возможно, молодые «отверженные» действительно верили в это, и у них в душе еще оставалось местечко для парочки красивых иллюзий. Те, кому было около тридцати или тридцать с хвостиком, слишком долго прожили, сроднившись со своим презренным имиджем, чтобы думать о себе как о героях. Они отдают себе отчет в том, что герои – всегда «хорошие чуваки», и они видели достаточно ковбойских фильмов, чтобы понимать, что «хорошие чуваки» в конце обязательно побеждают. В таком мифе, похоже, для Матушки Майлза не нашлось места, а ведь он был «одним из лучших». Все, чего он удостоился в конце, – две сломанные ноги, проломленная голова и несусветное пиздобольство священника. Только его принадлежность к Ангелам Ада спасла Майлза от тихого и почти анонимного попадания в могилу, подобно любому замшелому клерку.

А в итоге его похоронам было посвящено множество репортажей в национальной прессе: Life поместил фотографию процессии, входящей на территорию кладбища; в телевизионных новостях похоронам отвели почетное первое место, а заголовок в Chronicle гласил: «АНГЕЛЫ АДА ХОРОНЯТ ОДНОГО ИЗ СВОИХ – ЧЕРНЫЕ КУРТКИ И ЭКСЦЕНТРИЧНОЕ ЧУВСТВО СОБСТВЕННОГО ДОСТОИНСТВА». Матушка Майлз мог быть доволен.

Сразу же после погребения караван мотоциклистов покинул город в сопровождении эскорта фаланги полицейских машин с включенными сиренами. Уже на окраине Ангелы послали всех и вся на три заветные буквы и умчались назад к Ричмонду, через Залив от Сан-Франциско, где бузили всю ночь без продыху, а весь следующий день держали на пределе нервного срыва славных блюстителей порядка. В воскресенье вечером в Окленде состоялось собрание, на котором утверждалась кандидатура преемника Майлза – Большого Эла. Процедура назначения прошла спокойно, без всякого налета похоронной мрачности. Стенания привидений-плакальщиц, столь громкие в четверг, уже стихли и никого не беспокоили. После собрания в грешном клубе «Синнерз» была устроена пивная вечеринка, и к моменту закрытия заведения они успели договориться о дате следующего пробега. Ангелы соберутся в Бейкерсфилде в первый день весны.

«Всю жизнь моя душа искала нечто, чему названья дать я не могу» ( запавшая в память строка из одного давно забытого стихотворения ).

Месяц проходил за месяцем, с Ангелами теперь я виделся редко, хотя в качестве «ангельского» наследства у меня все еще оставалась большая машина – четыреста фунтов хрома и грохота, покрашенных насыщенной красной краской… и на ней можно было сорваться вдоль прибрежного хайвея и почувствовать себя свободным и неприкаянным в три утра, когда все копы занимали глухую оборону на 101-м. Я практически полностью разбил свой байк в первой же аварии, так что на его восстановление ушло довольно много времени. После этого я решил ездить совсем по-другому – перестал испытывать судьбу на крутых виражах, не расставался со шлемом и пытался не превышать скорость… моя страховка была уже аннулирована, а водительские права дышали на ладан.

И поэтому все и всегда происходило исключительно ночью, когда я, подобно оборотню, выводил свое чудовище из стойла для совершения бескомпромиссного пробега вниз по побережью. Я мог стартануть в Парке Золотых Ворот, планируя заложить лишь несколько зубодробительных виражей для очистки собственных мозгов от ненужного шлака… Но всего за несколько минут я уже оказывался на пляже, и рев мотора закладывал уши… на вздымающейся волне к небу летел серфер, и прекрасная пустынная дорога разворачивалась лентой вниз, к Санта-Круз… и ни одной бензоколонки на протяжении всех шестидесяти миль. Ни одной! Единственное доказательство того, что цивилизованный мир все-таки существует, – ночная забегаловка неподалеку от Рокауэй Бич.

В такие ночи даже упоминание о шлеме казалось кощунством, стирались все ограничения скорости, – и никаких притормаживаний на поворотах. Свобода, которой так недолго можно было наслаждаться в Парке, была сродни тому самому злополучному стакану, окончательно сшибающему с копыт качающегося алкоголика. Я мог подъехать к Парку со стороны футбольного поля, и притормаживал на мгновение у светофора в полном изумлении, если неожиданно видел чью-нибудь знакомую физиономию на полночном перекрестке.

Затем – на первую скорость, забывая о машинах и позволяя своему зверю нестись быстрее ветра… тридцать пять, сорок пять… потом – на вторую, и проскочить на светофор на Линкольн Уэй, не беспокоясь, какой свет горит – красный или зеленый… Один… за исключением разве что какого-нибудь другого безумного оборотня, который тоже вырвался на свободу и начал свой собственный пробег… но слишком медленно. Остается не так много… всего три полосы на широком повороте, и для тяжело едущего байка достаточно места, чтобы обогнать почти все, что движется… затем – на третью, шумную скорость, выжимая семьдесят пять, ветер уже не просто свистит в ушах, а вопит, и давление на зрачки такое, как будто ты нырнул в воду с высокого борта корабля.

Устремив свой взор вперед, откинувшись на сиденье, мертвой хваткой вцепляешься в руль, когда байк начинает подпрыгивать и вибрировать на ветру. Чьи-то задние фары, светящие далеко впереди, приближаются все быстрее и быстрее, и неожиданно – шшшшшшш – проносятся мимо и сворачивают вниз к повороту рядом с зоопарком, где дорога выходит к морю.

Дюны здесь более плоские, и в ветреные дни песок задувает через хайвей, образуя солидные наносы, такие же смертельно опасные, как и любая масляная пленка… моментальная потеря контроля, крушение, катишься кубарем… и на следующий день можешь попасть в крохотную газетную заметку: «Неопознанный до сих пор мотоциклист погиб прошлой ночью, не вписавшись в поворот на хайвее 1».

Недурно… но никакого песка на этот раз, так что рычаг идет на четвертую, и теперь уже никакого звукового сопровождения, за исключением все того же свиста неутомимого ветра. Сморщившись, потянувшись через руль, чтобы поднять луч света передней фары… стрелка пляшет на отметке «сто», уходит вправо, и глаза, словно ошпаренные ветром, с трудом стараются разглядеть разделительную полосу, пытаясь установить для себя предел, за которым на нормальные человеческие рефлексы уже рассчитывать не стоит.

Но вот в глотке пересыхает, и скудный запас прочности собственных нервов на исходе, а право на ошибку у тебя отобрала дорога. Все должно быть сделано правильно… и вот тогда начинает звучать странная музыка, и ты искушаешь свою судьбу так сильно, что страх превращается в приятное возбуждение, которое разливается по жилам и заставляет твои руки вибрировать… На скорости сто миль в час ты почти ничего не видишь; слезы сдувает так быстро, что они испаряются еще до того, как по косой попадут тебе в уши. Единственные звуки – свист ветра и глухой рев, вырывающийся из глушителя. Ты видишь белую полосу и дерзаешь… с воем несясь через поворот направо, затем – налево и… вниз с высокого холма к Тихому океану… Резко осадив, высматривая легавых, но это – пока не доберешься до ближайшего неосвещенного участка, и следующие несколько секунд уже летишь на пределе… Предел… Нет достойного способа объяснить, что Это такое, потому что единственные люди, которые по-настоящему понимают, в чем Он заключается, где Он лежит, – уже сгинули. Их нет. Другие – живые – те, кто начинали манипулировать умением контролировать себя, как только чувствовали, что смогут достичь Его, а потом… либо резко поворачивали назад, либо сбавляли обороты, либо делали все, что должны делать люди, когда приходит время выбирать между Сейчас и Потом. Но пока Предел все еще где-то Там. Или, может быть, Он уже Здесь, Внутри…

Ассоциации, возникающие между мотоциклами и ЛСД, – это не случайный момент, порожденный газетной шумихой. И то и другое – средство достижения цели, способ добраться до того места, где расставлены все точки над «і»…