Я думал, что на факторию Юнгана мы с Орексом отправимся вместе, но когда наш отряд приблизился к развилке и встал на стоянку, он вдруг закручинился, присел на камень у дороги, подпёр голову рукой и сказал:

— Езжай без меня, брат мой. Возьми коня и поезжай. За всю свою жизнь я так и не стал достойным Воином Бога — что с того, что другие считают меня таковым? Малодушие ничего не прибавит к позору, которым я во все дни жизни покрывал свою голову, забывая о долге и чести. Я не могу своими руками передать Юнгану поводья коня: чувствую, что мы видимся с ним в последний раз. Нет, брат, не перебивай и не старайся внушить мне ложную надежду! Я не вернусь, чтобы забрать обратно своего красавца; уж лучше сразу его продать, но это выше моих сил.

Непривычная понурая поза нукумана и слова, полные неподдельной печали, произвели на меня впечатление, но я всё же счёл это за минутную слабость, которой изредка, но бывал подвержен Орекс.

— Успокойся, друг, — сказал я, стараясь подделаться под его тон. — Из твоих уст никогда не исходило лжи, так зачем же сейчас открывать их для мрачных пророчеств, которым не суждено сбыться? Совсем необязательно продавать коня. Юнган позаботится о нём за скромную плату до нашего возвращения. Благополучного возвращения — уверен в этом.

Нукуман поднял голову и улыбнулся. Лицо его прояснилось и в раскосых глазах загорелся знакомый мрачно-весёлый огонёк.

— Из твоих уст также никогда не исходило лжи, — заметил он. — Однако сейчас ты говоришь неправду. Как ты можешь быть уверен в нашем благополучном возвращении?

— Ладно, наверняка я не знаю, но Юнган всё равно не возьмёт у меня твоего скакуна. Он же не сумасшедший. Прекрасно знаком с вашими обычаями. А вдруг я его украл?

— О нашей дружбе знает весь Херекуш! — распрямился Орекс, хмурясь и повышая голос. — Если он усомнится в твоей честности, убей его!

— Боюсь, это будет затруднительно, — сказал я. — У Юнгана шесть или семь крепких парней, каждый из которых стреляет не хуже меня. И не находишь ли ты, что с его стороны некоторое недоверие является обычной осмотрительностью? Мало того, что он нигде не сможет продать нукуманского коня без купчей в случае нашего действительного невозвращения, так ещё и рискует навлечь на себя гнев твоих соотечественников. Проще тебе съездить самому.

Орекс тряхнул головой и вытащил из седельной сумки свиток пергамента, испещрённый иероглифами. Расправив его, он быстро подписал что-то внизу длинным додхарским стилом, заправленным соком нанги, и оборвал с седла кожаные клейма со своими родовыми знаками.

— Не стану рассказывать, сколько раз этот конь спасал меня от верной смерти, и сколько раз я упрекал себя, что продаю тебе лошадей вместо того, чтобы дарить их, как и положено между братьями, — сказал нукуман. — Теперь он твой. Все присутствующие — свидетели, о чём в родословной моей рукой и записано. Слово моё твёрдо и верно.

Возражать и отказываться было бессмысленно, хоть я и так уже превратился в состоятельного человека благодаря прощальному подарку Имхотепа. Однако то, что я стал богаче на целый мешок галет, Орекса не касалось. Нукуман тут же проверил содержимое седельных сумок, вытащив оттуда всё, что могло понадобиться ему в дороге, снял чехол с винтовкой и забрал арбалет. Мы быстро проинспектировали остальное своё имущество на предмет того, что могло быть продано в фактории без ущерба для жизнеспособности экспедиции. Набралось немало, включая шкуру добытого Орексом единорога, на сохранение которой мы угробили почти все свои запасы соли. Но и проданная по дешёвке она всё возместила бы стократ. Вышел небольшой спор на счёт охотничьих карабинов, которые мы ранее забрали у трофейщика, укушенного скорпионом. Я хотел приберечь один до того дня, когда Коу настолько повзрослеет, что сможет им пользоваться. Генка возражал, утверждая, что я слишком рано приучаю её к оружию.

— В Новом Мире понятие «слишком рано» относительно всего, что касается самообороны, просто неуместно, — сказал я. — В любой момент кто-то из нас или мы все можем погибнуть. В любой момент она снова может остаться одна, и у неё не будет даже той защиты, которую обеспечивал ей бормотун.

— И ты хочешь превратить её в убийцу раньше, чем она научится осмысленно разговаривать? — поинтересовался Генка. — Как раз в твоём стиле. Поздравляю.

— Заткнись, пентюх мягкотелый! — сказал я. — Много ты понимаешь в воспитании!

Коу застенчиво приблизилась ко мне и погладила пальцами висевшую у меня на поясе кобуру.

— Пистолет, — сказала она. — Элф — хороший.

— А тебя никто не звал, — огрызнулся я, отвешивая ей лёгкий подзатыльник. — Не подлизывайся!

— Не смей её бить! — гаркнул Генка.

— Как бьют, ты, наверное не видел, — сказал я, поднося кулак ему под нос.

— Много ты понимаешь в воспитании, — поддержала меня Коу.

— Ещё недавно кое-кто здесь считал, что понимаю достаточно! — обиделся Генка и отвернулся.

— Пентюх мягкотелый, — презрительно бросила Коу ему в спину.

— Будешь обзывать старших — получишь, — предупредил я.

Моя союзница посмотрела на меня и радостно улыбнулась, услышав такую приятную новость. Вздохнув, я признал, что Генка, пожалуй, прав, и к практическому владению оружием она не готова.

— Ладно, твоя взяла, — сказал я ему. — Когда тебя окрутит очередная русалка, встреченная нами на пути, подарю Коу твой автомат.

Ободрённый уступкой, Ждан тут же спросил, не передам ли я обитающим у Юнгана умникам половину блокнотов из его запаса. Чистая бумага им всегда пригодится.

— Давай свои блокноты…

Бобел вызвался вести коня, на что я сразу же согласился. Животное перешло в мою собственность, но чтобы втолковать ему это, потребовалась бы целая неделя. После полудня мы уже были у фактории, укрепления которой могли бы поспорить неприступностью с Харчевней или Перевалом Мёртвых. Когда-то яйцеголовые задумали строить здесь один из своих подземных городов, но забросили проект на первом этапе осуществления. Впоследствии нукуманы возвели прямо у входа в него крепость, ибогалы разрушили её в ходе одной из войн со своих кораблей, а прибывшие из Китая вояки во главе с одержимым манией величия генералом Хуном частично восстановили, прежде чем вымерли от чумы. Теперь здесь обосновался Юнган.

Он принял нас приветливо. Не то швед, не то норвежец, он, как и многие в Новом Мире, предпочитал носить прозвище вместо имени, причём никто не мог сказать, что оно означает. Юнган знал множество разных языков, на каждом из которых говорил с неопределённым акцентом, по которому его национальность не сумел бы угадать и полиглот-языковед.

Он сдержанно поприветствовал Бобела, которого не знал, и обнялся со мной. Мы быстро договорились относительно цены за карабины и условий содержания коня: если я не вернусь через год, он безвозмездно переходил к Юнгану, имевшему также право пользоваться им во время моего отсутствия. Призвав на помощь своё знание нукуманского языка, я накарябал соответствующее распоряжение на родословной, а Юнган расплатился за оружие копчёным мясом и солью для нашего отряда. Пока Бобел упаковывал провизию в рюкзак, я справился у хозяина фактории, живут ли ещё у него умники.

— Трое сейчас здесь, — сказал он. — Иди в столовую. Помнишь ещё, где находится?

— Помню.

Было время обеда, и они сидели там — в полном составе.

— Геннадий Жданов — слышали о таком? — просил передать вам вот это, — сказал я поздоровавшись, и выложил на стол блокноты, завёрнутые в полиэтиленовую плёнку.

Быстроглазый человек с прядью совершенно седых волос в шевелюре взял пакет и, не разворачивая, положил его рядом с собой.

— Да, я его знаю, — сказал он. Двое его товарищей хранили молчание. — А где он сейчас? Вы сами-то издалека?

— Можно сказать, я постоянно живу в Харчевне Имхотепа, — сказал я и хотел прибавить: «ныне покойного», но воздержался, так как был ни в чём не уверен. — Сейчас путешествую по Нинаксе вместе с несколькими спутниками, в числе которых и ваш знакомый.

— Странно, что он не захотел сам заглянуть, — сказал быстроглазый.

— Мы очень спешим. Даже приди он со мной сюда, боюсь, у вас бы не получилось долгой беседы. Но он шлёт привет и говорит, что Субайха всё ещё на месте, Ибн-Хаттаб жив-здоров и рассчитывает прислать вам подкрепление в следующем году. Его тоже интересует город яйцеголовых.

— Людей он может прислать, но мы не позволим ему здесь командовать, — подал голос один из двух молчавших до этой минуты молодых парней.

— Это уж ваши дела, — ответил я и кивнул головой, давая понять, что разговор окончен. — Удачи, ребята.

— За блокноты Гене наша благодарность, — сказал быстроглазый. — Мы давно не бывали на Старых территориях и запасы бумаги у нас на исходе.

— Сколько раз я говорил Юнгану… — начал один из парней, но я не стал слушать и вышел из столовой.

Мне не хотелось задерживаться в фактории. Я внезапно почувствовал неясное беспокойство. Возможно, оно было связанно с тем, что мы разделились. Хотелось побыстрее оказаться рядом с Орексом, и то, что Книга оставалась при мне, ничуть меня не успокаивало.

Признаюсь, я оказался настолько подозрительным, что на пути к фактории проверил блокноты на предмет спрятанной в них записки, опасаясь, как бы у Генки не появилось желание дать знать своим о целях нашей экспедиции. Не думал, что способен настолько усомниться в чужой честности — Генка ведь обещал молчать — но сделать иначе оказался не в состоянии. Скажи мне кто ещё месяц назад, что я поступлю так — не поверил бы, а подобные действия в отношении себя счёл тяжким оскорблением. Убить не убил бы, как принято у нукуманов, но по хохотальнику заехать — это запросто. Однако в блокнотах не нашлось никаких записок. Лишь в одном, который лежал сверху, на самой первой странице Ждан без всякой скрытности оставил послание своим угловатым подчерком с наклоном в обратную сторону:

«Здравствуй, Феликс! Передай от меня ребятам наилучшие пожелания. К сожалению, не увидимся, т.к. мы вынуждены торопиться. Совершенно случайно принял участие в походе, который может принести очень интересные результаты. Надеюсь, что смогу впоследствии всё рассказать в подробностях.

До встречи, Г.Ж.

P.S. Как раз сейчас стоим лагерем у скалы Туфелька. Помнишь, как мы поспорили относительно того, что здесь где-то недалеко от поверхности залегает золотая жила? Ещё раз осмотрел образцы пород у Каблука Туфельки — теперь убеждён в этом. Удивляюсь, что ты тогда умудрился найти немногим менее тысячи доводов против столь очевидного вывода».

В тексте записки не было абсолютно ничего криминального, и я тщетно пытался понять, что же меня так тревожит. Присоединившись к Бобелу, я обнаружил, что он готов идти. Мы заранее договорились, что перекусим по дороге, не оставаясь в фактории на обед.

Всю дорогу обратно я время от времени поглядывал назад, стараясь определить, не следует ли кто за нами, но ничего не заметил. Утром Орекс, дежуривший последнюю четверть ночи, сказал, что вскоре после рассвета мимо Туфельки проехали верхом трое, по виду — типичные умники. Дым от нашего костра они не могли не заметить, если только не слепые, но сворачивать не стали, проследовав по дороге в сторону города яйцеголовых. Так что у меня был случай оценить тактичность быстроглазого Феликса: сообразив после разговора в столовой, что я не настроен общаться, он воздержался от визита, хотя, наверное, удивился, что люди, недавно так спешившие, поленились сделать несколько тысяч шагов до более удобного места у Двух Колонн.

Дав нашей команде отдохнуть до полудня, я отправил Тотигая вперёд. Мы следовали за ним с большим отрывом. Как только миновали Колонны, кербер вернулся и сказал:

— Вон в том ущелье кто-то есть. — И уточнил: — Люди.

Не замедляя шага, я оглядел вход в неширокую долину между серых скал, поросших стлаником и колючкой. Там могли оказаться умники, по каким-то причинам прервавшие своё путешествие в город, или кто ещё. Стоит ли выяснять? Мне хотелось побыстрее дойти до более богатой растительностью части Нинаксе. Вчера Коу несколько приободрилась, поужинав лепёшками, которые я захватил для неё в фактории, но больше у Юнгана ничего вегетарианского не оказалось, и было бы жаль продолжать держать девчонку на преимущественно мясной диете, которую она от души ненавидела.

— Отстань и последи за входом в эту дыру, — приказал я Тотигаю. — Если оттуда никто не появится, догоняй. Если появится — последишь.

Теперь впереди пошёл я. Тотигай нагнал меня уже ближе к вечеру.

— Просидел возле ущелья даже дольше, чем следовало, — сказал он. — Люди всё ещё там и уходить не собираются. Как только вы скрылись из виду, они развели костёр.

— Чудно. Выходит, у них свои дела здесь… Но ты на всякий случай будь внимателен сегодня ночью.

— Я и так. Всегда.

— А сегодня будь втрое внимательнее.

Но ничего примечательного не случилось ни за ночь, ни за весь следующий день. Горы становились всё ниже, они то и дело расступались в стороны, оставляя меж собой пространство для больших и малых долин с рощами, старыми дорогами, руинами приземистых нукуманских крепостей и развалинами городков, таких же низкорослых, почти полностью одноэтажных, наполовину врытых в землю. Древние укрепрайоны до сих пор угрожали небу ржавыми самострелами на сгнивших платформах. Некогда они стреляли дротиками длиной в два человеческих роста, и от попаданий таких дротиков полуживые корабли ибогалов корчились в судорогах и умирали в муках. Здесь были и сами корабли, захваченные нукуманами в качестве трофеев, почти целиком заваленные камнями и превращённые в долговременные огневые точки. С ними соседствовали карусельные камнемёты, способные в исправном состоянии метать во врага стокилограммовые глыбы в темпе стрельбы из скорострельной пушки. Брошенная земная техника мирно ржавела рядом с догнивающими останками боевых платформ яйцеголовых — то и другое оплетал додхарский вьюнок и дикий виноград. Куполообразные таготы чередовались с могильными холмиками, украшенными крестами, или без них, а также непогребёнными останками.

Мне не хотелось идти напрямую через город яйцеголовых, рискуя нарваться на новые встречи с умниками, связанные с необходимостью придумывания объяснений. Ещё меньше я желал подвергать Генку новому искушению поделиться со своими информацией о причинах и целях нашего предприятия. Но для обхода города пришлось бы сделать слишком большой крюк. Он был просто огромен, и все удобные дороги в этой части Нинаксе вели через него, точнее — сквозь него. Поселения ибогалов занимали гораздо большую площадь по сравнению с аналогичными земными или нукуманскими за счёт включения в городскую черту сельхозугодий, некогда занятых особо ценными культурами.

На третий день после посещения фактории Юнгана мы наткнулись на основание сторожевой башни с остатками шедшей от неё ибогальской дороги с чудным покрытием, похожим на старую жёсткую резину, но это был, так сказать, ещё пригород. От полей не осталось и следа. Их наличие здесь в древности выдавали только невероятно расплодившиеся гидры, росшие там и сям целыми рощами. Постоянные обходы смертельно опасных зарослей сильно замедляли наше продвижение. Прежний походный ритм удалось взять лишь после того, как мы вновь вышли на потерянную нами на окраине предместий дорогу, проложенную нукуманами и поддерживаемую в приличном состоянии караванщиками и здешними умниками. Вдоль неё высились обгорелые скелеты гидр со следами костров у самых корней и редкие могилы. Только на исходе четвёртого дня мы увидели внешнюю стену, похожую на череду гигантских, сросшихся друг с другом, а теперь полусгнивших пней, у основания которых торчали засохшие побеги.

Прямо впереди зиял пролом, оставшийся после обвала этого грандиозного памятника растительной архитектуры, давно погибшего и медленно разваливающегося на части. Слева в стене виднелись ещё проломы, у её основания справа скопились откосы трухи и гнилушек.

Сразу за стеной начинался настоящий лес, в который превратился бывший райский сад города яйцеголовых. Гидр здесь не было, поскольку они не могли прорыть землю на такую глубину, на какую уходила вниз внешняя стена, а ползать по поверхности ибогалы их, слава богу, не научили. Хищников здесь тоже не было. Как и травоядных. Где-то в самой сердцевине зданий и стен города ещё теплилась жизнь, враждебная всему окружающему кроме своих создателей, и животные чувствовали это, хотя защитные механизмы сооружений давным-давно перестали действовать.

— Логово сатаны, — пробормотал я, невольно замедляя шаг перед проломом.

Толщина стены у основания равнялась примерно пятидесяти шагам. Тропа вела через пологий холм спрессованной временем и дождями, тяжело поддающейся гниению трухи, слегка пружинившей под подошвами ботинок.

— Клянусь, здесь ещё бродят призраки яйцеголовых, — сказал Тотигай.

— Да, это так, — ответил Генка, почему-то позабыв вложить в свой голос хоть капельку иронии. — Число необъяснимых фантомных проявлений здесь не поддаётся учёту. Парни Феликса за шесть лет не то что исследовать — описать и классифицировать всё не успели. Но никаких реальных опасностей, кроме обвалов. Хотел бы я знать, как нукуманам удавалось выживать ибогалов из их крепостей.

— На нас стрекала зданий и стен не реагировали, — пояснил Орекс. — Как ни прискорбно, у нас и яйцеголовых одни и те же предки. Общая родословная немало помогла нам в сражениях с ними. И мы никогда не начинали штурм городов без поддержки кийнаков. Они накладывали заклятья на корабли, а с укреплениями у них получалось ещё лучше. Скоротечная гниль, язва, парша — и вот уже готова брешь в стене.

— Лучше использовать водомёты или распылители, заряженные жидкостью для уничтожения растительности, — сказал я. — Раньше её применяли на железных дорогах. Действует ещё лучше заклинаний. Земные растения от неё гибнут медленно, а додхарские — почти мгновенно. Надо всего лишь закачать жидкость в пожарную машину, дать как следует по стене из лафетного ствола и тут же прекратить подачу. К вечеру в ней образуется такая дыра, что…

— Стара песенка, — прервал меня Генка. — Без сопливых скользко.

— Кто бы вякал тут на счёт соплей!.. Да ты хоть раз видел «кукурузник» сельхозавиации, заходящий на город яйцеголовых под прикрытием целой стаи «Грачей» и Су-27?

— Представь себе, видел! Причём находился при этом в более зрелом возрасте, чем некоторые малолетки! Но тотальное разрушение флорополисов с использованием гербицидов следует признать одним из наиболее варварских способов ведения войны.

— А почему вы не используете уничтожитель растительности против гидр? — поинтересовался Тотигай.

Я повернулся к нему, не желая доказывать Ждану, что цивилизованных методов войны не существует.

— Раньше применяли частенько, пока машины ездили. А теперь… Ты вот станешь таскать на себе распылитель с канистрой, которая…

— Да почему именно я?.. — ощетинился Тотигай. — Я не вьючное животное! И вообще не животное!

— А ещё кийнаки наводили мор на стада яйцеголовых и насылали всякую заразу на их посевы, — с мечтательной улыбкой предался воспоминаниям Орекс. — Как жаль, что большинство славных сынов сего достойного племени покинули нас по зову из Обители Бога!

— Некоторые из них наводили мор на всё подряд, — напомнил я. — В том числе и на нукуманов.

— Без особого успеха, — парировал Орекс. — Мы не слишком подвержены заклятиям. И к чему вспоминать старые разногласия и ссоры? Впоследствии они всё возместили сторицей.

Чувствуя, что мы можем болтать ещё долго, пытаясь себя приободрить, я первым вошёл в пролом. Остальные последовали за мной, и лишь Коу замешкалась. Я вернулся и взял её за руку.

— Пошли, девочка, не бойся. Злые бяки, жившие здесь, передохли задолго до твоего рождения.

Мощная внешняя оболочка стены скрывала пустотелые внутренности, выглядевшие как многоэтажный дом в разрезе. Сразу за стеной располагались ещё какие-то строения, башни, провалившиеся купола — неровные, шишковатые, с корнями-контрфорсами у оснований.

— Не могу понять, — сказал я Генке, — почему яйцеголовые не попытались закрыть большими куполами свои поселения? Ведь все их постройки поглощают тепло, и они могли спастись от изменений климата. Или им это оказалось не под силу?

— Да, в живых зданиях всегда прохладно, — подтвердил Ждан. — Похоже, к тому и шло. Есть мнение, что именно поэтому ибогалы забросили строительство подземных городов. А после развитию технологии выращивания больших куполов помешала война с кийнаками. Но по другой версии, решить задачу они так и не смогли, а подземное строительство прекратилось по иным причинам.

— По каким ещё?

— У них просто изначально не было необходимых приспособлений для горных разработок, понимаешь? А когда новаторы из среды ибогалов решили соответствующие машины создать, традиционалистов это испугало. Их дома получали всё необходимое прямо из почвы и от солнца. То, что у ибогалов сходит за шахту или завод, с нашей точки зрения то же самое, что обычное плодовое дерево. Ну, не совсем обычное, а… Корни проникают в землю, в скалы, куда угодно, добывают необходимые вещества и подают их наверх, в ствол, где они подвергаются переработке… Садовник прилагает множество усилий ради выполнения своей работы, но в итоге-то он имеет готовый продукт в виде яблока, не вмешиваясь в сам процесс его создания. А если ему вместо яблок требуются груши, он просто опускает в землю нужное семечко. Точно так же работала вся ибогальская промышленность, если только можно так её назвать. Но они могли добывать и вещества в чистом виде. Простейший пример, конечно, вода, однако и металлы они могли получать подобным же образом, причём, как понимаешь, вопросы богатства месторождений ибогалов волновали гораздо меньше, чем людей. Им не было необходимости рыть землю, и настоящим подземным строительством они не занимались вплоть до глобального потепления на Додхаре. Создание машин, наподобие буровых установок или туннелепроходческих комплексов, было для ибогалов крамолой, ересью по их понятиям, полностью противоречащей всей их культуре. Поэтому их производство в итоге и запретили.

— А почему им было не создать растения, которые растут вниз, создавая пустоты внутри себя?

— Вот-вот! — воскликнул Генка. — Это как раз и есть то самое, что Феликс ищет здесь уже шесть лет. Но как оно выглядит, на основе чего создано, на какой глубине находится и как туда попасть? Мы вправе предположить…

Я махнул рукой и ушёл вперёд не дослушав.

Мы двигались по древней чужой дороге такого же древнего, чужого города. Похожая на застывшую реку из гудрона, она давно умерла и покрылась трупными пятнами разрушающих её лишаёв. Медленно темнело, и стоявший вокруг живой, и в то же время неживой лес, в котором не было ни птиц, ни животных, ни насекомых, производил тягостное впечатление. Там и сям над деревьями возвышались ибогальские сторожевые башни, в которых ещё что-то функционировало, что-то посылало отдельные обрывочные сигналы, что-то чуяло чужаков и пыталось отдать приказ давно вымершему персоналу этого невиданного приусадебного хозяйства разобраться, остановить, схватить, нейтрализовать… Но слабые неразборчивые команды уже никто не слышал. От крабообразных тварей на коротких ногах, размером с танк, остались одни замшелые панцири. Хитиновые оболочки более мелких существ, размером от собаки до муравья, давно рассыпались. В зарослях иногда угадывались целые скелеты неведомых животных-биороботов, оплетённые вьюнком и вросшие в землю, с окаменевшими сухожилиями и невероятно твёрдыми костями. Один из них был расчищен от растительности — наверное, умниками — и мы устроились на ночёвку прямо перед массивным угловатым черепом, глядящим в сторону дороги пустыми глазницами.

Утром, через час после рассвета, мы вышли к внутренней стене. Она была выше внешней и лучше сохранилась. Пустое пространство перед ней так и не заросло целиком — это за две тысячи лет! — и я подумал, что здесь точно есть что-то такое под землёй, что мешает полностью освоить полосу отчуждения даже родным городским культурам. Или дело в самой стене?

Пройдя ворота, похожие на открытую пасть дракона, мы наконец попали непосредственно в город. Некоторые здания выглядели как кукурузные початки, выраставшие прямо из земли на высоту тридцать — сорок метров. По достижении зрелости такие дома становились кораблями, но ни один из тех, что мы видели сейчас, так никогда и не поднялся со своего ложа. Обычные здания напоминали кактусы, их было гораздо больше, они выбрасывали во все стороны отростки, иногда соединяясь друг с другом, щетинились шипами антенн, теснились вокруг кораблей и непонятного назначения стометровых шпилей с колючими шарами на концах, дряхлели, разрушались, обваливались, засыпая сохранившиеся участки дорог пылью, трухой и обломками.

— Не знаешь, почему яйцеголовые ушли отсюда? — спросил я Орекса.

— Нет, — ответил он. — Этот город никогда не был взят. Они просто ушли. Такое часто случалось. Ибогалы вымирают. Когда их становится слишком мало, они просто переселяются в другие города. Или земля под городом истощается, и им приходится искать новое место. В Нинаксе есть ещё три поселения, откуда мы их потом изгнали.

— Три? Я слышал о двух.

— Третье совсем небольшое, там внутренняя стена выросла едва ли на десять метров, а внешняя только поднялась над землёй. К счастью, яйцеголовые не умеют строить быстро. Тот город мы взяли легко.

— Наши считают, что здесь была столица края, — вмешался Генка. — Представляешь, как это выглядело, когда всё ещё росло? Такой серости не было. Дома выбрасывали цветы до пяти метров в диаметре! Лилия Геагама тоже цвела, и её тычинки…

— Знаю, я видел живые города.

— Преимущественно через ОПБ, наверное, — сказал Генка, обиженный, что его перебили. — Впрочем, нет, — добавил он ехидно, — в пору больших войн с яйцеголовыми ты был ещё маленький. И куда тебе в военную авиацию…

— Естественно, я слишком туп для этого, — не менее ехидно ответил я. — Но твои коллеги из яйцеголовых пригласили меня уже в зрелом возрасте на обряд скармливания умников Лилии Геагаме. Знаешь, её мутит от необходимости поедать мешки с дерьмом, но долг есть долг. Происходит всё так: умнику втыкают длинные иголки в нервные центры, чтобы он никуда не убежал и, главное, прекратил чесать языком. Затем его погружают по шею в жидкость, которая скапливается в чашечке Лилии, и он сидит там две недели, пока кости не станут гибкими, а мясо не превратится в студень. Потом берут голову, которая свободно отделяется от тела, и вышвыривают на помойку — информация, в ней содержавшаяся, уже находится в распоряжении Геагамы. Интереснейший способ допроса, и что любопытнее всего, выброшенная на помойку голова умника сохраняет способность выдавать сведенья любому, кто наделён экстрасенсорными способностями. Когда люди впервые узнали об этом во времена первого Проникновения, возник оригинальный обычай вымачивания умников, и не только их, в специальном растворе…

— Хватит! — заорал Генка, краснея пятнами.

— Ты находишь? А я-то сдуру обрадовался возможности описать некоторые биотехногенные чудеса, которые мечтают воплотить в жизнь Ибн-Хаттаб вкупе с Феликсом. И они правы. Нам есть чему поучиться у старших братьев, выведших свою цивилизацию на высший уровень развития!

— Хватит, говорю! Я рад, что тебе тогда удалось сбежать, но там остались мои друзья!.. И каждый из них был в тысячу раз более достоин звания человека, чем ты!..

Мы продолжали переругиваться, когда ступили на центральную площадь, посреди которой возвышался скелет той самой Лилии Геагамы, похожий на фонтан «Каменный цветок», выполненный из арматуры и старого задубевшего тряпья. Слов нет, бывший живой компьютер города яйцеголовых и в нынешнем плачевном состоянии производил впечатление — хотя бы своими размерами. Его корни тянулись под всем городом, переплетаясь с корнями зданий, которые были автономны, однако куда лучше росли и развивались именно в контакте с Лилией. Строительство любого населённого пункта у яйцеголовых, будь то столица или маленький посёлок, начиналось с её посадки. Только при создании своих баз вне городов после Проникновения они изменили обычаю. Лилии растут долго, а времени у ибогалов не было.

— …И есть, и есть чему поучиться! — надрывался Генка. — Вот эти статуи — как они их делают? Неинтересно?..

— Нет! — решительно сказал я. — С этого обычно и начинается: интересно — неинтересно… Если интересно, так надо перенять; перенял одно — надо перенять другое, сказал «а» — говори «б»… И оглянуться не успеешь, как твоя голова начнёт менять форму.

Статуи яйцеголовых в натуральную величину окружали Геагаму, стоя без всякого видимого порядка, как и здания в городе. Мы двинулись в обход площади, чтобы не вихлять между статуй, которые в некоторых местах стояли редко, зато в других — очень густо, и не пересекать совершенно пустое пространство перед самой Лилией.

— Одни гранитные, другие — мраморные, — продолжал разоряться Ждан. — А также базальт, диорит и габбро… Материал выбирали соответственно положению, которое усопший занимал при жизни. От настоящего камня не отличишь, мы проверяли, но ведь ибогалы и их выращивают! Да вон, несколько засохших коконов стоят. Если расковырять оболочку, то там будет зародыш статуи — немного меньше, и все черты сглажены… Как они добиваются, чтобы растение, извлекая из почвы минералы, вместо плода образовывало каменный монолит, да ещё сложнейшей формы?

— Ясно, как, — сказал я. — Они хоронят своих знатных мертвяков прямо у подножия Геагамы. Корни сразу же оплетают тела…

— Надо же, какой умный! А воспроизвести процесс ты сможешь?

— На кой ляд мне его воспроизводить? Мне хорошо и без всяких процессов!

— Вот-вот! Сбегал на Старую территорию, набил рюкзак трофеями, дотащил до Харчевни, продал… Гульнул с дружками, потрахался с девками, сбегал на Старую территорию!.. Ну а что ты будешь делать, когда все пригодные к использованию вещи во всех наших старых городах закончатся?

— Отвяжись! Фермером стану. Но буду выращивать кукурузу, а не статуи.

— Фермером он станет! Кукурузу!.. Конечно, фермеры — наше будущее, пьяному ёжику понятно. А как они будут пахать и сеять? Только на лошадях? Промышленности больше нет и не может быть из-за рувимов. Только кустарное производство! Единственный способ не возвращаться в неолит — перенимать чужой опыт и технологии, с умом отбирая…

— У тебя что — словесный понос? Сейчас как шваркну об статую!

Коу семенила рядом, с интересом прислушиваясь к нашей перепалке. В руках у неё был арбалет Орекса со спущенной тетивой, за спиной висел колчан со стрелами. Нукуман с утра пораньше задумал познакомить девушку с устройством священного оружия Воинов Бога, а заодно и облегчить свою ношу. Сразу арбалет и винтовку ему тащить было несподручно.

— Когда у тебя кончаются аргументы, ты не можешь придумать ничего лучше банальной угрозы физической расправы, — сказал Генка.

— А когда угроза не действует, я приступаю к её воплощению, — ответил я. — Коу, будь добра, стукни этого умника арбалетом!

— Она не станет этого делать. Она умная девочка.

— А ты кретин! Нашёл, чем меня попрекнуть — тем, что я трофейщик! А чем, по-твоему, была вся наша цивилизация, как не одной большой компанией трофейщиков? Чем была для человечества Земля, как не бесхозным городом, в котором собраны богатства, не нами заготовленные? Кто-нибудь думал, что произойдёт, когда они закончатся?

— Представь себе, многие думали!..

— …но ни хрена не делали! — перебил я.

— …и делали!!! — проорал Ждан, размахивая автоматом. — Но нам мешали…

— Ха! Вам мешали! Ещё скажи, что конкретно ты что-то делал и конкретно ты думал!.. Чёрта с два! Вы только сейчас и начали ворочать извилинами, когда воочию убедились, что во Вселенной ничто не вечно. А раньше подобные тебе занимались в основном ускорением процесса переработки полезных ископаемых в полиэтиленовые мешки, выхлопные газы и всякое электронно-пластмассовое дерьмо!

— Потише ребята, — сказал Бобел. — Я ничего не слышу кроме вас.

— Понял, дурень? — обратился я к Генке. — Заткни рупор! Иначе все здания в городе рухнут просто от сотрясения воздуха.

— Что ж, часть сказанного тобой соответствует действительности, — сказал Ждан значительно спокойнее. — Но это как раз и доказывает, что овладение биотехнологиями людям жизненно необходимо!

— Это доказывает лишь то, что ты идиот! Какая разница, какие технологии будут использованы, если в итоге планету всё равно выжмут как лимон? Ты на месте умерших городов яйцеголовых бывал? Не таких, как вот этот, а мёртвых давно? Там же ничего нет кроме трухи и чёрной пыли, которую ветер разносит по окрестностям, а на старых полях земля истощена так, что на них не в состоянии расти даже ползучая колючка! Сколько вулканов Додхара родилось точно на месте погибших Лилий, которые при жизни продырявили земную кору насквозь своими чёртовыми корнями? Стоит где-то там, далеко внизу, возбурлить магме, как она проходит вверх по готовым туннелям и выплёскивается наверх сразу на огромных площадях через всю бывшую корневую систему города! А если всё спокойно, и никаких извержений нет, по этой же давно сдохшей системе уходят вниз грунтовые воды и утекают неизвестно куда целые реки!

— Наша первоочередная задача — не повторять чужих ошибок, — ответил Генка почти спокойно. — Не прогресс душить, не исследования запрещать, а строить новую цивилизацию, учитывая чужой печальный опыт.

— Вы хоть наш собственный для начала усвойте!

— Не перебивай! Я хотел сказать…

— Засада! — гаркнул бежавший впереди Тотигай, резко сворачивая в сторону и бросаясь под прикрытие трёх стоящих рядом статуй. — Элф…

Его возглас перекрыл винтовочный выстрел. Ждан зашатался, хватаясь за грудь. Бобел поднял пулемёт и ударил длинной очередью по скелету Геагамы, крича что-то неразборчивое. Мы с Орексом кинулись прочь с площади, по нам стали стрелять откуда-то сзади, но не очень уверенно, а затем раздался крик: «Прекратить огонь! Прекратить!..», — и всё смолкло.

Я привалился спиной к основанию ибогальского дома, спрятавшись между двух корней, и только сейчас заметил, что прижимаю к себе Коу, которую тоже сюда затащил. Арбалет валялся на площади возле моего рюкзака, рядом корчился Генка. Больше никого и ничего не было видно.

Я повернулся к девушке и шепнул:

— Сиди здесь!.. Сиди тут, понимаешь? — Коу испуганно закивала, сжимая обеими руками висевший на шее медальон Имхотепа. — Никуда не ходи. Не шевелись. Я скоро.

Перебежав узкое пространство и оказавшись у другого здания, я огляделся. Ничего не двигалось, но стоило мне попытаться обогнуть основание дома, как послышался окрик «Стоять!», утонувший в грохоте пулемёта Бобела. Сверху посыпалась труха и рухнуло мёртвое тело.

— Не стреляйте! Это ошибка! — крикнул кто-то, и я тут же выстрелил на звук, решив, что одной ошибкой меньше, одной больше — уже несущественно. С той стороны кто-то пронзительно вскрикнул. Большой недостаток умерших ибогальских зданий состоит в том, что их прекрасно пробивают пули. Иногда насквозь.

— Да не стреляйте же!.. — раздался новый призыв, в ответ на который непримиримо бухнула винтовка Орекса.

Со стороны площади, где лежал Генка, донёсся стон. Конечно они не станут его добивать. Ждут, что мы засветимся, пытаясь вытащить своего… Или сидевшие в засаде в самом деле ошиблись? Поджидали заранее намеченную жертву, и тут вывернулись мы. Но в городе могли быть только умники, или те, кто за ними охотился. Другие варианты не исключались, однако представлялись маловероятными.

Генка снова застонал — слабее, чем в первый раз. Следовало что-то предпринимать, пока он не умер. Нападавшие больше не осмеливались подавать голос, но меня и не интересовало, что они могут сказать, поскольку любой способен врать, когда ему необходимо выманить противника на открытое место или выиграть время. Нужно было выяснить, какова ситуация на самом деле, а для этого требовалось добраться до одного из наших врагов и очень быстро его разговорить. Я стал соображать, как бы получше провернуть такое дельце, когда со стороны Геагамы, откуда выстрелили впервые, закричал человек — он старался произносить каждое слово максимально отчётливо:

— Я в плену! Феликс, меня взяли в плен! Здесь кербер!

— Слышишь, Феликс? — донёсся голос Тотигая. — Без глупостей, иначе я выдерну этому очкарику позвоночник из спины.

— Спокойно, нападение на вас было ошибкой! — сказал кто-то, очевидно Феликс, и я тут же навёл винтовку в ту сторону. — Мы не хотим вам зла.

— Именно поэтому один из нас и схлопотал пулю, да? — спросил я.

— У нас тоже убитый и двое раненых! И одного держит под контролем ваш кербер. Чего вам ещё? Давайте кончать.

— Сперва покажись, — предложил я.

— И ты меня убьёшь.

— Я всё равно знаю, где ты, и уже мог бы выстрелить. Выйди на открытое место, иначе примирение не состоится. Мне тоже нужно выйти, чтобы посмотреть, что с другом.

Долго стояла тишина. Потом Феликс сказал:

— Ну всё, вышел.

— Ты вышел куда-то не туда, — возразил я. — Не вижу тебя.

— Я вижу, — сказал Бобел. Выходило, что он сзади меня и чуть справа. — И я знаю, где ещё один.

Мог бы спорить, что и Орекс вычислил по меньшей мере одного, хотя и не спешил обнаруживать ни себя, ни свою осведомлённость. Мне оставалось только идти к Генке, уповая на то, что умники не станут менять своего предводителя на какого-то трофейщика, но я ещё дождался подтверждения от Тотигая.

— Похоже, Феликс не врёт, Элф, — сказал он. — Очкарик говорит, что они хотели прижать нас на открытом месте возле Геагамы и заставить отдать Книгу. Они планировали обойтись без жертв. Убивать Генку никто не собирался. Очкарик лишь наблюдал за ним через оптический прицел и случайно нажал на спуск. Если ему верить, так они вообще с ним давние знакомые.

Высказав сквозь зубы своё мнение о людях, забывающих ставить оружие на предохранитель, я вышел из укрытия и двинулся к Генке, надеясь, что больше ни у кого палец судорогой не сведёт.

Генке было ничем не помочь, я это понял сразу. После выстрела он упал лицом вниз, теперь повернулся на спину, и взгляд у него был как у человека, которому вот-вот наденут на голову мешок, а на шею — верёвку.

— Прости Элф… — прохрипел он. — Я не хотел…

Вся грудь у него была в крови, кровь просачивалась между пальцами руки, которую он прижимал к ране, кровь вытекала изо рта, когда он говорил, смешиваясь со слюной и пузырясь красной пеной.

Не в моих обычаях попрекать человека, который уже одной ногой в могиле, поэтому я только сказал:

— Ты молчи, Гена. Тебе лучше не напрягаться.

— Мне сейчас ничего не лучше… Никто из наших не пострадал?

— Каких… — начал я и осёкся. Хотел спросить, каких «наших» он имеет в виду и кого считает за своих, но, слава богу, сдержался. Однако Генка всё равно понял.

— Прости… Я ведь… Я ведь не просил их нападать. Они должны были только следовать за нами на расстоянии одного перехода…

— А ты оставлял бы им послания на привалах, — закончил я.

Может, и не стоит останавливать человека, который хочет покаяться, да только очень уж тяжело было мне смотреть, как он давит из себя слово за словом вместе с кровью. И догадайся я раньше, что означает его приписка в письме к Феликсу, он бы сейчас здесь не лежал. То есть лежал бы, но не здесь, и не со смертельным ранением, а всего лишь с разбитой мордой, да и не лежал бы уже — оклемался. Это нелепое, ни к селу ни к городу упоминание о давнем споре с Феликсом на счёт золота — мне следовало сразу скумекать, что не было никакого спора между ними много лет назад, что Генка специально написал так, чтобы Феликс насторожился и захотел перевернуть пару камней у Каблука Туфельки, отыскивая записку; ну и себе, для прикрытия, оправдаться, зачем он станет шарашиться у скал, когда все отдыхают. Он ведь сообразил, что я проверю блокноты по дороге.

— Я боялся, что Книга сгинет бесследно, если с нами что-то случится, — с трудом выговорил Генка. — Так не должно быть. Технологии Надзирателей могут перевернуть наш мир, понимаешь? Если ими овладеть… Обещай мне, что не оставишь корабль только себе, если найдёшь его. А хочешь, то и себе оставь, сам распоряжайся, только используй на общее благо! Хорошо?

— Обещаю.

Генка бросил на меня взгляд, в котором смешались сомнение, надежда, чувство вины и ещё что-то.

— Я попросил Феликса только следовать за нами… — прохрипел он. — Чтобы в случае чего…

— Да ты успокойся, Ген, — сказал я. — Верю я тебе, верю. Ты как лучше хотел. Да и умники вот сейчас хотели как лучше сделать, и кто знает, может, действительно так лучше было бы…

Я ещё продолжал говорить, когда сообразил, что утешаю покойника. Ждан умер. Я поднялся с корточек. Очень медленно. И не оттого, что боялся ещё одной пули, выпущенной по ошибке.

— Он мёртв, — сказал я громко, чтоб все услышали. — Мы можем ещё пострелять, но лучше кончить дело миром. Слышишь, Феликс? Вас больше, и доверять вам у нас оснований нет, так что предлагаю такой вариант — вы разделитесь. Ты и человек, застреливший Генку — вы пойдёте с нами и похороните Ждана за внутренней стеной. Остальные останутся здесь. Сами понимаете, оставшимся лучше не хитрить, а просто ждать, когда вы вернётесь. Потом можете попытаться догнать нас и вообще делать что угодно.

— Где гарантия, что вы не захотите похоронить нас вместе с Геннадием? — спросил Феликс.

— Нет такой гарантии, дружок. Зато у тебя есть наивернейшая гарантия, что вы двое станете первыми трупами в перестрелке, если она начнётся сейчас. Тебя убьёт Бобел, очкарику свернёт шею кербер. Меня тоже убьют, но вам моя смерть не поможет. Давайте, решайте. Если есть предложения получше — вносите. Нам нужно как-то разойтись отсюда.

Феликс думал недолго. Впрочем, выбора у него не оставалось.

— Согласен, — сказал он. — Ты согласен, Матвей?

— Да, — отозвался заложник Тотигая.

— Оставьте свои стволы там, где находитесь, и давайте сюда, — сказал я.

Я забрал Генкино оружие, развязал его рюкзак, и, достав одеяло, расстелил его на земле. Подошедшие Феликс и Матвей положили на него тело.

Феликс хмуро глядел, как я поднял свой рюкзак, брошенный второпях на площади. Он знал, что Книга находится там.

— Если хотите слышать моё мнение, то вы не имеете никакого права единолично распоряжаться такой вещью, — сказал он.

— Я давно убедился, что почти каждый встречный лучше меня знает, на что я имею право, а на что нет, — ответил я. — И с тех пор, как у меня появилось что-то, что я мог назвать своим, не меньше сотни человек пытались тем или иным способом избавить меня от моего имущества — а ведь лет мне не так много.

— Вы просто не понимаете, что попало к вам в руки, — презрительно сказал Феликс.

— Куда уж мне. И, конечно, вы и только вы способны найти наилучшее применение Книге. Боюсь, мне придётся услышать это ещё не раз, и от самых разных людей, если только протяну достаточно долго… Хватит разговоров. Берите тело — и вперёд. Я пойду за вами.

— А ваши друзья?

— Мои друзья проследят за тем, чтобы за нами не последовали ваши друзья. Но одного из них я всё же заберу.

С этими словами я подобрал арбалет Орекса и направился к тому месту, где оставил Коу. Её там не оказалось. Я дважды громко позвал её, а когда она не откликнулась, осмотрел землю вокруг. В городе всё было покрыто слоем трухи от разваливающихся ибогальских зданий, и даже невесомая фея из сказки не смогла бы пройти здесь не наследив.

Отпечатки ботинок Коу вели к развалинам одного из домов, где у стены аккуратно стояли сами ботинки. Дальше девушка пошла босиком, временами опускаясь на четвереньки. При виде следов от ладоней на трухе у меня неприятно защемило сердце. Неужели ушла совсем? Наверное, да. Испугалась стрельбы, вспомнила приобретённые в Бродяжьем лесу привычки и ушла. Где-то здесь, поди, и одежда валяется. Вот ведь незадача! Сроду бы не подумал, что пожалею об этой глупенькой надоеде, но действительно жалко, что ни говори. Привык уже.

Я собрался войти в развалины, ещё надеясь обнаружить беглянку, когда сверху послышался голос:

— Не скрывайся совсем, командир. Двое наших стоят на виду, и если ты попробуешь спрятаться, мы будем считать это нарушением договора.

Я отошёл назад, подальше от стены, желая рассмотреть, кто там говорит, да и слова умника нельзя было не признать справедливыми. Он лежал перед большим проломом в стене, на полу второго уровня ибогальского дома, и мне были видны только часть головы, плечо, да ствол автомата, из которого он в меня целился. Зато я хорошо разглядел Коу, стоявшую над ним чуть сзади с пистолетом в руке.

Машинально ощупав кобуру, я убедился, что мой собственный на месте — подумал было, что Коу невзначай вытащила его в начале заварухи. Но нет, она сделала нечто худшее: пробралась в здание, подкралась к умнику и спёрла его пистолет, да так, что он ничего не заметил, слишком занятый наблюдением за мной.

— Не шевелись, приятель, — сказал я ему, про себя молясь Предвечному Нуку, чтобы Коу позабыла мои уроки относительно того, как снимать оружие с предохранителя. — Прошу тебя, не дёргайся, иначе мы оба можем умереть. Весь наш чёртов договор пойдёт насмарку.

— Да я-то не дёргаюсь, что и тебе советую, — ответил умник. — А что такое? Какие ещё новости?

— Самые плохие.

Тут Коу посмотрела на меня и радостно помахала пистолетом.

— Слезай оттуда! — приказал я ей. — Немедленно слезай!

— Это ещё зачем? — удивился умник.

— А ты лежи, я не тебе говорю.

Коу секунду помедлила, но всё же послушалась и начала бесшумно отступать вглубь здания, прочь от пролома. Вскоре она уже стояла рядом со мной, держа в одной руке ботинки, а в другой — свой трофей.

— Пис-то-лет! — похвалилась она, тыкая мне стволом в область селезёнки.

— Мать твою за ногу! — облегчённо прошипел я, отбирая у неё пушку. — Ты что вытворяешь, дурёха безмозглая? Тебе где сказали сидеть?

Коу невинно улыбнулась, присела на кучу гнилушек и стала натягивать обувь. Я наклонился и помог ей завязать шнурки.

Парень наверху так ничего и не понял, а задерживаться для объяснений было бы некстати. В любую секунду могли сдать нервы у одного из ребят Феликса или у Орекса; за Бобела я не беспокоился по причине отсутствия у него нервов. Поотстав от тронувшейся в путь похоронной процессии умников, я вполголоса ругал Коу всю дорогу до внутренней стены, но возвращать пистолет посчитал излишним. Теперь пришлось бы отдать его Феликсу, которому я по-прежнему не доверял, и после оказаться с вооружённым противником прямо за спиной, да и вообще — чего ради? Коу разжилась оружием в тот момент, когда было ещё неизвестно, станут ли умники соблюдать договор; следовательно, мы могли считать его законной добычей.

И Феликс, и очкарик — оба носили на поясе топорики и сапёрные лопатки, которыми пользовались при своих исследованиях в городе. Так что могилу они выкопали быстро, выбрав для неё место на открытом пространстве между внутренней стеной, которая с этой стороны совсем рассыпалась, и зарослями одичавших ибогальских садов. Очкарик всё вздыхал, а когда мы опустили тело Генки в могилу, хотел что-то сказать, но передумал и махнул рукой. Видно, он себя чувствовал здорово виноватым за свой случайный выстрел, но меня это не касалось.

— Нам пора, — сказал я Феликсу, — солнце уже на закате. Зароете без нас, чего там. Он был моим другом, но теперь здесь лежит всего лишь труп, который скоро протухнет… Хотя, если честно, даже не знаю, был ли он мне настоящим другом… В общем, неплохим парнем он был. Пусть покоится с миром.

— Я рад, что вы не собираетесь мстить, — ответил Феликс. — По современным понятиям вы являетесь кровником за Геннадия.

— Смерть вашего Матвея не принесёт нам никакой пользы, — прервал я его, покосившись на очкарика. — Но ему лучше научиться аккуратнее обращаться с оружием. Когда следишь за людьми через оптический прицел, не стоит держать палец на спусковом крючке.

— Это был несчастный случай, — сказал Феликс. — Всего лишь несчастный случай.

— Однако засада на нас несчастным случаем не была, поэтому на будущее советую держаться от нас подальше, — предупредил я. — Не буду обманывать вас, уверяя, что мы расстаёмся друзьями. Адьюс, мучачос.

Я подтолкнул Коу, засмотревшуюся на очки Матвея, и мы направились прочь от внешней стены. Когда деревья совершенно скрыли нас от умников, из леса справа от тропы вышел Тотигай, фыркнул в нашу сторону и вновь скрылся в зарослях слева. Вскоре к нам присоединился Бобел, а немного позже — Орекс.

— Умники не попытались следовать за вами в городе, — сказал Бобел. — Ни один из них не тронулся с места.

— Я видел, как Коу проделала шутку с пистолетом, — добавил нукуман. — Всё от начала до конца. Она молодец! Если ей привить должное отношение к яйцеголовым, то со временем она займёт почётное место в рядах Воинов Бога, как этого удостаивались многие женщины моего народа!

Коу довольно улыбнулась, поправила лежавший на плече арбалет и посмотрела на меня с вызовом. Я в ответ скорчил ей рожицу. Девушка засмеялась — совсем так, как смеются дети — радостно и беззаботно.

Мы шли в сторону внешней стены до самой темноты, и ещё долго — в темноте. Следовало увеличить разрыв между нами и командой Феликса на случай погони. Тотигай догнал нас, когда мы становились на привал, через пару часов после полуночи.

— Могильщики не успели соединиться со своими вечером и заночевали в одном из домов по дороге к центру, — сообщил он. — Я крутился возле них, пока они не собрались ложиться. Никаких планов на будущее они между собой не обсуждали. По-моему, Феликс понял, что один из нас следит за ними, хотя меня он не засёк, ручаюсь.

— Он не был бы начальником, будь он дураком, — ответил я. — Надеюсь, у него хватит ума понять, что не стоит связываться в открытую с теми, кого не удалось взять из засады.

На самом деле я не считал, что умники так легко откажутся от стремления перевести Книгу из частной собственности в общественную. Не тот Феликс человек. Общался я с ним недолго, но когда слишком многое в твоей жизни зависит от умения правильно оценить ситуацию, учишься быстро разбираться в людях.

Бобел в эту ночь никак не мог успокоиться, всё вставал со своего места и обходил лагерь по большому кругу. Что-то тревожило его, а что — я не мог понять. К утру засуетился Орекс. Я только что его сменил, он недолго поворочался под своим одеялом, а потом поднялся и стал смотреть в предрассветный сумрак — в ту сторону, куда нам предстояло идти. В ответ на мой вопрос он буркнул, что ему просто не спится. На рассвете эту странную эстафету тревоги принял Тотигай — он проснулся злым, дёрганным, и ушёл в разведку намного раньше обычного. Я нетерпеливо ждал его возвращения, а он всё не шёл; мы успели позавтракать, а его всё не было; он появился лишь тогда, когда рассеялся лёгкий лесной туман а солнце стояло уже высоко.

— Впереди яйцеголовые, Элф, — сказал кербер, садясь на землю возле меня и энергично почёсывая за ухом задней лапой. — Их восемь. Четверо на кентаврах и четверо пешие. Стоят у тропы примерно на полдороге между нами и внешней стеной.

— Откуда их дьявол принёс, хотелось бы знать, — проворчал я. — Ну почему в этом мире всегда что-нибудь не так? — Потом поинтересовался, избегая смотреть в сторону Орекса: — Ты выяснил, с какой стороны нам лучше их обойти?

— По лесу — с любой, — ответил Тотигай. — Но с ними двое пленных. Один человек и один нукуман. И яйцеголовые явно поджидают кого-то. Так что разойтись с ними, похоже, не получится.

Ну, при таком раскладе, конечно, не получится. Мало того, что я сам никогда не оставил бы человека в лапах яйцеголовых, когда освободить его вполне по силам, — Орекс скорее передушит нас всех голыми руками, чем позволит бросить на произвол судьбы своего сородича. И надо узнать, кого ибогалы там ждут. Своих ведь ждут… Меньше всего нам улыбалось оказаться запертыми в пределах внешней стены города между большим отрядом яйцеголовых и умниками Феликса.

— Когда мы их атакуем, брат мой? — нетерпеливо спросил Орекс.

— Не так быстро, как тебе хотелось бы, — ответил я. — Один из выродков нам нужен непременно живым, но я не согласен менять на «языка» одного из наших. И меньше всего мне хочется видеть перед собой труп доблестного нукуманского князя в конце операции, понял? Тотигай там всё видел. Он и разведёт нас по местам. Начинаем по его сигналу, поскольку именно он попытается взять пленного. Да, Тотигай?

Кербер мрачно кивнул:

— Они расположили свой лагерь просто отвратительно. Нападения не ждут.

— Тем хуже для них и лучше для нас.

— Но всё равно, Элф, пока я там торчал, ни один из них не отходил далеко. Даже кентавры пасутся вместе.

— Тогда надо лишить их кентавров и оттеснить в лес. В лесу они не бойцы.

Я повернулся к Коу. Ужасно не хотелось оставлять её одну, ибо на её благоразумие после случая в городе я не надеялся. Но не привязывать же её к дереву? Вдруг мы все погибнем и некому будет за ней вернуться. Удача в бою переменчива, а наших противников было двенадцать, считая с кентаврами.

— Ты останешься здесь, — сказал я девушке. Она, почувствовав серьёзность положения, послушно кивнула. — Ты будешь сидеть здесь, что бы ни случилось. А если ослушаешься, я… я надеру тебе задницу, поняла?!? Я это сделаю — клянусь Предвечным Нуком, пулемётом Бобела и молочными когтями Тотигая!.. Твой главный заступник помер, и я с удовольствием перейду на негуманные методы воспитания.

Оставив Коу, мы прошли большую часть расстояния между нами и яйцеголовыми по тропе, свернули с неё и двинулись по лесу россыпью, не теряя друг друга из виду. Мне что-то не нравилось в нашей затее, было в ней какое-то слабое место, а какое — я не мог определить, и невольно вспомнил, как беспокойно вели себя сегодня ночью и на рассвете мои спутники. Конечно, ясновиденьем я никогда не страдал, однако чувство, что освобождение пленных добром не кончится, крепло во мне с каждой минутой. Или просто подсознание пыталось подсказать мне, что белая полоса жизни закончилась и начинается чёрная?