Предательства

Сэйнткроу Лилит

Дрю Андерсон всегда знала, что темные силы это не выдумка.

И неудивительно — ведь ее отец был охотником на оборотней и вампиров. Но однажды нечисть одержала верх — и теперь Дрю осталась со злом один на один.

Новое убежище Дрю — расположенная в богом забытой глуши школа для особых подростков. Кажется, что безопаснее места не придумаешь — здание защищено от врагов древними магическими ритуалами. Но охотничий инстинкт Дрю не дремлет — опасность угрожает ей вовсе не извне. Кто-то здесь хочет ее смерти.

 

Лилит Сэйнткроу

Предательства

Странные ангелы — 2

 

БЛАГОДАРНОСТЬ

Без Мириам не было бы этого романа. Без Джессики из него не вышло бы ничего путного. Без вас, дорогой читатель, все усилия оказались бы напрасны. Спасибо всем!

 

Пролог

Разгребая прилипший снег, щетки метались по ветровому стеклу, согретому дыханием трех молодых людей. Крепкий оказался грузовик: им только что пробили стену, а он еще едет.

— То есть ты отдашь нас в руки предателя?

Острый подбородок Грейвса уперся мне в макушку, а я следила за происходящим с полным безразличием, испытывая лишь легкое удивление.

— У меня в Школе остались надежные друзья, и они присмотрят за девочкой. Поверь, она действительно будет в безопасности, и потом, только Дрю способна помочь найти осведомителя, работающего на Сергея.

— А если она не захочет? — заметно напрягся Грейвс.

— Без помощи вы не протянете и недели. Если вас не найдет Пепел, это сделает кто-нибудь другой. Тайна раскрыта, и поскольку о появлении новой светочи знает Сергей, значит, знают и другие вампиры. Они ее выследят и вырвут сердце. Дрю, слышишь меня? Я отправлю тебя в безопасное место, но буду держать с тобой связь.

— Слышит-слышит, — проворчал Грейвс. — А что будет с грузовиком? И со всеми ее пожитками?

— Постараюсь отослать их в Школу. Сейчас самое главное для нее — выбраться отсюда до заката, пока Сергей не восстановил силы. Он ведь не погиб, а спрятался в темном мире, и, самое главное, он страшно разъярен.

— Как мы…

— Замолчи, а? — Кристоф обратился к Грейвсу без привычной ненависти, сдобренной отвращением, и тот, как ни странно, повиновался. — Дрю! Ты меня слушаешь?

Христа ради, оставьте меня в покое! Однако я приподняла голову, тупо уставившись на приборную панель. Выбора-то у меня действительно нет. Волосы упали на лицо, а мокрые кудри в кои-то веки сложились в аккуратные пряди.

— Да. — Голос прозвучал сипло из-за пересохшего горла, а слова будто потеряли смысл. — Я все слышала.

— Тебе просто повезло, Дрю. Если еще раз подставишься, как сегодня, я ни за что не ручаюсь. Понятно?

Кристоф говорил совсем как отец, и сходство в интонации болью отозвалось в груди.

— Понятно, — буркнула я через силу.

Все тело ныло — от кончиков волос и до пальцев ног. Я промокла и продрогла до костей, а в памяти навсегда остались жуткий взгляд мертвых глаз вампира и его лживый певучий голос. Забуду ли я это когда-нибудь?

Этот кровосос убил отца, превратив его в зомби. И маму…

— Мама… — тихо произнесла я.

Может, это последствия шока? Я много слышала о состоянии шока от отца, но сама до сих пор не испытала его ни разу.

Наступило долгое молчание, потом Кристоф сжалился надо мной или, скорее всего, решил, что я имею право знать правду и теперь выслушаю его без лишних вопросов и негодования.

Он заговорил тем же бесстрастным, отрешенным тоном, что и я:

— Она была лучшей охотницей-светочей, а затем решила завязать с охотой, вышла замуж за морского пехотинца и родила ему ребенка. Но дело в том, что носферату не забывают нанесенных обид и не выходят из игры, когда вам того захочется. Сергей явился за ней домой, а она, хоть и растеряла многие способности, смогла увести его подальше от своего тайного убежища и ребенка. Поверь, я тебе сочувствую от всей души.

— Что еще тебе известно?

Я отодвинулась от Грейвса, и его рука упала с моего плеча. Он неуклюже заелозил на сиденье, наверное, чувствуя себя крайне неловко. Вокруг зеленых глаз стали проявляться темные синяки, похоже, бедняга сломал нос.

— Езжай в Школу и узнай сама. Там тебя научат таким приемам охоты, о которых ты не смела и мечтать. Ты скоро войдешь в полную силу, и тогда… — Кристоф замолчал, вперив взгляд в окно. Его светло-голубые глаза светились, на фоне серого неба выделялся аристократический профиль. На лице запеклась кровь, а из свежей раны на виске еще сочилась тоненькая струйка. Впрочем, все это его нисколько не смущало. — И тогда я приду, и мы найдем достойное применение твоим способностям. Как сегодня, когда тебя чуть не убили.

Как ни странно, двигатель урчал ровно и уверенно. Старая добрая американская железяка! Папин бумажник оттягивал карман куртки, словно с упреком напоминая, что грузовик придется бросить.

— Ну что, Дрю? — повторил вопрос Кристоф. — Станешь послушной девочкой и снова пойдешь в Школу?

Зачем он спрашивает? Мне ведь некуда податься, и ему это известно. Вслух я задала встречный вопрос:

— А как же Грейвс?

Грейвс метнул в мою сторону быстрый взгляд. Не знаю, читалась ли в нем благодарность, но я твердо решила, что без лучшего друга никуда не поеду! Он действительно стал мне очень дорог, как и мамин медальон, папин бумажник и весь скарб, которым был набит грузовик. Дороже их у меня ничего и никого нет!

По лицу Кристофа пробежала легкая тень. Прежде чем ответить, он выдержал эффектную паузу, то ли испытывая мое терпение, то ли давая понять, что думает обо мне и моих вопросах. Вполне вероятно, его подмывало напомнить, что идти-то мне все равно некуда, хоть с Грейвсом, хоть без него.

— Он может поехать с тобой, — наконец удосужился ответить Кристоф. — В Школе есть оборотни и даже парочка лупгару, так что наш приятель будет среди них почти наследным принцем. Товарищи обучат его всему, что знают сами.

Вот и хорошо! Я энергично кивнула. Боль снова пронзила шею.

— Тогда я еду.

— Отлично. — Он прибавил газу. — И на будущее запомни: в следующий раз, когда я попрошу отдать ключи, выполни мою просьбу без ненужных споров.

Думаю, Кристоф в ответе не нуждался, поэтому я мудро промолчала. Грейвс придвинулся ближе, и я нисколько не возражала, наоборот, сама крепко обняла его. Теперь все равно, какая часть тела заболит в следующий раз, ведь когда жизнь идет наперекосяк, и ты разваливаешься на кусочки, самое главное — покрепче прижаться к родному человеку! Что может быть лучше?

***

Десять часов спустя фургон, выписав аккуратный полукруг, остановился.

— Конечная, — выпалил темноволосый парень. — Выходим.

Тьма со всех сторон обступала массивное здание, сложенное, как мне показалось, из огромных серых камней. Два длинных флигеля по бокам, слегка отклонившиеся назад башни — прямо-таки готический космолет. Пара больших гладких каменных львов сидела на пьедесталах по обе стороны от входа, зорко всматриваясь в темную, покрытую щебенкой ленту дороги, приведшую нас сюда. Стены замка были причудливо увиты жилистым плющом, который длинными крючковатыми отростками-пальцами цеплялся за выступы. Утренний туман толстым серым покрывалом укутывал все вокруг, тихо капала вода с деревьев, подступавших к самым стенам каменной громады.

Грейвс все держал меня за руку, и так крепко, что у меня давно онемели пальцы. Водитель и сидевший рядом с ним темноволосый парень выпрыгнули из машины, прихватив с собой автоматы АК-47.

— Как ты? — в сотый раз спросил Грейвс.

Я кашлянула, чтобы прочистить горло. Я была донельзя измотана, к тому же езда меня убаюкала. Спина ныла от боли, я еле двигалась, словно разбитая артритом старушенция. А еще сильно хотелось в туалет. В фильмах ужасов вам не покажут и не расскажут, что, сражаясь со злом, главные герои должны противостоять еще и жгучему желанию найти уборную.

Грязные волосы торчали во все стороны тугими кольцами — сначала вымокли в снегу, а потом кое-как высохли на воздухе. Неуправляемая копна кудрей разметалась по плечам, и мне неимоверно хотелось помыть голову. Если как следует потереть и поскрести, может, удастся смыть с себя и пережитый ужас — ужас, покрывающий меня всю, словно шоколадная глазурь. Только не сладкий и не теплый.

Свободной рукой я стиснула сумку — единственное, что у меня осталось после того, как Кристоф забрал ключи от грузовика и сам грузовик.

Теперь я всецело в их власти. Да я бы и не против, дали бы хоть немного поспать. А потом пусть делают, что хотят. Пусть даже убьют.

Перестань, Дрю. Не шути так.

— Один из них подходит к двери, — прошептал Грейвс. Он всю дорогу терпеливо комментировал для меня происходящее вокруг, как для слепой. Я и вправду ничего не видела — почти все время сидела с закрытыми глазами. Мне было на все наплевать. — Парень с автоматом остался рядом с машиной.

Ну конечно.

— На стреме. — Звуки больно резанули сухое горло. Пить хотелось почти так же сильно, как и писать. Ирония судьбы. — Мало ли что.

— Ты как? — Оторвавшись от темного стекла, Грейвс обеспокоенно вгляделся в меня. Во мраке сверкали его зеленые глаза, поблескивал серебряный череп с костями — серьга в левом ухе. Иссиня-черные волосы спутались и стояли торчком.

Наступали предрассветные сумерки — серые и тихие. На улице было холодно — особенно это чувствовалось из теплого грузовика.

Теплая машина остается теплой ненадолго. Тепло как любовь. Оно уходит.

Не придумав, что бы такого сказать умного, я честно выдала:

— В туалет хочу.

Странно, но он рассмеялся. Своим обычным тихим горьким смехом, который на этот раз звучал глубже и серьезнее. Гордый, похожий на птичий клюв, нос Грейвса немного задрался кверху. Смуглая азиатская кожа посерела — изнеможение давало о себе знать. Уже почти ничего не осталось от нежного мальчика-гота, которым он был когда-то. Не мудрено — ведь у него чуть не вырвали сердце.

Грейвс перестал смеяться и сделался серьезным.

— Я тоже. После той мясорубки нас всё не оставят в покое. Как ты думаешь… — Но тут его прервали на полуслове.

— Все чисто. — Парень с АК-47 открыл дверцу грузовика и улыбнулся мне — наверное, ободряюще. Он был как-то дерзко красив — острые черты лица, немного вздернутый нос, темные развевающиеся волосы, обаятельная улыбка и светло-карие, почти желтые, глаза. Его быстрый взгляд через плечо на пространство между грузовиком и дверью каменного здания напомнил мне о наших вылазках с отцом, когда тот устраивал облавы на скачущих и воющих по ночам тварей из Истинного мира. Этот отпечаток профессионализма на лице часового как-то не вязался с его юностью. Все члены Братства выглядели подростками, за исключением друга моего отца — Огаста. Ему на вид было лет двадцать пять.

Я не знала, что делать, поэтому просто сидела и смотрела в окно на быстро наливающийся дневным светом туман.

— Мисс Андерсон? — Часовой наклонился к окну, дуло его автомата было предусмотрительно направлено вниз. — Добро пожаловать в Школу. Здесь безопасно.

Нигде не безопасно. Я слегка шевельнулась, и Грейвс, отпустив мою руку, выпрыгнул из машины. Неуклюже повернувшись, он хотел помочь выйти и мне, но темноволосый парень оттеснил его плечом и протянул мне свободную ладонь.

— Не волнуйтесь. Все в порядке. — И снова улыбка. И сверкающие глаза.

Я выбралась из машины, не дав ему руки. Как только я оказалась на земле, он захлопнул за мной дверцу.

— Идемте внутрь.

И замахал ладонями, словно подгоняя цыплят. Верх абсурда.

Холодный воздух давил на щеки. Пахло инеем, влажными листьями и вообще — зимней лесной гнилью. Туман надвигался, заглушая звуки. Я потрогала лицо — щеки еще мокрые. Неужели я плакала?

Огромные гранитные ступени вели к массивной дубовой двери, окованной железом. Она медленно открылась. Темноволосый с автоматом шел позади нас. Пошарив вокруг себя, как слепая, я наткнулась на Грейвса и с силой в него вцепилась. Глаза его отекли и заплыли, под ними расползлись синяки, нос оставался немного сплющенным, хотя и не таким распухшим.

Грейвс легко поднимался по ступеням. Я же останавливалась на каждой — казалось, что спина сейчас разорвется от боли. Колени скрипели. Я посмотрела вверх — небо непроглядное, свинцовое. Одна радость — снега вроде не предвидится. Мне его и так на всю жизнь хватит. Холодало. Пахло мокрыми, промерзшими растениями — как пахнет ранним утром. Вокруг стоял тяжелый белый туман.

Вдруг у меня в голове пронесся знакомый звук — приглушенный шорох крыльев. Это бабушкина сова. Она предупреждает об опасности. Ну почему полторы недели назад я не сказала папе, что видела ее?.. Может, он никуда не пошел бы и остался жив.

Господи… Мне искорежили жизнь за полторы недели! Ничего себе рекорд…

— Боже, — тихо сказал кто-то наверху лестницы. — Так это правда.

Я даже не подняла головы. На верхней площадке Грейвс успел ободряюще пожать мне руку, и меня быстро увели три мальчика — совсем не такие молодые, как можно было бы предположить, глядя на их гладкие юные лица. Через мою голову они вполголоса перекидывались какими-то странными словами, но мне было все равно. Они вели меня по коридорам, где, сгрудившись у дверей комнат, перешептывались подростки. Мне казалось, что меня прогоняют сквозь строй, и я погрузилась в себя, сосредоточившись только на ногах — шаг, второй, третий…

Еще один длинный лестничный пролет, и я оказалась в комнате с голубым ковром на полу.

— У вас уставший вид, — вымолвил кто-то. — Есть хотите? Или пить? Только скажите, и мы…

Тут я заметила нечто похожее на кровать и выдохнула:

— Спасибо, не надо. Я очень хочу спать.

Хочу лечь и умереть.

— Хорошо. — Его лицо расплывалось у меня перед глазами. Я ужасно устала. И даже не в силах была спросить, где Грейвс. — Постарайтесь как следует отдохнуть. Ванная вон там, а…

Он продолжал говорить, но я уже не слышала. Доковыляла до кровати и опустилась в мягкое облако перины, успев заметить, что покрывало тоже голубое. Я даже не наложила охранные заклятья на стены — папа с бабушкой изругали бы меня за такую беспечность.

Мысль о них иглой вонзилась в онемевшее тело. Папа и бабушка. Обоих нет…

Надо встать в туалет, подумала я и провалилась в забытье.

Мне снилась бабушкина сова: она летит в ночном небе, и лунный свет серебрит ей крылья. Появилось смутное ощущение опасности, но я так устала, что мне было все равно.

Собственно, вот так я и оказалась в Школе.

 

Глава 1

Неделю спустя я уже нажила себе неприятностей.

Дело в том, что в этой Школе, где мальчиков обучали убивать вампиров, в тренировочных боях участвовали все. Получалось что-то наподобие общей драки в обычной школе, только преподаватели никого не разгоняли. По крайней мере, они не прервали те четыре боя, которые я видела со дня своего приезда. Толпа зрителей, все орут, улюлюкают, учебная схватка вот-вот перейдет во всеобщую потасовку. Бой прекращается только после первой крови. Или хуже. А учитывая всеобщую способность к быстрому заживлению ран, ребята совершенно не берегли себя.

Я не обладала таким даром, потому что еще не пережила «становления». Здесь я чувствовала себя хрупкой и уязвимой — как обычный человек. Но если ты всю жизнь до этого учился использовать все, что имеешь, против скачущих по ночам тварей, то так просто не сдашься.

Быстро подтянув под себя ноги и опираясь на кулаки, я вскочила с пола, и тут Ирвинг схватил меня за запястье. Используя мою собственную инерцию, он швырнул меня от себя. Я этого ожидала и, скрючив пальцы на другой руке, впилась ногтями ему в лицо. Запрещенный прием» — сказал бы папа. Он одобрял такие штуки.

К тому же, в драке правил нет. Пока будешь думать о правилах — убьют. Папа вдалбливал мне это в голову снова и снова: ты дерешься, чтобы победить и выжить. А не чтобы сохранить лицо или дать шанс противнику.

Перестань думать об отце, Дрю. Сейчас есть другие дела.

Ирвинг поспорил, что одолеет меня меньше, чем за две минуты. Мы продержались уже девяносто секунд, и я выигрывала.

Не ответить на такой вызов нельзя. Особенно если отец — бывший морской пехотинец — долгие годы учил меня драться. И если в груди готов взорваться кипящий комок ярости. И если я одна против толпы парией. И не просто парней. Вервольфов, которые могли разом превратиться в рычащих, покрытых шерстью монстров, и дампиров, которые с рождения обладают наводящей ужас, бешеной скоростью вампиров, и которые днем перемещаются по залитому солнечным светом миру как размытые тени — в точности наивный киношный спецэффект. Мальчикам-дампирам совсем не нужно ждать «становления», о нет. Они рождаются быстрыми и сильными, а когда у них ломается голос, крепчают еще больше. Некоторые позже — после двадцати лет. Но даже до этого момента они превосходят любого обычного человека.

Я вывернулась — кроссовки вдавились в потертый мат — и лягнула ногой. Удар пришелся ему в колено. Треск кости и оглушающий вопль. Я упала на живот, мат скрипнул под голыми локтями — на мне были только джинсы и майка. Я не тормоз. Просто это единственный разумный выход, когда слышишь, как оборотни с ясно различимым шорохом перевоплощаются, становясь почти неуязвимыми.

Только Ирвинг не оборотень. Он дампир. И уже был готов к прыжку. Тогда откуда звук? Я перекатилась на спину. Ирвинг завис в воздухе надо мной — бледное лицо светилось, каштановые кудри сияли золотом — он трансформировался. Мир вокруг будто замедлил ход, все двигалось как в сиропе, и я успела вскочить на ноги. Каждый мускул тела напрягся, словно под тяжким грузом. Бац! В голову будто ударила пущенная умелой рукой резиновая лента, время снова ускорилось. Ирвинг шмякнулся коленом на мат в трех футах от меня — как раз туда, где я только что лежала. Больно ему, конечно — там же не было моей физиономии, чтобы смягчить падение! Он резко вскрикнул. Царапины на щеках — следы от моих ногтей — ярко алели, а волосы встали дыбом. Теперь он дрался не просто ради выпендрежа. Он уже был настроен серьезно. И нам оставалось двадцать секунд.

Чудненько.

Я отпрыгнула назад. Толпа зрителей расступилась, освобождая место. Ирвинг взлетел, словно наполненный гелием, с развевающимися, как в рекламе шампуня, кудрями, и ринулся в открывшееся пространство — со скоростью, к которой я даже еще не начала привыкать. Со скоростью, которая мне и не снилась. Пока.

И я поддалась порыву. Не самому плохому — врезать Ирвингу по морде. Папа бы на меня наорал за такую тупость — ведь Ирвинг неимоверно быстр, а силой каратиста я не обладаю. Я вообще худая и поджарая. У меня даже груди нормальной нет. Вернее, есть, но похожа на… Впрочем, неважно, на что. Но она хотя бы не прыгает, когда на мне спортивный топ.

В сущности, неплохо быть девочкой. Но иногда это так некстати.

Стоило, конечно, схватить Ирвинга за руку, крутануть и, используя его собственный импульс — в точности, как он использовал мой, — швырнуть его прямо в бетонную стенку зала. Вместо этого я его ударила. Послышался хруст кости. Мой кулак въехал Ирвингу в нос — и Ирвинг налетел на меня, как товарный поезд. Мы покатились к стене, и мысль «сейчас будет больно» вспыхнула в сознании, как нить накала в лампочке.

Нам обоим пришлось бы несладко, если бы кто-то с диким рыком не напал на нас сбоку. Мне заехали локтем в лицо, и я повалилась на потрескавшиеся маты, сильно растянув спину. Секунду-другую я лежала — в голове звенело, а все вокруг казалось очень далеким.

Спустя какое-то время я с трудом приоткрыла глаза — надо мной возвышался арочный свод зала. Эта часть здания когда-то была часовней, но теперь служила складом оружия и площадкой для тренировочных боев — спарринга. Везде были разложены видавшие лучшие времена маты, а в воздухе висел запах здорового мальчишеского пота и — чуть-чуть — ладана. В дневное время через решетки окон сюда проникал солнечный свет, пронизывая пыльный полумрак.

Но днем вся Школа спит. А сейчас едва перевалило за полночь, и я поняла, что по уши вляпалась.

— Дрю? — Кто-то тряс меня за плечо.

Я попыталась оттолкнуть его, но руки не слушались. Тут по телу пробежала легкая волна паники, и я с тихим, эластичным хлопком словно ворвалась обратно в свой организм. Так бывало и раньше.

Вокруг все гудело, громыхало, кричало.

Боже. Не надо было этого делать.

Я схватила протянутую мне руку и рывком встала. Голова звенела, спина разрывалась от боли.

— Какого дьявола, прах вас побери, здесь происходит? — Возглас врезался в общий гул, не заглушив звона внутри меня. Я потрясла головой — что-то влажное и теплое заструилось из носа. Пролезла между двух дампиров, отодвинув их локтями — остриженного в кружок Кларенса, с черными, прямыми, мокрыми от пота волосами, и Тора, у которого в волосах светились масляно-желтые прожилки — он успел трансформироваться. Оказавшись в переднем ряду, я увидела…

Грейвс прижал Ирвинга к полу, сомкнув смуглые длинные пальцы у него на горле. Глаза Грейвса светились зеленым пламенем, из глотки вырывалось раскатистое, сотрясавшее воздух рычание разъяренного оборотня. Он не мог говорить — челюсть сдвинулась, давая место длинным острым клыкам. Это у него хрустели кости. Он не покрывался шерстью, будучи всего лишь лупгару, а не вервольфом — способность к перевоплощению передалась ему только наполовину. Но в бешенстве — как сейчас — он мог накинуться, не разбирая, на кого угодно.

Так уже было три или четыре раза. Дважды в Дакоте — когда мы еще не были уверены, что Кристоф на нашей стороне, а Грейвс вдруг внезапно воображал, что он опасен. И в первый же вечер здесь, в Школе — я случайно застала драку Грейвса с одним из дампиров. Тот спросил что-то про меня, и Грейвс набросился на него. Визг, рев и рычание, а я орала, чтобы они прекратили. Подробностей не знаю — от Грейвса я не смогла ничего больше добиться.

А теперь снова.

— Какого… — сквозь толпу снова проталкивался Дилан. Не слушая его, я шагнула вперед. В ноге кольнуло, а на верхнюю губу что-то капнуло. Три шага, четыре — переставляла я дрожащие ноги по матам. Подойдя к Грейвсу, я положила ему руку на плечо. Ощущение, что дотронулась до работающего трансформатора — урчание и вибрация сотрясали его тело. Он зарычал, явно сдерживаясь, чтобы не вскочить и не вцепиться в кого-нибудь зубами. Лицо перекосило, нос уже не был так гордо вздернут, а скулы — такие широкие, «человеческие» — вытянулись и стали похожи на волчьи. Смуглая кожа еще больше потемнела.

— Успокойся! — прогнусавила я — нос у меня не лишал. Глаза болели и слезились. — Господи… — Прозвучало как «госбоди». Было бы смешно, как говорится…

— Тихо! — Дилан скрестил руки на груди, его кожаная куртка скрипнула. Шум угас. Здесь, в Школе, если преподаватель говорит, ты должен слушать. — Все назад! Назад!

Грейвс снова зарычал, и Ирвинг громко сглотнул. Он стал темно-алого цвета, а пальцы его впились Грейвсу в ладонь, но по большому счету он ничего не мог сделать — другая рука была подвернута под спину, а сверху его придавил разъяренный лупгару.

Я потянула Грейвса за плечо. Острая боль пронзила поясницу.

— Все, хватит. Успокойся. Это уже не смешно.

— Почему вы не подождали меня? — Дилан адресовал свой вопрос куда-то в воздух над моей головой. — Мне начинает немного надоедать… Боже правый, девочка, у тебя кровь!

Грейвс отпустил Ирвинга и вскочил на ноги, стряхнув мою руку. Он был страшен: оттянутые назад губы, ослепительно белые зубы, светящиеся жутким огнем глаза. Все вервольфы образовали позади него плотную стену. Их напряжение ощущалось физически. Некоторые покрылись шерстью, все развернули плечи и напрягли мускулы — аж футболки натянулись. Они не меняются полностью, если нет жизненной необходимости, но их всегда можно отличить от дампиров по походке — они словно рассекают залитую солнцем высокую траву, тогда как полуносферату выделяются резкой, неприятной грацией. Дампиры не трансформировались, но были близки к этому — у них шевелились и меняли цвет волосы, глаза сверкали, а у некоторых нижней губы уже касались маленькие клыки.

Ребята… Боже…

Папа всегда говорил, мол, волки с кровососами не ладят. Я начала думать, что это заложено генетически. Насколько я могла понять, дампиры и вервольфы заодно против вампиров. В этом суть Братства. Но, черт побери, как же они друг друга не любят.

Я оттащила Грейвса назад — он попытался оттолкнуть меня и пройти мимо, но я вцепилась в его уже совсем не костлявые плечи и тряхнула. Пальцы погружались в мышцы — больно ему не было. Голова у него качнулась, как у куклы, но взгляд встретился с моим, и снова послышалось тихое рычание. Я смотрела ему и глаза, казалось, целую вечность. Он опустил голову, а плечи слегка расслабились.

Я обернулась. Дилан, скрестив руки и подняв черную бровь, стоял около Ирвинга. Остальные дампиры сгрудились вокруг, сверкая глазами. Теперь уже у всех нижней губы касались острые клыки.

Да… Тестостерон можно черпать ложкой из воздуха.

— Мы дрались. Я сглупила. — Ноги было тяжело переставлять, а спина просто выла от боли. — Как ты? — спросила я Ирвинга, который глубоко и натужно кашлял, хотя лицо уже было не таким багровым.

Он зло посмотрел на меня, и мне стало совестно. Всего лишь небольшая учебная потасовка, ничего особенного. Надо было просто отойти в сторону и дать ему остыть. А я вместо этого на него набросилась. Девочка, тоже мне. Должна быть умнее своих сверстников-парней.

— Прости, Ирвинг. — Опять схватило спину, и я выдохнула сквозь стиснутые зубы. Голоса позади меня стали стихать, я и подала ему руку, чтобы помочь встать. — Надо было бросить тебя об стену, а не бить в нос. Ну, кто ж знал.

Трудно произносить миротворческую речь, когда что-то струится и капает с верхней губы. Надеюсь, не сопли. Это уж совсем как-то… Я шмыгнула носом, и кровь хлынула потоком.

Ирвинг замер, уставившись на меня. Зрачки сузились. Капля ярко-красной крови, на мгновение зависнув в воздухе, шлепнулась… прямо ему на футболку, а другая — под ноги на мат.

— Черт! — рявкнул Дилан и прыгнул на Ирвинга. — Уберите ее отсюда!

Меня схватили несколько горячих рук и потащили. Казалось, мир сейчас перевернется — звон в голове усилился, бешено били совиные крылья. Вервольфы волокли меня к выходу, Дилан прижимал к полу Ирвинга, который выл, истерично и пронзительно, как гарпия. От жажды крови.

Да… Еще одна ночь в Школе. Бой длится до первой крови.

Но моя кровь может довести дампира до умопомрачения. А все потому, что я светоча. Что-то в моей крови — еще задолго до «становления» — пробуждает потаенные инстинкты в тех, у кого в генах есть хоть частичка носферату.

После «становления» я буду такой же сверхсильной и супербыстрой, как они. И тогда вампиры побегут от меня, как клопы от «Рейда». Но сейчас я уязвима. Я для них еда.

Дилан вдалбливал мне целую неделю снова и снова, что, мол, нельзя вступать даже в учебный бой со студентами-дампирами, что они еще не умеют контролировать жажду крови и что я могу сильно пострадать и т. д. и т. п.

Кристоф никогда мне об этом не говорил. Да и воообще, он многого мне не говорил.

Оборотни выволокли меня в коридор, и шорох крыльев в голове стал яснее и громче. Может быть, я на время отключилась. По крайней мере, мир затуманился, отдалился, и единственное, что было для меня важно — это слышать голос Грейвса. Теперь, когда ярость прошла, он уже мог говорить спокойно. И он повторял одно и то же, все время чуть спотыкаясь на моем имени:

— Все хорошо, Дрю. Все будет хорошо, даю слово.

По-моему, он и сам в это не верил.

 

Глава 2

Пакет со льдом немилосердно жег кожу, но от него спадал отек и проходили синяки вокруг носа. Я вздохнула, поерзала на стуле и сморгнула набежавшие слезы. Хорошо, что Грейвс додумался захватить мой жакет — прикрыть «гусиную кожу» на голых плечах.

— Это я виновата, — упрямо повторяла я. — Надо было просто швырнуть Ирвинга от себя, а не бить его в нос.

— Дело не в этом, — вздохнул Дилан.

В последнее время он вздыхал намного чаще, а иногда казалось, что он только и делает, что вздыхает. Его профиль мог бы украшать римскую монету, а настоящее его имя, насколько я расслышала, было совершенно непроизносимо-готское. То есть действительно исторически-варварское, а не в смысле из субкультуры подростков со скорбными лицами и черной помадой.

Здесь, в Школе, сложно что-либо понять. Преподаватели походили на подростков. Самым старшим спокойно дашь лет двадцать. Но они из «поздних» и выглядеть даже на тридцать не будут никогда. Огаст — друг моего отца, которому я позвонила, чтобы проверить историю Кристофа — видимо, один из них. Всегда хотела спросить, но стеснялась.

Проведя рукой по черным волосам, Дилан плотнее уселся в кресле. Его стол был завален бумагами, посреди которых стоял большой серебряный шар — помню, я все пялилась на него, когда оказалась здесь в первый раз, но потом до меня дошло, что это ограненный металлом череп с острыми клыками и длинными резцами. Я в очередной раз остановила себя — ну очень хотелось спросить, правда ли это череп настоящего вампира.

За спиной Дилана с высоких стеллажей на меня жмурились увешанные паутиной книги в кожаных переплетах. Пахло кожей, пылью и юношескими гормонами. Но все равно чувствовалось, что это кабинет директора.

Я побывала в кабинетах у директоров школ по всей Америке. Потом поняла: не хочешь туда попадать — не возникай. Наконец, мне это надоело.

Грейвс стоял у меня за спиной. Сесть Дилан ему не предложил. Мне это не понравилось особенно потому, что Дилан отказывался говорить или даже садиться, пока не сяду я. Окна в кабинете, как и во всей Школе, были забраны железной решеткой. Очутившись здесь в первый раз, я попыталась пошутить, мол, решетка — это чтобы держать нас внутри или вампиров снаружи? И гробовая тишина. По выражениям лиц присутствовавших я поняла, что мне лучше заткнуться.

Там, за окнами, лужайки залил лунный свет. Словно часовые, стояли деревья, посеребренные плотным, как стена, туманом — он белыми призрачными пальцами дотягивался до голых черных ветвей.

Я прижала пакетик со льдом плотнее к переносице, и он хрустнул. Осторожно посмотрела на Дилана.

— Послушай, — заговорил он, всем своим видом показывая, что его терпение — вынужденное. — Обучение боевым искусствам займет немало времени да и начнется не раньше, чем у тебя наступит «становление». Если невмоготу, то лучше практикуйся с преподавателями, а не со студентами. А Грейвс… Не вмешиваться же ему каждый раз, когда тебя обидят. Это небезопасно. Для вас обоих.

Дилан великодушно не упомянул о том, как я пробудила в Ирвинге жажду крови. Что ж, мило.

Я ждала, что Грейвс что-нибудь скажет, но он упрямо молчал, даже когда мы встретились взглядами. Ненормальный румянец на его щеках исчез, и только глаза горели из-под густой челки. На скуле красовался синяк — распухший, лиловый. Ничего, до завтра пройдет. У лупгару все заживает даже быстрее, чем у вервольфов. Лупгару приобретают силу и скорость, но не страдают боязнью серебра и не рискуют потерять над собой контроль.

Вот так-то. За одну неделю я узнала про оборотней намного больше, чем вложил в меня папа за долгие годы — как ни штудировали мы с ним фолианты в кожаных переплетах и сколько ни ходили на охоту.

Грейвс стоял с упрямым и вызывающим видом, уголки его рта опустились. Сквозь космы волос поблескивала серьга. Он буравил взглядом Дилана.

Да, помощи от него не дождешься. Придется самой.

— Это все я виновата, — снова затянула я старую песню. — У преподавателей нет времени со мной заниматься. К тому же они думают, что я хрустальная! Всей этой коррективной фигни мне было достаточно и в обычной общеобразовательной школе. Я так ничему не научусь, если вы будете сажать меня к дошколятам.

— Дрю, ты светоча. Ты бесценна. Ты не понимаешь, как многого ты стоишь — мертвая для носферату и живая для нас. — Дилан облокотился об стол. Хрустнули бумаги. — Мне повторить? У тебя еще не было «становления». Когда будет, тогда ты сможешь принимать участие в более серьезных боях. Но до тех пор…

— А до тех пор я должна сидеть паинькой, сложа ручки? Нет уж, спасибо. — Я выпятила подбородок — сейчас буду упрямиться. — Я хочу помочь. Мы с отцом уже вовсю охотились, когда многие из этих ребят только пошли на свой первый урок по теме «Как распознать вампира?». Держать меня с начинающими просто бессмысленно.

Ну почему он не может этого понять? Я же не и офисе собираюсь работать, не за бумагами чахнуть! Я охотник! Я была папиным помощником!

— Великий боже. Опять? — Дилан вздохнул. Под глазами у него были темные круги — от переутомления. Он всегда выглядел уставшим и загнанным. Впрочем, это не портило его внешности. — Дрю, за время своей любительской деятельности ты приобрела неприемлемые навыки, от которых важно избавиться. Следовательно, тебе, так же как и всем остальным, нужно посещать уроки для начинающих.

Это распоряжение сверху. У меня связаны руки. — Он странно глянул на меня — по выражению темных глаз невозможно было понять, о чем он думает — и продолжил: — Ирвинг полностью исцелится через двенадцать часов, твой приятель лупгару — через восемнадцать. Тебе же придется столкнуться с намного более длительным процессом исцеления и смириться с недостатком скорости, силы и выносливости. Ты еще не готова к пробному забегу, не говоря уже о тренировочных вылазках младшеклассников. К тому же я умолчу о том, что любой носферату, пронюхавший про твое существование, будет рад утолить тобой собственную жажду или передать тебя… — Он запнулся и сглотнул.

— Сергею, — закончила я фразу. Имя обожгло язык. Здесь, в Школе, назвать вампира вслух по имени — дурная примета. Кто знает — вдруг они слышат? Даже такие бывалые охотники, как мой отец, избегали имен, используя лишь инициалы или кодовые слова.

Но я уже произносила его раньше.

Дилан не поморщился — он вздохнул. Опять.

— Дрю. Ты еще не прошла «становления». До старшеклассников расти и расти. А случись так, что — упаси господь! — тебя серьезно ранят, и начнется сильное кровотечение, никто из нас не сможет помочь. Если… — Он вовремя остановил себя.

— А с Кристофом все было бы иначе, — упрямо и монотонно пробубнила я. — Хотя, хватит, Дилан. Я не дурочка. Кристофа здесь нет. Никому другому не позволено со мной заниматься, хотя он и исчез. Про него не говорят — словно его нет совсем! А вообще-то он спас мне жизнь. Где логика?

Все очень сложно.

Дилан перевел взгляд на череп в серебряной оправе и сжал челюсти. Здесь, в Школе, у всех очень хорошая кожа, сверкающие глаза и ослепительные зубы. Порой казалось, что ты в бесконечном молодежном сериале. Преподавателей можно было отличить от студентов, только когда они вели занятия. Или по тому, как некоторые из них вдруг останавливались, наклонив голову к плечу, и замирали на месте, не дыша. Значит, прозвучал сигнал тревоги. Меня сразу же отправляли в мою комнату, а остальные разбегались по позициям. Сигнал раздавался дважды за эту неделю, а еще я узнала, что проводятся и регулярные боевые вылазки. Ей-богу, как пожарные учения в том диком дневном мире.

Обожаю. Просто обожаю сидеть взаперти в четырех стенах, пока снаружи идет бой.

Я поправила пакет на переносице, лед снова хрустнул. Оказывается, у меня синяк еще и на щеке, а я и не заметила.

— Попробуйте объяснить. Я вроде умная девочка.

— Дрю, дело не в уме. Вопрос в том, где для тебя безопаснее, особенно сейчас, когда Кристоф заподозрил, что в Братстве действует «крот». Ты единственная светоча, которую мы смогли спасти за последние тридцать лет — ты на вес золота! Другие гибли еще до того, как нам удавалось забрать их к себе. Мы хотим обеспечить твою безопасность. А для этого тебе нужно учиться и тренироваться с нуля. Хотя зачем тебя отправили сюда и дали такие противоречивые указания…

Он опять осекся. Бесит уже. С ним всегда так: остановится на середине фразы и больше ничего не говорит, только скорбно смотрит в пол. Даже как-то жалко его.

Я бросила пакет со льдом на колени. Джинсы сразу промокли, холодная струйка добралась до кожи.

— Почему же ни у кого нет времени со мной заниматься, если я такая, черт возьми, бесценная? Зачем ждать Кристофа, если у этого вашего Совета столько к нему вопросов? И почему…

— У Совета нет к нему вопросов. Они есть у значительного меньшинства, что не одно и то же, и тебе не стоит забивать этим голову. У тебя и так много забот. — Он внимательно посмотрел на меня. — Чтобы не распухло больше, тебе нужно выпить ибупрофен и принять ванну.

Иными словами, трам-тарарам, «вы свободны».

— Вы так и не ответили на мои вопросы. — Я поднялась со стула и вновь прижала кулек со льдом к лицу. — Благодарю!

— Пожалуйста. По крайней мере, за то, что я не применю к твоему другу взыскания за самовольное вмешательство и усугубление ситуации. — Видимо, он тут же пожалел о сказанном, потому что со стуком захлопнул рот. Но тут, наконец, очнулся Грейвс — сгреб меня за плечи и вытянул из кабинета мимо двух стоящих у двери рыцарей в ржавых поблескивающих доспехах, в затихший коридор.

— Забудь, Дрю, — выпалил он, когда мы оказались уже на другом конце коридора, где маячила закрученная улиточной спиралью лестница. — Пустые угрозы.

Дар речи вернулся?

— Огромное спасибо. Без тебя знаю.

— Пожалуйста. Ладно, пошли в ванную.

Он отпустил меня и, пошарив в карманах длинного черного плаща, вытащил помятую пачку «Уинстона».

Ему дозволялось выходить за пределы школьной территории хоть каждый день. Он мог тусоваться с другими оборотнями и не слышать за спиной противный шепоток. Он участвовал в спарринге наравне со всеми, посещал занятия, уже начал понимать местные шутки и даже завел новых друзей.

А я? Я единственная девочка в школе для мальчиков, и меня, словно какого-то хомячка, держат взаперти, а сами гуляют и развлекаются. Не сказать, что мне хотелось бы куда-то идти, особенно после того, как меня вытащили из снега и спасли от безумия. Кормили здесь неплохо, специально для меня заказывали одежду. Бумаги для рисования и всего остального тоже хватало. Достаточно было сказать Дилану или кому-то еще из «кураторов», и — рраз! — желаемое появлялось у моей двери на следующее утро. Или вечером. От этого было не по себе. А каждый раз, когда я вылезала прогуляться по мощеным дорожкам спящего замерзшего сада, из-за куста появлялся какой-нибудь «куратор». Чаще всего Дилан, который даже не пытался притворяться, что осматривает посадки или просто вышел пройтись. Нет, он разглядывал меня с беспокойством и озабоченностью. Это должно было наводить на размышления. Только я не знала, на какие именно.

— Сколько мы уже здесь? — Я взглянула на Грейвса из-за пакета со льдом. — Неделю, верно?

С чопорным выражением лица — как и всегда, когда он поправлял меня — Грейвс обронил:

— Девять дней. Не больше и не меньше.

И ссутулил узкие плечи. Из-за них и заостренного носа он всегда напоминал мне птицу. Но сегодня что-то новое появилось в его лице — он стал обеспокоенным и каким-то более взрослым.

— Тебе срочно надо в ванну. Вон как разнесло.

Пакет со льдом потек. Холодная вода пробиралась

по запястью в рукав моего жакета — вернее, папиной куртки — это была его запасная армейская. А его бумажник лежал у меня под кроватью. Не самое надежное место, но…

Эта мысль пронзила мне грудь. Где-то там, под ребрами, стал разрастаться комок ярости и чего-то еще. С трудом сдержавшись, я затолкала комок глубоко-глубоко внутрь. Резко выдохнула.

— Ладно. Пойду в ванную. Кстати, а зачем ты все-таки на него накинулся?

Как будто сама не знаю. Но может быть, на этот раз скажет.

Но он не сказал. Отведя взгляд в сторону, он ссутулился еще больше, теребя длинными пальцами пачку сигарет.

— У тебя кровь шла.

Я открыла было рот, чтобы сказать, что на тот момент еще нет. Но, снова шмыгнув носом, почувствовала медный запах засохшей крови и подумала: если уж оборотень смог учуять носовое кровотечение до его начала, то лупгару и подавно.

— Ээ… Спасибо.

Я старалась, чтобы прозвучало вежливо. Лед снопа хрустнул. В рукав вылилось еще немного холодной воды.

Замечательно.

— Да не за что, Дрю. Мы сегодня вечером за гамбургерами. Хочешь, принесу и тебе? — В его голосе звучала надежда.

Мне сдавило грудь.

— Нет. — Конечно, не хотелось омрачать ему день, но что поделаешь. — Пока донесешь, остынут. Я перехвачу что-нибудь в столовке.

Спускаясь по лестнице и слыша за собой его молчание, я корила себя за то, что не сказала «да».

* * *

Рядом с часовней, где проходили учебные бои, располагался огромный длинный зал — для мальчиков, — где в пол были вмурованы ванны с каменными Портами. Ванны здесь имелись и маленькие — индивидуальные, — и большие. И, насколько я поняла, они никогда не пустуют.

Для девочек предназначался зал не меньше: четыре вместительные ванны, в каждой из которых можно спокойно утопиться вдвоем-втроем, шесть душеных кабинок, гранитный пол — все сияло и блестело. Но в углах воняло плесенью — видимо, не помогала даже хлорка. Зато было тепло, в ваннах булькало и журчало, над ними поднимался пар. И я тут одна.

Я опустилась в самую дальнюю от двери ванну. Одежда комом лежала у бортика. Пакет со льдом я, не глядя, кинула в ослепительной чистоты мусорное ведро, и теперь он свешивался с края, капая водой на пол. Ну и пусть.

Мутная жидкость — не-совсем-вода — бурлила и пахла минералами, их привкус назойливо приставал к нёбу. Консистенцией жидкость сильно отличалась от воды — вязкая, как желе. Первые несколько секунд она обжигает, а потом обволакивает кожу, и пузырьки становятся совсем прозрачными. Такие ванны в разы увеличивают скорость заживления ран, что очень важно — бои здесь серьезные.

Для мальчиков.

Так странно расхаживать по раздевалке в полном одиночестве. Не менее странно было занимать двухкомнатные апартаменты, тогда как все мальчики спали в общих спальнях. Никто из них не мог похвастаться множеством книжных полок — правда, пустых, — CD-плеером и персональным «куратором», следящим за каждым их шагом. Или компьютером, предоставленным в полное личное распоряжение, с выходом в сеть и с закладками на сайтах интернет-магазинов. И лежащей в аккуратном пакетике тут же на столе из розового дерева кредитной картой, зарегистрированной на ООО «Рассвет». И памяткой, как оформлять доставку товара — с адресом почтового отделения и номером ящика.

Бpp. Папа никогда не пользовался кредитками. По крайней мере, своими. Охотнику куда удобнее иметь наличные. Но здесь, чтобы содержать подразделение Братства, нужны большие деньги.

Изнутри Школа не казалась такой огромной, как описал ее Кристоф. Что тоже странно. Я специально не выходила ни на один сайт, который мог бы раскрыть мое местонахождение, например, с GPS-пеленгатором, чтобы узнать точные координаты Школы, или с базой данных собственников, чтобы выяснить, кто владелец земли. И конечно, даже не пыталась проверять, есть ли запросы по поводу исчезновения меня или Грейвса. Знать не помешало бы, но нельзя оставлять следы на общедоступном компьютере. Это перечеркивало весь шопинг, да и сам по себе компьютер. С таким же успехом он мог быть просто куском пластика.

Расписание занятий — мастерство перевоплощения, история, алгебра, граждановедение — я нашла у себя на двери через два дня после приезда. В первый же день выяснилось, что это какая-то коррективная фигня, и я, зашвырнув скомканный листок в дальний угол, стала доставать Дилана, чтобы мне дали серьезные предметы. Даже урок по мастерству перевоплощений ничего особенного собой не представлял: целый час пятеро парней-дампиров травили пошлые анекдоты и краем глаза наблюдали за мной. Историю вел препод-блондин. Этот в паузах между предложениями просто испепелял меня взглядом.

В общем, ни на одном уроке я подолгу не задержалась. Гораздо интереснее было вертеться поближе к арсеналу. Грейвс меня за это отчитывал, мол, пропускать нельзя, это так важно.

Ага. Нужно мне ваше граждановедение, как же. Разве всем не наплевать, чем я занимаюсь? Им важнее, чтобы я никуда не выходила! Разве мне самой не наплевать — теперь, когда мой мир перевернулся с ног на голову? Теперь, когда папы нет…

Не думай об этом!

Стенки и дно ванны были скользкими и шершавыми одновременно. Нащупав скамейку, я села и раскашлялась. Потом зачерпнула в ладони не-совсем-воды и ополоснула лицо. Успокаивающее тепло проникло в ноющие синяки под глазами, и у меня вырвался вздох, больше похожий на всхлип. Эхо запрыгало по гладким каменным стенам и запотевшим зеркалам.

Сегодня, как и до этого, я думала: интересно, а моя мама когда-нибудь сидела именно в этой ванне? И прислушивалась ли она к эху своего голоса, мечущемуся по стеклу и металлу… И было ли ей когда-нибудь одиноко…

Она была членом Братства. По крайней мере, так мне сказали Кристоф и Дилан. Но никто не хотел о ней разговаривать, словно ее стеснялись или стыдились. И я даже не знала, училась ли она здесь. Школа хоть и большая, но по сравнению с целым миром совсем маленькая.

Да и студентов немного — около четырехсот. Здесь нет вертолетов, которые в случае тревоги поднимутся в воздух. Хотя кто их знает, от Кристофа мало чего добьешься. Просто я пыталась как можно дольше не думать об этом. Не получалось.

Я распахнула глаза. He-вода с легким потрескиванием стекала и разлеталась на белые брызги. Мокрые курчавые пряди волос стремились подпрыгнуть вверх. Я дотронулась до гладкого кусочка металла на шее и вздрогнула, как будто ткнула в синяк. Медальон кисел чуть ниже ямки между ключицами — тяжелый, серебряный, размером с мой большой палец. На крышке гравировка — сердце и крест, на оборотной стороне, которая прижималась к коже, — непонятные символы. Я привыкла видеть медальон на папе. И теперь, когда я замечала серебристый блеск и зеркале или случайно касалась медальона рукой, по телу пробегала дрожь, как будто я попала пальцами и электрическую розетку. Я не должна его носить, это неправильно!

Тут меня накрыло еще одно видение, которое я не могла больше отбрасывать от себя.

Отец…

Охотник по-прежнему крадется по коридору. С каждым его шагом гул в голове усиливается, и в конце концов я не выдерживаю, чувствуя, как меня покидает сознание. Сон растекается цветными чернилами на мокром холсте, и пока он не рассеялся полностью, я в последний раз пытаюсь докричаться до Охотника и предупредить о нависшей опасности…

А он даже не оглядывается и продолжает бесшумно приближаться к двери. Сон медленно тает, словно сбивается резкость в объективе камеры, и по краям наползает темнота.

Я не оставляю попыток выдавить из горла предупреждающий крик, но вот отец медленно, словно лунатик, протягивает руку и поворачивает дверную ручку. Притаившаяся за дверью тьма с дьявольским, пробирающим до дрожи хохотом обрушивается на него…

Я снова закрыла глаза, расслабилась и опустилась под не-воду. Она обволакивала меня, как сон, как бальзам. Тепло просачивалось внутрь до самых костей. Но там, глубоко — очень глубоко — был лед. Не от холода.

Он мертв, Дрю. Ты знаешь, кто это сделал. И ты знаешь, почему.

А знаю ли? Я знала, что папа хотел вернуться. Он должен был вернуться. Он ни за что не оставил бы меня в доме одну насовсем. Он всегда возвращался, рано или поздно.

И он вернулся. Только не живой. Тогда в своей комнате я застрелила зомби, и это был мой отец.

Боже.

Я знаю, кто убил его и превратил в зомби. Тот же, кто, по словам Кристофа и Дилана, убил мою маму.

Сергей. Носферату, который выглядел не старше подростка, с его блестящими черными кудрями и всепоглощающим взглядом. Вампир, который хотел убить и меня. Вот почему я теперь навечно застряла в этой школе, не имея возможности выйти даже в опустевший зимний сад. Положим, выйти-то я выйду, но только под присмотром. Под стражей, то есть. Потому как Сергей или еще какой носферату могли заявиться в любой момент. Среди вампиров он был вроде короля, и он знал, что я жива.

Я содрогнулась. Легкие пылали. He-вода пенилась вокруг меня, тепло проникало в мышцы, исцеляя и успокаивая. На лице последним аккордом дернулась и умолкла боль. Меня колотило, и в какой-то миг я подумала: может, открыть рот, пусть эта смесь зальет мне горло и…

С громким всплеском я вынырнула наружу. Жидкость стекала по волосам, потрескивая на воздухе, обволакивая лицо и тело причудливой белой восковой пленкой. Потом придется долго вымывать ее из волос.

Я поморгала, смахивая капли с ресниц, и, открыв рот, глотнула влажного воздуха.

Свет ударил в глаза и рассеял туман в голове. Дыхание выровнялось, стало глубоким, но в конце каждого выдоха все еще слышался стон.

По белой парафиновой пленке вещества, наполнявшего ванну, катились слезы — горячие и маслянистые. Они залили мне щеки, но я была одна, никто их не видел. И не слышал.

Я снова устроилась на каменной скамейке, подтянув колени к груди, и зарыдала.

Потом вернулась к себе в комнату и плакала там, пока сквозь облака не начала пробиваться утренняя заря, и тогда я заснула неглубоким, тревожным сном.

 

Глава 3

Столовая представляла собой длинный узкий зал с мебелью и отделкой из темного дерева. Каменные стены были частично облицованы тяжелыми, отполированными временем дубовыми панелями, на полу лежал ярко-голубой линолеум — все потрепанное и истертое от долгого использования. Зал был заставлен столами и скрипучими пластиковыми стульями, какие можно встретить в любой школе Америки.

Я сидела одна у выхода в коридор, ведущий в западное крыло с учебными аудиториями. С другого конца столовой располагались больничный отсек и библиотека.

Старые помятые подносы — ярко-красного цвета, фаянсовые тарелки — белые, приборы — из нержавеющей стали.

Как я скучала по своей кухне! По тарелкам, пусть и разнокалиберным, по маминой банке для печенья, в форме коровы. Мне так не хватало моих матрасов, моей собственной одежды, дисков с музыкой и папиного оружия. По утрам — да и вечерами тоже, улучив свободную минутку, я то и дело бегала к стойке с оружием, чтобы вдохнуть запах металла и смазочного масла. Я скучала по своим ящикам, по грузовику, по всем своим вещам…

Мне даже вдруг захотелось что-то приготовить — никогда не думала, черт возьми, что такое может со мной случиться! Еда здесь неплохая, но какая-то безвкусная. К тому же я ни разу не видела, кто ее готовит. Кухню отделяла стена густого тумана — как в ночном лесу. Сколько же всего произошло в моей жизни за последнее время, что ширма из тумана уже не кажется мне странной! Еду выставляли на мармиты прямо перед белой колышущейся стеной. Пасту, салаты, десерты, гамбургеры, пиццу и картофель фри — для младших и тех, кто питался человеческой едой. Сырое мясо, печень и другие субпродукты, которые я старалась не разглядывать, — для вервольфов. Еще были ящики и маленькие бутылки с вином, но я держалась от них подальше.

Сегодня я взяла пасту под сливочным соусом с копченой ветчиной и горошком, салат из свежих помидоров с заправкой по выбору, чесночный хлеб — вроде ничего, но он одиноко лежал на тарелке и уже начинал черстветь, — плитку молочного шоколада и энергетический напиток в голубой банке. Голубая банка на фоне красного подноса, зеленый горошек на белой тарелке — будь у меня цветные карандаши, я бы все по нарисовала и назвала «Натюрморт с глутаматом натрия».

Как же у меня чесались руки, чтобы порисовать. Но только я усаживалась с листом бумаги, и желание пропадало. Первый раз в жизни я ничего не рисовала и не зарисовывала, как сумасшедшая. Мне снились яркие, сочные сны, но ни разу не хотелось их запечатлеть. Просто что-то не давало покоя, будто я чего-то ждала.

В зале было шумно. От стен отражались сотни голосов и взрывы смеха. Толпа подростков в столовой — это небезопасно. Вервольфы сидели за одними столами, дампиры — за другими, обычно на лучших местах, например, в конце ряда или ближе к проходу в больничный отсек. Даже здесь группировки.

За мой столик не садился никто. Пару раз пытались, но я не поддерживала разговор, и от меня тихо сбегали. Каждый день я снова и снова ощущала себя новенькой. Ирвинг разок тоже со мной заговорил, но я еще ниже опустила голову и ушла. Мне до сих пор было стыдно, что при всех вывела его из равновесия. Какой позор… Да и что я могла ему ответить? Я не привыкла чувствовать себя абсолютным профаном во всем. Ну и конечно, я не собиралась обзаводиться друзьями. Зачем? Мало ли. Всегда что-то может случиться. Ни в одной школе я не задерживалась дольше трех месяцев. С тех пор, как умерла бабушка.

Дилан все повторял, насколько я для них важна. Но ни один из преподов так и не взялся учить меня хоть чему-то полезному, например, боевым искусствам. Последний раз, когда я тренировала свои ката в зале, все шушукались, и это было невыносимо. Я привыкла, что папа наблюдает молча до конца и только потом делает замечания. А теперь меня всюду сопровождал приглушенный шепот.

Пару раз я попробовала заниматься одна, в своей комнате. Обычно при многократных повторениях спокойствие и грация движений появлялись сами собой. Но теперь ничего не получалось. Как будто не срабатывали привычные рычаги.

Я сидела и чувствовала на себе взгляды. Ненавижу это ощущение.

Через два стола от моего сидел Ирвинг и без конца вскидывал на меня глаза. Потом положил ладони па стол, словно собираясь встать. Но вдруг передумал и снова уставился на свой поднос.

— Привет, малышка. — Это Грейвс отодвинул стул рядом со мной.

— Привет. — Выпустив из пальцев мамин медальон, словно обжегшись, я подняла голову и натянуто улыбнулась. Улыбка как-то странно ощущалась на лице, но почти сразу же мне стало радостно, и я улыбнулась шире и намного естественнее. Внутри меня словно разорвался снаряд, давая облегчение душе. — Как прошло утро? В смысле, вечер? Ну, ты понял.

Поставив поднос, он уселся на стул.

— Куча новостей. Ты знаешь, что кровососы с поврежденным мозгом не могут перейти ручей или пересечь автостраду? А наиболее распространенный вид полтергейста питается исключительно биотоками девочек-подростков.

Он грозно нахмурил на меня свою супербровь — еще никто не додумался взять и проредить мохнатую гусеницу, пересекавшую его лоб. Я в сотый раз хотела предложить провести эту косметическую процедуру и опять одернула себя. Его зеленые глаза светились. Теперь у него другое лицо, более заостренное и менее ребяческое. Он стал больше похож на вервольфа.

— Да, знаю. Про полтергейста. Один раз в глухом поселке Луизианы… — начала я и осеклась. Не хотела вспоминать. Папа держал девочку, а я с помощью соленой воды и бабушкиной рябиновой палочки проводила обряд по изгнанию полтергейста. Он кидался в нас мелкими предметами и даже угодил чашкой папе в голову, пока я не догадалась очертить круг вокруг дивана, к которому была привязана девочка, тем самым разорвав связь между ней и духом. А от ослабевшего духа легче избавиться.

Папа мне тогда не сказал ни слова — незачем. А я вся извелась. Теперь же здесь, в Школе, хотят, чтобы я ходила на какую-то тупую дребедень для отстающих. Нет слов.

Грейвс щелкнул пальцами и протянул мне один из двух бумажных стаканчиков с латте.

— Ты хотела мне что-то рассказать?

— Н-нет. — Я ссутулила плечи. — А про носферату я не знала. С поврежденным мозгом?

— Мы проводили опыты со святой водой и тканевыми срезами — забавно получилось. Если сдам зачет по вводному курсу, займусь компьютерным моделированием миграций вампиров — применю свой математический талант. — Глаза у него сверкнули. Глотнув кофе, он посмотрел на мой поднос. — Гамбургер хочешь?

В отличие от меня, терявшей время на граждановедении, он действительно занимался делом.

Я передернула плечами.

— Нет, спасибо. Хотела бы я посмотреть, кто все это готовит.

Он кивнул — мы друг друга поняли.

— Ага, я даже ничего не могу унюхать через это облако. Ем только жареное, а не вареное или печеное. Сырое еще не могу. Но я выяснил кое-что интересное. — Губы скривились в язвительной усмешке. — Ну, давай, спроси.

Я невольно улыбнулась.

— Ладно, спрашиваю: что ты выяснил?

Здесь учатся трудные мальчики из семей вервольфов. Мамочки и папочки отсылают их из дома в Школу. А девочки-оборотни остаются дома. Боевым приемам их учат родители. Ну как?

Девочки-вервольфы остаются дома. Значит, существуют еще Школы. Ну, хотя бы на этот вопрос есть ответ.

— А почему трудных посылают сюда? Здесь что, исправительная колония?

Он снова просиял — я задала правильный вопрос.

— Ага, что-то вроде. Дисциплина и все такое. Но есть еще кое-что. В Школы посылают не одних трудных. Посылают всех мальчиков. Это договор. Соглашение между влиятельными семьями вервольфов с одной стороны и дампирами, стоящими во главе Братства, — с другой. В Братстве есть не только бойцы, но и чиновники, которые обеспечивают безопасность студентов во время обучения. К тому же они обещают поддержку вервольфам, а за это те каждый год отсылают сюда часть своих отпрысков. Это у них называется десятиной.

Так, хорошо. Еще один ответ.

— А семьи дампиров есть?

— Некоторые дампиры женятся на обычных девушках. Или просто живут в гражданском браке. Большинство стараются сохранить инкогнито — из-за охотников за вампирами. Многие остаются в браке до тех пор, пока не выяснится, сможет ли их партнерша родить дампира. Некоторые не могут. Слушай, Дрю, тебе все-таки не мешало бы прийти на занятие.

Ну, началось.

— Ни за что. Вот дадут мне такие же крутые предметы, тогда пойду.

Я осторожно отпила глоток кофе. Горячий, но ничего. Правда, не похож на папин. Я вздрогнула. Опять те же мысли.

— Так как у тебя дела? — Грейвс взял гамбургер и, откусив большой кусок, стал методично жевать. Каждый раз за едой он спрашивал меня одно и то же. Хм. Каждый раз в обеденный перерыв он приходил сюда вместо того, чтобы убежать куда-нибудь с новыми друзьями.

На другом конце зала завязалась драка между темноволосым дампиром и высоким худым волком. Вскрики и тявканье на несколько секунд перекрыли общий гул. Тут же вмешался препод-вервольф — в кожаных штанах, футболке с надписью Kiss и с густыми плотными усами, которые очень странно смотрелись на гладком лице. Оборотень был отброшен в одну сторону, дампир — в другую. Как только препод отвернулся, мальчишка-дампир вскинул руку в неприличном жесте.

Почему-то я думала, что люди, знающие Истинный мир, не будут вести себя как долбанутые придурки. Похоже, ошибалась.

Я резко выдохнула — оказывается, все это время я сдерживала дыхание.

— Нормально. — Я поставила стаканчик на стол. — Хочешь пойти погулять?

Грейвс поспешно сглотнул.

— У меня сейчас спарринг. Черт, никогда не думал, что меня так отделают.

— Спарринг… — Его научат драться. Без проблем. А на меня ни у кого нет времени. — И чем вы там занимаетесь?

Он пожал плечами.

— Спиннинг пока идет по азам. Говорит, сначала мне надо перестать бояться удара. И больше тренироваться, потому как в ярости меня может спасти только автоматизм.

— Спиннинг?

Грейвс кивнул, и прядь волос выскочила на лоб.

— Ага. Его зовут Бобби, а прозвище Спиннинг. Длинный такой, тощий, особенно, когда перевоплощается. И ноги как у кузнечика.

— А-а. — Как легко ему удается заводить друзей. — После уроков пойдешь куда-нибудь?

— Ага. У нас пробежка. Недели через две будет полная луна — у многих первое перевоплощение. Если овладею паркуром…

— Паркур. Смешное слово.

В сотый раз я говорила это, и в сотый раз он улыбнулся в ответ. У него засветились глаза.

— Тебе бы точно понравилось. Это очень здорово. А когда научат падать, прыгать и всему прочему — так вообще легче легкого.

— Для волков?

Он опять пожал плечами.

— Ты можешь присоединиться. Некоторые дампиры тоже участвуют. В тренировках, конечно, не в самих забегах.

— Грейвс, эй, Грейвс!

Грейвс обернулся. Кучерявый волк проорал ему что-то с другого конца столовой, и Грейвс молниеносно — почти неуловимо — показал ему средний палец. Вокруг поднялся было недовольный гул, но тут же стих, когда Грейвс, сощурив свои зеленые глаза, пристально посмотрел на кучерявого.

Вечность назад, в Дакоте, мальчик-гот такого не сделал бы никогда. Он был на самом конце пищевой цепочки — как и я. Но сейчас он… ну, типа… популярен. Или на пути к тому. Помогло то, что он лупгару — то есть почти как вервольф, но без крайностей. Он не обрастает шерстью, не становится похожим на большой парик, и не достигает семи футов ростом. Кристоф сказал, что Грейвс здесь будет «принцем». И Грейвс почти им стал.

Я снова уставилась на свой поднос. На нем уже мало что выглядело съедобным, так что я отхлебнула еще кофе. Он бултыхнулся в желудок, пожурчал там немного и успокоился.

— Чего он хотел?

— Ничего. — Грейвс пожал плечами. — Они любят подразниться.

— Насчет?.. — Насчет того, что ты сидишь рядом с чумичкой?

Да ерунда. На вот. — Отставив мой поднос в сторону, он незаметно пододвинул ко мне маленькую тарелку с гамбургером и картошкой фри. — Ешь, пока горячее.

Я взяла картошку. Грейвс выдавил на тарелку кетчуп из порционного пакетика. Мы погрузились в молчание — как будто вокруг нас образовался вакуум тишины, поглотивший даже пустые стулья, стоявшие возле столика. Может, у меня действительно какой-нибудь редкий вид социальной чумы. К тому же разговаривать не хотелось. Ни с кем, кроме Грейвса. Но с ним пока было не о чем.

Оказалось, я действительно голодная. Из гамбургера был вынут весь лук, но зато добавлена щедрая порция маринованных огурцов — видимо, Грейвс знал, ч то я съем его угощение.

— Спасибо.

— Да пожалуйста! Первый бесплатно.

Я снова невольно улыбнулась.

— Это не первый гамбургер, который ты мне приносишь.

— Да и не последний. Но сегодня он первый, так что давай ешь. У меня в запасе час, а потом пойду в зал — меня будут мутузить. Так что выкладывай все. Ты что-нибудь заказала через Интернет?

— Не-а.

Одежду я получила в ящиках, на которых стоял другой номер почтового отделения — совсем не тот, что значился в памятке. Я переписала его и запрятала в рюкзак — вдруг пригодится. И ведь как-то угадали с размерами. А вервольфы вместе с Грейвсом отправлялись за шмотками «в город» — вроде бы куда-то рядом, хотя Школа стояла, казалось, в самой глуши.

А меня не брали. Никто не должен был знать, что в Школе появилась девочка. Сначала я долго ломала голову, откуда они берут деньги. Потом решила не заморачиваться. У меня в черной потрепанной холщовой сумке лежала пачка наличных, и достать еще труда не составляло. Но! Самой мне никогда не приходилось этим заниматься. Рядом всегда был папа, который…

— Эй, Дрю, алло? — Грейвс помахал рукой у меня перед носом. — О чем задумалась? Видно, глубоко.

Я пожала плечами и взяла еще ломтик картошки.

— Размышляла, откуда берутся деньги. Хозяйство-то немаленькое. Если остальные Школы такие же большие, то вопрос, как за все это платят.

Грейвс посмотрел на меня исподлобья тем самым новым взрослым взглядом. Ощущение такое, будто он прислушивается к музыке, которую я не слышу.

— Да, я тоже об этом думал. Хочешь, попробую разузнать?

— Угу. — Еще картошка, кусок гамбургера и глоток кофе. — Можно я пойду с тобой? На тренировку.

Пауза затянулась, и я поняла, что он имел в виду: «Лучше не надо, Дрю». Я так хотела, чтобы он это сказал вслух… Комок гнева в груди стал расти и подниматься.

— Почему?

Он снова ссутулил плечи. Но теперь Грейвс не походил на птицу, как еще пару недель назад — до укуса. Он больше не был маленьким.

— Не обижайся, но я не хочу, чтобы девчонка видела, как мне надерут задницу. Это мужское дело.

Мне стало смешно, и я быстро опустила голову, чтобы волосы закрыли лицо. Все-таки длинная шевелюра бывает полезна. И она вдруг начала слушаться. Надо же.

— Ты же знаешь, что эта девчонка могла бы тебе сама задницу надрать.

— За драку меня живо вышвырнут отсюда. Давай не будем пробовать.

— Не вышвырнут. Тогда я тоже уйду.

Я бы пошла куда угодно, лишь бы выбраться отсюда. Но я не могу, не могу! Меня разыскивает король вампиров.

— Тогда нам обоим конец, — сказал он очень серьезно, подняв руку и дотронувшись до плеча — место укуса. Потер его немного, словно там еще болело. — Прошу тебя, Дрю, давай не будем, ладно?

Я бросила гамбургер. Он упал на тарелку, а я с грохотом отодвинула стул. Губы были в жире, а еда лежала в желудке тяжелым комом, как шар для боулинга.

— Прекрасно. Давай не будем. Удачно подраться!

— Дрю!..

Но я уже вскочила и, затолкнув стул под стол, выбежала из столовой. Позже Грейвс пару раз стучался ко мне, потом ушел. Я сидела на кровати, теребила в руках мамин медальон, а в голове яростно крутилась мысль: сколько мне еще тут торчать?

 

Глава 4

Тук. Тук-тук. Тук.

Я вздрогнула и перевернулась на другой бок. Сон отступал мягко и пружинисто, по-кошачьи. Я не хотела его отпускать. Мне снилось что-то очень важное… Меня о чем-то предупреждали, а сова рассекала крыльями воздух…

Я спала на широкой мягкой кленовой кровати с откинутым голубым пологом. Вся комната была оформлена в сине-голубых тонах — стеганое бархатное покрывало цвета индиго, небесного оттенка обои с золотыми крестами, глянцевые голубоватые книжные полки и тяжелые бархатные зеленовато-синие портьеры. На полу лежал темно-синий ковер, и такой пушистый — хотя намного старше меня, — что в нем до сих пор можно было потерять монету в десять центов. Незарешеченное окно выходило в маленький сад, со всех сторон окруженный высокими глухими стенами, доходящими до третьего этажа. Туда вела закрытая решеткой дверь, и чтобы к ней попасть, надо было приложить массу усилий. Выйдя из своей комнаты, я три раза заворачивала за угол коридора и, спустившись на два лестничных пролета, оказывалась на небольшом сыром участке земли с покрытыми гравием дорожками и голыми измученными розами. Это если я действительно хотела немного погулять между колючими кустами под серым зимним небом. Вместо решетки на окне красовались чугунные ставни, которые я всегда держала нараспашку, с прорезями в виде сердечек и крестов. С закрытыми ставнями комната становилась тихой и, ну… мертвой.

Я медленно открыла глаза. Предупреждение растворилось. Неужели снова бабушка? Кто бы это ни был, он пытался сказать мне что-то очень важное.

Тук-тук-тук. Тук. Тук-тук.

Ужас стал обволакивать меня холодом, начиная с макушки и вниз по всему телу. Такой знакомый звук — кто-то нетерпеливо барабанит пальцами по стеклу. Воспоминания слились со сном и, сговорившись, потянули меня куда-то вниз. Подушка внезапно стала жесткой и горячей.

У задней двери стоял зомби.

Отблеск солнечного света сверкнул в голубых глазах, оттеняя пожелтевшие от начавшегося гниения белки. Пол-лица уже, видимо, кем-то отъедено, а нижняя челюсть напоминает кровавую кашу, заледеневшую на морозе. Пальцы стерты до костей, которыми зомби и царапает стекло. С рук свисают куски гниющей плоти…

Сильный спазм скрутил желудок, а черный туман скрыл от глаз все кроме двери и стоящего за ней зомби. В голове пронесся оглушительный крик, похожий на нарастающий рев взлетающего реактивного самолета…

Этого зомби я узнала бы из тысячи. Да, передо мной стоял изуродованный мертвец, но глаза у него остались прежние — голубые, как зимнее небо, окаймленные светлыми ресницами.

Зомби поднял голову, будто услышав отдаленный звук, и встретился со мной взглядом.

Из моей груди вырвался сухой лающий крик. Не веря глазам, я испуганно отскочила к выходу в коридор, промахнулась и больно ударилась бедром о край стоящей возле стенки коробки.

Папа сжал в кулак пальцы с острыми костяшками, выпирающими сквозь куски сохранившейся плоти. Кто успел им полакомиться, не хотелось даже думать. В следующее мгновение папа разбил кулаком стекло в двери.

Чуть не задохнувшись, я резко села в кровати, пытаясь выбраться из-под тяжелых одеял. Изношенные шелковые простыни прилипли к вспотевшему телу, липким пальцами обвивая бедра и лодыжки. Кулаками я колотила воздух, крик замер в горле. Шуршание крыльев еще мгновение наполняло комнату, но бабушкина сова — та самая сова, которая сидела у бабушки на окне в день ее смерти, а полторы недели назад предупредила меня об опасности и повела к папиному грузовику, — так и не появлялась.

Здесь что-то не так, Дрю. Осторожнее!

Но голос затих, как только я проснулась окончательно и поняла, что сжимаю во влажных пальцах мамин медальон. Я поморгала, чтобы отделить сон от реальности.

Тук. Тук-тук.

Звук не из сна. Стучали в окно.

Я соскочила с кровати, жестко приземлившись на пол. Зубы щелкнули — хорошо, что между ними не оказался язык. Неуклюжими со сна руками я пыталась нащупать на ночном столике оружие. Дома у меня всегда там лежал пистолет. Но здесь со мной только посеребренный стилет — все мое оружие, включая и пистолет, забрали в арсенал. Забрали все, кроме забытого в кармане пружинного ножа, про который я никому ничего не сказала. Просто решила, что так будет правильно.

Я нажала кнопку — выскочило лезвие. Стук прекратился.

Свободной рукой я протерла глаза. Тонкие клинки бледного дневного света перемещались по мере того, как двигался тот, кто был за окном.

День. Днем Школа спит — так безопаснее. По крайней мере, есть защита от носферату. Некоторые старшеклассники-волки патрулируют территорию в человеческом или нечеловеческом обличье. Я думала, вдруг и преподы-дампиры тоже, но поленилась спросить. Так что я просто спала днем и бодрствовала ночью, хотя организм с трудом к этому привыкал.

Мое дыхание стало затхлым. Я спряталась за кроватью, взвешивая шансы.

Щелк! — это отскочила оконная задвижка. Я зажала стилет в руке, лезвием плашмя к запястью. Серебро, которым был покрыт клинок, — мощное оружие против всяких черных сил, а в схватке мне удастся нанести один-два удара. Я набрала полную грудь пыльного застоявшегося воздуха, сердце колотилось уже в горле, но по всему телу вдруг разлилось невероятное чувство спокойствия.

В Школе буквально все вызывало недоумение. Но сейчас, когда ко мне в окно лезло нечто угрожающее жизни… Я знала, что делать, я с таким сталкивалась. Однажды в Луизиане мы на свою голову связались с шаманом, и он наслал на нас ведьму с тараканами. Но мне снова явилась бабушкина сова, я успела предупредить папу. Когда окно разлетелось на куски с серебристым звуком, и первые огромные тараканы хлынули в комнату, мы уже их ждали.

Поэтому когда что-бы-там-ни-было проникнет ко мне в комнату, я буду готова. Как раз этого я неосознанно ждала. Вот оно, настоящее дело! А все остальное — это просто бесполезное топтание на одном месте. И я, содрогаясь от ужаса, с колотящимся в горле сердцем, наконец, ощутила Истинный мир. Да и еще от страха забыла, что мне одиноко и что я одна в комнате.

Я все еще сидела за кроватью, скрючившись, в задравшейся кверху майке и пижамных шортах, когда вдруг поняла: голубые защитные линии на стенах не светятся и не трещат. Мне стоило огромных усилий поставить защиту при помощи бабушкиной рябиновой палочки, но я справилась. Волшебная палочка ведь всего лишь символ, как много раз говорила мне бабушка. Главное не палочка, а сила воли, Дрю, запомни это. Она всегда говорила что-то подобное. Запомни, Дрю, хорошенько запомни.

Кошмар. То, что мне хотелось бы забыть, навечно засело в памяти. Например, зомби у двери кухни или крошечное пространство, заваленное мягкими игрушками, и страх маленькой сонной девочки.

Так, на что не реагируют защитные линии? Есть короткий список. Я стала судорожно вспоминать.

Окно распахнулось. В комнату, слегка раздвину» занавески, ворвался холодный влажный воздух. Об пол стукнули тяжелые ботинки, створки с тихим скрежетом закрылись, и он обернулся. Слабый серый свет едва касался его гладких темных волос, в которых вспыхивали и угасали светлые пряди, рассекавшие шелковистую шевелюру словно пальцы.

Обежав комнату взглядом, он остановился на мне. Яркие голубые глаза пылали в тусклом свете. На нем была кожаная рокерская куртка до бедер. Он провел рукой по волосам, вытряхивая из них воду. Холодный взгляд пронзил меня насквозь, и я вдруг почувствовала запах свежего яблочного пирога.

— Здравствуй, Дрю. — Его губы дернулись в улыбке. Я уже успела забыть, что все выпуклости и впадинки его лица придают ему… нет, не красоту, а какую-то целостность. И что у него немного вздернутые брови, а стрижка смотрится одновременно и дорого, и небрежно. — Ты хорошо себя вела? Твой ангел-хранитель хочет знать.

Я смотрела на Кристофа во все глаза, открыв рот — забавно, наверное, выглядела. Он задвинул шторы, и комната погрузилась во мрак.

— Боже, — прошептала я. — Где ты был?

Один из глупейших в мире вопросов сам слетел у меня с языка.

— То тут, то там, везде и нигде. — В несколько широких шагов он пересек комнату и остановился у двери. Потрогал цепочку, задвижку. — Очень хорошо. Заперла дверь и поставила защиту. Ты теперь уже не такая легкомысленная пташка.

Я? Легкомысленная???

Но силы стоило тратить на более важные вещи. Все вопросы, на которые я так и не получила ответа за последние полторы недели, смешались в кучу, и вперед вырвались два совершенно не связанных друг с другом:

— Где мой грузовик? И где моя одежда?

Ну, может, и не очень несвязанных. Но я задала бы и другие. Например: «Почему ты умолчал про жажду крови?» Или: «Это была мамина комната?». Или даже: «Почему меня здесь ждали? Что ты им сказал? И почему меня не хотят учить ничему путному?».

Кристоф повернулся на каблуках, осмотрел оставшуюся часть комнаты и, наконец, перевел взгляд на меня: я сидела возле кровати, скрючившись и зажав в кулаке нож.

— Я позаботился обо всех твоих вещах, пташка. Грузовик оформлен на другое имя, стоит на парковке за городом. — Он поднял изящную бровь. — А одежду разве тебе не дали? Или денег на расходы?

Щеки у меня вспыхнули. Странно, что не задымились. Я встала, подавляя желание поправить шорты — глупо выглядело бы.

— Конечно, дали. Но сейчас я спала!

— В уютном синем гнездышке. Интересно, почему тебя поселили сюда? — Он отряхнулся, от него полетели брызги. Он промок насквозь. — Скучала по мне?

Ой, ради бога! Я положила нож на элегантный ночной столик и поправила майку.

— Давай я принесу тебе полотенце и оденусь. Тогда мы сможем…

Снова синий взгляд из-под ресниц. Затем он откинул полосы назад и еще раз обежал глазами комнату.

— Полотенце — это хорошо. Но одеваться не трудись — ты никуда не идешь.

В комнате повисла тишина. Он в упор смотрел на меня, я смотрела на него, щеки перестали пылать. Пространство между нами наполнилось ароматом яблочных пирогов. Хорошо, у меня уже нет ни кровоточащих ран, ни ссадин. Я знала, как быстр и силен Кристоф. Если бы его одолела жажда крови, шансов на спасение никаких. И внезапно я подумала о другом. Что если Ирвинг нарочно так мягко со мной обошелся? Или если не нарочно и если Кристоф сильнее, то почему? Сколько лет тому дампиру, который меня спас? Он наверняка «куратор», а они все старше. Намного старше.

— Ты многого не рассказал мне. — Я постаралась, чтобы это не прозвучало осуждающе. Майка обтягивала тело, холодный воздух прикасался к обнаженной коже, а собственные ноги казались очень длинными, очень худыми и небритыми. Ну конечно, я же всю жизнь ношу джинсы. Пользоваться воском меня никто не заставит, а где найти время, чтобы брить ноги каждый день? Когда мы жили на линии Мэйсона-Диксона, я как-то справлялась, но, оказавшись в Истинном мире намного глубже, чем хотела, уже не успевала следить за ногами. Думала, сейчас времени будет побольше.

Щеки снова запылали; удивительно, что от них не поднимался пар.

— Дрю. — Он сделал два шага мне навстречу, приминая ковер ботинками. — У меня не было времени на светскую болтовню. Надеюсь, ты понимаешь.

Я скрестила руки на груди. Боже, как вдруг стало холодно. А от него всегда так приятно пахнет? Неужели это одеколон? Туалетная вода «Рождественский пирог»?

— Да, наверное, — наконец выдавила я. Ну, на лекцию времени не хватило бы, но хоть что-то же можно было рассказать. Поверила бы я ему? Все, что мне оставалось сейчас, это подумать про решетки на других окнах Школы. И вспомнить первый сигнал тревоги, когда Дилан притащил меня сюда и велел запереть дверь. Но зачем? Я хотела знать. Дилан уже начал трансформироваться — у него отрастали клыки. Затем, что это не игрушки, сказал он. Если прорвут внешнюю оборону, мы умрем, защищая именно тебя. А теперь закрой дверь.

Кристоф помотал головой — брызги полетели во все стороны, как бриллианты.

— Дрю, хорошо бы полотенце.

— Ах, да. Сейчас.

Босиком я шагнула к двери между двумя книжными стеллажами. У меня была своя ванная, а мальчикам приходилось пользоваться общими. Я до сих пор не могла понять, кто здесь убирается, хотя она была не в таком запущенном состоянии, как те, что внизу. Да и я вроде не грязнуля. По крайней мере, папа меня этому научил.

Полотенца тоже были голубые и немного потертые. Ярко-голубые, как летнее небо. Как наш грузовик, как папины глаза — они были теплее, чем у Кристофа, даже когда краснели после гулянки, или когда он, по его же словам, пребывал в «чертовски плохом настроении».

Я остановилась и сделала глубокий вдох-выдох. Снова, заглушая панический страх одиночества, меня окатила яркая, как масляная краска, волна, неся с собой знакомое чувство — облегчение. Я ощущала его каждый раз, когда папа приезжал за мной.

А сейчас? И сейчас за мной приехали. Если ты всю жизнь ждешь, чтобы за тобой приехали, чтобы тебя не забыли, как книгу или багаж, ощущения обостряются.

Но, по крайней мере, Кристоф не забыл обо мне.

Я схватила банное полотенце и поспешила обратно. Кристоф не двинулся с места. Он смотрел на пустые стеллажи со странным выражением лица. Я расставила там всякие безделушки — даже синего стеклянного слона с поднятым хоботом, — чтобы полки не казались такими пустыми. Мои книги, диски — все осталось в грузовике. Здесь мне не принадлежало ничего. Даже пахло здесь не так — когда в комнате долго никто не живет, это всегда чувствуется. Воздух становится затхлым. Входить в такое помещение — будто примерять не того размера туфли и надеяться, что они сядут по ноге. Как же!

Я еще ни разу не оставалась так долго в доме, где было так неуютно. Но с безделушками я уже начала договариваться о перемирии. Они перестали смотреть на меня с осуждением и чопорностью и немного свыклись с моим присутствием. И когда я возвращалась из столовой, в комнате пахло хотя бы как в гостинице, а не как в склепе.

— Держи. — Я кинула полотенце Кристофу, он поймал его одним ловким движением. — Давай рассказывай.

— А если я пришел просто так? Чтобы увидеться?

Он стал тереть полотенцем волосы, лицо и руки.

Куртка заскрипела. Руки были мокрые, и в какое-то мгновение я заметила глубокие порезы, рассекающие его ладони, и ссадины на костяшках. Но потом, когда он поднял руки и внимательно стал изучать их, порезы исчезли, кожа вновь выровнялась и засветилась белизной.

У меня екнуло сердце.

— Да что ты. Ты бы не стал так долго ждать, если тебе не терпелось меня увидеть. — Да и через окно не стал бы лезть, если бы все было нормально. Я нашла большую клетчатую фланелевую рубашку — ее притащил Грейвс из одной вылазки за покупками — и закуталась в нее, нащупывая пальцами пуговицы. От рубашки пахло сигаретным дымом, мальчишеским потом и мылом. По телу пробежала еще одна волна облегчения. — Ну, серьезно, где ты был? Ты на машине приехал? С тобой все в порядке?

— Со мной все отлично. Тронут твоей заботой.

Он потер за ухом и расплылся в улыбке — совсем

как кот. Светлые пряди потемнели от воды, но все равно были видны. Он сбросил куртку и оглянулся — куда бы пристроить. Я указала на скрипучий офисный стул перед компьютером, и он повесил ее на спинку. Под тонким джемпером волнами заходили мускулы.

Я глянула на задернутые шторы. В комнате было темно — мне это нравилось. Но многое и пугало. Щелкнув выключателем настольной медной лампы — антикварной, с абажуром из цветного стекла, — и обернулась. Кристоф пристально смотрел на меня голубыми, но странно побелевшими — зимними — глазами.

А сколько тебе лет?

Я не стала скрещивать руки на груди. Вместо этого и снова взяла стилет и свободно держала его в пальцах, не убирая лезвия. Так спокойнее.

Спутанные волосы торчали во все стороны, шорты сбились набок — в общем, жуткое зрелище, но зато и во всеоружии, если вдруг…

По зачем? Он же не станет… Необычайная легкость наполнила грудь, но страх все равно пробивался Я уже видела, на что способны дампиры. И было глупо их не опасаться.

Кристоф стоял неподвижно. Стоял и, не отрываясь, смотрел мне в ямку между ключиц, где поблескивал мамин медальон. Я запахнула ворот рубашки, и Кристоф перевел взгляд на мое лицо. Щеки у меня горели как угли.

— Я чуть-чуть старше тебя, Дрю. — Он быстро оглядел комнату, словно ожидая, что кто-то прячется в темном углу. — Похоже на комнату твоей мамы. Она была последней светочей, которую нам удалось спасти.

Ну вот, видишь, — казалось, говорил его тон. — Разве это не ответ на вопрос, который ты на самом деле хотела задать? Он встряхнул полотенце и снова огляделся. Легкий аромат пирогов коснулся моей щеки.

— У нее было много книг, — продолжил он, — очень много. Они, наверное, в хранилище. Ждут тебя.

Я невольно потянулась к маминому медальону, но усилием воли опустила руку.

— Со мной совсем не занимаются, — вырвалось у меня, и я с трудом сдержалась, чтобы не захныкать. — Ты говорил, что будут. А тут никакого спарринга — ничего! Они думают, я…

— Хрустальная? — Он наклонил голову. Его идеально гладкая, как шелк, кожа лоснилась от дождевой влаги. — Хрупкая? Драгоценная? Есть вещи и похуже, пташка моя.

Да ну?

— Слушай, я так ничему не научусь, если…

Я даже не заметила его движения. Только что он стоял на другом конце комнаты, склонив голову на бок и держа в руках полотенце. А в следующий миг уже оказался рядом со мной, обволакивая ароматом пирогов, и целовал мне щеки. Я отшатнулась, взмахнув ножом. Теплыми стальными пальцами он обхватил и слегка крутанул мне запястья. Руки пронзила острая боль, нож выпал из внезапно онемевших пальцев, колени подогнулись. Второй рукой он сжал мне шею сзади, под волосами. Плечо вывернулось и взвыло от боли.

Действуй, Дрю! — папин голос наполнял сознание. Был только один выход, и я им воспользовалась — наклонилась вперед, выкручивая руку, отчего плечо громко и больно хрустнуло, но хватка Кристофа ослабла. Пяткой я с силой пнула его по колену. Пинок получился что надо — Кристоф издал короткий звук, похожий на смешок. Я вырвалась, прокатилась по полу и присела. Нож куда-то подевался. Кристоф слегка согнул ногу, тряся ею в воздухе. Стоя на одной ноге, он снова походил на кота — остальное тело было неподвижно.

Не вставай. Если он приблизится, у тебя есть шанс сбить его с ног. Я кинула взгляд на дверь. Никакого толку. Слишком много времени понадобится, что-бы подбежать, отпереть, снять цепочку, отодвинуть засов…

— Прекрасно, — сказал Кристоф. — Ищешь пути побега — я слишком быстр. Очень хорошо. Но я уже здесь, а у тебя нет оружия, пташка. Что теперь будешь делать?

Нет оружия? Да иди ты. Оружие есть всегда.

Осмотревшись, я не нашла ничего, кроме безделушек, которыми можно было кидаться, и вдруг услышала приглушенный шум крыльев. Они рассекали воздух в комнате. У меня разметались волосы от ветра, прилетевшего, казалось, из ниоткуда. И я замерла, готовая увидеть бабушкину сову. Но ничего не произошло. Я пристально вгляделась в Кристофа.

Он кивнул. У него залоснились и потемнели волосы — он был близок к трансформации.

Ипостась может быть слабой или сильной, но сильнейшая из всех та, что сопровождается появлением внешнего символа — чаще всего животного, невидимого обычным людям. Там же, в глубинах сознания, зреет и жажда крови, которая доводит до умопомрачения, стоит лишь учуять запах алой жидкости.

Не отрывая от меня взгляда, Кристоф медленно, очень медленно опустился на корточки и оперся рукой об пол для устойчивости.

— Твое «становление» очень близко, Дрю. Все заложенное в тебе природой особенно сильно проявляется, когда ты взволнована. Но на это нельзя рассчитывать. Вполне возможно, тебя не допускают к учебным боям потому, что составляют специальную программу или ждут новых преподавателей. А может, и по другим причинам.

Казалось, он и сам придерживался версии о «других причинах». И по-прежнему не говорил мне всего, что знал или о чем догадывался.

— Дилан сказал, это потому, что ты еще не вернулся.

Напряжение упругим канатом протянулось между нами, загорелось огнем внутри.

— А, Дилан. Кстати, как он? — По лицу Кристофа расползлась совсем не дружелюбная улыбка. Это была ухмылка кота, сидящего перед мышиной норкой. — Он сказал, что был влюблен в нее?

Ээ?..

— Что?

— Мы все в нее влюблялись. Она была лучом света — твоя мама. Сергей украл ее. Но еще до этого она покинула нас по собственной воле. Мы все… — Он медленно поднялся на ноги. Стилет завертелся у него в пальцах, выписывая полукружья и поблескивая серебряным лезвием. — На сегодня достаточно, Дрю. Можешь встать.

Я не двинулась с места. Я получила от него намного больше, чем от кого бы то ни было. Но мало ли — вдруг он снова бросится на меня, чтобы, что называется, закрепить пройденное.

По идее, мне надо было напугаться до смерти. Но почему-то я совсем не боялась, хотя сердце чуть не выскакивало из груди. Дышала я короткими, резкими ринками, все тело покалывало от избытка адреналина После почти двухнедельного оцепенения и постоянного страха я впервые почувствовала себя неимоверно живой и свежей.

— Ну, упрямая, как всегда. — Он вздохнул и бросил нож на тумбочку. Тот громко звякнул о ножку лампы. — Мне скоро уходить, осталось полчаса. Я не собираюсь тратить их на то, чтобы швырять тебя по комнате.

— Вот спасибо! — Хотела бы я вложить в эти слова больше издевки. Дыхание выровнялось. — Так зачем ты тогда пришел? Чаю попить? — Меня мучила жажда, а от него пахло пирогами. С яблоками и корицей. Но желудок у меня сжался до размера монеты в десять центов. Залез в гости через окно, да еще и «осталось полчаса» — ничего хорошего не жди. По крайней мере, я так решила.

Шутки закончились. Кристоф вдруг стал старше, хотя лицо не изменилось.

— Найти тебя и убедиться, что ты в безопасности.

Мило с твоей стороны, ничего не скажешь. Сердце снова заколотилось. Я сделала над собой усилие, чтобы подняться с пола и выпрямиться во весь рост. Плечо разрывало от боли.

— Меня не пускают одну на улицу.

— Меня волнует не улица. — Кристоф вздохнул. Его мокрый свитер прилип к телу, джинсы — хоть выжимай.

И сам собой возник вопрос.

— Так как ты все-таки забрался в окно? И что тебя так волнует?

— Здесь предатель. — Взглянув на кровать и решив, что лучше туда не садиться, он вдруг вытянул руки — смешно и беспомощно. — Кто-то выдал местонахождение проверенного Братством охраняемого дома, о котором даже я не имел права знать. Выдал Сергею. Что, следовательно, дало ему возможность залечь в засаду и поджидать там нас обоих.

Я с трудом сдержалась, чтобы не содрогнуться. Тогда, полторы недели назад, Кристоф, как супермен, влетел сквозь пролом в стене на капоте грузовика, за руль которого цеплялся перепуганный до смерти Грейвс. А меня уже топили в своей бездонности черные, масленые глаза Сергея.

— Но мы же надрали ему задницу! Подумаешь, кто-то нас выдал! Ведь…

Кристоф покачал головой и погрустнел. Вдруг он двинулся вперед, и я вздрогнула, но он лишь подошел к стулу и упал на него. Стул слабо скрипнул.

— Нам просто повезло, Дрю. Если бы это была ночь, если бы Хуан и остальные слепо следовали инструкции, если бы твой приятель не доверился мне, если бы ты не билась с Сергеем с неожиданными для всех сноровкой и силой… Если бы, если бы, если бы… То тебя бы уже не было. — Звериный оскал на секунду исказил его лицо, я подумала, что померещилось. — Я бы потерял тебя.

Он сказал это так, будто мысль только что пришла ему в голову.

Мы смущенно молчали. Тишина расплескалась по комнате, коснувшись занавесок, отчего проникающий сквозь пелену дождя свет за окном потускнел еще больше.

В недоумении я смотрела на Кристофа.

— И ты должна быть совсем в другом месте, — вздохнул он. — Я думал, тебя повезут в главное здание. Я не знал, что ты окажешься здесь, среди… ну, этих.

Так, выяснили еще кое-что — это не единственная Школа. Но о ком это он?

— Кого «этих»? Волков? Так здесь и дампиры есть.

— Неважно. Наверное… они решили… что тебе будет безопаснее в маленькой школе. А мне это намного облегчает работу.

— Какую работу? — Даже себе самой я показалась уж слишком подозрительной. Щеки горели, колени подгибались.

— Работу? Например, опекать мою беспечную птичку до «становления». Я хорошо знаю эту Школу. Нет, твоя мама здесь не училась.

Спасибо, Кристоф. Я не спрашивала. Но как приятно получить ответ.

И снова неловкая пауза. Я старалась не сутулиться.

— Чего ты еще мне не рассказал?

— Ничего ценного. Ничего насущного. Или еще хочешь? — Он опустил подбородок. — Тогда, птаха, садись и слушай. Времени мало, а у меня для тебя кое-что есть.

 

Глава 5

Я сидела на кровати, обхватив руками колени.

Иногда шевелилась, чтобы не затекли ноги. Но большую часть времени просто сидела и смотрела на серый сумрак за окном и мелкий дождь, который то начинался, то переставал.

Он вылез в окно и… исчез. Я подбежала к окну и, высунув голову наружу, как идиотка, пыталась разглядеть его в тумане. Кристоф оставил после себя тонкий аромат яблочных пирогов, темные следы на ковре, мокрое, в ржавых пятнах полотенце, влажный стул и… две деревянных штуковины.

Учебные мечи? Я тронула рукоятку — теплая. Твердое, хорошо отполированное дерево истерлось и потемнело от времени.

Нет. Кристоф тоже прикоснулся к деревянному оружию, нежно пробежав пальцами по всем изгибам. Это малайка. Они сделаны из боярышника. И они не для учебы, а чтобы убивать тех, кто скачет по ночам. Они созданы для рук светочей. Очень мало осталось дампиров, которые умеют пользоваться клинком Куроса.

Но какой толк от деревянных мечей? Длинные, листовидные, слегка загнутые клинки. Казалось, они из высокобюджетного боевика вроде тех, что я смотрела| поздно ночью по кабельным каналам, пока ждала папу.

Я вздрогнула. Гораздо легче было сосредоточиться на голосе Кристофа — таком размеренном и ровном.

Боярышник смертелен для носферату, особенно в руках Куроса. А уж в твоих и подавно. Будь умницей, и научишься владеть оружием в совершенстве. А и вернусь, когда минует опасность.

Оружие… Дерево деревом, а края острые, как не знаю что. В качестве доказательства Кристоф даже отсек себе прядь волос. Темный локон со светлыми искрами лежал на тумбочке рядом со стилетом. На память, — сказал Кристоф. — Знай, что я вернусь.

И я опять вспыхнула, как дура. Так хорошо было от осознания того, что кто-то за мной вернется. Особенно теперь, когда я потеряла все. Точнее, всех…

Я смотрела на клинки.

Пламя со щек, стихая, постепенно переползало вниз и потом осело где-то глубоко, рядом с комком ярости. Теплый мамин медальон висел на груди.

Тусклый серый свет падал на мечи, выявляя каждый изгиб. Казалось, они имеют больше прав на кровать, чем я, — так органично смотрелись клинки в складках бархатного покрывала. На небритой коленке я обнаружила свежую ссадину, а на другой ноге красовался отпечаток рисунка ковра.

Близился вечер, и я, наконец, встала с постели. Ноги подгибались от долгого сидения в неудобной позе. Я взяла один меч и пошла с ним в ванную — там было большое зеркало. От пыльных лампочек струился теплый золотистый свет, купаясь в моих спутанных волосах и подчеркивая впадины под глазами. Обычная девочка-подросток, худая и угловатая. Широкие скулы — пожалуй, слишком широкие. Голубые глаза — чуть другого оттенка, чем у Кристофа, но вылитые папины — вплоть до сиреневатых прожилок на радужке. Волосы — мамины, но не настолько гладкие и блестящие. Сейчас кудри хоть и торчали во все стороны, но, слава богу, топорщились не такой дикой гривой, как обычно.

Теперь я больше не покрывалась прыщами. А все ванна, наверное. Но я даже не могла толком порадоваться. Смертельно-бледная, с кругами под глазами, с лихорадочными пятнами на щеках — ну вылитое привидение.

Я знаю, что говорю. Я их видела.

Я подняла меч, провела им перед зеркалом.

— Малайка, — прошептала я.

И действительно меч был словно частью этого места, особенно рядом с бархатом, атласом и каменными стенами.

Но не рядом со мной.

Круги под глазами — следы синяков. Верхняя губа слишком тонкая, нижняя — слишком толстая, нос чересчур длинный, а волосы совершенно неуправляемы. Клетчатая рубашка невыносимо ярких цветов — красного с желтым и зеленым. Шорты с пингвинами, немилосердно врезавшиеся в ложбинку между ягодиц.

Да-а. Мисс мира из меня никакая.

Зато я крутая. Верно ведь? Я помогала отцу в самых тяжелых случаях. Я вырвала Грейвса из лап безумных оборотней, вытащила его из опустевшего торгового центра сквозь вьюгу и метель и один на один вышла на бой с Сергеем. Ну и что, что меня спасли. Я же смогла выстоять пару раундов, успела выстрелить ему в голову и все еще дышала.

Папа. Бабушка. И мама. Никого нет…

В горле заклокотало что-то горячее и жгучее, непохожее на слезы. Я осталась одна.

Будь умницей, ходи на занятия, пусть скучные, смотри во все глаза и навостри уши. Я научу тебя владеть оружием. Твоя мама была мастером малайка. Не знаю, почему она не взяла их с собой. — Он снова дотронулся до эфеса — невероятно нежно, — утолки губ скорбно опустились. — Вторая пара лежит у меня в потайном месте. Когда будешь готова, они твои.

У меня перехватило дыхание. Я позволила себе вспомнить маму. Это самое мучительное воспоминание, потому что… Ну просто потому.

Теплые волосы, всегда пропитанные ароматом духов. Треугольное лицо в форме сердечка, темные глаза, очаровательные жесты. Ее фотографию папа хранил в бумажнике и всегда гладил ее — даже затер до блеска прозрачный пластиковый кармашек.

Прозрачный кармашек на месте, но фото исчезло. Когда я рылась в бумажнике, выуживая очередную купюру, пустое окошко все время бросалось мне в глаза. Если я задерживала на нем взгляд, то почти видела знакомые черты из далекого прошлого.

Боже… Я оттолкнула готовое подняться на поверхность воспоминание, но недостаточно быстро. Невозможно сразу перестать думать о чем-то. Слишком стремительно вонзается в тебя острый нож памяти, и ты не успеваешь защититься или захлопнуть дверь.

Мы сейчас с тобой поиграем, Дрю.

Она спрятала меня в чулан и ушла сражаться с Сергеем.

Папа оставил меня дома, а сам отправился на битву с Сергеем один.

Бабушка всегда была рядом, но возраст взял свое. Она слабела прямо на глазах, и я видела, как ей горько покидать меня. Она продержалась все лето, но первый же подувший в долине ледяной ветер, оказался для нее роковым. А в больнице…

Опять тяжелые мысли. Я глубоко вздохнула, пытаясь перебороть спазм. Не помогло. Судорога сотрясала меня изнутри — там, куда не проникало дыхание.

Я не такая красивая, как мама, и не такая умная, как папа. И не умела многого из того, что умели они. Я всего лишь тощая девчонка-подросток, строящая из себя крутую воительницу.

Я взглянула на себя в зеркало. Деревянный меч ну совершенно не для меня. Я неуклюже сжимала его в кулаке, отведя руку в сторону, словно это не меч, а бейсбольная бита.

Это всего лишь я. Это я, Дрю.

Девчонка в зеркале улыбнулась. Неужели это моя улыбка? Странно, я ее совсем не ощущала.

Я осторожно опустила меч. Вернувшись к кровати, засунула его под пыльное покрывало вместе с папиным бумажником. Не надо, чтобы кто-нибудь про них знал. И не надо никому говорить, что я видела Кристофа. Но кое-кому я должна рассказать. Если Грейвс не очень увлечен новыми друзьями, если мне удастся застать его одного, он мог бы… Хотя что бы он мог?

Кстати, а честно ли будет вываливать все на него и просить помощи?

Да и никто не должен знать, что у меня теперь есть задание от Кристофа, — попытаться выяснить, кто в Школе настолько заинтересован в моей смерти, чтобы предать и Кристофа.

Да, я не очень хорошенькая и не самая сообразительная. Но упрямая. И крутая.

Пора уже показать себя.

 

Глава 6

Шум в столовой накатывал и отступал волнами.

Улюлюканья, разговоры, смех — школа завтракала. Я тыкала вилкой омлет. Оладьи — еще некоторое время назад такие горячие и свежие — теперь сиротливо лежали на тарелке.

А я просто сидела. Уже смеркалось, уроки должны начаться через сорок пять минут. Мне ужасно хотелось снова пойти спать. Я никогда не любила ходить в школу, но обычно мне не терпелось хоть что-то делать, пусть даже посещать тупые коррективные занятия.

Теперь же моя решительность подвергалась серьезному испытанию: надо было встать, одеться, заплести косу, пойти в столовую. Плечо еще ныло после танго с Кристофом, но не так сильно, как могло бы. Да, ванны творят чудеса.

На стол легла чья-то тень. Я невольно вздрогнула. Но это оказался всего лишь юный волк-блондин с темными глазами на нежном лице. Он был бледен и так крепко сжимал поднос, что у него побелели костяшки пальцев. Казалось, он вот-вот что-нибудь сломает или разобьет — просто по нервозности.

Как я его понимаю…

Он что-то сказал — у него зашевелились губы, — но я ничего не расслышала. В столовой и так было шумно, да еще стена пара, из которой появлялась еда, шипела и свистела, заглушая все остальные звуки.

— Что? — переспросила я, с грохотом уронив вилку на поднос. Вервольф вздрогнул и съежился. Худой, кость тонкая, узкие бедра — нетипично для оборотня. Но подвернутые рукава голубого свитера толстой вязки обнажали тугие мышцы предплечья.

— Дибс, — хрипло повторил он. — Меня зовут Дибс.

Я захлопнула рот. Разных я видела по всей Америке, но этот что-то уж совсем забитый. Во мне всколыхнулась совесть, и я отодвинула стоящий рядом стул.

— А меня Дрю. Привет.

Просияв, как будто я подарила ему выигрышный лотерейный билет, он уселся рядом. Его поднос был полон сырого мяса. Говяжьи отбивные, свешивающиеся с краев тарелки, два стейка на кости и еще что-то. Я сглотнула и потянулась за кофе.

— Привет. — Он поскреб ногу через джинсы и улыбнулся, сверкнув белыми зубами. Светлые волосы отливали маслянистым глянцем. Наверное, он нравится девочкам — уж очень похож на испуганного большеглазого олененка. — Ээ… Привет.

Я засунула в рот кусок омлета, стараясь не смотреть на его поднос.

— Так в чем дело?

— В смысле? — сконфузился он.

— Со мной никто не хочет разговаривать. А тебе зачем?

На самом деле я была рада компании, тем более, что Грейвс куда-то запропастился. Не раз побывав в шкуре новенькой, я твердо знаю: не надо доверять первому же парню, который к тебе подвалит. По крайней мере, стоит выяснить, чего он хочет от нового человека.

Да, тогда в Дакоте первым ко мне подошел Грейвс. Я даже не знала, что и думать. Наверное, просто везение. Мое. Потому что ему-то как раз совсем не повезло — его укусили, и вот он здесь.

— Мне показалось, тебе одиноко. — Он наклонился к тарелке, едва касаясь мяса своими длинными тонкими пальцами. — Просто тут поспорили, что я к тебе не подойду, поскольку я Нижний. Но иногда и Верхнего надо поставить на место.

— Нижний? Верхний? Господи…

— Ну, так получилось. Я урожденный оборотень, меня никто не кусал. — Он опустил глаза. — Не знаешь? Грейвс сказал, что ты много знаешь, но не все.

— Вот как? — Я втолкнула в себя очередной кусок омлета. Дибс заметно осмелел. — Что еще сказал Грейвс?

— Он вызовет на поединок всякого, кто сядет к тебе за столик. Он дал это понять еще в самый первый день и доказал, что он Верхний. Он и спит на верхней койке.

Дибс оскалился, но выражение его лица оставалось очень нежным. Выбрав, наконец, стейк, он с легкостью вонзил в него зубы.

Интересненько.

— А ты нет?

Я возила зубцами вилки остатки сиропа по тарелке.

— Кроватей много, но не каждый волк спит все время в одной и той же. Там все сложно.

Он снова откусил большой кусок мяса. Оно хлюп— пуло, меня замутило.

Терпи, Дрю.

Но тут я вспомнила зубы вервольфа, раздиравшие Грейвсу плечо, и от этой мысли, кажется, стала вся зеленая. Не самый удачный цвет.

— Эй, щенок! — Это прокричал один из дампиров — друзей Ирвинга, — стройный темноволосый парень в красной рубашке и джинсах. Он проскользнул мимо нас с наводящей жуть грацией. — Поставь миску на пол! — И изысканно хмыкнул.

Дибс еще ниже наклонился к тарелке, а внутри меня снова стал разрастаться комок ярости. Я резко отодвинулась от стола вместе со стулом, ноги напряглись, но тут рука Дибса неожиданно крепко сжала мне запястье.

— Не обращай внимания, — прошептал он. — Это нее ерунда.

— Нет! — Я попыталась вырвать руку. — Это не ерунда.

По залу пробежал ропот. Повернув голову, я не упускала из виду дампира. Он уселся за стол Ирвинга — в самом привилегированном месте столовой — и расхохотался. Его друзья тоже смеялись. Моя коса била меня по спине, пока я пыталась вырваться из рук Дибса.

Марк. Из памяти вынырнуло имя дампира, а свободная рука сжалась в кулак. Я уверена, что его зовут Марк. Он вылитый Марк. Надо же.

— Ого. Тебе действительно не все равно. — Дибс рассмеялся тихим неровным смехом. — Забудь. Мне совершенно наплевать. Тебе же хуже будет, если полезешь к ним. Смирись.

Напряжение начало спадать, но не оставляло меня. Под майкой и толстовкой налились сталью плечи, аппетит пропал начисто.

— Не препирайся с ними. — Он медленно, палец за пальцем убирал свою руку с моей. — Особенно из-за волка. У тебя проблем не будет. Они будут у меня. Но не переживай, Верхние все уладят рано или поздно. Они все время начеку.

— Господи. — Я нервно выдохнула.

Меня всегда раздражало, что Кристоф относится к Грейвсу нарочито свысока, как к ущербному. Как к недостойному. И здесь то же — дампиры оккупировали верхушку пищевой цепи. Я-то думала, что будет иначе, что в Истинном мире нет тупых школьных штучек и интриг. Но тут все то же самое. Невыносимо. Неужели от этого никуда не деться?.. Но начинать новую жизнь с драки как-то неправильно. Надо взять себя в руки.

Дибс с волнением наблюдал за мной, сдвинув золотистые брови, отчего между ними залегла вертикальная складка. Сейчас он походил на того милого ретривера, которого я однажды видела в кемпинге под Пенсаколой. Сходство довершалось манерой наклонять голову, умудряясь при этом жевать.

Почесать за ушком?

Я сглотнула, с отвращением оттолкнув от себя эту мысль. Я не такая, как они — высокомерные, холеные мальчики-дампиры. Вечно была белой вороной.

Я стала тыкать вилкой в оладьи так, словно пыталась убить саму тупость.

— Они все такие? Ну, дампиры.

— Да. То есть кроме тебя. Грейвс сказал, что ты не такая. Он сказал, что ты…

— Привет, Дрю. — Грейвс шваркнул стулом и уселся рядом со мной. От его длинного черного плаща пахло холодным воздухом и сигаретным дымом — принес с улицы. Щеки раскраснелись — ему очень голо, — в ухе поблескивала серьга. Глаза тоже горели. — Дибс! Рад тебя видеть, братан.

Дибс резко захлопнул рот — странно, что не прикусил язык. Он с виноватым видом вновь принялся пережевывать мясо.

— Так значит, ты Верхний? Эротично. — Я снова ткнула вилкой в оладьи. — Просто обалдеть.

— Кто бы говорил. Ты-то вообще любишь связывания, малышка. — Грейвс метнул взгляд на Дибса и снова перевел на меня. — Что произошло?

Дибс пожал плечами и откусил следующий кусок.

Надменным, жестким тоном я изрекла:

— Один подлец-дампир очень любит насмешничать. — Я продолжала тыкать вилкой в тарелку. — Все, мне пора на занятие.

— Я с тобой — первый урок у нас вместе. Рад, что ты решила пойти.

Какое самодовольство! И улыбка размашистая, аж ямочка на левой щеке показалась. Уже ничего детского в лице. А на подбородке что? Неужели щетина? На волосах капли — видимо, на улице дождь. Ну, да. Он ходил курить, а потом вернулся…

Господи…

Обеими руками я ухватилась за край стола. Вилка со звоном упала на столешницу с рисунком «под дерево». Зубы сжались так, что челюстям стало больно. До этого на меня много раз накатывала ярость. Но то было детское негодование. А теперь какое-то новое ощущение поглотило меня целиком. В глазах замелькали красные искры, а правой рукой мне невероятно захотелось ударить Грейвса, чтобы сбить с его лица тупую улыбку. Только рукой? Нет! Все тело содрогалось от этого непреодолимого желания.

— Ого… — Дибс с лязгом отодвинул стул. — Грейвс, у нее приступ ярости!

Меня трясло. По телу прокатилась судорога. Что со мной? Это же Грейвс. Здесь он мой единственный друг. Неужели я правда хотела на него накинуться? И за что?

— С ней все в порядке. — Грейвс смотрел на меня уже без улыбки. Лицо его было задумчивым и таким знакомым. — Просто она иногда нервничает, но теперь все хорошо. Правда, Дрю?

И в одно мгновение ярость улетучилась, оставив после себя лишь раскаленный комок в груди. Я снова обрела дар речи.

— Да. Нервничаю. — Что со мной было? Что это? Откуда? — Боже, — задыхаясь, выдавила я из себя.

В зале все примолкли. В тишине напряжение ощущалось еще больше. Но тут у меня словно вынули затычки из ушей, и я немного расслабилась.

— Ты слишком себя накрутила, — вот и все, что сказал Грейвс. — Давай ты еще что-нибудь съешь. Ветчины хочешь?

Ко мне приходил Кристоф. Я должна с тобой поговорить.

Эти слова замерли у меня на языке. Рядом Дибс чем-то хрустел. Судя по звуку — костью. Желудок у меня подпрыгнул, как танцор джиги.

— Нет. Лучше уж тост.

В подтверждение своих слов я и вправду отломила кусочек поджаренного хлеба, обильно смазанного маслом. Он уже успел остыть, но я все равно взяла его и рот и стала жевать. Зубы ныли. Странное ощущение — словно отходит заморозка. Мне никогда не лечили зубы, но могу себе представить.

Грейвс кивнул. В его зеленых глазах проскользнуло облегчение.

— Ладно. Слушай, после уроков мы пойдем за гамбургерами. Тебе принести?

Нет уж, спасибо. Они сто раз остынут, пока донесешь. Да и жирного не хочется.

— Знаешь, лучше молочный коктейль. Давно не пила.

Давно. С тех пор, как в супермаркете он протянул мне стакан и спросил, что со мной. Воспоминание пронеслось в голове, мне вдруг стало страшно, и я нервно выдохнула.

— Значит, получишь. Если, конечно, еще не будешь спать, когда я вернусь. — Он кивнул, и иссиня-черные волосы упали ему на лицо. На смуглых щеках снова играл румянец, кожа выровнялась. — Ты точно не хочешь ветчины?

Ага, значит, только если я не буду спать, когда ты соизволишь вернуться? Ну, спасибо! Я быстренько откусила еще тоста, а Дибс в это время хрустел следующей косточкой, тихо похмыкивая от удовольствия. Наверное, мне стоило быть готовой к такому повороту. Конечно, обидно, когда никто не садится за твой столик, но когда рядом насыщается вервольф — это тоже не лучшее ощущение.

— Точно. Я уже наелась, правда, — пробурчала я с полным ртом черствого тоста с остывшим маслом, пообещав себе в следующий раз все съедать горячим.

Может, и не надо рассказывать ему про Кристофа. Эту мысль я крутила-вертела и до звонка на первый урок, и несколько часов спустя, засыпая в предрассветных сумерках. Грейвс с коктейлем так и не появился. Подумаешь, не очень-то и надо.

Вот так.

 

Глава 7

К концу второй недели моего пребывания в Школе подморозило. Температура резко упала. По ночам в темном, чернильном небе острыми точками сверкали звезды. Окна заиндевели, и я даже была не рада, что вечный туман рассеялся. Волки ныли, что из-за такой погоды приходится сидеть в четырех стенах. Поверьте мне, вы много потеряли, если вам никогда не доводилось оказаться в одном помещении, битком набитом беспокойными оборотнями, которым дампир-подросток бубнит про анатомию вампиров.

Аудитории здесь, в Школе, совсем не похожи на обычные классные комнаты. Они скорее напоминают воронки. Преподаватель стоит в центре, на дне воронки, а студенты устраиваются на расходящихся кругами скамьях. На первом уроке — истории — Грейвс с идел на такой скамье рядом со мной, наклонившись вперед и опершись локтями о колени. Казалось, что им и в самом деле внимательно слушает. Густые черные волосы все время падали ему на лицо, виднелся только нос и неподвижный подбородок. Извечный черный плащ натянулся на спине. В зеленых глазах появилась какая-то новая сила. Никогда раньше я не видела его таким сосредоточенным. Я все еще ругала себя, что втянула его во все это.

По другую руку от меня сидел единственный на лекции студент-дампир и писал конспект в большом желтом блокноте формата А4. Ирвинг. Его кудрявые волосы были слегка приглажены. По всей видимости, он уже простил меня за то происшествие во время спарринга. Вроде он не из тех, кто долго обижается. Его дружок в красной рубашке, слеша богу, куда-то испарился.

На первое вечернее занятие все пришли свежие, только что из душа, с сияющими глазами. А мне было очень холодно, хотя я и вырядилась как капуста — футболка, фланелевая рубашка Грейвса и голубой шерстяной свитер. Конечно, я с большим удовольствием пошла бы сейчас в арсенал, но, по крайней мере, тема лекции была для меня новой. Препод, наконец, выкинул учебник и решил поучить нас чему-то другому.

— При атаке вервольфу нужно помнить, что его главная цель — незащищенный живот. — Лектор, светловолосый дампир, перестал постоянно буравить меня глазами. Он, правда, иногда замирал на месте на несколько мгновений, и кидал быстрый взгляд в мою сторону. Жуть. — Это вызывает сильное кровотечение, что дает нам дополнительный бонус — если вампиру удается бежать, он оставляет за собой кровавый след.

Ирвинг поднял руку.

— А почему не горло? — спросил он с видом умника-отличника, помогающего учителю. У него загорелись глаза, он весь подался вперед. — Клыки у волка похлеще любого оружия.

— Хороший вопрос, — кивнул лектор. Я еще не узнала его имени. — Кто-нибудь желает ответить?

Голос подал лохматый темноволосый вервольф из дальних рядов.

— Горло — чересчур маленькая цель. — Верхняя гyбa на миг поднялась, обнажив сверкающие зубы. — К тому же придется подойти к этой твари слишком близко. На расстоянии вытянутой руки гораздо безопаснее.

— И? — Препод поднял бровь. Никто не отозвался.

Я неуверенно подняла руку. В ту же секунду все взгляды обратились ко мне.

— Да? — Блондин-препод уже не насмехался. Он просто внимательно смотрел на меня, приподняв брови.

Боже… Как глупо… Сердце колотилось с космической скоростью.

— Вервольфы атакуют стаей? — рискнула я. — То есть, я хочу сказать… я, конечно, не очень много таю, но, по-моему, они хорошо умеют действовать как единое целое. Мне кажется, что дамп… дампиры… — Я споткнулась на слове и тут же почувствовала себя дурой. — Ну… я ни разу не видела, чтобы они сражались вместе, по крайней мере, в такой ситуации.

— Очень хорошо! — просиял лектор, словно получив от меня рождественский подарок. — Выбор живота в качестве цели особенно оправдан в том случае, если объект отвлечен другими членами стаи. Каковы стратегии отвлечения внимания вампира?

Я чувствовала себя, как будто выиграла приз. Наконец что-то настоящее! Не то что на обычном уроке истории, где все равно не скажут правду — так, какое-то сляпанное из кусочков и одобренное там, наверху, вранье, чтобы начисто убить всякий интерес.

Нет, это Истинный мир. Сколько раз я говорила папе, что в обычной школе мне делать нечего, потому как меня там ничему не научат. Обсуждали раз за разом…

Мысль о папе резанула по сердцу, и я постаралась переключиться на что-нибудь другое. Как я сейчас жалела, что без конца убегала от него и ссорилась с ним… Вот если бы я…

Нет, не надо… Я выпрямилась.

Грейвс странно глянул на меня и даже не удосужился поднять руку.

— Кровь, — сказал он. Слово упало в тишину зала, как камень в пруд. — Немного крови — и у них сносит башню.

По аудитории пробежал ропот. Ирвинг рядом со мной беспокойно дернулся. Скамейка скрипнула.

Губы препода скривились в ядовитой усмешке. Он нехорошо посмотрел на Грейвса.

— То есть они испытывают жажду крови.

— Скорее, хотят насосаться, — Ирвинг снова заерзал. Видимо, пытался привлечь внимание лектора. — Так ведь точнее? Откуда эта «жажда»?

— Чтобы благороднее звучало? — елейным голоском предположил Грейвс, и я не успела его остановить. Лектор заметно напрягся.

Боже. Ну вот.

Я мысленно перевела дух и кинула в аудиторию вопрос, который никогда не задала бы, не будь у меня цели отвлечь внимание.

— Мне хотелось бы знать, почему я ее не испытываю? И действительно ли у вампиров так сносит башню?

Я уселась поудобнее и ткнула локтем Грейвсу в бок. Сильно. Надеюсь, выглядело как случайность.

Студенты снова затихли. Я уже начала привыкать, что все затыкаются, когда я задаю очередной тупой вопрос. По крайней мере, я уже несколько дней чему-то училась, несмотря на то, что граждановедение и искусство перевоплощения — потеря времени. Вдруг хотя бы здесь не так ужасно.

Блондин облегченно вздохнул, но искоса глянул на Грейвса. Потом на меня — весьма сердито, честное слово.

— Некоторые светочи испытывают жажду крови, но не раньше, чем пройдет «становление». И совершенно верно — даже небольшое количество животворной жидкости может привести новоиспеченных носферату — или же, наоборот, старших и более опытных — в состояние значительной утраты рассудка, Интенсивность реакции зависит от того, насколько давно было предыдущее питание, и…

Питание. Хм… Людьми…

Я содрогнулась, но не успела обдумать эту мысль до конца — низкая трель звонка прервала блондина на середине фразы. Все повскакивали с мест.

Черт. Тревога. Может, учебная. Я схватила Грейвса за руку, даже не успев понять, что делаю.

— Я должен…

Он было дернулся уйти, но остановился и посмотрел на меня.

Вервольфы столпились у двери, некоторые перевоплощались, частично покрываясь шерстью. Ирвинг помедлил у самого порога и оглянулся. У него светились глаза, а в кудрявых волосах сверкали золотые пряди. Кончики выросших клыков образовали ямочки на нижней губе.

Лектор уже куда-то исчез, оставив после себя лишь аромат какого-то гламурного одеколона. Но не рождественского пирога! Так пахло только от Кристофа. Кого бы спросить об этом?

Я держалась за Грейвса.

— Пожалуйста, не уходи. Я сойду с ума, если меня опять запрут в комнате, где даже не с кем поговорить. — К тому же никакие могу застать тебя одного, ты все время с этими лохматыми парнями. Хочу рассказать тебе про Кристофа. — Грейвс, прошу тебя.

Он пожал плечами.

— Я должен быть у арсенала. Меня накажут, если не приду.

Так значит, пока меня не порвут в клочья, ты будешь стоять в сторонке? И с каких это пор тебя волнуют наказания? Во рту стало кисло.

— Ладно. — Но я не отпускала его рукав. Дилан вот-вот должен за мной прийти. — Давай, двигай.

— Ты что, не понимаешь… — Он резко захлопнул рот и зло посмотрел на меня, как будто я во всем виновата. Звонок зазвенел снова, настойчиво и безотлагательно. Вырвавшись, Грейвс побежал к двери — фалды плаща хлопали его по икрам.

Он оставил меня одну в пустом классе. Пальцы горели, как от удара. Под слоями одежды чувствовался холод маминого медальона.

Звон, наконец, прекратился. Странная, гудящая, как помехи в эфире, тишина осажденной Школы заполнила сознание.

У каждого свои обязанности на момент тревоги. Кто-то раздает оружие у арсенала, другие встречаются в условленных местах и ждут. Остальные студенты и преподы выходят на улицу и прочесывают территорию. В прошлый раз многие вернулись изрядно потрепанными. И даже израненными. Вампирами.

Я стояла уже несколько секунд, пальцы саднило от грубой ткани — Грейвс слишком резко вырвал рукав своего плаща из моей руки. На моей памяти это уже четвертая тревога. Кто-то всегда приходил за мной, чтобы отвести в комнату. Но сейчас секунды бежали одна за другой. Гудели лампы дневного света, под потолком, словно водоросли, покачивалась паутина. Некоторые плитки на потолке потрескались.

Здание разваливается на части. Боже…

Впервые со дня приезда я одна далеко за пределами своей комнаты! Я ссутулила плечи, опустила рукава свитера и поймала себя на том, что жду, пока кто-нибудь придет и начнет меня опекать. В заднем кармане джинсов, прикрытом свитером и фланелевой рубашкой Грейвса, лежал пружинный нож.

Надо что-то делать, Дрю. А что? Да все что угодно. Я же помогала папе, когда умерла бабушка. Мы переезжали из города в город, преследуя скачущих по ночам тварей…

Просто стоять на месте не поможет. А стоять и ждать, пока кто-нибудь придет и запрет меня в комнате — тем более. Гудящая тишина приобрела новое звучание — тихие помехи сменились гробовым безмолвием. Я моргнула — один раз, второй — и резко обернулась.

На спинке скамейки, с которой я только что слушала лекцию, сидела бабушкина сова и размахивала крыльями. Ее черный клюв зловещим острым клинком выделялся на фоне оперения. Желтые глаза, не мигая, смотрели на меня. Я ахнула — с болью и облегчением одновременно.

Слава богу! Где же ты пропадала?

Впервые после приезда сюда я видела бабушкину сову не во сне. И снова в ушах начался звон — высокий, чистый, ясный, как будто раз за разом звонили в колокольчик. Звук, словно вата, заполнил меня.

Сова склонила голову набок, мол, в чем дело, босс? Я вздрогнула. В воздухе замерли пылинки, а круглые часы над дверью смолкли. Они даже не тикали.

Затишье, как перед бурей, когда вот-вот должно что-то произойти. Странное или ужасное. Определить еще было невозможно.

Сова — слишком большая даже для этого зала — шумно снялась с места и стала описывать круги у меня над головой, направляясь к двери. В тот самый момент, когда казалось, что она вот-вот заденет кончиками крыльев косяк, она повернулась на девяносто градусов — как космический корабль в фильмах — и вылетела в коридор.

Вдруг все стало ясно. Нужно бежать за ней.

Бабушка всегда учила меня доверять этому ощущению. А папа призывал не поступаться логикой в пользy каких-то захолустных предрассудков. Но все равно не останавливал меня, когда видел изменившееся выражение моего лица. Он знал — я видела что-то, что ему было недоступно.

На мили вокруг все знали о бабушкином «даре», и я всегда считала, что он у меня от нее. В конце концов, она же меня воспитывала!

Все равно странно… А как же мама?

Сова появилась у меня на подоконнике в то утро, когда я в последний раз видела папу живым. Потом сова вывела меня к папиному грузовику и… к Кристофу. Оборотень, который укусил Грейвса, тоже был там, по это случайность.

Случайность ли?

Но мне некогда было раздумывать — я неслась за бабушкиной совой, преодолевая тяжесть в ногах. Мир вокруг замедлился, стал похож на вязкую прозрачную жидкость, через которую я пробиралась с усилием. У меня не было времени решить, то ли я двигаюсь слишком быстро и мир с трудом поспевает за мной, то ли я должна догнать свое собственное тело, в котором живу каждый день.

На бегу я стукнулась поврежденным плечом об дверь — боль раскаленной молнией пронизала ребра. Кроссовки ритмично шлепали по каменному полу — я набрала приличную скорость в этом странном мареве, которое всегда возникало, когда я гналась по пятам за совой покойной бабушки.

Коридор словно отодвинулся вдаль, как бывает в комнатах смеха, где во множестве зеркал действительность переотражается и уходит в бесконечность. Бледно-желтый свет флуоресцентных ламп заполнил каждую трещинку в штукатурке. Каменный пол, кое-где покрытый обрывками паласа или старого линолеума, расплывался под скрипящими подошвами моих кроссовок. Стены Школы отступили, коридоры изогнулись.

Левый рукав свитера развернулся и свисал ниже пальцев, но у меня не было времени его поправить — я старалась не упустить из виду сову. Сколько раз меня заносило на поворотах, я ударялась о стены, поскальзывалась и чуть не падала.

Вдруг сова возникла снова и с шумом устремилась в следующий короткий коридор. Передо мной замаячила двустворчатая дверь.

Только бы не была заперта!..

Но правая створка распахнулась, как только я ее толкнула. Дверь громко стукнулась о каменную стену, петли отчаянно заскрипели. В лицо ударил холодный ночной воздух, разметал мне волосы.

Я перепрыгнула через порог, и мороз впился в каждую клеточку оголенной кожи, пронизывая насквозь. На языке вдруг возник резкий клейкий вкус восковых апельсинов. Сделав крут у меня над головой, сова унеслась вдаль.

Апельсиновый привкус — ужасная вещь. «Аурея», называла это бабушка, имея в виду «ауру» — это когда люди с мигренью или эпилепсией вдруг начинают чувствовать странный запах или вкус как раз перед припадком. У меня ощущение, что рот набит тухлыми фруктами, означает: должно произойти что-то ужасное. Например, вот-вот из ниоткуда может появиться кровосос. А иногда у меня бывают хорошие предчувствия — скажем, что встречу старого друга, ну, или если надвигается нечто необъяснимое, но совсем не опасное. Не этот случай.

Я не собиралась останавливаться, чтобы понять, какого типа неизвестное меня ждет сейчас. Тем более, что откуда-то изнутри меня толкала внезапная уверенность: вперед, только вперед!

Деревья теснились вокруг Школы, подступая к самым стенам. Среди оголенных черных ветвей виднелись грязно-белые клочья снега. Я принюхалась — для тумана запах слишком уж рыхлый, с неприятным сухим привкусом змеиной кожи. А холодно не только из-за погоды. Стылая тяжесть давила на кожу, проникала в сердце и пробиралась в кости.

Я перепрыгнула через последние три ступеньки и жестко приземлилась на дорожку — под ногами хрустнул гравий. Чуть не упала, но уверенно, как балерина, выпрямилась и кинулась вдогонку за совой. Нот сад — наверное, весной здесь красиво. Теперь же лед обрамлял прямоугольные клумбы и свешивался сосульками с погруженных в туман ветвей. Это была восточная часть комплекса зданий, из которых состояла Школа. И как я, черт возьми, здесь оказалась?

Вдруг, словно второе сердце, где-то внутри меня бешено забилась паника. Страх проникал в тело. Теперь я точно знала: должно случиться что-то ужасное. И надеялась, что вовремя получила предупреждение и смогу убежать.

За садом начинался уклон вниз, к реке. Извилистая мощеная тропинка вела к старому сараю для лодок, сгорбившемуся над посеребренной луной гладью воды. Полумесяц проливал свет на серо-белый пейзаж, напоминающий ледяную скульптуру в лохмотьях из пропитанной маслом шерсти. Туман протягивал к Школе свои длинные, жилистые пальцы.

На середине склона тут и там росли молодые деревца и кусты — предвестники леса. Потом большие, украшенные ледяными гирляндами деревья, черные и плотные, несмотря на свою наготу. Сова взлетела высоко вверх и, описав надо мной круг, рванулась вперед, вниз по склону холма, в сторону от мощеной тропинки к чернильно-черной громаде деревьев.

От усталости я дышала хрипло, рывками — почти каркала. Я бежала, а сова возвращалась, будто подгоняя меня. Она снова сделала круг над головой, и я вспомнила слова бабушки. Это мудрая птица, которая машет крыльями так, что даже мышь ее не слышит, Дрю. Это мудрая птица, которая прячется, даже когда кругом тихо. Пока ты смотришь вниз, на тебя могут напасть сверху.

В первый раз я увидела сову на окне бабушкиной больничной палаты в ночь, когда бабушки не стало. С тех пор я никому об этом не говорила. Знал только папа, но он…

Перестань думать и беги дальше.

На этот раз папин голос, тихий и обеспокоенный. Теперь их голоса звучали только в моем воображении. С ними было не так одиноко. Но все равно очень грустно.

Я постаралась увеличить скорость, но вязкая масса, и которую превратился мир, уже застывала. Сердце стучало о грудную клетку, подскакивая до горла, колотилось на запястьях и в глазах, словно пытаясь вырваться на свободу.

Мир, как резиновая лента, с тихим хлопком вернулся к обычной скорости, и я рванула вперед, как будто огромная теплая рука ударила по мне, как по мячу для поло.

Чуть не упав, я сохранила равновесие и перескочила через последнюю клумбу. В сознание снова ворвался звук — треск льда, хруст гравия, глухое шлепанье моих кроссовок о мерзлую землю, хриплое дыхание и…

Позади меня тихие шаги и холодящий душу вой, приглушенный странно мерцающим туманом. Во рту снова привкус гнилых апельсинов — не сплюнешь, да Я бы и не стала. Теперь я была уверена — происходит что-то страшное.

Я бежала к роще так, словно от этого зависела моя жизнь. Глубоко в душе я знала — так и есть.

 

Глава 8

Ветки стегали меня по лицу и рукам. Я перепрыгнула через ствол поваленного дерева и упала на кучу листвы. Подгнившие мокрые листья чавкнули под ладонями. Тьму прорезали лишь тонкие, словно замороженные лучи лунного света. С трудом поднявшись на ноги, я помчалась дальше, увертываясь от наползающего тумана. Медальон леденил грудь.

Позади снова послышался вой, поднявшийся до самого неба, — звонкий, как звук бьющегося стекла, и режущий, как острие бритвы. Он проникал в сознание и наполнял мозг.

Они обнаружили мой след. Я не думала, кто это «они», и не понимала, почему была уверена, что они напали на мой след. Я просто… знала. Так же, как все знают, как дышать, или отдергивать руку от горячей плиты. Так же, как я знала, что нужно уворачиваться от тонких струек пара, исходящих от земли.

А еще я знала, что нельзя останавливаться. Даже если буду падать.

Спотыкаясь, я бежала дальше. Бесстрастный совиный крик «у-у! у-у!» метался между деревьями, отскакивая от заледеневшей коры. По усыпанной листвой земле вела узкая тропинка. Пробив тонкий слой льда на глубокой луже, я охнула — ледяная вода залила ноги по щиколотки. Я прыгнула, плохо приземлилась, едва не подвернув ногу, и, прихрамывая, поспешила вперед. Сова звала: «Скорее, Дрю! Скорее!».

И снова нечеловеческий крик прорезал ночь и словно впился мне в мозг острыми, как бритва, когтями. Я вскрикнула, тихо и жалобно, и, спотыкаясь, побежала прочь. Руками я сжимала голову, пока боль не оборвалась вместе с воем — будто щелкнули выключателем.

Что это, черт возьми? Но у меня не было времени на выяснения. Мысленно я собрала себя в кулак, как учила бабушка. И когда тьму снова взорвал вой — он несся откуда-то слева, издалека — он уже не раздирал мне мозг. Только пробежался по коже проволочной щеткой, смоченной в кислоте. Если бы я не толкала себя все дальше и дальше, то, наверное, сама взвыла бы — от ужаса и боли.

Вот каково оно — попасть в Истинный мир. Как только ты тут оказался, уже невозможно отгородиться от него или повернуть назад — к жизни с девяти до пяти, когда светло. Тебе придется бежать ночью через лес, спасаясь от жутких тварей и рискуя сломать ногу или свернуть шею.

Тропинка сузилась, а потом и вовсе исчезла, как все ложные пути в лесу. Идешь, и кажется, что дорожка ведет назад, в знакомые места, тут же отпрыгиваешь в сторону, чтобы увернуться от настигающего тебя тумана, попадаешь в дружеские объятия терновых кустов и думаешь: что за черт…

И когда бежишь, спасая собственную шкуру, не жди от кустов дружеских чувств. Они разрывают шипами одежду, царапают кожу… А когда, наконец, продерешься сквозь них на свободу, шаги, что стучали позади, успевают приблизиться. И настолько, что слышно каждое движение тела, хруст веток, чавканье грязи — это они скачут… И скачут они выше и быстрее любого человека.

Бабушкина сова пропала из виду. Я упала, опутанная колючими ветками, не в силах сдержать хриплое дыхание. Легкие горели, сердце стучало — вот-вот выпрыгнет наружу, разорвав мне грудь. Но я старалась лежать тихо. Кусты трещали, шипы скребли одежду. Один попал мне по щеке. Хотелось закрыть глаза, но в темном лесу с закрытыми глазами — какой толк. Теперь даже туман издавал звуки — тихое скрежетание, как рыбья чешуя по стеклу. Прижатое к земле бедро занемело. Сырость пропитала джинсы и свитер. Перед лицом стояло облако — это мое дыхание, прозрачное и дрожащее.

Вокруг слышались шаги — двое неизвестных ходили друг за другом. Я все-таки зажмурила глаза — и снова открыла. Несколько шипов вонзилось мне в спину через свитер. Кроссовки промокли насквозь, ноги так замерзли, что я их почти не чувствовала.

Треск сломанных веток. Лунные лучи струились сквозь тьму, кружась перед моими изголодавшимися по свету глазами. Вязкий белый туман подползал ближе, ощупывая пространство между деревьями и с тихим жутким шелестом набегая потоками на покрытые инеем опавшие листья.

За треском и шелестом мне почудилось движение, но я не могла понять, с какой стороны, и сжала зубы, чтобы не закричать от беспомощности. Сглотнула слюну. Туман подползал все ближе, задевая листья белыми лохмотьями, — словно тощими когтистыми пальцами скреб лесной ковер.

В поле зрения что-то шевельнулось. И сейчас же картинка стала четкой и ясной, будто навели на фокус. Ночью легче увидеть то, что движется. Хуже, если это что-то остановится и замрет. Я разглядела белое неровное пятно на макушке движущейся фигуры. Шерсть придавала размытость контурам. С грацией вервольфа существо отступило в сторону от струи белого тумана.

Я знала только одного белоголового вервольфа, и с ним я уже имела дело. Я тогда выстрелила ему два раза в челюсть, но он успел укусить Грейвса. Кристоф тоже стрелял в него, прямо из папиного грузовика. Это фаворит Сергея — вервольф со сломленной волей, во всем покорный хозяину.

Не шоколада же он мне пришел предлагать.

Черт. Это Пепел! Я втянула в себя немного воздуха — легкие вот-вот взорвались бы. Я лежала тихо, но вдруг запершило в горле — захотелось прокашляться. Вот так всегда. Надо затаиться, а тут как назло хочется кашлять или чихать. Это организм издевается, хотя тает, что заткнуться и не отсвечивать — единственный способ выжить.

Пепел остановился и стал нюхать воздух. В горле защекотало сильнее. Оборотень наклонил набок худую вытянутую морду, молча отступил в сторону и снова застыл. Туман раболепно уползал от него.

Не стой! Только не стой.

И снова тишину разбил крик бабушкиной совы, но я ее не видела. Треск веток прекратился. Все стихло. Даже пятна и лучи лунного света, казалось, затаили дыхание, запутавшись в вуали белого тумана. Я вспомнила про стилет в заднем кармане. Успей я его вынуть, не лежала бы сейчас беспомощно, опутанная колючими ветками.

Белоголовый вервольф сделал еще три шага вбок, быстро и грациозно. Повернул голову, и наводящий ужас огонь его глаз пронзил темноту и прожег дыру в моей коже.

Вдруг он меня видит? Боже… О боже…

Рука невольно дернулась — вынуть нож. Но мне тогда придется перекатиться на живот и наделать шуму. И крупно повезет, если я успею вообще хоть как-то им воспользоваться против вервольфа.

Боже, хоть бы у меня было оружие. Пусть даже.22. Девятимиллиметровое, конечно, лучше. А.45 — идеально. И мне бы еще кого-нибудь, кто взял бы эту тварь на мушку.

Когда размечтаюсь, я как дикая лошадка. Сердце бьется, прыгает и скачет — в общем, всячески старается заставить меня снова глотнуть воздуха. А мне нельзя даже двинуть рукой в сторону кармана — раз уж я могла увидеть движение в темноте, то этот тупой волк и подавно увидит. Если, конечно, он меня уже не учуял.

Чего он медлит?

Напряжение нарастало — секунды невыносимо тянулись одна за другой. На языке пылал вкус гнилых апельсинов, меня чуть не вырвало. Не могу больше.

Я старалась не глотать, рот был полон слюны — господи боже, сейчас польется через край. Я знала, что вкус ненастоящий, что во рту ничего нет, но черт меня подери, если я когда-нибудь это проглочу.

Белоголовый вервольф нагнулся вниз, как игрушка, плавно и быстро. Контуры его фигуры расплылись и больше походили на звериные, чем на человеческие. Белое пятно на голове стало заметнее — может, попал под луч света. Вервольф издал какой-то хриплый звук и отвернулся. Наверное, в лесу уже преподаватели Школы.

Прошу тебя, господи! Помоги мне! Ну, давай же, совсем чуть-чуть! Пожалуйста!

Из светотени деревьев и лунных лучей выскользнула еще одна фигура, окутанная туманом, словно куском грязного холста. По облику — человек, высокий и широкоплечий. В полоске света оказалось лицо и руки, остальное было во тьме.

— Чудес-с-сно, — прошипел он, разрывая наполнившую лес тишину. Скрежет его голоса железной щеткой полоснул меня по коже. Я изо всех постаралась не съежиться. — Где эта сучка? Я ее чую.

Пепел предупреждающе зарычал. Шерсть вздыбилась, полоса на голове ярко вспыхнула.

— Заткнись и найди ее! — Голос слегка шепелявил, и я знала, почему. Язык нелегко просунуть между выросших клыков. Это был вампир, носферату. Даже его голос, вкрадчивый и холодный, высасывал жизнь из окружающего мира. И мне было ясно, что его обладатель охотится за мной.

Хорошенькое дело. Спокойно, Дрю. Лежи тихо.

Першение в горле становилось невыносимым. Мне словно втыкали острый стержень в глотку. На глаза навернулись жгучие слезы. Тонкая струйка тумана подползала ближе и ближе к ногам. Я знала, что, как только она коснется меня, вампир узнает, что я здесь. И тогда…

Рычание вервольфа стало мощнее.

— Не гавкай на меня, псина. Хозяин хочет…

Я так и не узнала, чего хочет Хозяин, потому что волк прыгнул — от меня.

Он наскочил на вампира, как грузовой состав, с громким хрустом, эхо от которого запрыгало между опутанными туманом деревьями. Вурдалак взвыл — леденящим кровь воем. Они катались по земле, ударяясь о деревья, щелкая зубами и ломая друг другу кости.

Скорее! Скорее!! СКОРЕЕ!!! — загудел в голове папин голос, как будто я вся в поту паковала чемодан. Или как будто мы снова сражаемся с призрачными тараканами, а я дрожащими руками передаю ему через окно патроны.

Я вскочила на ноги — шипы вонзились в обнаженную кожу, зацепились за свитер, пытаясь удержать меня, — и рванула что есть духу. Я перескакивала через струи тумана, словно на тренировке по футболу, спотыкалась и бежала. И неважно куда бежать, лишь бы подальше от всего этого.

Лес становился плотнее и гуще, я уже вынуждена была продираться сквозь ветки. Деревья проносились мимо, некоторые хватали меня, стараясь задержать, словно они на стороне вампиров. Колючие ветки еще попадались на пути, но туман исчез. Спотыкаясь, я бежала дальше и слышала за собой резкий, холодящий душу и тело вой.

Я думала, что нет ничего хуже, чем вой вервольфа и собственном гараже. Но режущий словно ножом посреди лесной чащи крик в тысячи раз страшнее. Если прислушаться, то кажется, что можно различить слова. Этот крик будит дремлющего в каждом человеке зверя. Зверя, который знает, что он — добыча.

И знаете, что самое ужасное?

Самое ужасное — услышать этот вой прямо за спиной. Миг спустя что-то толкает тебя в позвоночник, и ты летишь в колючие кусты, в грязь. В нос забивается пыль, а огромная мохнатая лапа хватает за волосы.

 

Глава 9

Я чуть не заорала, но вторая лапа закрыла мне рот, и я даже не успела набрать воздуха. Горячее дыхание обожгло затылок. Секунду мы лежали рядом. Я — почти без сознания, оглушенная и исцарапанная.

Черт возьми, малышка, так не пойдет! — загремел в голове папин голос. — Давай, действуй!

Вот так он обычно подбадривал меня, когда я тащила тяжелую сумку и руки уже отваливались от изнеможения. Это означало: не останавливайся, сделай еще рывок, помоги папе. Он нуждался в помощнике — во мне. А смерть не будет ждать, пока ты отдохнешь и хорошенько подготовишься. Она выскакивает из-за угла, когда ты устал, замерз, проголодался и так напуган, что даже не знаешь, куда смотреть.

Я стала брыкаться, дернула головой и ударила макушкой холодный мокрый нос. Вервольф взвизгнул от боли, как щенок, врезавшийся во что-то на бегу. Локтем я заехала ему в живот, и зверь жалобно, с подвыванием, заскулил и слегка разжал лапу, которой удерживал меня за волосы. Но в тот же момент я опять начала отбиваться, и он, зарычав, стальной хваткой крепко стиснул мне бок. От ужаса в голове помутилось, и я уже не помню, как вырвалась и откатилась в сторону по скользкой павшей листве.

Он снова зарычал и вскочил на ноги. Я отползала назад, пытаясь набрать воздуха, чтобы крикнуть, руки тонули в противной грязи. И тут вервольф присел — белое пятно на голове ярко засияло неоновым светом — и прыгнул… через меня, столкнувшись с кем-то в полете. Оба существа бухнулись на землю в каких-то трех футах поодаль. Струи белого тумана быстро испарялись. Сознание заполнили звуки разрываемой одежды, ломающихся костей и шипения. Мне хотелось бежать прочь от этого кошмара. Двое катались по мерзлой листве, белое пятно мелькало то гут, то там. В конце концов послышался хруст, брызнула черная горячая жидкость. Попав на землю, вампирья кровь задымилась, несколько брызг пролетело мимо моего лица, они запачкали свитер и промочили джинсы. Я вскрикнула от отвращения, но мой жалкий голос потерялся в громоподобном вое, который издал, запрокинув голову, белолобый вервольф.

Я потихоньку отползала назад: джинсы мокрые; кровь вампира, проев толстую ткань насквозь, испарялась, превращаясь в грязный туман. Наконец, я поднялась на ноги, побежала и тут, в первый раз за сегодняшнюю ночь, врезалась в дерево. О, чудо, что не в четвертый и не в пятый.

В голове словно взорвался динамит, ребра взвыли от боли. Все тело кричало — наверняка я опять серьезно повредила спину. Боже, если доживу до старости, у меня будет куча проблем с позвоночником. Но, кажется, так долго я не протяну.

Белоголовый зверь встал на ноги и одним прыжком преодолел расстояние между нами. Гнилые листья взлетели в воздух. Волк вонзил в землю когти и встал как вкопанный, почти касаясь меня мордой и дыша в лицо. Туман позади него быстро отползал, словно кто-то убирал подальше от огня обожженные пальцы.

Я слабо вскрикнула, у меня перехватило дух, каждый мускул напрягся. Его дыхание — вдох-выдох, вдох-выдох — странно пахло перечной мятой и медью. Длинный, почти звериный нос касался моего. Глубокий, очень глубокий вдох, и я крепче вжалась в ствол дерева. Он смотрел на меня совсем по-человечьи, глаза его горели болью и безумием. Пятно на лбу ярко сверкало — видно, на него опять попал луч света.

Он снова обнюхал меня и издал негромкий, печальный звук. Звериная челюсть не позволяла ему говорить, и я не понимала, угрожает он мне или…

Или что? Почему он стоит здесь и смотрит в глаза? Ноги у меня все упирались в землю, пытаясь протолкнуть мое тело сквозь стальную холодную стену, которой казался ствол дерева. Вервольф снова потянулся ко мне мордой, издавая тот странный и страшный звук, и снова запахло горячей медью.

Кровь. Кто-то ранен. Неужели я? Я что, не заметила, когда он ранил меня?

Шуршание и шелест заполнили голову, я услышала звук хлопающих крыльев. Вервольф подался вперед, на секунду прижал холодный нос к моей щеке — и кинулся прочь. Он бежал через поляну, прихрамывая на переднюю левую лапу, и исчез как раз в тот момент, когда я услышала, что кто-то зовет меня по имени.

Дрю! Дрю! Черт возьми, Дрю, где ты? — хрипло орал Грейвс, и я слегка удивилась. И еще больше удивилась, когда поняла, что жива. Туман исчез. Лунный свет серебрил покрытые инеем деревья.

Я сползла на землю. Одежда, пропитанная кровью вампира, дымилась. И тут я… захохотала. Громко, с присвистом. И с тем же безумием, что светилось в сломленных глазах Пепла.

 

Глава 10

— Позвольте-ка прояснить.

Дилан был на грани трансформации, весь светился, спутанные волосы стояли торчком. Он пытался сохранить самообладание. Клыки то отрастали, то втягивались обратно — жуткое зрелище.

— Так вот, — продолжил он. — На твоем пути трое мертвых носферату, ты избита и вся в их крови. И ты не в состоянии вспомнить, что произошло?

Я никак не могла перестать дрожать. Только кивнула. С волос капала грязная вода, а пахло от меня мертвечиной. Грейвс укутал меня в одеяло и теперь стоял рядом, обхватив за плечи. Он нетерпеливо дернулся.

— Ладно. Пойдем, отведу тебя в тепло.

Он сердито зыркнул на Дилана зелеными глазищами, и мы стали подниматься на холм. Он поддерживал меня.

— Нет, стойте, черт возьми. — Дилан не был настроен так легко сдаваться. — Кто-то ворвался в Школу и сразу направился в тот класс, где была она. Ей повезло не встретить ни одного из трех охотников, личности которых мы еще не установили — их всех нашли выпотрошенными здесь, в лесу. Она должна рассказать нам, что случилось, чтобы мы могли…

— Дать ей умереть от переохлаждения? Чудесная мысль. Боже, ну и ослы же вы. — Полы плаща Грейвса хлопали на ветру. — Да посмотри на нее, черт побери. Губы синие, вся в грязи. Может, она ранена! А тебе наплевать? Неудивительно, что у вас в Школе нет ни одной девчонки!

Я не понимала, как это относится к произошедшему, только икнула и снова истерично захохотала. Я все время осматривалась по сторонам и каждый раз вздрагивала, увидев белые пятна лунного света.

Глаза Дилана светились в темноте.

— Заткнись, щенок. То, что ты крут среди своих, не дает тебе права…

Во мне снова разросся горячий комок ярости. Все-таки странное ощущение. Но я была рада этому теплу — пусть хоть что-то развеет мое паническое оцепенение.

— Дилан, — услышала я свой голос в промежутке между хихиканьем и кашлем. — Еще раз так его назовешь, я тебе все зубы выбью.

Как хорошо, что я все-таки могла держаться на ногах, хотя они совсем промокли и закоченели.

— Грейвс… — И слова потонули в приступе изнуряющего кашля — нос и рот были забиты грязью.

— Не волнуйся, малышка, — прошептал Грейвс. Он крепко держал меня за плечо, прижимая к своему большому теплому телу. Здешняя еда явно шла ему на пользу. Или я просто ощущала себя чересчур маленькой, что нечасто со мной случается. Боже…

Да, я маленькая. И слабая. И мне очень-очень страшно.

Дилан покачал головой, словно я ничего и не говорила.

— Почему ты убежала из Школы, Дрю?

Потому что меня собирались убить. Когда появляется бабушкина сова, я бегу за ней. Проще простого.

Но я слишком устала, чтобы что-нибудь объяснять.

На вершине холма толпились темные фигуры. Кто-то догадался захватить фонари — золотые лучи пронизывали тьму. В общем-то, пользы от них никакой. Вервольфы и вампиры после заката видят гораздо лучше, чем обычный человек. Но от света фонарей стало так уютно, что я всхлипнула. Уже не надо было думать про ужасный туман и лунные блики, играющие на шкуре волка. Грейвс крепче прижал меня к себе.

— Все хорошо, — крикнул он. — Мы ее нашли.

Дилан выругался. Темные фигуры стали спускаться к нам. Вервольфы бежали впереди, на ходу то обрастая шерстью, то снова принимая человеческий облик, и я снова подавила испуганный возглас. Никак не привыкну к их перевоплощениям, когда хрустят кости, разрастается плоть и шерсть покрывает все тело…

Угу… Зачастую и завтрак просится наружу, даже если у вас его не было. И даже если вы привыкли ко всему «очень странному».

— Черт возьми. — Дилан сделал резкое движение и сердито зашептал: — Я не смогу тебе помочь, если ты мне всего не расскажешь, Дрю.

Щас. Ты мне не поможешь, даже если я тебе все расскажу. К тому же, мне слов не хватит.

У меня болела голова, мозг взрывался. Я замерзла и не могла нормально идти. Кашель не прекращался. Да и хохот тоже — где-то между хрипами. Грейвс тащил меня по дорожке, вервольфы окружили нас со всех сторон — мохнатые, с горящими глазами. Они сновали вокруг, хлопали Грейвса по плечу. От волнения многие из них то обрастали шерстью и прыгали на четырех лапах, то снова возвращались и человеческий облик. После пережитого ужаса и лесной тишины внезапный гул голосов показался слишком громким.

— Что с ней?

— Ранена?

— Дрю? — Дибс сделал шаг вперед, но тут же был оттеснен толпой. Он успел дотронуться теплой рукой до моего запястья. Я снова поперхнулась.

— Как она?

Позади вервольфов гурьбой подбежали дампиры. Ирвинг был бледен. Кудри подпрыгивали и светились — он тоже то и дело менял ипостась. Дампиры стали задавать вопросы, но Грейвс просто тащил меня через толпу; волки не отставали. Скоро мы добрались до восточного входа в Школу.

Двери были выбиты, сломанные доски валялись на ступеньках. Я вздрогнула. Я этого не делала!

Наверное, это тот, кто бежал за мной следом. И снова бабушкина сова увела меня от опасности. Или же подвергла ей, это как посмотреть.

И опять, о, господи, в памяти всплывает картинка: сова сидит на подоконнике в тот день, когда я видела папу в последний раз.

Я закашлялась всерьез. Не хочу об этом думать. Уж лучше разорву кашлем все легкие.

В коридоре, по которому я бежала, был полный беспорядок. Палас разорван и забрызган черной дымящейся вампирьей кровью, деревянные панели на стенах разбиты, из трещин немым уроком взирало более светлое дерево.

— Э… мм… — пыталась я выразить свое отчаяние, но Грейвс быстро шагал дальше, стальной рукой сжимая мне плечо. Мои ноги большую часть пути просто волочились по полу. Грейвс, тихо зарычав, оттеснил плечом нескольких ребят.

Я потихоньку начинала понимать, что в лесу было две группы кровососов. Первая ворвалась в Школу рядом с часовней — тренировочным залом — и наделала много шуму. А вторая — трое «охотников» — тихо пробралась в западное крыло, где вечером у меня было первое занятие. Наверное, это я от них убежала.

Неприятная мысль. Ноги тащились по полу. Когда я пробовала сделать шаг сама, тут же оставляла грязный мокрый след. Но Грейвс отлично справлялся и почти нес меня дальше. Удобно, правда?

До часовни было еще далеко. Я жутко замерзла. Зубы клацали, все казалось очень далеким, даже доносившиеся откуда-то крики и шум драки.

Мы добрались до зала. Каждый шаг отдавался эхом. Грейвс толкнул ладонью дверь в женскую ванную комнату, и позади нас пронесся удивленный ропот. Грейвс втащил меня внутрь и захлопнул дверь. Я закашлялась — в ванной стеной стоял густой пар.

— Черт побери, — тихо сказал Грейвс, волоча меня дальше по плиточному полу. — Какого беса?..

— Я… я… — Хотела сказать, что не знаю, но слова застряли во рту.

Грейвс посмотрел на меня сверху вниз. Желтоватое от тусклого освещения лицо было серьезным и неподвижным. Стоило ему так взглянуть, и становилось понятно, что скоро от него глаз будет не отвести. Девочки по нему с ума сойдут, особенно городские, которым рекламные красавчики давно приелись. При этой мысли меня обожгло горячей волной стыда.

— Тебе помочь с одеждой? — Мокрое одеяло грузно упало на пол. Грейвс стащил с себя плащ, чуть не разорвав рукав — не мог из него выбраться, одновременно поддерживая меня в вертикальном положении. — Или… ээ… за дверью подождать? Ну, на всякий пожарный.

— П-п-помоги… м-м-не…

От холода я не могла ни думать, ни дышать. Я вцепилась в край свитера онемевшими пальцами. Обхватив меня, Грейвс стянул его. На секунду я запуталась в мокрой, тяжелой шерсти, но потом вынырнула наружу. Свитер громко плюхнулся на пол. Интересно, сколько же я набрала в него воды, пока лежала там, в лесу, и почему он не промерз, когда вокруг так много льда.

Пар висел в воздухе толстыми белыми клубами. Я старалась не думать о нем.

На минуту весь мир показался мне ярко-белым. А в следующее мгновение я поняла, что Грейвс неуклюже пытается стащить рукава фланелевой рубашки с моих покрытых гусиной кожей рук. Я кое-как сняла футболку, пока Грейвс держал меня. Зубы стучали, как кастаньеты. Он стал расстегивать мне джинсы, мрачно глядя поверх моего плеча. Лифчик тоже был мокрый, но, слава богу, не грязный. Пальцы словно превратились в неуклюжие толстые сардельки — я ничего не могла ими сделать. Джинсы упали, и Грейвс присвистнул, разглядев синяки на плечах, ребрах и свежие кровоподтеки на руках и правой ноге. Носки были пропитаны грязью, один кроссовок я потеряла — и не помню, где. Даже не заметила.

Руки Грейвса были обжигающе теплыми. Он подтащил меня к краю ближайшей ванны и секунду помедлил, глядя в потолок и как будто собираясь с силами. Его потертый черный бумажник шлепнулся на пол в трех футах от нас. И Грейвс стал спускаться в ванну вместе со мной, полностью одетый. Его ботинки жалобно скрипнули под водой, а я, потеряв опору под ногами, тихо ойкнула. Мне казалось, что меня погружают в раскаленную лаву, но он был рядом и вел меня вниз.

Я еще не принимала ванну в нижнем белье. Странное ощущение. Как будто сидишь в горячем желе в купальнике, совсем для этого не предназначенном.

— Дрю? — Впервые за этот вечер в его голосе прозвучала тревога. — Ну же. Скажи что-нибудь.

Зубы перестали стучать, но я все еще дрожала. Я опустила руку ему на талию, и он пристроился на сиденье рядом со мной. Жидкость потрескивала, соприкасаясь с его свитером.

Кожу жгло, как после солнечного ожога. Я запрокинула голову назад. Булькающая жидкость стала серой от грязи, которая отставала от меня и уносилась прочь течением. Из волос вылетел листик и, попав в бурный поток, тут же исчез в глубине. He-вода была мне по шею и всего по грудь Грейвсу.

— Дрю!! — Теперь он уже был близок к панике. И я вдруг осознала, что тихо и жалобно подвываю. В горле собрался комок, для слез слишком горячий и жгучий. — Скажи что-нибудь, черт побери!

Я сглотнула странный печальный звук. Открыла рот.

— Ч-ч-то-н-нибудь. — И, помедлив: — Ч-черт побери.

Он фыркнул и рассмеялся своим обычным коротким, горьким и саркастичным смехом. Я была так рада, что все еще жива, и меня не смущало, что я полуобнаженная сижу в ванне с мальчиком. Но ведь это Грейвс. И он обнимал меня одной рукой. Я положила ему голову на плечо и забыла обо всем, кроме обжигающе горячих иголок, впивающихся мне в тело.

Мы давно не сидели так близко. В последний раз это было, когда мы втискивались в вертолет на Среднем Западе, в жестокий снежный буран. Я тогда тоже плакала.

Теперь я вспомнила сразу все. Как Грейвсу пришлось драться в первый же вечер в Школе. Хорошо, что я много узнала от Дибса. Не понимаю, как мне это сразу не пришло на ум. Но голова была такая тяжелая, а плечо у Грейвса такое удобное, хотя и немного костлявое.

— Поговори со мной, — не отставал он. — Не молчи. Кстати, у меня вопрос.

— Мм… — утвердительно промычала я. Это все, на что я была способна.

Кстати, у меня тоже. Почему Пепел не убил меня? И как, скажите на милость, я могу обо всем рассказать, когда сама ничего не понимаю?

— «Дрю» — это сокращение от какого имени?

Боже. Теперь была моя очередь фыркать.

— Н-не спрашивай.

— Поздно. Я давно об этом думаю.

Дрожь стала стихать. Но двигать челюстью было больно.

— П-потом скажу.

— Эге. Так что же все-таки случилось? — спросил он мягко и осторожно, словно приподнимая повязку на ране.

— Я… — Жидкость булькала. Дверь негромко скрипнула, как будто к ней прислонились снаружи. Эхо запрыгало по залу. Я вздрогнула и словно очнулась. — Ой. Ты тоже залез в ванну?

— Ага, — совсем не удивился он. — Я подумал, вдруг ты упадешь. Утонешь еще. Если ты…

Я не подняла головы. И даже чуть сжала Грейвса рукой.

— Не надо. Не уходи. — Зубы болели. И даже волосы. — Там была… Я видела… в смысле… это бабушкина сова.

Внутри на мгновение взвилась паника — я никому не хотела рассказывать. И теперь сложно было преодолеть привычку держать все в тайне. Но ведь это Грейвс.

— Сова, — просто кивнул он. — Ясно.

— Она увела меня из Школы, я бежала за ней. По-моему, она хотела спасти меня от вампиров. В конце концов, я упала в какие-то кусты и увидела…

Все остальное я вывалила единым духом, без конца перескакивая с одного на другое, но он все время кивал. И это мне в нем нравилось. Он такой умница. Его не надо было вести за ручку и объяснять все детали. Он сам догадается.

— Ты уверена, что это он?

Грейвс сидел с полуприкрытыми глазами. Не-вода в ванне начала успокаиваться, булькая и шипя. Она обжигала мне израненные руки и заползала на плечи восковыми каплями, пронизывая теплом насквозь. Мне вдруг захотелось помыть голову. Она страшно чесалась. Сердце, наконец, перестало прыгать и забилось ровно, как ему и положено.

— Думаю, да. Сколько мы видели белоголовых волков?

— Угу, — снова кивнул Грейвс. Намокшие от пара волосы упали ему на глаза. Он резко дернул головой.

Я вздохнула. Больше я терпеть не могла и прошептала:

— Я виделась с Кристофом. Днем.

На самом деле уже прошло три или четыре дня, но об этом я решила не говорить.

Грейвс напрягся. Прошло секунд тридцать, а он все смотрел на зеркальную стену сквозь пелену пара.

— Боже мой, Дрю.

Как будто я виновата!

— Я хотела тебе рассказать, но никак не могла застать тебя одного.

— И поэтому затащила меня сюда? — Но он шутил. Он неловко шевельнулся, как будто у него затекла рука, но не убрал ее с моего плеча. Пальцы уже не обжигали кожу. — Где ты с ним встречалась?

— Он забрался ко мне в окно. Только не говори никому.

Грейвс закатил глаза. Я не видела, но почувствовала. У этого движения есть свой беззвучный звук.

— Хм. А зачем через окно?

Если бы я знала.

— Он принес мне кое-какие вещи, как у моей мамы. Ну и рассказал кое-что.

— А откуда, черт возьми, у него вещи твоей мамы?

Доверься Грейвсу, и он доберется до самого дна.

— Не моей мамы, а как у моей мамы. К тому же, он ее знал.

До сих пор я об этом почему-то не думала. Он говорил так, словно знал ее. А теперь я вспомнила: он специально подчеркнул, что деревянные мечи не ее. Я открыла рот, чтобы продолжить. Но тут Грейвс задал вопрос на миллион.

— Кстати, а сколько ему лет? И вообще, кто он такой?

— Не знаю. — Я немного сползла со скамьи в объятия не-воды, и снова целый шматок грязи вымыло из волос и унесло в бурлящую глубину. Господи. В чем же я так извалялась? — Меня больше беспокоит, почему Пепел не убил меня. У него была возможность. По он убил остальных вампиров и…

— Ты видела?

— Видела, как расправился с одним. Значит, и с двумя другими. — Меня затрясло. — Господи. — Я могла погибнуть. Из той аудитории другого выхода нет, и три кровососа… — Грейвс, он стоял со мной нос к носу. Нос к носу! — Мозг словно зациклился на этом воспоминании, проигрывая его снова и снова, в отчаянии вскидывая руки, как маленький человечек, и теряя обороты, как двигатель авто. — А туман…

Но я не хотела вспоминать про туман. Слава богу, он до меня не добрался. А если бы добрался… Точно не знаю, что произошло бы, но что-то ужасное. Уж это я знала наверняка, до мозга моих дрожащих и ноющих от боли костей. А с таким чутьем не поспоришь.

Грейвс, как всегда, смотрел в корень.

— Чтобы вервольф в одиночку такое совершил? А потом что? Просто убежал?

— Ну, услышал, что вы уже близко. — Дрожь усиливалась. Это бунтовало тело. Мне хотелось чизбургера, спать и еще много даже не знаю чего. Больше всего хотелось закрыть глаза и отогнать от себя все это безумие.

Моя голова все еще лежала у него на плече. И он все еще обнимал меня. Он был полностью одет, но даже не вспомнил про это. Между нами повисла тишина, клубился пар, булькала не-вода. Она тихо зашипела, когда я сползла еще ниже, и из волос вымыло еще немного грязи.

— Я не знаю, что делать, — прошептала я. И испугалась. Испугалась больше, чем думала. Я привыкла, что папа всегда знает, чего не знаю я, и всегда скажет, что делать. То есть папа никогда не даст мне пойти ко дну. Он не из тех родителей, которые будут сидеть и смотреть, как их ребенок барахтается сам. Видала и такое. Мне всегда казалось, что эти родители хотят, чтобы у их ребенка ничего не вышло. Может, им от этого легче?

Грейвс вздохнул.

— Ладно. — Он поднял плечи, и мне в щеку впилась его ключица. — Надо тебя отмыть. А Дилан, видно, будет рвать и метать.

— Кстати, а почему его там не было? — спросила я и тут же пожалела. — Ведь всегда кто-нибудь забирал меня из класса, когда гудела сирена. А в этот раз никого.

— Да уж… — Грейвс шевельнулся, не-вода отозвалась плеском. — Я тоже об этом думал. Ладно, давай приводить тебя в порядок.

Он высвободил руку, которой держал меня, и мне пришлось поднять голову. Жжение перешло в приятное тепло, которым пропитывалось тело. Спина ныла, но уже не так сильно.

— Грейвс?

— А?

Он повернулся ко мне. Впервые в жизни я оказалась нос к носу с оборотнем. Но у этого экземпляра были зеленые глаза, черные крашеные волосы, свисавшие мокрыми прядями, а сам он — все тот же страшила-эмо. Однако он единственный, на кого я могла положиться с тех пор, как ко мне в кухню вломился зомби. Меньше чем за месяц моя жизнь пошла кувырком — такое могло произойти только в Истинном мире. Я не представляла, куда кидаться, но Грейвс был со мной, и еще ни в чем не подвел.

Некоторое время мы смотрели друг на друга. У меня во рту пересохло. По лицу наверняка размазана грязь, а волосы стоят торчком, как у Медузы Горгоны. Но я слегка подалась вперед, и если бы он не повернул голову, прикоснулась бы губами не к щеке.

Его кожа под пробивающейся щетиной оказалась мягче, чем я думала, к тому же я шмыгала забитым носом. Но я прижалась губами к щеке Грейвса и чувствовала себя полной дурой. А чего я, собственно, хотела?

Так, Дрю. Пора бы взять себя в руки.

— Спасибо тебе. Ну, за то, что помог добраться сюда. — Тут я сконфуженно отодвинулась, представив себя со стороны: я в трусах и в лифчике, которые уже, наверное, растворились, а он зашел в ванну, даже не сняв рубашки. К тому же наверняка у меня вся физиономия в грязи. — Ты всегда… ну… рядом… когда ты мне нужен. Спасибо!

Слов нет.

Черт побери, Дрю! Ты что, дура?

Я подобралась к противоположному краю ванны. Надеюсь, Грейвс припишет заигравший у меня на шее и щеках яркий румянец действию горячей воды.

Грейвс кашлянул. Как мило с его стороны.

Да не за что. — Он стал подниматься из ванны по ступеням, с него летели брызги шипящей восковой жидкости. Он раз или два поскользнулся, чуть не упал и схватился за край ванны. — Первый раз… ну… за мой счет.

Он, наверное, так же смутился, как и я. Я снова погрузилась в не-воду, держась руками за край. Мне казалось, что ноги и руки вот-вот откажут. Я провела в ванне много времени, дрожа и трясясь, и единственная мысль, заставила меня вылезти оттуда: что преподаватели, подумав, будто я утонула, придут меня спасать.

Или, знаете ли, убивать. Я уже поняла, что Школа, в которой, по уверениям Кристофа, я должна быть в безопасности, на самом деле очень опасное место.

 

Глава 11

Когда по ночам бодрствуешь, то полночь — самый разгар дня. Для ланча еще рано, для завтрака уже поздно. Хотя, если за тобой всю ночь гонялись и валяли в грязи, разве захочется есть?

Мне очень хотелось. Я просто умирала от голода. Но вместо того, чтобы пойти в столовую, я снова сидела в кабинете Дилана, созерцала полки с книгами и кожаных переплетах и ждала. Да, все-таки похоже на кабинет директора.

Сунув в дверь ванной охапку сухой одежды, принесенной из моей комнаты, Грейвс испарился. Ужас. Бесит мысль, что кто-то, пусть даже Грейвс, рылся в комоде из розового дерева и принес мне о, боже! — трусики!.. Брр! Хорошо еще, я там ничего не спрятала. Я к тому, что в комоде будут искать в первую очередь, верно?

Ну где же Грейвс? При мысли о нем начинало как-то странно щекотать в груди. Мне хотелось увидеть его. Хотелось увидеть лицо друга. Кроме Грейвса на эту роль, за исключением, пожалуй, Кристофа, никто не годился. Но Кристофа тоже не было. И я понятия не имела, где он может быть.

Дилан тоже отсутствовал. Даже странно. Обычно он только тем и занят, что смотрит на меня и вздыхает или готовится вздыхать. Так что я сидела одна с чисто вымытыми, еще мокрыми волосами, крепко сжав зубы. В голове куча вопросов, руки и ноги подрагивают. На жестком стуле с резной спинкой жутко неудобно. Я заерзала, не отрывая взгляда от полок. А там!.. Целый кладезь книг про Истинный мир — от демографических обзоров по вервольфам до пособий по колдовству и магическим заклинаниям. Под магию отвели целую полку, на корешках алели крупные буквы.

Я стала грызть ноготь на указательном пальце правой руки и не останавливалась до тех пор, пока не сгрызла до мяса. Перешла на следующий. Чего бы я только не отдала, чтобы еще при жизни папы почитать хоть некоторые из этих книг! Ему бы они тоже понравились. Я не отказалась бы одним глазком взглянуть на книги по заклятьям. Папа предпочитал ходить по оккультным магазинам и лавкам, где собирался народ из Истинного мира. Мне тоже пришлось там бывать после смерти бабушки, когда папа забрал меня к себе. Теперь я понимаю: это было куда опаснее, чем я тогда могла предположить. Каждый раз, беря меня с собой на разведку новой местности, папа очень беспокоился. Теперь я задумываюсь — это потому, что я была с ним, или потому, что любой неверный шаг мог стать роковым для обоих? И почему он ни разу не говорил мне, что мама тоже родилась светочей? Ну почему он ничего не сказал? Совсем ничего… Может, он хотел, чтобы я повзрослела? А в каком возрасте «взрослеют»? Чего он ждал, черт побери? А может, он не знал? Вдруг это была мамина тайна? Да, но разве можно держать такое в тайне?

Я добралась до безымянного пальца.

Конечно, папа не из болтливых слюнтяев. Мы могли днями словом не обмолвиться, а заниматься делами. Я всегда знала, что и как, и гордилась, что ему не приходится то и дело меня направлять. Бабушку тоже не тянуло поговорить, она предпочитала учить на примере, но по сравнению с папой была неисправимой болтушкой.

Да и как папа бы мне сказал? Дрю, малышка, твоя мама наполовину кровосос, поэтому и ты тоже. Извини, так получилось!

Сердце больно кольнуло. Я зажмурила глаза, стараясь отогнать эти мысли.

Дверь открылась. Я не встала, хотя сердце отчаянно запрыгало, и мне пришлось сглотнуть. Ухватившись за подлокотники, я чуть подвинула ноги, чтобы в любой момент вскочить.

Да… После встречи со смертью все время вскакиваешь.

— Вот она, — сказал Дилан. — Проходите, силь ву пле, кабинет в вашем распоряжении.

Я услышала легкие шаги и тихий шорох. Воздух наполнился приятным пряным ароматом, и я повернула голову, собираясь спросить Дилана, где, черт возьми, Грейвс.

Слова застряли в горле. «Куратор» закрыл дверь и встал по стойке смирно. Мимо него проскользнула фигура и направилась ко мне.

Слишком высокая для девочки, ореол рыжих кудрей, узкие плечи, лицо в форме сердечка, большие голубые глаза, заостренный подбородок и длинное, слегка старомодное платье из красного шелка. Волосы лежали идеально, убранные от лица и подхваченные двумя черными бархатными лентами. Она повернулась и, подпрыгнув, уселась на стол Дилана, сдвинув в сторону все его бумаги.

Я не отрывала от нее глаз. Сапоги с заостренным мыском и на высоком каблуке, вверх по голени поднимался ряд маленьких пуговок. Она скрестила лодыжки и, наконец, посмотрела на меня. Глаза ее посветлели, в волосах показались темные пряди, кудри становились пышнее — она начала трансформироваться. Два миниатюрных клыка коснулись нижней губы, блестящей от помады.

Ни фига себе! Я смотрела и смотрела.

— Дрю, — вполне спокойно произнес Дилан, — это леди Анна. Миледи, это Дрю Андерсон.

— Здравствуй, Дрю, — сказала она приятным мелодичным голосом. Я сидела, не шевелясь, словно пришпиленная. — Это уменьшительное? Как твое полное имя?

Я не собиралась отвечать. Но рот все равно открыла.

— Так вы светоча. — Слова сами вылетели. — Боже. Я думала, что я… — Звучало осуждающе, и Дилан невольно выпрямился, скрипнув жакетом. — Ни фига себе!

Ее улыбка на мгновение угасла.

— Я засекречена. Если бы носферату что-то заподозрили, то нападения на все филиалы Братства, в том числе и на этот, участились бы. Даже за короткое время твоего здесь пребывания многие студенты получили ранения, и увеличилась статистика… несчастных случаев.

Так это я виновата? Боже.

В груди начало расти неприятное обжигающее чувство. Я захлопнула рот. Несколько минут мы смотрели друг на друга. Ее клыки втянулись, а кудри улеглись, и она снова стала похожа на принцессу из детских сказок.

— Мы надеемся, что нападение на Школу было плановым, вроде прощупывания нашей обороны. Хотя маловероятно, не правда ли? — Она качнула изящной головкой. — Будем надеяться, никто из них не выжил и не разнесет новости.

В конце концов, я сообразила, что спросить и не показаться грубой.

— Где Грейвс?

Все, конечно, замечательно, но он единственный, с кем мне хотелось поговорить. Он нужен мне здесь и сейчас.

Дилан неловко помялся.

— Он у себя. — У Дилана выросли клыки. Он был явно чем-то обеспокоен, уголки губ опустились, еле заметно, но контраст с его обычной раздраженной миной бросался в глаза. — Миледи хотела встретиться с тобой, Дрю. Это большая честь для новичка.

Угу. Сейчас описаюсь от восторга.

— Зачем? То есть почему здесь? Если я представляю такую опасность.

— Ты не представляешь опасность… — начал Дилан, но девушка посмотрела на него, и он так быстро закрыл рот, что, наверное, чуть не прикусил себе язык.

— Разрешите? — Она наклонила голову, и Дилан беспомощно развел руками. Она улыбнулась. От крохотных клыков бросало в дрожь, особенно, когда их обладательница смотрела искоса и становилась похожа на довольную кошку. — Вы неуправляемы, мисс Андерсон. Вы здесь меньше двух недель и уже втянули Куроса в поединок, последствия которого оказались весьма неприятными. В вас нет гордости за свое происхождение, в чем нет вашей вины, учитывая ваше воспитание, и тем не менее это огорчительный факт. У вас большой потенциал, но вы растрачиваете его на бессмысленное упрямство. — Ее речь звучала торжественно и скорбно, уголки губ опустились, словно она откусила кусок чего-то очень противного, но воспитание не позволяло ей его выплюнуть. — В этом наша вина. Мы не объяснили вам, почему поступаем именно так, а не иначе. Признаюсь, я была слишком занята принятием мер по обеспечению вашей безопасности здесь, равно как и безопасности… других членов Братства. На работу ушло так много времени, что я не могла встретиться с вами раньше. И наверное, лучше сказать об этом прямо.

Не нравится мне все это. Мои «датчики» тревоги звенели как сумасшедшие. Я заерзала на стуле. Он вдруг стал очень жестким. Дилан тихо кашлянул.

Его темные глаза сверкнули. Но то ли это предупреждение, то ли аллергия — я так и не поняла.

Анна подняла тонкую руку с накрашенными розовым лаком ногтями. Господи. Ей бы еще муфточку и розовый мобильник в стразиках. Брр. Аромат ее духов — теплый, чуть пряный — что-то мне напоминал, но вот что? Я все смотрела на ее безупречное лицо, румянец на щеках, изящно изогнутые брови. И меня пронзила мысль, внезапная и леденящая душу. Я никогда не буду выглядеть так же. Но и не уверена, что хочу.

— Мы не знаем, почему Рейнард спас тебя от Сергея. — Анна перешла с надменно-обеспокоенного тона на доверительный. — Он тебе что-нибудь говорил?

Рейнард? А, ну да. Она имела в виду Кристофа.

— Он сказал, что он член Братства, и…

— Он это сказал? — Она вскинула глаза поверх моего плеча, и я поняла, что они с Диланом обменялись «родительскими» взглядами. Ну, или «учительскими». Сколько же лет этой девушке? На вид она не старше восемнадцати, но здесь это может значить все что угодно. — Тебя не удивит, если я скажу, что Кристоф Рейнард не является официальным членом Братства уже около семнадцати лет? Переговоры по возвращению его к нам проходят… тяжело.

— Ему никто не доверяет. — По сравнению с ее поставленным мелодичным голосом мой собственный прозвучал чересчур резко и грубо. Я расцарапала все горло кашлем. — Дилан говорил, что Кристоф будет тренировать меня, когда вернется, потому что…

— Дилан из его лагеря, долгое время поддерживал Кристофа, был его поручателем. Он убеждал и упрашивал, чтобы Рейнарду оказали честь и включили в наши ряды, несмотря на его… неблагополучную родословную.

— Что? Объясните нормальным языком! — Я выпрямилась на стуле. Я очень устала и хотела есть. И хотела увидеться с Грейвсом. А еще мне хотелось свернуться калачиком в постели и дрожать. Запереться в комнате, задвинуть ставни на окнах и дрожать.

Повисла неловкая пауза.

— Объясните, — сказал Дилан, — если уж решили.

— Да, пожалуй. — Она посмотрела на меня своими ясными глазами, и мне показалось, что каждый прыщ, с которым я когда-либо боролась, снова вылезает наружу. — Кристоф рассказывал тебе о своей семье?

— Только то, что у него тоже умерла мама. — Трудно вспоминать, когда в голове каша. Но если хорошо подумать, он мне вообще мало рассказывал. — Больше ничего. Да в чем дело-то? Не только он — здесь никто мне ничего еще не рассказал с моего приезда!

— Тогда для тебя будет сюрпризом узнать настоящее имя Кристофа — Кшиштоф Гогул? — Она выдержала эффектную паузу, пока я недоумевала, к чему она клонит. — А носферату, от которого ты сумела спастись два месяца назад, признанный повелитель ночных охотников, был при рождении назван Сергиуш Гогул?

— А? — Я была измотана до предела. Поэтому понадобилось секунд десять, чтобы новость просочилась в мозг сквозь туман. — Что вы сказали?

Анна опустила плечи. В первый раз за все это время она тоже выглядела уставшей. Но это только придавало ей больше шарма.

— Ты не знала. Кристоф — сын Сергея. Самый старший, самый гордый и самый безнравственный из всего потомства. Он спас тебя от своего отца и исчез. Но и до этого Рейнард пересекался с твоей семьей.

Сердце бешено билось. Из меня словно выкачали весь воздух.

— Что вы сказали? — тихо прохрипела я.

Анна соскочила со стола и подошла ко мне вплотную, скрестив руки перед собой. Она произнесла то, что я так боялась услышать:

— У нас есть основания полагать, мисс Андерсон, что именно Рейнард выдал Сергею местонахождение вашей матери. И нам нужна ваша помощь, чтобы доказать или опровергнуть это предположение.

* * *

Она положила желтую папку на заваленный бумагами стол, слегка царапнув поверхность розовыми ногтями.

— Мы считаем, что все произошло следующим образом. Твоя мама была в безопасном месте.

Она раскрыла папку, и весь мир для меня остановился. Лицо окаменело, зубы сжались и заныли, а перед глазами замелькали красные искры. Я сглотнула, стараясь избавиться от нарастающего внутри бешенства и ощущения опасности.

На цветной глянцевой фотографии десять на восемь был изображен желтый домик с дубом у крыльца. Я смотрела на фото, и у меня холодела кожа. Потом она запылала. Потом снова похолодела. Каждый мускул болезненно дернулся, а потом напрягся, вызывая дурноту во всем теле.

Последний раз я видела этот дом во сне.

А сон ли это был? Я очнулась в комнате, рядом Кристоф и Грейвс сражались с похитительницей снов — крылатой змеей, которая высасывала из меня воздух. Потом она залетела к соседям и отложила яйца в спящие тела. На следующее утро из этих яиц вылупилось множество извивающихся змеенышей. Это был кошмар — спасаясь от вервольфов, напавших тогда на дом, мы прорывались через кучу маленьких монстров.

Я думала, это галлюцинация — я ясно и четко видела маму и помнила, как она прячет меня куда-то посреди ночи.

Это не сон, — где-то из подсознания заговорил твердый голос. — Это воспоминание. Это то, что случилось, когда умерла мама. Она умерла в этом доме. Она спрятала меня в чулане и вышла на бой. И погибла.

Светоча резко убрала фото. На следующей фотографии, тоже глянцевой, десять на восемь, дуб покрыт летней листвой, но большая его половина выжжена дочерна. В оголенных ветвях еще сохранилась память об этом ужасе. Стеклянная дверь дома сорвана с петель, а ступени сломаны.

Перед моим мысленным взором вдруг предстала картина: что-то черное, похожее на человека, но до неузнаваемости изуродованное, зажато в ветвях дерева… Вонзившись в сердце, видение исчезло.

— Мы считаем что она погибла на ступенях, — тихо сказала Анна. — Но Сергей повесил ее на дереве и… В общем, мы подоспели слишком поздно. Вы с отцом уже давно уехали. Про твое существование мы узнали только спустя годы.

Он повесил ее на дереве. Боже…

— Вы ничего не знали про меня? — еле слышно выговорила я.

В ее ответе прозвучала… горечь. Или злость. Я не могла понять, да и черт с ней.

— Нет. Твоя мама оставила Братство по личным причинам. Они никому не известны.

И мне тоже. Я закрыла глаза. Кашлянула.

— Я считала, что светоча — яд для вампиров. Так…

Так сказал Кристоф.

— Так и есть. Для них ядовито наше дыхание, само наше существование для них смертельно опасно. Но некоторые — лишь немногие — носферату очень могущественны, и короткое время выдерживают. А короткого времени Сергею как раз хватило. — Ее идеальные брови сошлись на переносице. — Вот почему он их владыка.

Так странно. Его имени обычно не упоминали. Говорили «он» или «сами-знаете-кто». Однако Кристоф и эта девица произносили его так, словно говорили про знакомого.

Я не хотела об этом думать. Казалось, меня вот-вот вырвет, или я умру, или просто упаду на пол и буду дрожать.

— А при чем тут Кристоф?

Она шлепнула фото на стол лицом вниз. На обратной стороне я успела заметить синюю чернильную черту — словно кто-то рассек карточку пополам. Еще бумаги.

— Вот расшифровка телефонного разговора между членом Братства, чья личность не установлена, и одним из носферату из лагеря Сергея. В этом разговоре Курос выдает местонахождение твоей мамы. Кристоф — единственный, кому было о нем известно. Он лично тренировал твою маму, они были близко знакомы.

Он ее тренировал?

— Близко знакомы? Сколько ему лет?

— Достаточно, чтобы помнить последние годы Первой мировой войны, мисс Андерсон. У нас больше нет доказательств. Запись исчезла, а тот, кто ее стенографировал, погиб в сражении. Подозрительно, должна я сказать. — Я осознала, что она пристально наблюдает за мной. Не глядя на меня в упор, а так, боковым зрением. — Кристоф наверняка будет искать дальнейших контактов. В этом случае я категорически настаиваю, чтобы вы дали знать «куратору» и были готовы к подробному отчету. Ясно?

Приказной тон? Это что-то новенькое. Видимо, если эта леди сказала бы «Прыгайте», все вокруг взлетели бы в воздух не хуже баскетболистов.

Слова уже вертелись на языке. Он приходил ко мне. Всего несколько простых слов, и груз, так больно давящий на сердце, будет снят. Можно переложить про блему на чужие плечи — на плечи взрослого — и жить припеваючи.

Но я снова услышала шорох крыльев и почувствовала, как они коснулись моего лица. Я даже вздрогнула — таким реальным было ощущение.

Вспомни, Дрю, чем все обернулось, когда ты пыталась поручить решение проблемы кому-то еще. Ты позвонила Огасту, и тебе казалось, что вот сейчас все наладится. И где ты сейчас?

Это предупреждение. Простыми словами, без всяких накручиваний, как и все бабушкины уроки.

— Совершенно ясно, — услышала я свой голос. И впервые он был такой же уставший и взрослый, какой иногда у Грейвса. Может, он тоже чувствовал тяжесть на душе? Вероятно. Я так хотела его видеть, что у меня даже тряслись руки.

— Мне нужно идти, — сказала леди Анна.

Она собрала бумаги и фото в папку. Я подняла голову. Дилан, как и всегда, встревожено смотрел на меня. Он словно хотел, чтобы я что-то поняла: губы сжаты, темные глаза сверкают, передавая мне послание, которое я не могла расшифровать.

— А можно прочесть стенограмму? — Я не хотела показаться упрямой и назойливой, но именно так и получилось. Дилан вздрогнул, Анна замерла на месте.

Я, наконец, поняла, что у нее с лицом. Оно «популярно». Она никогда не ощущала себя изгоем. Все вокруг существовали только для того, чтобы отражать ее великолепие. На ее лице запечатлелась та несовершенная, но жадная прелесть, которую я видела только у девушек-чирлидеров и самок удавов по всей Америке. Если бы она не была дампиром, то сейчас, вполне возможно, уже превратилась бы в тучную тетку с розовыми ногтями и горестно опущенными уголками губ. Такие обычно устраивают скандал в бакалейной лавке из-за просроченного купона или из-за банки кукурузы, которая оказалась на пятнадцать центов дороже, чем она думала. Она из тех, кто всегда добивается своего, потому что наглости и бесстыдству нет предела.

— Она засекречена, мисс Андерсон. Когда Кристоф свяжется с вами, выслушайте все, что он скажет, запомните и будьте готовы потом повторить. — Она коротко кивнула и сунула папку под мышку. Шелковое платье зашелестело на ходу. — Мой охранник проводит меня, Дилан. Благодарю вас.

— Миледи.

Не понимаю, как он умудрялся не поперхнуться на этом слове.

Она унеслась прочь. Каблучки остро цокали по полу. Дверь за ней закрылась. Паутина на книжных полках слегка зашуршала.

Плитка на потолке все-таки тоже гнила. И вообще, все это здание вот-вот готово было распасться на части.

Дилан наклонил голову, поднял бровь. Я стояла, мокрая от пота. Мне было очень больно. Дрожа всем телом, я плюхнулась на тот же жесткий стул. Каждая клеточка сотрясалась, как желе под электротоком. Аромат духов леди Анны неохотно таял в воздухе, оседая пленкой у меня в глотке, особенно в том местe на нёбе, которого нет у обычных людей и которым я ощущаю опасность. Это как маринованный имбирь, который подают к суши. Его запах напоминает мне аромат духов. И этот аромат такой же — тяжелый, маслянистый.

Что он мне напоминает? Ведь что-то напоминает, клянусь богом.

Но, видимо, у меня пришла в негодность пружина, которая выталкивает воспоминания из недр памяти в мозг. Я так и не смогла ничего вспомнить.

Предстояло подняться по лестнице к себе — это казалось невероятно сложной задачей. Но меня грела мысль: вот сейчас улягусь в кровать, а там под покрывалом прячутся мечи малайка и папин бумажник. Мамин медальон надежно скрыт под футболкой. Сердце холодело от ужаса при мысли, что Анна могла его увидеть.

Дилан опустил плечи.

— Они уехали, — тихо сказал он. — Как ты?

Ну и вопрос.

— Прекрасно. Замечательно. Дальше некуда.

— Я сожалею, — и впрямь с сожалением сказал он. Впрочем, он всегда так говорил. — Она настояла, чтобы с тобой встретиться, и…

И что? Какого черта? Я стояла и смотрела на то место на его столе, где только что лежала папка с фотографиями. Теперь я знаю, что они есть. Теперь я знаю, где умерла моя мама.

«Он повесил ее на дереве». Она сказала это своим сладким мелодичным голосом, как будто это так, пустячок. Но это моя мама, и она…

— Ты виделась с Кристофом, Дрю? — Куртка Дилана скрипнула. — Наверное, нет нужды говорить, что он в дерьме. И чем дальше, тем глубже.

Я пыталась думать, но звук его голоса мешал мне.

— Я хочу в свою комнату, — протянула я плачущим тоном, как пятилетний ребенок. — Отпустите меня.

— Хорошо. — Но он не мог так просто меня отпустить. — Дрю…

— Кто должен был за мной прийти? — То место на столе, где несколько минут назад лежала папка, стало для меня дырой в мире. Над ней свистел ветер. Ненавижу этот опустошающий звук, когда ураган царапается об углы пустого дома, а ты ждешь, пока придет папа и заберет тебя отсюда. Жалобный, нетерпеливый стон. — Кто после сигнала тревоги должен был отвести меня в мою комнату? В этот раз впервые за мной никто не пришел.

— Я не знаю, у меня не было возможности свериться с графиком. А сейчас он исчез. — Дилан неловко переступил с ноги на ногу, кожаная куртка снова скрипнула. Я кашлянула, громко и хрипло. — Меня вызвали встретить экипаж Анны. Мы никогда заранее не получаем предупреждений о ее приезде, так что…

— Она живет не здесь?

Хотя какое мне дело. У меня напряглись ноги, словно надо бежать. Он еще что-то сказал, что-то важное. Но я никак не могла заставить мозг работать.

— Нет, не здесь. — Он снова замолчал. Я уже начала уставать оттого, что он мне все время чего-то не договаривает. Да что там. Он мне вообще ничего не говорит.

Я собралась с силами и хотела встать. Не смогла. Дилан шагнул вперед, словно желая помочь. Но я вскочила, как ошпаренная, и, подвинув стул так, чтобы он оказался между нами, уставилась на Дилана.

— Дрю… — начал он и осекся. Мы смотрели друг на друга, разделенные парой ярдов наполненного предательством воздуха. Казалось, его не хватает для дыхания, но достаточно, чтобы раздавить меня со всех сторон. Интересно, кто-нибудь когда-нибудь тонул в воздухе?

Я стала боком двигаться к двери. Дилан стоял неподвижно, словно не будучи уверен, в какую сторону я прыгну. Он вернулся к обычному облику, клыки спрятались под губами.

— Я на твоей стороне, — сказал он, когда я была уже у самой двери. — Я хочу…

— У меня нет стороны, — прервала я его, нащупала ручку двери и выскочила из кабинета. Коридоры были пусты, и я добралась до своей комнаты без приключений. Невероятно. Я почти ожидала сюрприза в виде пожара, нового нападения или еще чего-нибудь гадкого.

Я заперла дверь, прислонилась к ней спиной и поднесла руку к глазам. Она дрожала, как лист на ветру. В комнате было тихо, шторы слегка раздвинуты, а на синем покрывале белела записка.

Меня бросило в жар, потом в холод. Я двинулась к кровати по голубому ковру, протянувшемуся, казалось, на многие и многие акры. Носки зашуршали по ворсу. Неужели кто-то уже обнаружил мокрые следы, которые оставил Кристоф?

Хотя меня трясло от избытка адреналина и вскипающей ярости, я еще могла соображать. Я не дура. Все как-то неправильно. Две фотографии дома, в котором я когда-то жила. «Когда-то» — значит до того, как умерла мама и перевернулся мир. Но это не улика против Кристофа. Если информация засекречена, Анна могла бы и не приносить сюда папку. А уж приказывать — хуже нет способа заставить меня что-то делать. Да, я понимаю, иногда надо подчиняться приказам, например, при пожаре. Но тут совсем другое. Мой папа не мог воспитать покорного кретина. Он на это не способен.

Записка была написана каллиграфическим почерком на толстой, хрустящей дорогой бумаге:

Светоча! Будь осторожна. Здесь все совсем не то, чем кажется. Встретимся в сарае для лодок.

Твой друг.

Я рухнула на кровать. Если это шифровка, то она ни о чем мне не говорила.

Какого дьявола?… Зачем кому-то — может, и Кристофу — понадобилось оставлять у меня на подушке записочки, когда вампиры пытались меня убить? И когда Пепел — единственный человек (кстати, а можно говорить «человек» про вервольфа?), кто спас меня?

А действительно ли Пепел спасал меня?

У меня наконец-то заработал мозг. Не поздновато ли?

«А теперь он (график, то есть) исчез». Значит, тот, кто должен был за мной присматривать, нарочно забрал его, так как знал, что на меня нападут.

И убьют. Не просто нападут, а убьют. Называй вещи своими именами, Дрю.

Я тихо выдохнула.

Кристоф. Сын Сергея. Он был прав: кто-то пытается убить меня. Но он не сказал всей правды. Я окружена ложью. Опасной ложью.

Смертоносной ложью. Сегодня там, в лесу, меня могли убить.

Я в любой момент могу умереть. Даже во сне. Я задрожала и обняла себя руками, пытаясь согреться. В комнате было холодно. Холодно еще и оттого, что она не моя.

Единственный человек, с которым я могла бы поговорить и который мог бы мне помочь разобраться во всем этом безумии, был внизу, в общей комнате. Мне не хотелось туда идти. По крайней мере, сейчас.

Я свернулась калачиком на кровати. Была ночь, и в Школе бурлила жизнь. В воздухе чувствовался неслышный шум дыхания и сердцебиения людей, населявших пространство вокруг. Но мне было одиноко, безумно и непреодолимо одиноко. Мне было даже хуже, чем когда я сидела одна дома и ждала, пока за мной придет папа.

 

Глава 12

Через два дня холодный фронт из Канады, наконец, сдал позиции. Лед растаял, река из плоской серой ленты превратилась в гибкую серебристую змею. Вместо твердой промерзшей почвы образовалась мокрая грязь. Грозы со штормовыми ветрами и ливнями, прогремев, умчались прочь. Дни стояли тусклые, окрестности окутывал плотный туман. Я сидела как в стеклянном шаре, наблюдая погоду из-за зарешеченных окон Школы. Я не могла находиться в комнате. Ощущения — словно в тюрьме. Поэтому стала посещать занятия.

Это был отдельный вид пытки. Сидишь, а в голове стучит молотом: «Он мне наврал» или «Меня хотят убить». Все остальные мысли разлетались прочь, и я совершенно теряла нить рассуждений преподавателя.

Дибс ходил со мной в столовую на завтрак и обед, но почти все время молчал. Просто сидел и иногда мог выдавить из себя «привет». Да, робость его не знала границ.

Кроме Грейвса со мной никто не разговаривал. Да и он тоже очень мало. И ни о чем важном. Только «У нас был кросс в парке» или «Спиннинг повел нас по магазинам» или «Я тут узнал про одного парня, прикинь, он такое учудил!». Я согласно угукала, кивала, изо всех сил старалась выглядеть заинтересованной. А потом в голове снова как загудит: «Он мне наврал». Или «Меня хотят убить. Может, даже в этой комнате». И все. Я смотрела прямо перед собой, потому что боялась, что начну изучать всех вокруг — вдруг у кого-то нехорошие намерения. Я даже не в состоянии определить возраст окружающих. Может, они уже старики, но я ведь никогда не узнаю.

Я не понимала, почему чувствую себя так, словно меня все предали. Кристоф частично вампир, вообще-то. Как и многие другие, кто мог желать моей смерти.

Как и я…

Наследственность никуда не девается. Это я выяснила, посещая двухчасовые занятия по истории, оказавшиеся, как ни странно, полезными. Как бы далеко в роду ни оказался кровосос, все потомки будут дампирами. Они получают силу, скорость, способность перевоплощаться и… жажду крови. Причем все они мальчики. На тысячу мальчиков приходится одна девочка, которая чаще всего погибает в юности. Вампиры находят ее до становления и высасывают всю кровь, получая огромный заряд энергии и мощи.

Весело, да? Так я, оказывается, большая редкость. Я и Анна. Интересно, а есть ли еще кто-то? Вероятно. Может, я и не такая особенная. Кстати, вервольфы — залог того, что я выживу. Им ни к чему моя смерть, верно? Ну, если только они не служат Сергею.

Но как это узнать наверняка? Никак.

Из Школы мне не выбраться. По крайней мере, пока.

Грейвс не будет со мной возиться. Остальные тоже. Что мне делать? Ходить за волками по пятам и ждать, пока они надо мной сжалятся? А вдруг кто-то из них почему-то (одному богу известно, почему) меня ненавидит?

Кстати, а я хоть когда-нибудь задумывалась о том, как незамеченной подобраться к сараю для лодок?

Я снова сидела на лекции по истории, примостившись на краю скамейки. Двери поменяли, стены в коридоре подлатали, но на панелях, которыми они были обшиты, еще виднелись выбоины и трещины, на пол местами положили новое покрытие, резко выделявшееся на общем фоне. Новые вставки пахли формальдегидом.

Я подтянула колени к груди и устроила на них блокнот. Из-под карандаша выходили причудливые арки и каменные стены. Я стала заштриховывать каждый кирпичик, из-под плит пустила пробиваться травку. В середине листа, однако, оставалось большое свободное пространство.

Грейвс присел рядом со мной, а по другую руку от него сел, поставив локти на колени, парень по прозвищу Спиннинг: черные, как у эмо, зачесанные набок волосы, шоколадные глаза, тонкие запястья, солдатские ботинки и ускользающая улыбка. Ирвинг уселся на пол, обняв руками колени. Все остальные меня всячески избегали. Даже Дибс в классе делал вид, что совсем меня не знает. Я заметила: стоило Ирвингу раскрыть рот, Грейвс и Спиннинг обменивались многозначительными взглядами.

Как раз в тот момент Блондин что-то бубнил про основные правила взаимодействия между дампирами и вервольфами. Я заштриховала еще один кирпичик.

— Дампиров обучают тактике, а вервольфов — логистике, что ставит и тех и других в выгодную позицию по силе. Вервольфы, в отличие от дампиров, лишены чувствительности к инвазии вампиров, а у дампиров отсутствует способность к консенсусу и сотрудничеству, свойственная вервольфам. Эти черты прекрасно дополняют друг друга. И только когда мы смогли договориться, нам удалось очистить от вампиров и удержать за собой огромные территории.

— А раньше? — поинтересовался Грейвс.

У побледневшего Блондина из-под верхней губы показались клыки, но других признаков трансформации не появилось.

— Раньше? Мы погибали. Мы были близки к полному истреблению. Война против вервольфов начиналась в любой момент, когда того желали носферату. Тех, кого не брали в плен, убивали, или они оставались жить по милости Принца крови. В качестве Сломленных.

Я навострила уши. «Со сломленной волей», — прозвучал у меня в ушах голос Кристофа. Я оторвалась от листочка.

— Сломленные? Что это значит?

И тут же почувствовала себя дурой. Наверное, не стоило задавать подобный вопрос в окружении волков. Для них это больная тема.

Господи. По аудитории пролетел шепоток. Спиннинг опустил плечи и откинулся на спинку скамьи.

— Может, кто-то хочет ответить на этот вопрос? — Блондин оглядел аудиторию. — Нет? Ну, тогда придется мне. «Сломить» человека, даже дампира очень просто. Лишение сна, временный недостаток протеинов, постоянная пропаганда — иначе говоря, «промывание мозгов» — и все. С вервольфами или с оборотнями — как мистер Грейвс — сложнее из-за их устойчивости как к физическому воздействию, так и к убеждению.

— Они упрямые, — тихо пробурчал Ирвинг, и снова аудитория заволновалась. Если не прислушиваться, то можно подумать, что это смех.

— Они стойкие, — поправил Блондин самым надменным тоном, на какой был способен. — И тем не менее, это возможно. Наиболее распространенный способ — приковать жертву цепями внутри татры. Это полый каменный прямоугольный параллелепипед, достаточно большой, чтобы позволить жертве находиться в нем стоя, но недостаточно просторный, чтобы повернуться, наклониться или сесть. Цепи прикреплены к ошейнику, на внутренней стороне ошейника расположены шипы, вот так. — Он показал ухоженными руками в воздухе. — Поэтому жертве приходится с большой осторожностью двигаться даже в таком ограниченном пространстве. Сырое мясо кладут на пол или же снаружи под дверью. Запах еды сводит с ума, а потом мясо начинает гнить. Каждый день из отверстия над головой жертвы льются потоки воды. Есть опасность захлебнуться или получить воспаление легких. Кроме того, к делу подключают похитителей снов — существ, выращенных Магараджей.

Внимание мое обострялось с каждой секундой. Сидящий рядом Грейвс напрягся.

— Похитителя снов, — продолжал Блондин, — сажают в непосредственной близости от вервольфа, кормят его падалью и разрешают петь. Кто-нибудь знает, какой эффект имеет их песня?

— Я знаю, что происходит, когда они засовывают язык тебе в рот и начинают пить, — тихо сказал Грейвс. — Да, и поют. Я помню.

Я этого не помнила. То ли я была без сознания, то ли мне снился на редкость яркий сон, то ли мое подсознание собрало по кусочкам все впечатления и выдало их за воспоминание. Но я помню, что было после того, как Грейвс оторвал от меня похитителя снов, а Кристоф прекратил мою истерику.

Кристоф. Он врал. И не сказал мне ничего. Сволочь. И еще кто-то врал. Может быть, Анна. Но она тоже светоча. Ничего не понимаю. Вампиры ведь враги, верно? Кто стал бы с ними сотрудничать?

Его сын. Сын Сергея.

Блондин сделал паузу, видимо, решив проигнорировать реплику.

— Их песня высасывает всю надежду и оставляет жертву на грани безумия. Несколько часов воздействия — и сломлены барьеры между сознанием вервольфа и его вторым «я» — той субстанцией, которая обеспечивает перемену облика. Тем самым вервольф обречен на психоз и на невозможность вернуться к своему прежнему человеческому обличью.

— Они и с девушками так поступали? — спросил кто-то с ужасом в голосе. Не перевелись еще рыцари.

Но у меня в сознании стояли безумные глаза Пепла. Ведь когда-то он тоже был обычным вервольфом, как и все сидящие в этом классе и теперь неловко ерзающие на своих местах. А Сергей заковал его в цепи, посадил в каменный ящик и превратил в чудовище, которое не в силах снова стать человеком.

Блондин выглядел обиженным. За последние дни он мне нравился все больше, хотя мне сложно забыть, как он вышел из класса и оставил меня одну. Но сейчас это был человек, от которого я могла получить знания.

— Иногда, — тихо ответил он, — доведенный до психоза вервольф женского пола почти неуправляем. Тем не менее, сопротивление женщины-вервольфа труднее преодолеть, чтобы превратить ее в Сломленную. Для этого применялись другие методы. В любом случае, как только вервольф теряет способность возвращаться хотя бы в некое подобие человеческого облика, хозяин надевает на него ошейник, и тот становится бездушной машиной, не обладающей собственной волей. У него остается лишь аппетит и полная покорность.

Подождите-ка.

Я выпрямилась, блокнот сполз с коленей.

— А это можно остановить? То есть… Можно ли снова вернуть им человеческий облик?

— Реабилитировать Сломленного? Возможно. Если у вас есть достаточно крепкая цепь, много времени и веская причина. Но хозяин такого существа вряд ли захочет отпустить его и будет призывать так настойчиво, что вервольф может убить себя в попытке убежать от вас. Известны случаи, когда вервольфы ломали себе шеи, перегрызали лапы…

— Но ведь были проекты по восстановлению, — вставил Спиннинг и скрестил руки на груди. — Отец постоянно говорит о них. В 20-х годах двадцатого века были созданы целые команды.

Все его тело — от вздернутых плеч до дрожащих пальцев и трясущихся коленей — напряглось и словно кричало «ненавижу все это!». Конечно, неприятная тема для парня-волка.

— Да, были, — согласился Блондин. — И многие проекты закончились полным провалом или смертью тех, кто пытался реабилитировать Сломленных. Однако, когда вервольфы и основатели Братства заключили договор, носферату стало намного труднее заполучить себе вервольфа. — Странная улыбка растянула его губы. — На этом континенте мы все-таки держим вампиров в узде.

— Но все-таки есть способ все исправить? — не сдавалась я. — Как бы вы поступили?

Он смерил меня долгим взглядом.

— На этот вопрос отвечать еще рано. Все свободны.

Студенты стали шумно собираться, и Блондин еще

раз взглянул на меня, прежде чем покинуть аудиторию. Закрыв блокнот, я убрала его в сумку и со вздохом сползла со скамьи. Грейвс поднял голову и посмотрел на меня так, словно хотел заорать: «О чем ты думаешь, черт возьми?».

Меня словно окунули в холодную ванну, каждый нерв болезненно дергался. Следующим уроком было мастерство перевоплощения. Я даже не знала, кто преподаватель, так что спокойно могла пропустить. Наверняка в библиотеке — или в кабинете у Дилана — есть литература по Сломленным. А я умею прояснять темные дела. Дайте только взяться.

Какое счастье, что можно заняться чем-то конкретным. Но затылок холодила тревожная мысль: записка на кровати. От «друга». Не тот ли это друг, который должен был отвести меня в комнату, когда на Школу напали кровососы? Не Кристоф ли это? Да, но что ему делать в моей комнате во время атаки? Неужели он не услышал бы шума и…

Боже, как я хочу перестать об этом думать. Как хочу просто выспаться. Как надоело вздрагивать от каждого шороха.

— Тебя проводить до класса? — сквозь шум в голове прорвался голос Грейвса.

— Мм… — Я вздрогнула. О чем ты думаешь, Дрю? Но ведь должно же быть объяснение. Что-то же должно проясниться и… Тьфу, рехнуться можно.

Но идея уже начала приобретать очертания. Наверняка хорошая идея, но я так вымоталась, что ничего не соображала.

Грейвс явно воспринял мое «мм» как согласие, потому что встал и засунул руки в карманы своего черного длиннополого плаща. Он его носил повсюду.

— Окей, пойдем, а то опоздаешь.

— Опоздавших поджаривают на медленном огне. — Это Спиннинг вскочил на ноги, схватил блокнот и учебники, обернутые в грубую коричневую бумагу. Кинул на меня странный взгляд и широко улыбнулся, показав очень острые белые зубы. — Но только не особенных.

— Отвали, — бросил Грейвс через плечо. — Надоел.

— Нет, мне интересно. Дрю, хочешь узнать, как промывают мозги волкам? — Низкое рычание пробивалось сквозь слова. — Хочешь завести псарню? Такое тоже было. Глянь картинки в интернете.

В любой американской школе дети говорят друг другу гадости. Но это не просто гадость.

— Я спросила, потому что хочу знать, как это исправить. — Я посмотрела ему в глаза. — А тебя что волнует?

Он скорчил притворно-удивленную гримасу.

— Ого! Исправлять собираешься? Как дампир-паинька?

— Бобби. — Грейвс резко обернулся, мазнув полой плаща мне по коленям. — От-ва-ли.

— А она говорить умеет? Или только когда подлизывается к преподам? — Он подался вперед и понизил голос: — Или только когда лезет к тебе целоваться? Ах, нуда, у нее личный охранник лупгару. Какого черта она вообще здесь делает?

Боже. Не надо было ему отвечать. И я уже поняла, почему.

— Пойдем отсюда, — я потянула Грейвса за рукав.

Он стряхнул мою руку и сделал два шага вперед. Высокий Грейвс оказался на полголовы ниже Спиннинга. Однако Грейвса это не напугало.

— Иди оттаскай себя за яйца. Или отрежь их совсем. Все лучше будет.

Господи. Ну неужели это обязательно должно случиться именно в тот момент, когда я решила действовать, а не сидеть и размышлять о жизни?

— Слушай…

Поздно. На щеках Бобби показалась шерсть.

— Держи его, сучка! — зарычал он. Плечи его ссутулились и словно выросли в размерах. Ужасающее зрелище, когда вервольф обрастает шерстью, под кожей вздуваются мускулы, челюсть выпячивается вперед и становится звериной. Даже частичного перевоплощения достаточно.

— Что за… — Я не договорила, потому что Грейвс сорвался с места и наскочил на него. Сцепившись, они рычащим клубком повалились на пол, а остальные волки столпились вокруг, издавая странные тявкающие звуки, которыми они обычно подзадоривали друг друга.

Да что ж это такое! Я бросила сумку, запрыгнула на скамью и стала расталкивать локтями плотно сгрудившихся парней. Кого-то я даже пнула под колени, кого-то отпихнула с силой, которую в себе не подозревала, и протиснулась вперед.

Грейвс и Спиннинг катались по полу — почти перевоплотившийся Спиннинг и рычащий, с горящими глазами Грейвс. И тут Бобби изо всей силы засадил Грейвсу кулаком в лицо.

Я услышала звук удара, хруст кости и словно ощутила его на себе.

Грейвс! Внутри меня что-то щелкнуло. Кроваво-красная ярость затмила сознание. Мир вокруг снова замедлился, прозрачным сиропом зависнув над каждым предметом, и я ринулась в бой. На этот раз в конечностях не было тяжести, и я поняла, что двигаюсь с огромной скоростью, только когда уже ударила ногой. Послышался хруст, странным образом искаженный и растянутый во времени — это мой кроссовок вмазал Спиннингу по лицу. Он отшатнулся назад, как в замедленной съемке, а я вдруг ясно и четко представила кипящую во мне ярость. Словно прилив раскаленного гнева, заполнившего меня, как заполняет стеклянную вазу сверкающая алая жидкость.

Я ударила парня еще два раза — сильно и добросовестно — и он упал в толпу студентов. Они стояли с открытыми ртами — все орали, но сцена, на удивление, была беззвучной. И так же, словно в замедленной съемке, все стали разбегаться в стороны.

Я снова принялась за Спиннинга. На этот раз, схватив за горло, я прижала его к полу сквозь прозрачный сироп. Он поднял руку, как сомнамбула. Я увернулась от когтей, которые целились мне в лицо, и блокировала его удар запястьем. Продолжая отводить руку назад для ответного удара, я вдруг услышала папин голос.

Отведи большой палец в сторону. Заткнешь в кулак — сломаешь об этого несчастного идиота. Вот, хорошо. Теперь дай ему как следует! Молодец!

Странные растянутые звуки затихли. Время замедлилось еще больше, но я знала, что вот-вот что-то щелкнет, и снова все станет по-прежнему. У меня достаточно времени для удара — кулак готов. Я могу сломать ему нос или, если нацелюсь ниже, — гортань, и он задохнется.

Дрю, что ты делаешь?

Ярость все еще кипела во мне. Да, он ударил Грейвса и причинил ему боль. Но теперь я всерьез готовилась нанести опасный, и даже смертоносный, удар. А ведь это всего лишь детская перебранка. Да таких в обычном мире сколько угодно, в любой школе! Я же в них раньше не участвовала!

Что же происходит в этой Школе? Почему учителя не вмешиваются? И ответ пришел сам собой: здесь учат драться. И ненавидеть друг друга.

Ярость бурлила. Совсем близок миг, когда мир вернется к своей обычной скорости. Я это ощущала где-то на грани сознания, как ощущаешь желание чихнуть, как только защиплет в носу.

Чья-то рука сжала мне плечо. Если бить, то сейчас. Мой кулак метнулся вперед и назад; волк дернулся, из носа хлынула кровь.

Я выпустила его, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Кто-то оттащил меня, крепко вцепившись руками — теперь будут синяки.

Время щелкнуло, как резиновый хлыст. Дрожь охватила все тело. Меня бросило обратно в мир с такой же силой, с какой автомобиль врезается в стену. В мозг ворвались ощущения, звуки, крик, визг. Волосы упали на лицо, и я, не в состоянии оторваться, смотрела, как в моих кудрях сверкают светлые пряди. Они выбивались из курчавой копны длинными волнистыми лентами. Постепенно они исчезали, пропадая в общей темной массе волос.

Черт! Это что?

— Назад! — заорал Грейвс, оттаскивая меня от толпы вервольфов, склонившихся над Спиннингом. Тот неподвижно лежал на полу, весь в крови. Несколько волков направлялись в нашу сторону, на ходу обрастая шерстью и увеличиваясь в размерах. — Я предупреждаю! — прорычал Грейвс, дрожа всем телом. Его голос пронизал меня насквозь.

В нем звенела угроза. Я даже представила, как Грейвс может разметать толпу вервольфов. Вот что значит «Верхний». Это командный голос лупгару.

Они застыли на месте, рыча и огрызаясь. Даже Дибс, который всегда говорил только шепотом. У всех морщились лица, отрастали зубы, шевелилась шерсть, причудливым образом изменяя их мальчишеские фигуры.

Грейвс оттащил меня еще дальше.

— Не двигаться! — рявкнул он страшным голосом, Вcе вокруг содрогнулось.

Оказывается, я тоже издавала странные звуки — тоненько подвывала, прерываясь, когда кончалось дыхание. Вдруг меня настиг запах — запах меди — горячий, зовущий. Он вонзился прямо в то место в глотке, о существовании которого я не подозревала — совсем рядом с точкой, которой я ощущаю опасность. Горячий медный запах наполнил меня — и мир взорвался. Я рванулась вперед, пытаясь отцепить от себя руки Грейвса, но он как-то умудрился схватить меня за талию и теперь тащил прочь. Я почти вывернулась, увлекая его за собой, и тут поняла, чего же хочу.

Я хотела растолкать всех и присосаться к горлу раненого вервольфа.

Я хотела пить.

Неуемная жажда поднялась откуда-то из глотки и охватила весь организм. Внутри словно все пересохло и загорелось. Пожар могла потушить лишь сладкая алая жидкость, которую я чуяла вокруг себя. Желание болезненно пульсировало в голове, шептало и убеждало. Зубы саднило и дергало, словно истончилась эмаль. Я уже чувствовала, как они удлиняются. Покалывало даже в волосах. В общем, очнулся каждый дюйм моего тела. Изнеможение от последних бессонных ночей испарилось, уступив место упругой, потрескивающей энергии.

Грейвс локтем зажал мне шею и чуть не упал, когда я стала выкручиваться. Я клацала зубами. Вервольфы рычали, но Грейвс снова рявкнул на них, и они отступили.

Хотелось бы мне сказать, что я с облегчением увидела, как Спиннинг поднялся с пола. У него лицо было покрыто кровью, глаза пылали. Но облегчения для меня не наступило. Я жаждала слизать кровь с его лица, вонзить зубы в горло — я хотела пить.

Он зарычал, Грейвс огрызнулся. И никто не знает, что было бы дальше, если бы в дверь не ворвались дампиры и не окружили меня плотным кольцом. Они держали меня, пока я брыкалась и визжала, пытаясь оттолкнуть Грейвса. Но он не уходил и не отпускал мою руку, даже когда я судорожно сжала пальцы, и кости — мои и Грейвса — заскрипели.

Впервые меня обуяла жажда крови. И тогда — о, боже — я многое поняла.

Грейвс не отпускал меня. Вокруг все кричали. Он стоял рядом, время от времени что-то рычал, пока я, наконец, не осознала, что он зовет меня по имени. Приступ достиг высшей точки, а потом стал утихать, и я заплакала. Грейвс привлек меня к себе и обнял. Я всхлипывала и дрожала, как ребенок. Кто-то стал просить его уйти, но он отмахивался и не отпускал меня.

А я цеплялась за него. Никто нас не разлучит.

 

Глава 13

Грейвс бабахнул на деревянный стол целую стопку книг.

У меня еще ныли зубы, да и все тело. К тому же, видимо, большого шума в Школе решили не поднимать. Спиннинг принимал ванну, Грейвс прогуливал очередной урок, а мне велели «пойти куда-нибудь и успокоиться».

Угу. «Успокоиться». Самое дурацкое слово в языке. Но Дилан сказал, что опасность миновала и что я не побегу кусать всех подряд. Он заверил, что это нормально, так как становление уже близко, и я скоро привыкну. Не уверена. Еще он сказал, что в Школе за шестьдесят два года не было смертельных случаев «вследствие взаимодействия студентов». Не столь утешительно, как хотелось бы.

В библиотеке пахло пылью и ветхой бумагой. Зарешеченные окна пропускали в зал острые лучи золотого вечернего света, которые теперь касались старинных деревянных стеллажей — солнце, наконец, решило выйти. Не поздновато ли?

За стойкой никого не было. Тем лучше. Я еще чуяла кровь. Десны покалывало, как будто я только что от стоматолога. Каждый нерв словно оголился. Я сидела, обняв себя руками.

— Ты рехнулась, — прямо заявил Грейвс. — Ты что, хочешь привязать его в своей комнате? Его убьют.

По крайней мере, он не стал обсуждать, как у меня росли клыки и как я хотела насосаться крови. Просто не стал, и все. И я ему была очень благодарна. Благодарна настолько, насколько возможно в наших обстоятельствах… Мозг отказывался работать… Волосы меняли цвет… И вообще, что, черт побери, со мной было? Кто я? Увижу ли я себя в зеркале?

Это как очутиться в комнате страхов: вокруг все шатается и трясется, идешь и не знаешь, что на тебя свалится или куда ухнешь в следующую секунду, а поручней, чтобы ухватиться, нет. И внутри все дрожит.

Надо переключиться на другое, тогда, может, и с этим справлюсь.

— Что-то здесь не так. — Хорошо хоть я не шепелявила из-за клыков. Зубы были ровные, но я то и дело пробегала по ним языком, проверяя. На ощупь обычные. И вообще, все как обычно, если не считать боли в зубах и ощущения жажды в горле. — Грейвс, он стоял со мной нос к носу. И ничего не сделал, только обнюхал меня. Я…

— Заткнись. — Он упал в кресло и сердито уставился на меня. — Что с тобой, Дрю?

Если не считать того, что папу убили, что я оказалась наполовину вампиром, что меня преследовали и чуть не убили и что я превратилась в кровожадную тварь, готовую всех растерзать, то все хорошо. Я белая и пушистая. И просто сияю от счастья.

Я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь умное, ну или хотя бы не такую глупость, как обычно, но тут же закрыла его. Да и что говорить? Все безнадежно.

Я смотрела на золотистый отсвет на поверхности стола. В глазах стало горячо. Засевший в груди комок ярости снова дернулся, и я сглотнула, силой воли сдержав порыв. Теперь, когда я знаю, что может сделать с человеком жажда крови, смогу ли я когда-нибудь смотреть на себя в зеркало? Или на других дампиров? И не вздрагивать?

— Ну, давай. — Он все еще буравил меня сердитым взглядом. — Скажи что-нибудь. Не смотри на меня так, словно я тебя ударил. Черт.

Солнечный свет стал затухать, его сменили сумерки. Я откинулась на спинку кресла, обняв себя руками. Вихрь ощущений не прекращался. Сделала вдох-выдох, вдох-выдох, чтобы хоть как-то его замедлить. Если сейчас опять начнется, что я еще могу натворить? Вдруг наброшусь на Грейвса? Вдруг захочу вцепиться ему в горло длинными острыми зубами и пить, пить, пить?..

В груди все гудело. Я сжала себя еще крепче.

— Ну, ладно-ладно. — Тон его смягчился. — Будешь так давить на живот, схлопочешь язву или еще что-нибудь. Я с тобой, ясно? Я уже все здесь пережил и никуда не уйду.

От этих слов мне стало еще хуже. Он здесь из-за меня. Лучше некуда.

— Ты хочешь домой?

Мне стоило большого труда произнести это спокойно. Внутри все болело. Это была та же боль, как тогда в больнице. Бабушка умерла, а я сидела в коридоре одна и без конца повторяла: Папа приедет и все устроит. Он уже едет. И я верила, что будет именно так. Молилась, чтобы это было так. Но на этот раз я осталась одна навсегда. Уже никто за мной не придет. По крайней мере, в хорошем смысле. И чем раньше я начну все выяснять, тем лучше. Но, боже мой, как же страшно…

— Нет, черт возьми, — выпалил он после паузы. — Дрю, пойми ты, наконец, у меня нет ни камина, ни живой изгороди. Мне некуда возвращаться. У меня нет дома!

Я так и думала. Но совсем другое дело — услышать.

— У тебя была…

— Конура в торговом центре? Какой же это дом? Да, еды там хватало. У меня там была честно заработанная койка. Меня никто не осмеливался задевать, даже по пьяни. — Он сделал глубокий вдох и резко выдохнул. — Здесь хотя бы есть правила. С волками и кровососами я разберусь. А вот со взрослыми из того, обычного мира я ладить не мог. Они… Здесь зло хотя бы имеет свои причины. Оно не… — Он старался подобрать слово, лицо дергалось. — Оно не бессмысленно.

Бессмысленно то, что случилось с моим папой. Но я не стала это говорить. Как такое можно сказать?

— Ты же хотел стать профессором физики, — прошептала я.

— Ну… Да… Но все меняется. Теперь я хочу остаться здесь. — Еще одна долгая пауза. Пыль плясала в гаснущих лучах золота, струившегося сквозь низкое окно, и медленно кружась, опускалась на пол. — С тобой.

Я смотрела на пылинки, танцующие в воздухе под никому неведомую музыку. Где-то я читала, что пыль может состоять из упавших на землю частиц взорвавшихся звезд. Интересно, долго ли они падают и парят, прежде чем сдаться и попасть в орбиту какой-нибудь планеты? Впрочем, какая разница?

Солнце нырнуло за горизонт, и Школа словно вздохнула и потянулась.

— Не знаю, кто я теперь. — Слова прорвались из пересохшего горла и замерли в библиотечной тишине. Я ожидала, что мир расколется и что небо упадет на землю.

Но ничего не произошло. В библиотеке было по-прежнему тихо, а Грейвс все так же смотрел на меня.

— И никто не знает, Дрю. — Он сказал это тем же тихим, серьезным голосом, как в тот вечер в торговом центре, когда он спрашивал, что со мной и не нужно ли мне место для ночлега. — Это называется взросление.

Вихрь внутри меня немного успокоился, и я, наконец, смогла разжать руки. Откинула волосы назад. Кудри странные на ощупь — не жесткие, а шелковистые, льнущие к пальцам.

— Прости.

— Да ладно, чего там. — Он что, покраснел? — Офигеть! Девушка надрала Бобби задницу, чтобы защитить меня! Вот это да…

Туго сжатая пружина внутри меня вдруг ослабла. Ярость отступила. Дышать стало свободнее, и я тут же резко втянула в себя воздух.

— Хорошо, в следующий раз пусть он тебя отделает. Рад?

— Ладно, я уже и так ему хорошо навалял, но все равно. Ну, что, возьмешь половину книг?

Мир стал возвращаться на привычные рельсы. И как это у Грейвса получается?

— Зачем?

— Ну, ты же хотела узнать про реабилитацию Сломленных вервольфов. Разумнее начать с теории. Ты что, никогда здесь не была?

— Один или два раза.

Но ты прав. Папа всегда говорил, что сначала надо все изучить.

И, как по расписанию, в голову пришла самая нежеланная мысль и стала нагонять тоску. Да-а. Надо взимать арендную плату с нежеланных мыслей. Только чем они будут платить? Чем-нибудь еще более гадким.

— Ты стала больше ходить на занятия. — Грейвс разделил стопку книг на две равные части. Он действительно покраснел. Щеки пылали густым малиновым цветом. А на челюсти расползался безобразный синяк.

Раньше я считала Грейвса некрасивым. Каким-то незаконченным, что ли. Даже не верится.

— Ну, делать-то больше нечего. — Я подтянула к себе книги, которые он подвинул в мою сторону. — А тебя не беспокоит… мм… что я… ээ… хотела… пить его кровь?

Он сглотнул, на шее резко дернулся кадык. Серьга в ухе грустно сверкнула, поймав заблудившийся лучик солнца.

— Не. Ты не стала бы. Смогла бы остановиться.

Я не была так уверена.

— Кроме того, — добавил он, с грохотом раскрыв первую книгу в тяжелом кожаном переплете, — это даже возбуждает.

Легкая улыбка показалась в углах его рта, изо всех сил пытаясь остаться незамеченной.

Что? Я в ужасе смотрела на него несколько секунд. У меня даже отвисла челюсть.

— Ты что, с ума сошел?

— Кто бы говорил. Давай читай.

Я думала, что не смогу сосредоточиться, но смогла. Зуд во рту постепенно прошел, и я больше не чуяла кровь. Еще через некоторое время я сумела прочесть открытую передо мной страницу — слезы уже не набегали на глаза, буквы перестали расплываться. Я делала вид, что стряхиваю книжную пыль со щек, хотя на самом деле размазывала по ним горячую соленую влагу.

Грейвс мне ничего не говорил, но тоже долго не переворачивал страницу. Когда ему нужно было идти на последний урок, он проводил меня в комнату. Обе стопки книг мы водрузили на кровать. В конце концов, я уснула, так и не закрыв прислоненный к изголовью кровати фолиант, и проспала до утренней зари.

Я могла бы поспать и дольше, но у меня были дела.

 

Глава 14

Я приняла душ и заплела косу.

В коридоре явно было что-то не так. Я вслушивалась, прильнув к двери и поглаживая ее мощную и холодную поверхность. С той стороны кто-то внимательно слушал меня. Это же ощущение возникало у меня и раньше, и тогда я говорила папе, что в этот мотель или дом заходить опасно. Папа никогда не спорил.

Значит, оставался только один выход. Мне он не нравился, но сидеть и хандрить — еще хуже.

Неяркий солнечный свет робко проникал сквозь щели между чугунными ставнями. Я распахнула их как можно шире и стала бороться с окном. Надо было не просто открыть его, но сделать это очень тихо. Когда мне это удалось, в комнату ворвался влажный прохладный воздух, наполненный ароматом приближающегося дождя. Я глянула вниз, в сад с мертвыми розовыми кустами. Мощенные камнем дорожки отсюда сверху казались очень жесткими — падать высоко и долго. Я сглотнула. Если бы у меня была веревка…

Но если смог Кристоф, то смогу и я. Худшее из возможных последствий — сломанная нога и куча вопросов, верно? Я еще никогда не ломала ноги или руки. Да и вопросы будут кусаться. Здесь все кусается.

Какая ты дурочка, Дрю.

Но надо было действовать. Просто необходимо. Особенно если дверь под наблюдением. Я не могла допустить, чтобы кто-то — неважно, друг или враг — меня выслеживал. К тому же не мешало выяснить, возможен ли побег из Школы днем.

Я схватилась руками за раму и поставила ногу на подоконник. Убедившись, что не соскользну, подтянулась и встала в оконном проеме. Приказав себе не смотреть вниз, принялась изучать каменную стену и нависающую крышу. Она была покрыта шифером и шла под крутым уклоном. Водосточный желоб отсутствовал. Это и хорошо — желоб может оторваться от крыши, — и плохо — кроме края крыши уцепиться не за что.

Я повернулась спиной к саду, собираясь с духом. Подняла руку.

Ничего не выйдет. Придумай что-нибудь другое.

Как назло, «другого» не было. А у Кристофа все получилось. Не прощу себе, если хотя бы не попробую. К тому же, если не справлюсь, путь побега будет взят под наблюдение. А пока никто не подозревает, что я осмелюсь бежать этим маршрутом. Ведь я не такая сильная, не такая быстрая, не такая выносливая — еще не пережила «становления». Но зато переплюну всех по интеллекту. Только на это и приходилось рассчитывать.

Тогда зачем я совершаю глупость?

Я послала внутренний голос полем-лесом и обхватила пальцами край крыши. Уклон показался не очень-то страшным. Так, совсем немного. Я закрыла глаза, вдохнула-выдохнула, ощущая руками холодный, с острыми краями шифер. Внезапно я поняла, откуда на ладонях у Кристофа взялись крестообразные порезы.

Второй рукой я нащупала край крыши. Мысленно несколько раз проиграла ситуацию, как велел папа, обучая меня стрелять из винтовки. Вот нутром почувствуешь — уже полдела, малышка. А когда нужно, тело само вспомнит, что делать. Проиграй все мысленно, представь, как ты это делаешь.

У меня всего одна попытка. Я напрягала и расслабляла мышцы, мысленно проходя путь. Сосредоточившись, я подавила внутреннюю дрожь. Прислушалась. Сердце стучало ритмично, уверенно. Дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Мокрая коса елозила по спине. Я балансировала на подоконнике, стоя на правой ноге и слегка подавшись вперед. Пятки свешивались над краем. Прохладный утренний бриз, обтекая меня, проникал в комнату.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Покалывания на коже. Игра крошечных мускулов — нельзя стоять совершенно неподвижно, а то упадешь. Неподвижность — постоянное приспособление и выравнивание, как при вождении машины.

Это мне папа говорил.

Мысль обожгла, как удар бичом, и все тело напряглось. Я услышала шорох крыльев, ощутила на лице их прикосновение. Сильно отклоняться назад не надо. Просто оттолкнуться и подтянуться, словно вылезаешь из бассейна.

Острый край шифера врезался мне в ладони. Я резко выдохнула и подняла колено. К счастью, на мне были джинсы. Следующее, что помню, — как карабкаюсь по наклонной крыше и благодарю бога, что я в кроссовках, а не в ботинках. Стопы сводило судорогой, ногти на руках ломались — так сильно я всаживала их в шифер.

Черт. Еле забравшись по крутому склону крыши, я села верхом на конек. Ноги тряслись, руки болезненно пульсировали, синяк на плече ныл. Я была песней боли. Оказалось, ванны помогают меньше, чем я ожидала. Горячие мокрые ладони саднило, пальцы были расцарапаны до крови. Я постаралась сесть так, чтобы не потерять равновесие, и подняла голову.

В лицо бил ветер, какой встречается только на высоте. Тумана не было. Во все стороны расстилались лесные дали, деревья стояли, тесно прижавшись друг к другу. Их массу рассекала на две части двухполосная асфальтовая дорога, ведущая, как я уже знала, к главному шоссе округа. Крыша, на которой я сидела, оказалась самой высокой точкой местности. Далеко к югу на горизонте виднелась синяя полоса — Аллеганские горы. Впрочем, может, просто туман или облака.

Внизу у подножия холма протекал извилистый ручей, поблескивая холодным серебром в тусклом свете пасмурного дня. Правда, облака стремительно рассеивались — значит, солнце покажется еще до полного их исчезновения. Я увидела сарай для лодок — ветхую лачугу, которая, на первый взгляд, не выдержит и резкого порыва ветра. Школа неприветливо раскинула флигеля-крылья, как хищная птица — серая, с острым клювом, — задремавшая на гнезде.

Мне не очень хорошо было видно подъездную дорогу, ведущую прямо к дверям Школы, но в глаза бросились две увитых плющом тумбы, стоящие по обе стороны от дороги. Я поморгала. Протерла глаза. Могу поклясться, что раньше там сидели каменные львы…

Теперь не сидят, прошептал внутренний голос. Сидели, а теперь нет. И неважно, почему.

В голове тут же возникла яркая картинка и стала вертеться, как навязчивая мелодия, застрявшая где-то между мозгом и ушами.

Серый каменный лев тихо крадется по залитому солнцем лесу, мощные мускулы играют под гладкой, выровненной временем кожей. Лев поднимает голову на могучей шее, пустые каменные глаза осматривают все вокруг. Открывает пасть, полную острых, тесно посаженных, серебристых зубов, и выдыхает, разметая сухие листья. Он смотрит на них, и удивление зарождается в огромной каменной голове. Его глаза Властителя глядят куда-то вдаль, а завитки каменной гривы спадают на плечи со звуком оползающей мокрой глины…

Видение поблекло. Я потрясла головой, чтобы избавиться от него. Надо крепко держаться — по обеим сторонам крыша резко уходила вниз, а шифер кое-где скользкий. Ничего не стоило оступиться и полететь кубарем до края, а потом и на землю. И было бы совсем не смешно.

Я прижала окровавленные руки к груди. Жаль, что не надела перчатки. Но тогда не было бы такого сцепления. Всегда приходится идти на жертвы.

Чем я и занимаюсь в последнее время.

Ветер свистел во впадинах и выпуклостях шиферного покрытия. Некоторые куски отсутствовали, другие прогнулись, но в целом крыша выглядела вполне надежно. У меня дернулась рука, и я усилием воли оттянула ее от медальона. С силой выдохнула, размышляя. Сердце раза два подпрыгнуло и быстро-быстро забилось. Да это же не страх, а… радость!

Она наполнила меня изнутри, я вскинула руки с растопыренными пальцами и широко улыбнулась. Со стороны — дура-дурой: сидит на коньке крыши с поднятыми руками, как акробат в цирке. Но здесь, когда мимо пролетал ветер, и деревья толпились вокруг здания Школы, я ощущала… свободу. Впервые за долгое время. Здесь только я и ветер. Заныли зубы — теперь я знала, что это пробивается мое второе обличье. На этот раз ощущения были теплыми и уютными, они отогнали боль. Ладони перестали кровоточить. Я глянула на них: порезы уже покрылись корочкой. Медный запах моей собственной крови быстро рассеялся на свежем влажном воздухе, хотя мне почудился еще и легкий аромат духов. Слегка сжав кулаки, я обнаружила, что почти совсем не больно, а корочки и не думали трескаться.

Ничего себе! Интересно только, почему так же не исчезала боль внутри меня. Но и она тоже поутихла. Моя ипостась, пробежав по телу, отступила с шорохом совиных крыльев.

Это и есть становление? Хорошо бы кого-то спросить. Бабушка поведала мне о Жизни достаточно рано, а папа в своей обычной немного резкой манере сказал то, что, как ему представлялось, я должна знать. Если кратко, то его напутствия сводились к следующему: «Не делай глупостей» и «Не покупай дешевых тампонов, деньги у нас есть».

«Становление», как и половое созревание, вызывало кучу вопросов. А задать их некому. И некуда пойти, чтобы провести, ну, научное исследование. Может, в библиотеке есть книги для любознательных девочек-дампиров? Что-то не верится. Я коротко рассмеялась этой мысли и вдруг почувствовала себя собой — больше, чем за все последнее время.

Просидев столько времени на крыше, как дура, я, наконец, решила спуститься. Вообще-то, у меня было дело, и я не намеревалась проторчать здесь весь день. Я оторвалась от созерцания леса и неба и вдыхания пропитанного дождем и счастьем холодного воздуха. Ощущение радости не оставляло меня, пока я скользила взглядом по крышам, пытаясь узнать в них те, что видела из окна бабушкиного дома. Раз есть точка обзора — можно построить маршрут в любую сторону, если, конечно, имеется компас и немного здравого смысла. Последний мне и был нужен.

Не знаю, где он пропадал, когда я залезала на крышу. Но теперь, когда я осмотрелась, внутри меня словно разжался кулак, и стали просыпаться искательские навыки. Я ждала внутреннего голоса, который выберет безопасный момент и подскажет, каким путем идти.

Такие тонкие материи подгонять нельзя. Так же, как нельзя спрашивать у маятника самое заветное желание, потому что оно встанет каменной стеной между вами и ответом — вы ничего не услышите. Не ждите, не прислушивайтесь нарочно, особенно, когда нужно уловить, что говорит вам интуиция. Заглушите все посторонние звуки, и тогда до вашего слуха долетит тихий шепот истины.

Но бабушка не уставала повторять, что маятник иногда скажет и то, что хочешь услышать, — тогда к черту сомнения. Здравый смысл? — усмехалась она, — Ха! Зачем искать его там, где он не нужен?

На меня обрушилась тоска по дому. Такая резкая и пронзительная, что я пошатнулась. Как мне хотелось сейчас оказаться в бабушкином небольшом домике в Аппалачах, холодным вечером слушать жужжание и стук ее прялки, вдыхать аромат ее стряпни и настоев для чистки пола и окон — тысячелистник, лаванда, дикая роза. Она постоянно что-нибудь мыла и скребла. Но наступало такое время, когда работать на улице было уже темно, и бабушка садилась за прялку, а я уютно устраивалась на диванчике и смотрела на огонь в чугунной печке. Как тепло и спокойно! И не надо ждать, пока бабушка приедет за мной. Она все время рядом.

Волшебный толчок в солнечное сплетение — наконец-то! Я еще раз внимательно осмотрела крыши вокруг и поняла, как можно спуститься. Путь казался не очень надежным: надо перевалить через пару крутых коньков и потом соскочить на длинную покатую крышу галереи. А оттуда незаметно прыгнуть вниз в контейнеры для мусора. Да, точно, они там есть — сразу за кухней. Вдруг даже удастся подсмотреть, кто же все-таки готовит еду за той стеной из пара?

А как возвращаться обратно? Раз ты такая умная, наверное, уже знаешь?

Не проблема. Просто возьму да и постучусь во входную дверь. Неужели не пустят?

Я вспомнила о пропавших каменных львах, и уверенности поубавилось. Но метаться уже поздно. Что-нибудь придумаю.

В последний раз глянув на покрытые шрамами руки, я пустилась в путь.

* * *

В сарай для лодок попасть было нетрудно: тонкая деревянная дверь, висячий замок проржавел и развалился. Я осмотрелась: ни души. Толкнула ногой дверь. Вздрогнув от визга заржавевших петель, шагнула внутрь, сжимая в руке стилет. Пистолет бы сейчас — прочесать тут все.

Сооружение почти полностью разрушилось. Темная вода тихо пошлепывала о стенки лачуги. Одна лодка гнила, целиком опустившись под воду. Другая висела над головой на ржавых цепях — ее точно не трогали уже лет двадцать: в бортах зияли дыры, а цепи едва не рвались.

По углам были разбросаны мотки каната. Пахло гнилью и плесенью с легким металлическим привкусом талой воды. Пол прогибался под каждым моим осторожным шагом.

У другой стены, где весельная лодка перекатывалась по песчаному дну под одеялом прозрачной воды, появился он. Внезапно.

Кристоф вышел из тени, его голубые глаза ярко сияли. Ни единый золотистый волосок не выбивался из стильной стрижки. Вскинутые было руки опустились вниз. Неужели он думал, что пришел враг?

Во мне все вскипело, и я резко, по-девчачьи, взвизгнула, выставив перед собой стилет. Замечательно. Вся тренировка насмарку. И вот я стою рядом с кучей гнилого барахла, буравя Кристофа глазами.

— Ты мне наврал! — заорала я, словно меня хорошенько пнули.

— Обычно при встрече говорят «Здравствуй». — Он поднял и тут же опустил одно плечо. До меня долетел аромат яблок и корицы, ущипнул за горло и вновь пробудил жажду крови. — Так в чем же я тебе якобы наврал, Дрю?

К каждой следующей встрече я успевала забыть гармонию его лица — как идеально сочетаются все черточки и поверхности.

— «Нас называют полукровками, но в каждом из пас чуть больше одной шестнадцатой крови вампиров!» — с негодованием процитировала я его фразу, сказанную пару месяцев назад.

— Что это? Лекция по генетике? — спросил он и помрачнел. Видимо, догадался, куда я клоню.

Целую долгую секунду я предвкушала, как нанесу свой главный удар, выпустив на свободу засевший в груди комок ярости, и погляжу, легко ли ему будет после этого понукать мною.

— Сергей! — выпалила я, а в голову словно вонзился осколок стекла. — Твой! Отец!

Кристоф замер на месте. Только глаза по-прежнему горели. Большие пальцы рук все так же были заправлены в карманы джинсов, но плечи под черным свитером напряглись. Он стоял и смотрел на меня, склонив набок голову — словно обдумывая хорошую мысль, прежде чем двинуться с места. Наконец обронил:

— Кто тебе сказал?

Я сглотнула, опуская нож. Лезвие сверкнуло в слабом свете. Боже. Неужели он помогал убивать мою маму? Скажи мне. Мне нужно знать. Хоть что-то я должна знать наверняка.

— Кто? Да так, никто. Некая Анна. Светоча, как и я. Или ты и это забыл? Она сказала…

— Ах, Анна. Разливает яд. — Мускулы на лице дрогнули в молчаливом рыке. — Я не заказывал себе родословную, Дрю. Ты тоже не просилась быть светочей. — Он оскалил зубы, а в волосах замерцали золотистые пряди — проявлялось второе обличье. — Тем не менее ты должна быть благодарна. Ко мне перешла сила моего отца, и именно поэтому ты все еще ходишь по земле и бросаешь мне в лицо обвинения. — Он выпрямился. — Что ты здесь делаешь? Днем за тобой обязаны следить.

Ага, конечно. Как и тогда, во время тревоги. Хороша система, нечего сказать.

— Я сбежала из комнаты. Разве не ты это написал? — Я выудила из кармана записку, внезапно ощутив острое желание снова раскрыть нож. — В ночь, когда меня… когда на меня напали?

— Как это напали?.. При чем тут Анна?.. — Обличье не покидало его, клыки не втягивались обратно. — Ну-ка поподробнее.

— Я хочу знать… — И к горлу снова подкатил комок.

Я даже не уловила его движения. Вот он на другом конце сарая, а в следующее мгновение — прямо передо мной. Только вода слегка всплеснула. Я отшатнулась, ударившись плечами о дверь. Кристоф стоял со мной нос к носу. Он с грохотом оперся руками о стенку позади меня, зажав мне запястьями плечи и окружив ароматом яблок.

Господи. Ну и скорость.

Его глаза горели. Золотистые нити в волосах поблескивали в лучах солнца.

— И что ты хочешь знать? Если бы я хотел тебя предать, кохана, то предал бы. Легко. Если бы хотел причинить боль, то не задумался бы. Я мог бы… — Он замолчал и опустил руку. Его пальцы обвились вокруг моего запястья, и он поднял мою руку с ножом к левой стороне своей груди. — Вот сюда. Между ребер. И поверни, если сможешь. Не бойся, Дрю. Если ты действительно думаешь, что я для тебя опасен, вонзи в меня нож. Я помогу.

Он оскалил зубы, рука напряглась. Он потянул нож к себе, а я, к своему удивлению, дернула назад. И не смогла вырваться — он слишком крепко держал мою руку. В пальцах вспыхнула и тут же утихла резкая боль.

Он снова потянул нож к себе. Острие коснулось его свитера — того самого, тонкого черного, с вырезом в форме буквы V, который он носил всегда — и в снег, как тогда в Дакоте, и в мороз здесь.

— Ну же. — Его дыхание коснулось моей щеки. — В каждом дампире на самом деле всего одна шестнадцатая вампирской крови. Чуть больше — и мы носферату, чуть меньше — и мы безобразные существа, даже не люди. Что-то там не так с парами генов. Я не ученый, конечно. Шутка. Но ты поторопись с ножиком-то, кохана.

Я попыталась разжать пальцы, он мне не дал. Так мы и стояли: он тянул вперед, а я назад, пока, наконец, он не выпустил мою руку. Снова оперся на стенку за моей спиной и наклонился ко мне.

— Довольна?

Я открыла рот. Нож выпал из моей онемевшей руки. Я не находила слов. Он ждал. Плеск воды под полом сарая напоминал холодный шелковистый шепот. Я глянула на его шею — он сглотнул, кадык дернулся. Кристоф снова заговорил тем же деловым, слегка насмешливым тоном, как при нашем знакомстве.

— Так, теперь о более насущных вещах. Было нападение? Когда? Сначала об этом, а потом про Анну. — Он вырвал из моих пальцев записку, поднес к носу и принюхался. Он не отходил от меня, а записка вдруг исчезла в заднем кармане его джинсов. Вот так, взяла и исчезла. — А, Дилан. Старый хитрец. Когда-то это было наше место встреч.

— Я… Что? Боже.

О чем только думал Дилан, оставляя записку у меня на подушке? Но хотя бы одной загадкой меньше.

Не выпуская меня из тисков, Кристоф снова наклонился ко мне.

— Он уверяет меня в своей преданности. Трогательно. Еще более трогательно то, что он позволяет тебе днем сбросить узду, и это мне не очень нравится. Теперь рассказывай. Когда?

Я рассказала ему все, то и дело поглядывая на его лицо. Каким облегчением было выплеснуться! Это как вскрыть нарыв или выдавить прыщ. Конечно, нелегко говорить, когда на тебя в упор смотрит дампир. Особенно, если он не перестает трансформироваться, и клыки касаются нижней губы, образуя ямочки. Все его тело напряглось, когда я дошла до Пепла и вампира… Кстати, а что мне делать, если он рассвирепеет? Смогу ли я столкнуть его в воду и убежать?

У меня дрожал голос, когда я рассказывала, как Пепел меня обнюхивал. Просто обнюхивал. А перед этим разорвал на части парочку вампиров, которые говорили о том, чего хочет Хозяин. Нетрудно догадаться, что «Хозяин» — это Сергей, и легко понять, что он хотел сделать с «этой сучкой».

— Матка боска, — прошептал Кристоф. — Ты уверена? Уверена, что это он?

Я кивнула. Кристоф так близко, что трудно дышать. Как будто стоишь около духовки, в которой печется душистый яблочный пирог. — Он укусил Грейвса. Я бы узнала его из тысячи…

— Матка боска, — повторил он и схватил меня за плечи. Я поняла, что из этих медвежьих объятий мне не вырваться. Он обнял меня и положил подбородок мне на макушку. Он не такой высокий, как Грейвс, но мускулистый и очень теплый — чувствовалось даже через одежду. — Наверное, он убил всех, иначе Сергей прислал бы новых. Теперь это только вопрос времени.

Казалось, он говорил сам с собой. Я замерла. Я давно ни к кому, кроме Грейвса, не оказывалась так близко. Странное ощущение.

Странно и тепло. Тепло по всему телу, словно меня окунули в масло. Так меня иногда обнимал папа, особенно, когда у меня что-то хорошо получалось. Но сейчас немного по-другому. От папы не пахло яблочными пирогами, и он не стискивал меня до треска в костях и не дышал мне в волосы. Я ощущала теплое дыхание Кристофа у себя на макушке. Он склонил голову на бок и погладил меня по спине. Медальон, зажатый между нами, не давал мне забыться.

— Господи. — Его руки не напрягались, но сам он был как натянутая струна.

Я пыталась понять свои ощущения.

И поняла. Это защищенность. Кристоф никому не позволит меня обидеть. Не знаю, в какую именно секунду я в это поверила и почти перестала бояться его. Те же ощущения я испытывала, когда папин грузовик с грохотом останавливался у дома: папа приехал за мной. Кто-то «все уладит», а мне можно расслабиться.

И я снова осознала свое место в этом мире.

Мы постояли так еще немного — Кристоф и я. Я вдыхала аромат яблок, и все остальное было неважно. Сарай слегка потрескивал на солнце, а я ничего не видела, потому что уткнулась носом Кристофу в шею — в ямку над ключицей.

Никогда не думала, что мне будет так хорошо.

— Послушай, — сказал он, наконец, как будто я с ним спорила. — Ты меня слышишь, птаха?

Я только слегка кивнула, потому что голос куда-то пропал. И потому что не хотела — как это ни странно, — чтобы он меня отпускал. Он чуть отодвинулся назад, и я испугалась: огонь с моих щек сейчас перекинется на все тело. Догадайтесь, почему.

Ничего себе. Bay.

— Я проведу тебя через безопасный вход. Поднимешься в свою комнату. Не бойся, что кто-то тебя увидит. Сейчас это не имеет значения. И прошу: жди! Меня не будет день, может три или четыре, самое большее. Я должен кое-что подготовить к твоему побегу. Ты мне веришь?

Если бы с самого начала он спросил все то же, но вот таким прерывающимся голосом и серьезно, а не насмешливо, — я бы сразу отдала ему ключи от машины. Впрочем, наверное, эта мысль только сейчас пришла мне в голову, потому что он так близко и весь дрожит. Я тоже дрожала, как осиновый лист на ветру.

— Анна сказала, что ты предал мою маму. Рассказал С-Сергею, где ее искать… — Я не договорила, потому что он крепко сжал меня. Я даже испугалась, что треснут кости. Из меня вышел весь воздух.

— Я бы никогда, — прорычал он, — такого не сделал. Ни-ко-гда. Понимаешь? К черту, к дьяволу! Я не мог ее спасти, но теперь я хочу спасти тебя. Клянусь.

И знаете, что? Я ему поверила.

Да и какая девчонка не поверила бы?

 

Глава 15

Два часа спустя я уже шла по коридору Школы.

Около своей комнаты я замедлила шаг: почувствовала, что рядом кто-то есть. Я забежала внутрь и захлопнула дверь. Повернула ключ и задвинула засов. Все. Кристоф велел не беспокоиться, если кто-то увидит, как я возвращаюсь. Сложнее выбраться из Школы незамеченной.

Так же делал папа. В привычку вошло проверять, есть ли хвост, и если что, избавляться от него. И лучше это сделать сразу, в начале пути, чтобы никого не подставить. Хотела бы я быть незаметной мухой на стене, когда кто-нибудь донесет Дилану про мое возвращение. Так, мрачный юмор.

Подожди, — сказал тогда Кристоф. — Я вернусь за тобой, как только смогу… найти безопасное место. Ты мне веришь?

Ну вылитый папа. Он тогда оставил мне пятьдесят долларов и велел делать ката.

Но стоило вспомнить горячие объятия Кристофа, меня начинало бросать то в жар, то в холод, словно включали по очереди горячую и холодную воду. Так продолжалось весь солнечный день вплоть до вечера. Я даже не услышала сигнала побудки — все пыталась понять, откуда эти жар и холод. Внутренний термостат сошел с ума.

Столовая шумела, как морской прибой. Грейвс поставил поднос на стол.

— Есть идея.

— Боже. — Я тупо смотрела к себе в тарелку. Ал петитного там было мало. — Что теперь?

Шум не стихал. Грейвс вгляделся в меня.

— Ни фига себе! Ты как смерть бледная.

Никому ничего не говори. Даже Дилану. Но если будет еще одна атака, найди его. Не оставайся в комнате. Здесь Кристоф мрачно улыбнулся, слегка скривив утолки губ. Если останешься, задвинь засов.

— Ну, не знаю…

Тут меня начал бить озноб, и я задрожала. Вокруг было слишком шумно и ярко. Ребята смотрели на меня, но перестали, стоило Грейвсу подсесть за мой столик, и лишь изредка бросали короткие взгляды. И только Спиннинг, сидя на другом конце столовой, продолжал пялиться. Тогда я пристально посмотрела на него, и он быстро отвернулся.

Дибс еще не пришел. И я даже, ну, скучала по нему. Уже привыкла к его постоянной робости.

— Что случилось?

Я снова видела Кристофа, — чуть не брякнула я.

— Ничего.

Мне все еще было холодно. И даже не радовали приглаженные волосы — чтобы не мучиться, с утра я заплела их в косу. Надо же, стоит мне справиться с волосами, внутри начинает закипать что-то горячее. И секретов становится больше. Боже.

— Точно? Ты совсем…

— Про комнату свою думаю. — Снова неприятный вкус во рту от вынужденной полуправды. — Похоже, у кого-то есть ключ. Причем, у многих. Я вот могу закрыть засов на ключ только изнутри, но его открыли снаружи! Там еще задвижка и цепочка, но такие хлипкие, что никакого напора не выдержат. А охранное заклятие не остановит дампира или волка. Кристофа не остановило ни разу.

Звук его имени вонзился в меня, как булавка в рану.

Я виделась с ним. Он меня обнимал и… Боже, Грейвс. Я даже не могу тебе рассказать, потому что… Ну не могу, и все.

— Логично. — Грейвс покусывал губу ослепительно белыми зубами. Раньше они такими не были. Нет худа без добра: один укус — и «прощай, кариес». — Только не накручивай себя.

Да что ты? А я именно этим и занимаюсь. И весьма успешно.

Я ссутулила плечи. Пока Кристоф за мной вернется, никаких нервов не хватит дотерпеть.

— Слушай, хватит, — не унимался Грейвс. — Здесь тебя никто не тронет. Если кровососы хотели бы тебя убить, то давно убили бы — на прогулке там, когда ты одна, без охраны.

— По-моему, меня никто не охраняет, — буркнула я в тарелку. — Видишь, что вышло.

— Да ну, учителя наверняка должны. И, черт побери, Дрю, а я-то на что?

Он откусил от своего гамбургера огромный кусок и стал жевать, глядя на меня с видом человека, который считает дискуссию закрытой.

Но от этого мне стало еще хуже. Грейвса покусали из-за меня, и здесь он оказался тоже из-за меня, и неважно, что он считал Школу лучшим местом из всех. В Истинном мире не до шуток, тут могут убить в любое время, даже сегодня вечером, если банда кровососов объявится снова.

А вот Кристоф… Слова опять запросились на язык. Я сглотнула, пытаясь утопить свою тайну в недрах желудка. Но ведь о Кристофе надо рассказать. Может, Грейвс сам догадается? И мне не придется все выкладывать.

— Почему Кристоф привез нас именно сюда?

Я стала тыкать вилкой в салат. Даже с сырной подливкой он не стал аппетитнее. Все отдала бы за папины оладьи или его фирменный соус чили. Или за хорошую порцию бабушкиной курицы с клецками. Или за жареного цыпленка с капустой и мировыми бабушкиными бисквитами.

— Да, я думал об этом.

Хорошо, а то я иссякла. Меня терзало желание поделиться с кем-нибудь своими тайнами, они настойчиво требовали выхода, но, столкнувшись с горячим комком в груди, отступали. За два часа беседы я не успела выспросить у Кристофа и половины того, что хотела. Он спешно проводил меня до Школы, а потом исчез — «принимать меры».

— И?

— Может, он и не думал везти нас именно сюда. Это же маленькая школа. Есть и другие. Что если мы попали не туда, куда он планировал?

Я покрутила эту мысль в голове. Вроде логично, особенно если учесть обвинения в убийстве моей мамы. Но зачем все эти шпионские навороты? На фига вся эта мутотень?

Ответа у меня не было. Усилием воли я вернула себя в настоящее.

— Но он нашел меня. Влез через окно.

— А если он не хотел натыкаться на преподский патруль во дворе? У нас тут покруче Форта Нокс! Да и откуда ты знаешь, что он не предатель?

В сарае для лодок он сказал «никогда в жизни»… Если бы ты там был…

Но при мысли о том, чтобы Грейвс стоял рядом и смотрел на нас с Кристофом, меня охватило смутное чувство вины. Я упрямо выдвинула подбородок.

— Он спас меня от Сергея.

— На это у него могли быть еще тысячи причин, о которых мы не знаем. Он называет себя членом Братства. Но куча людей считает его предателем. И… — Тут он замолчал и откусил еще один большой кусок. Видно, очень проголодался, плечи напружинились. И вообще, из тощего мальчика он превратился в поджарого и гибкого парня с широкими плечами и узкими бедрами, как и все ребята-волки. — Слушай, у меня идея.

Я еще больше ссутулилась.

— Ты не понимаешь, что мне не твоих выдумок? Я теперь даже спать нигде не смогу — везде опасно.

— Утащим тяжелый стул и подопрем им дверную ручку. И тут хоть тресни — никакие ключи не помогут. Да и дверь вышибить уже не так просто будет. Верно?

Какое простое решение. И какая я дура.

— А… Ну да. — Если, конечно, дверь не станут рубить топором. Но от грохота я проснусь. Да и в окно можно сбежать. Здорово! — Наверное.

— Заметано. Одной проблемой меньше. — Искоса глянул на меня. — У тебя все в порядке?

Нет, черт побери! Вокруг одно вранье, все вверх дном, я выбита из колеи и чувствую себя абсолютной дурой. К тому же и тебе вру. Я содрогнулась от этой мысли. Оттолкнула от себя тарелку.

— Угу. Так что там за идея?

Он объяснил, и я была рада, что так и не поела. Мы спорили до самого звонка, а потом Грейвс убежал на следующий урок.

А я пошла искать стул. От необходимости каждый день посещать уроки меня уже тошнило, к тому же стул важнее: если меня захотят убить, стул окажется полезнее любого урока. Хоть буду спать спокойно.

По ходу дела я подумывала, как бы пробраться в арсенал и стащить оттуда свой пистолет. С оружием в руках я почувствую себя намного увереннее. Если опять припрутся кровососы или еще кто, пока нет Кристофа, пистолет послужит мне лучше, чем стул или клинок.

Я проволокла стул по длинной винтовой лестнице, затолкала его к себе и остановилась у порога.

Кто-то заходил в мою комнату! Все на своих местах, даже пыль не тронута, но пахло не так! Меня охватывал то жар, то холод, ни один из них не одерживал верха. Я бросила стул на выцветший ковер и потянулась за мечами. Рука остановилась на полпути. Сейчас здесь никого нет — это разжался кулак внутри моего существа и ощупал чувствительными пальцами окружающее пространство. Я захлопнула дверь и заглянула под кровать, отбросив в сторону пыльное покрывало. Мечи лежали там, поблескивая желтоватым деревом. Папин бумажник тоже на месте. Но с ночного столика исчезла прядь волос Кристофа. Сердце подскочило к горлу. Я замерла, уставившись на синюю поверхность, и чувствуя, как по спине поднимается холод. Мне пришлось сжать зубы, чтобы они не стучали. На столике, застряв между волокнами дерева, мерцал один золотистый вьющийся волос. Кудрявых-светловолосых в Школе много — Дибс, Блондин-препод, Ирвинг…

Кому из них понадобилось заходить ко мне?

Я долго сидела, обняв себя руками. Холод, в конце концов, победил и не хотел сдавать позиции.

 

Глава 16

Все-таки я сумела урвать часа два сна.

Подперев дверь стулом, я испытала неимоверное облегчение, но длилось оно недолго. Доковыляв до кровати, я рухнула на нее и очнулась, только когда бледные лучи холодного утра, пробившись сквозь туман, скользнули по одеялу. Мои биологические часы к этому моменту сбились напрочь, и мне уже было все равно. Кроме того, днем нет вампиров, да и преподы все спят — гулять безопаснее.

Стоя перед зеркалом, я перебирала в уме все известные заклятия.

Ты сумеешь, — в сотый раз повторяла я себе. — Давай. Подумаешь, велика важность.

Слабый солнечный совет, словно напитанный дождем, проникал через окно моих голубых апартаментов. Я потуже затянула шнурки на кроссовках и вытерла руки о свитер. Прошлась по комнате, заглянула под кровать — там собирали на себя пыль изогнутые деревянные клинки.

Зачем Кристофу возвращаться? Задав этот вопрос, я гут же отмела его. Надо было выяснить, кто за мной охотится, а для этого нужны сторонники. На дампиров надежды нет. Оставались вервольфы, а Грейвс говорил…

В этот момент два раза постучали. Я взвилась в воздух, одним прыжком подскочила к двери и распахнула ее. На пороге стоял Грейвс. В тусклом свете его зеленые глаза ярко горели из-под растрепанной челки. Он откинул волосы со лба, странно улыбнулся и прижал палец к губам. Я кивнула. Он критически осмотрел мой прикид — на мне были джинсы, термофутболка, серая шерстяная кофта поверх нее, кроссовки и под всеми слоями одежды мамин медальон. Пожал плечами. Наверное, решил, что я замерзла. Но я просто перестраховалась. На самом деле, если все получится, то пот будет лить градом.

Ничего особенного, Дрю. Давай, встряхнись.

К тому же сейчас мне действительно было холодно — глубоко внутри, там, где не согреет никакая шерстяная кофта.

Кому понадобилось залезать ко мне в комнату, брать волосы Кристофа и оставлять один свой? Не сходится.

Если, конечно, это не Блондин-препод, который решил донести — например, Анне, — что сюда наведывался Кристоф. Не знаю, во что это выльется, но будет неприятно. Меня вытащат из постели и как следует расспросят. Я велела себе не заморачиваться, все равно что-нибудь придумаю. Хотя своим ободряющим речам я не очень-то верила.

А что теперь, черт побери, делать? Отступать нельзя. А Грейвс…

Он мотнул головой — мол, ты скоро? Шагнув за порог, я устремилась вслед за Грейвсом по коридору. Мы шли по залитой солнцем, спящей Школе. Грейвс то останавливался, подняв руку, и мы некоторое время ждали, то менял маршрут на ходу. Похоже, за три недели он изучил все закоулки и теперь совсем освоился. Это похвально и неудивительно. Знание местности — хорошая привычка и неотъемлемая часть стратегии. Я тоже представляла себе наше расположение. Конечно, надо было лучше подготовиться. А я, дура несчастная, все околачивалась у арсенала или кисла в своей комнате.

Надо было, можно было, следовало бы, Дрю. Но ты здесь долго и не задержишься.

Я старалась шагать тихо-тихо и дышала ртом. Вскоре мы вошли в коридор с бетонным полом — где-то в глубине здания. Грейвс сворачивал направо и налево как будто наугад, и, в конце концов, мы уткнулись в тупик, который оканчивался ничем не примечательной дверью. Грейвс привстал на цыпочки и чем-то щелкнул в маленькой пластиковой коробочке, прикрепленной над косяком. Провода выскочили наружу, а мой друг с улыбкой распахнул дверь. Полуденное солнце ворвалось в коридор, а мы вышли па улицу.

Я сделала глубокий вдох. Преющая листва, размокшая грязь, дождь, ветер, который сразу тронул выбившиеся из косы кудряшки. Как приятно купаться в солнечных лучах! Туман вернется только к вечеру, а сейчас над нами бледно-голубое небо, на котором бело-желтой монетой висело солнце. Над не загороженной деревьями частью горизонта виднелись белые перья облаков. Весной, наверное, здесь очень красиво. Жаль, что я свалю отсюда намного раньше.

Грейвс закрыл дверь с тихим щелчком.

— Пойдем, уже опаздываем.

— Ни в жисть не повторю этот путь, — пробормотала я.

— Ну, в следующий раз попробуем другой. За тобой следят. Уж лучше прогуляться со мной без посторонних.

— Да уж, я вся такая бесценная.

Но есть еще одна светоча. Однако об этом я ему не сказала. По-моему, пока не надо. Еще я раздумывала, как поведать ему про того, кто стащил прядь волос Кристофа. Меня останавливали две вещи. Во-первых, чем он может помочь? А во-вторых, вдруг он спросит, с чего это Кристофу оставлять свой локон у меня в комнате?

И что я могла ответить?

Секреты наваливаются со всех сторон, грозя раздавить.

Я умею хранить тайны. Ну то есть вся моя жизнь, с тех пор, как не стало бабушки, состоит из одних тайн. Но хранить их гораздо легче вдвоем с тем, кто всегда рядом. Справляться в одиночку — все равно, что нести тяжеленный, утыканный шипами рюкзак, который врезается тебе в плечи и который невозможно скинуть даже на время сна.

Грейвс устало вздохнул. И сразу стал похож на Дилана.

— Знаешь, по-моему, дело не только в этом. Смотри, здесь учат выживать, так? Все строго: провинился — выпорют. Но стоит тебе появиться на занятиях — кстати, Крюгер не в счет — и начинаются послабления. Не странно? Будто чего-то ждут.

Крюгер? В смысле, Блондин, который ведет историю? Мне стало легче — он действительно старался меня чему-то научить, так что вряд ли заходил ко мне в комнату. Вопрос «кто же это был?» снова вырос передо мной, и я мысленно вскинула в отчаянии руки.

— Кристоф сказал, чтобы я училась, а он скоро вернется.

Он готовит мой побег отсюда. И вдруг меня оглушило: А как же Грейвс? Ладно, придет время — что-нибудь придумаю. Это я так себе сказала. И тут же расстроилась.

— Ну… Кристофа здесь не очень-то любят. Половина преподов его вообще ненавидят. Волки говорят, что он самоуверенный болван. Только Дилан сохраняет нейтралитет, но у него свои странности. Он все время за тобой следит. Жуть.

— Угу. Здесь все жуть. На то это и Школа для оборотней и полувампиров.

Про Дилана я тоже не знала, что думать. Тут все вели себя странно. Это, впрочем, нормально для тех, кому не в диковинку Истинный мир.

Как хорошо, что у меня есть Грейвс. Когда вернется Кристоф, я уговорю его взять Грейвса вместе с нами. Не отвертится. А когда выберемся отсюда, я все-все расскажу Грейвсу.

Ффух… Груз на душе стал намного легче.

Грейвс рассмеялся:

— И то! Кстати, некоторые преподы точат зуб на Дилана. Или неровно к нему дышат. Прямо сериал «Дикая природа»! Тут намного интереснее, чем в обычной школе.

Во завернул!

— Обычная школа — это те же джунгли.

Я шла за ним по заросшей тропинке. Вернее, почти бежала, чтобы не отстать. В плаще и ботинках он пружинисто летел вперед. Даже улыбался.

— Ага.

— А у нас точно все получится?

Боже. Даже голос неуверенный. И грустный.

— Ты хочешь найти друзей? Им не с чего тебя ненавидеть. Поверь мне.

Кажется, впервые в жизни на лице мальчика-гота я увидела счастье. До этого он в основном с ним боролся. Но сейчас он весь такой яркий и солнечный, голова высоко поднята, волосы откинуты назад. Сейчас проявилось его отличие от урожденного оборотня — он стал более привлекательным. Но эта привлекательность совсем не походила на обостренную красоту дампира.

Счастливое выражение очень шло его лицу, подчеркивая мужественность и отвлекая внимание от неправильных черт — слишком высоких скул, очень большого носа, чересчур крепкого подбородка. И все равно за последние дни Грейвс похорошел. Ну, или хотя бы стал не таким чудным.

Я так пристально его изучала, что чуть не споткнулась. Ускорив шаг, я поравнялась с ним, отмахиваясь от цеплявшихся за одежду колючих кустов. У развилки мы свернули налево и вскоре оказались на небольшой поляне со стороны западного крыла Школы. Здесь лес изгибался, обнимая здание. На поляне собрались десятка полтора вервольфов. Увидев меня, они замерли. Дибс что-то пискнул и ссутулил плечи. Я старалась не смотреть на его волосы. Сердце подскочило к горлу.

— На фига ты ее притащил? — зарычал Спиннинг. На лбу, под эмо-челкой вздулись жилы.

— Она побежит с нами. — Грейвс и бровью не повел.

— Да за ней же следят! — Это подал голос другой парень. Он сидел на поваленном дереве и теперь спрыгнул на опавшую листву. — К тому же она тормоз. А нам ждать некогда.

— Никто не видел, как мы выходили. — Грейвс крестил руки на груди. — И она не тормоз.

— Ой, да ладно! Она же из этих. — Спиннинг сказал это так, будто у меня опасная болезнь.

Грейвс слегка скривил губы.

— Она со мной. Ты что-то имеешь против? Хочешь, чтобы девчонка еще раз надрала тебе задницу?

Я изо всех сил пыталась выглядеть угрожающе. По-моему, получилось быть просто задумчивой. Или страдающей запором. Но тут Дибс поймал мой взгляд и — надо же! — подмигнул. Солнце играло на его маслянистых волосах. И прежде чем он опустил голову, я успела уловить некое подобие ободряющей улыбки.

Никто не заметил.

Я не могла представить, чтобы Дибс прокрался в мою комнату и что-нибудь стащил.

Спиннинг приподнял губу в молчаливом рыке.

— Если ее поймают с нами, накажут не только ее. Давно не получал? Что это с тобой?

— Ей пора узнать больше. — Грейвс сохранял спокойствие. — Если ее поймают, накажут меня. Идея была моя, а хныкать по поводу наказаний предоставляю слюнтяям. Так, мы до вечера будем словеса разводить?

— Не нравится мне все это, — буркнул стоявший рядом с Дибсом жилистый парень с пухлым лицом и светлыми волосами. Прямыми. — Ей за нами не угнаться.

— Угонится. — Грейвс вздохнул и закатил глаза. — Так бежим или нет?

— Пусть попробует, — встрял оборотень-коротышка с темной щетиной на бледном лице. — Если что, она нас не выдаст. Не из таких.

— Да-да, — закивал Дибс, по-прежнему глядя в землю. — Дрю не донесет. Она хорошая. Она не как эти. Те даже брезгуют ботинки о нас вытереть.

Повисла тишина. Все стояли и обдумывали. Очень типичная для вервольфов черта — чтобы на что-то решиться, надо обдумать, а потом еще и согласовать свои действия. Но если вспомнить про их клыки и когти, понимаешь, что это не лишено здравого смысла. Не придут к согласию — передерутся насмерть.

В конце концов по толпе пробежал шепоток. Я попыталась прикинуться невинным ангелом, и вроде вполне успешно, если учесть парочку гнетущих меня тайн.

Грейвс, казалось, выдохнул с облегчением и глянул на меня сверкающими зелеными глазами. Я выпрямила спину.

Очевидно, решение принято.

— Ну, что, — пожал плечами Спиннинг. — Ладно. Своей же задницей рискуете. Как, поспеешь за нами, малышка?

Ненавижу, когда меня так называют.

— Постараюсь. — Сарказм вылез сам, хоть я изо всех сил его скрывала. Грейвс сделал над собой усилие, чтобы не поморщиться.

Как только слова сорвались с моих губ, по собравшимся вервольфам словно пробежал ток. Я глянула на Грейвса. Все стали приводить себя в порядок, отряхиваться, кто-то прыгал на месте — разминался. У всех под кожей чувствовалась огромная энергия, готовая выплеснуться наружу.

Ээ… По-моему, я еще не готова.

Грейвс посмотрел на меня. Знаете, бывает достаточно одного взгляда, легкого движения брови, чуть заметного сжатия губ — и сказано все.

Зеленые глаза вопрошали: Ты уверена?

Нет, слегка шевельнула я бровями. Но я не сдамся.

Он улыбнулся мне уголками губ.

В этот момент Спиннинг развернул плечи, запрокинул голову и стал с силой втягивать в себя воздух, наполняя легкие. Над толпой пронесся потрескивающий звук, и у меня вдруг резко участилось дыхание.

Следуй за воем, предупредил меня Грейвс. Все что нужно, скажу. Я буду рядом.

Вервольфы разом зарычали. Звук, поднимался над нами, как пар. Грейвс напряженно молчал рядом со мной.

Я очень надеялась, что все получится. Потом подумала: ну, если я, выдержала объятия Кристофа, от которых кости трещали, если смогла залезть на крышу Школы и если осталась жива после встречи с Пеплом, уж с этим-то я справлюсь.

Наверное.

Спиннинг резко пригнул голову, на скулах показалась шерсть, глаза загорелись зловещим огнем. Перевоплощение при дневном свете — зрелище то еще. Я совершенно растерялась, увидев, как привычные мальчишеские фигуры расползаются, словно глина под водой, колени подгибаются, руки опускаются до земли. Затем, будто по сигналу, все вскинули головы и завыли.

Вой оборотней — страшная вещь. Стеклянный звук, скачущий где-то по верхним границам слуха, наполненный топотом лап по снегу и колючим ледяным ветром, хватающим за горло. Вслед летит песня разорванной плоти, горячей сладкой крови и хруста костей под острыми белыми зубами.

Хуже всего то, что вой вервольфов завладевает мозгом, проникая глубоко внутрь, и распахивает настежь дверь, некогда захлопнутую обществом, чтобы удержать дикое животное начало — сущность на четырех когтистых лапах, которая живет в каждом из нас. Обычный человек с омерзением отвернется от нее. Здесь в Школе эту сущность называют alter ego. С ее помощью вервольфы преодолевают законы термодинамики и физики, чтобы выпустить зверя на свободу. Грейвс, будучи лупгару, применял ее иначе — для морального давления, а не для физической смены облика. Я не понимала, как это делается и почему. Уж лучше б мне показали и объяснили, а не отправляли на занятия к детсадовцам.

Ну и ладно. Все равно скоро свалю отсюда.

Твердые горячие пальцы Грейвса переплелись с моими. Он стиснул мне руку, и я вздрогнула. Первая реакция — мысленно сжаться в комок и выдавить из сознания маленькие лапки, тихо скребущиеся в ту самую дверь. Но еще саднило то место в глотке, которым я впервые ощутила жажду крови, вой прошелся по нему словно шершавым кошачьим языком.

Вой завершился низкой, грустной нотой, и стая рванула с места. Грейвс прыгнул вперед, и мне пришлось бежать, иначе он оторвал бы мне руку. Ноги поскальзывались на мокрых листьях, меня охватил страх, и снова на языке появился привкус меди.

Грейвс меня тащил. Оставалось лишь переставлять ноги. Другие волки неслись рядом размазанными силуэтами. Я поняла, что ничем хорошим это не кончится.

Перевалив через поросший лесом холм, мы скатились вниз по склону, перепрыгивая через камни, корни деревьев, лавируя между голых дубов и кленов, уцепившихся за землю, чтобы не сползти вниз. Грейвс тянул меня вперед, и на одном из поворотов его пальцы ослабли и выскользнули из моей руки.

Я стала падать. Ударилась ногой о камень, кроссовок соскочил. Сейчас полечу вниз бесформенной массой. У меня подпрыгнуло сердце, я коротко вскрикнула…

…и мир громко щелкнул. Второй ногой я наступила на большой валун, которого раньше не заметила. Я словно очнулась. В тело впились тысячи иголок. Моя ипостась заполняла меня, как жар алкоголя заполняет пустой желудок — как виски с колой, который я пила, пока ждала папу. Горячий комок взорвался внутри, зубы заныли, и даже волосы стало покалывать. Мамин медальон превратился в обжигающую точку и словно плавился на груди.

Вы когда-нибудь бежали так быстро и долго, что сердце вот-вот разорвется? Есть только вы, ваши ноги, ветер в ушах и биение сердца. На каком-то этапе включаются эндорфины, и вы перестаете думать. Тело думает за вас. Оно скачет, как газель, танцует, как звезда, и единственная ваша мысль — Боже, не дай остановиться. Дай выдержать!

Я бегу. Бегу с вервольфами. Вокруг одни расплывчатые силуэты. Издалека доносится высокий вой, искаженный расстоянием и скоростью. Мы бежим вместе, шерсть поблескивает на солнце, глаза горят.

Вервольфы держали меня в центре стаи, перестраиваясь на ходу сложными маневрами. Я каждый раз не знала, кто выбирает маршрут. Мне достаточно было просто бежать, ни о чем не думая — ни о маме, ни о папе с бабушкой, ни о Кристофе, ни о куче проблем, переполнявших голову. Я просто существовала. Как в тайцзи (один из видов боевых искусств — прим. переводчика), когда мир вокруг тает, и остается только движение, сила и энергия, льющиеся по венам: руки как крылья, ноги — как копыта скакуна.

Мы поднялись на следующий холм. Земля сама крутилась подо мной, надо было только иногда опускать ноги и касаться поверхности. Я услышала приглушенный звук хлопающих крыльев — бабушкина сова! — и меня охватила неуемная радость, чувство намного более чистое, чем мучительная жажда крови. Я прозрачный сосуд. Я хрустальная девочка. И это было самое лучшее ощущение в жизни.

Не знаю, сколько оно длилось, но силы начали таять. Тяжелее и тяжелее становилось поспевать за миром, но я очень старалась. Вдруг кто-то схватил меня за руку, и все разом остановилось.

Дрожа, я упала на колени. Меня мутило. Кто-то плюхнулся рядом со мной и стал гладить по спине. Двое парней раскашлялись.

— Господи Иисусе! — ахнул кто-то высоким мальчишечьим голосом. Другой рассмеялся, тоненько и неровно, и тут хохот обуял всех. Даже у меня проскакивали отдельные смешки, а желудок твердил: Зачем же так!..

Ноги горели. Я вся горела. А спина дико ныла от боли. Но это неважно. Важно было то, что Грейвс сидел рядом, тер мне спину и смеялся, как ребенок, встретивший Деда Мороза. С другой стороны ко мне прислонился Дибс. Он стоял на коленях и кашлял. Глаза блестели от слез, слезы катились по щекам, но он совсем не грустил.

Спиннинг присел передо мной на корточки, румяный и обветренный, с застрявшими в волосах листочками.

— Ну, что. Угналась. — Хоть раз он не проявил высокомерия. — Такого еще никогда не было.

— Я же говорил, — выдавил Грейвс, уловив момент между приступами смеха и икоты. — Да и в учебниках написано: светочи быстро бегают.

— Хм, — Спиннинг снова посмотрел на меня. Я постаралась сдержать рвоту. Недаром Грейвс предупреждал ничего не есть перед забегом.

Я выровняла дыхание.

— К-когда… п… повторим?

Тут мы все расхохотались и даже забыли про тошноту. Я забыла про то, как поранилась, залезая на крышу, и про то, что жизнь рухнула, и про то, что я оказалась слепым котенком в гуще событий, в которых мало разбираюсь.

Сейчас я просто радовалась солнцу, вервольфам вокруг меня и тому, как каждый из них стал мне… да, другом. И Грейвсу, который гладил меня по спине и весь светился от счастья. То же я испытала, стоя на крыше Школы и глядя сверху на мир, расстилавшийся у меня под ногами. Но сейчас я не чувствовала одиночества. Сегодня я ощутила радость, казалось, навсегда ушедшую из моей жизни в тот момент, когда ко мне в дверь вломился зомби.

Не все потеряно, друзья!

 

Глава 17

Пустой класс с темной доской на кривой стене находился где-то в недрах Школы. Сейчас, заполненный вервольфами, он нервно вибрировал.

— Значит, тебя тут ничему не учат, — кивнул Спиннинг. — Да, мы заметили.

Интересно, что они еще заметили?

— Ну… Я просто не хожу и все. Зачем мне детсадовская программа? Я ее и в обычной школе могла пройти.

Грейвс замотал головой.

— Прогулы запрещены. За них ждет наказание. Тогда почему тебе все прощают? Ну, понятно, ты на особом счету и все такое, — он пропустил мимо ушей фырканье Спиннинга, — но как-то не сходится. И то, что тебя посадили в отстающую группу, тоже нелогично. Особенно если сама-знаешь-кто может объявиться здесь в любой момент. Наоборот надо было с тобой усиленно заниматься, тренировать тебя, чтобы дать больше шансов выжить.

— А еще Кристоф. — Спиннинг расположился на коричневой скамье, вытянув ноги во всю ее длину. При упоминании этого имени по классу пролетел ропот. — Он уже много лет здесь не появлялся, но его тоже все боятся.

— А ты бы не боялся? — встрял Дибс. — Он опасен. Вспомни, сколько убитых на его счету. Он никогда не стремился никому понравиться.

— Ну, много лет все называют его предателем, но никто еще не сказал ему это в лицо. — Спиннинг пожал плечами. — И вдруг он привозит ее. Я знаю двоюродного брата Хуана — на прошлой неделе говорил с ним во время телефонного часа. Пока Кристоф спасал ваши головы, на него самого тоже охотились. Боевой группе дали задание убить «носферату», но те не поняли, что имелся в виду Кристоф. В результате Кристоф их всех раскидал и запросто мог убить брата Хуана, но не стал. Да еще и надрал задницу вы-знаете-кому, чтобы спасти вот ее.

Меня бросило в жар. Они знают про Кристофа и Сергея? Сейчас, после сна и хорошей, почти до остановки сердца, пробежки мозги заработали четко и ясно. Если Дилан был согласен с Анной, то зачем твердил, что Кристоф будет меня тренировать? Если же нет, то почему молчал, пока она обливала Кристофа грязью? И почему сказал, что он на моей стороне? И какую игру вела Анна? Зачем ей фотографии дома, где умерла моя мама? Я не все помнила про ту ночь, когда не стало мамы. Да и не хотела вспоминать. Боже мой, мне было-то всего пять лет.

Я еще раз прокрутила в голове все имеющиеся факты. Кристоф уверял, что Дилан свой. Не зная того, я поработала курьером, доставив Кристофу его записку. В случае нападения вампиров Дилан должен найти меня. Но даже Дилану я не имела права сказать, что виделась с Кристофом.

Опять не сходится. Но после горячих объятий Кристофа у меня смешались все чувства и мысли… Не думай об этом, Дрю. Но о чем тогда думать? О светлом волосе, оставшемся на тумбочке? О витающих надо мной тайнах, о гнетущем меня вранье?

— Что-то случилось, — сказал другой вервольф. — За ней просто наблюдают. Ну и потом была та ночь.

— Угу. — Грейвс придвинулся ко мне поближе. Он так и не снял плаща, и я теперь поняла, почему. В классе было холодно, особенно когда пот испарялся с разгоряченной кожи. — Никто не пришел, чтобы забрать ее из аудитории и отвести в комнату. Не подозрительно? Если учитывать, как над ней трясутся.

Я посмотрела на потрескавшуюся классную доску. Интересно, когда я в последний раз видела доску, исписанную мелом? В большинстве школ теперь белый пластик, на котором пишут маркерами.

— Дилан не знает, кто обязан был следить за мной в ту ночь. График дежурств исчез, и… — Я осеклась, хотя могла бы еще многое сказать. Но почему я вообще должна верить Дилану? А без упоминания Анны и всего остального больше ничего не расскажешь. К тому же про еще одну светочу лучше помалкивать, тем более, если она так засекречена.

Видимо, я не так сильно засекречена. Убил ли Пепел всех кровососов? Если они все были посланы Сергеем и ни один не вернулся, то он не будет знать наверняка, что я здесь. Если, конечно, предатель — кто бы он ни был — не донес. Или кто-нибудь не выжил и не побежал ему доносить. Кусочки головоломки начали складываться. Наверное, Кристоф это прекрасно понимал и поэтому хотел забрать меня отсюда. Теперь все гадали, успеет ли он вовремя. Во рту у меня пересохло, сердце опять колотилось с бешеной скоростью.

— Черт. — Спиннинг потер подбородок. — Я и не знал. — Его темные глаза задержались на мне. — Это правда?

Я кивнула.

— Обычно меня отводили в комнату — препод или еще кто-то. Но в тот раз Блондин сразу исчез. И никто не пришел.

— Блондин? — хмыкнул кто-то. — Прикольно.

— Крюгер. Со своими ценнейшими лекциями. — Спиннинг даже не улыбнулся. — И как ты оттуда выбралась?

— Я увидела… — начала я и остановилась по привычке никому не рассказывать про сову. Но решила скинуть с души хотя бы одну тайну. — Я увидела сову. Сову моей бабушки. Когда случается беда, сова появляется и помогает уйти от опасности. — Я набрала воздуха. — И я побежала. А там, снаружи я… Я увидела оборотня.

— Кого? — Спиннинг запросто мог прожечь дыру своими глазищами. Он подался вперед, весь в напряженном ожидании, словно я сейчас вытащу из-за пазухи добычу. Которую можно догнать и загрызть.

— Его зовут Пепел. У него полоса на морде…

— Он Сломленный, — сказал кто-то. — Последний Среброголовый. Волк сами-знаете-кого.

— Знаю я, — отмахнулся Спиннинг. — Так ты его видела?

— Я не просто видела. Он убил кровососов, которые гнались за мной. Его будь здоров как отделали. Он меня обнюхал, но не тронул. — Что-то нескладно получалось. — Ну, то есть…

— Он тебя обнюхал?

Посыпались вопросы

— А как он тебя обнюхал?

— А он к тебе близко стоял?

— Он был ранен?

Спиннинг поднял руку.

— Тихо все, черт побери. Сначала самое важное. — Он задумчиво смотрел на меня долгих двадцать секунд. — Дрю. — В первый раз он произнес мое имя без насмешливой улыбки. — Ты знаешь, зачем тебя привезли сюда, а не в главную Школу? Ну, или в какую-нибудь большую Школу?

— В главную… — тупо повторила я и, наверное, выглядела так же. — А эта разве не главная? Не большая?

— Нет, конечно! — Он расхохотался. Некоторые старшие ребята тоже. Нехороший смех. Но они смеялись не надо мной. — Это как исправительное заведение. Мы тут все хулиганы и отстающие. Основная Школа для этого округа — да и вообще самая первая Школа — в Нью-Йорке. Я понять не мог, почему тебя так далеко засунули.

Ого.

— Никто…

Ну, вот, все и сошлось. И конечно же, Анна приехала из большого города. По ней и так видно.

— И тебе никто не сказал, что это филиал? — Он пожал плечами. — Забавно. Но не верь тому, что они скажут, даже если сподобятся. Носферату врут, а вампиры-полукровки недалеко от них ушли. Мы сила, а они тактика — они так сами говорят. И понукают нами.

— Но мы как-то выживаем, — высоким голосом вклинился Дибс. — Сейчас куда лучше, чем раньше. Мне дедушка рассказывал про Темные времена. А они были совсем недавно.

Все согласно закивали, переговариваясь.

— Темные времена… — Один из волков содрогнулся. — Сейчас мы хотя бы не рабы.

— Да уж… — Спиннинг пожал плечами. — Они относятся к нам, как к дерьму, хотя не убивают и не делают рабами. Не такой большой шаг вперед. Но мы еще поглядим, кто кого.

Меня всегда беспокоило отношение Кристофа к тебе, хотела я сказать Грейвсу. Это еще одна тайна, которая давила меня изнутри. Я оттолкнула ее. Никому не говори, велел он. К тому же кто знает, что я скоро уеду?

Грейвс помотал головой, и иссиня-черные волосы упали на горящие глаза. Он был весь на нервах.

— Нет, так мы не договоримся.

— Терпение! — вылез откуда-то долговязый широкоплечий вервольф со светлыми, остриженными под машинку волосами. Я даже не потрудилась взглянуть на него. — Только так можно достичь консенсуса.

— А что мы, собственно, обсуждаем? — поинтересовалась я. Я уже устала, спотыкаясь, пробираться вперед и по капле выколачивать из окружающих информацию. Я жаждала действия.

Спиннинг загнул палец.

— Тебя забросили не в главную Школу, а в исправительный филиал для правонарушителей. Может, для того, чтобы сбить со следа. Но! — Он загнул еще один палец. — Пепел видел, что ты здесь. Значит, в курсе и сама-знаешь-кто. В тот раз Пепел убил носферату, которые гнались за тобой, но неизвестно, убил ли он всех. — Он загнул еще один палец. — Тебе все про все врут и отказываются учить тебя.

— Кристоф говорил, что в Братстве появился предатель, — медленно сказала я.

Спиннинг кивнул.

— Кто бы он ни был, именно он распорядился послать Хуана и его команду убить Кристофа, так?

Все задумались. По крайней мере, я лихорадочно соображала, остальные наморщили лбы. Грейвс слегка поерзал на месте. Потом еще немного. Открыл рот, закрыл его и посмотрел на меня.

— Что? — Вопрос получился более раздраженный, чем я сама. — На кнопку сел?

— Ты приманка. — Слова вылетели резко и остро. — Кристоф хочет выяснить, кто предатель, и держит тебя на веревочке. Ты приманка для Сергея. Тебя могли специально сюда заслать.

При упоминании имени Сергея в комнате словно похолодало — некоторые вервольфы содрогнулись. Кристоф, помнится, произносил его не со страхом, а с нотой ненависти в голосе. И до сих пор оно осколком стекла больно врезается мне в сознание.

Грейвс, казалось, ничего не заметил.

— Он напрягся, чтобы вытащить тебя из города, только когда понял, что главный знает, где ты. А до этого? Просто околачивался поблизости, чего-то ждал, и лишь потом засуетился. У твоего отца был его телефон. По крайней мере, один раз они разговаривали. А преподы, может, и хотели бы тебя учить, но им, видимо, запретил… — Тут он осекся. — Дальше я пока не продумал… Только не понимаю, почему бы все равно тебя не потренировать, даже если потом выставлять как приманку для кровососов. Но то, что ты приманка, это точно. Клянусь своей последней затяжкой.

Останься здесь, Дрю. Верь мне. Теперь все сошлось. Как ни старалась, я не могла найти ни одной ошибки в его логике.

— Да, теперь понятно… Но что же Пепел?

— Пепел? Скажи спасибо, что он тебе кишки не выпустил, — невесело гоготнул Спиннинг.

— А вдруг ему нужна помощь? — не унималась я. — Я все думала, и…

— Хочешь вытащить Сломленного? Помочь Пеплу? Да он наверняка просто растерялся. Или не убил тебя, чтобы потом все удовольствие досталось сама-знаешь-кому.

— Но перед этим он гнался за мной, чтобы убить! — Только тут я осознала, что ору. У меня болела грудная клетка от невероятного груза всей этой путаницы. — В ту ночь он спас мне жизнь. И этому должна быть причина!

Грейвс положил руку мне на плечо.

— Успокойся.

Успокойся? Он хочет, чтобы я успокоилась? Ну уж нет.

Я была на грани взрыва.

— Мы тут чешем языками и ничего не делаем! Что если можно найти Пепла? Мы могли бы ему помочь, и тогда появился бы шанс выяснить что-нибудь еще.

— Слушай, зачем тебе это надо? — поинтересовался Спиннинг. — Ты и тогда на лекции все не могла успокоиться.

Ага. Как раз перед тем, как мы сцепились, и я надрала тебе задницу. Тут я вся похолодела, покрывшись гусиной кожей. Перед тем, как мне захотелось крови. Как вампиру.

— Ты не видел его глаза. — Почти сдавшись, я бухнулась на скамью. — Ты просто не видел его глаза. Я хочу ему помочь.

— Он служит сама-знаешь-кому уже много лет. Еще в Темные времена сама-знаешь-кто с его помощью охотился на его же собратьев. Среброголовых больше не осталось, только Пепел. — Дибс содрогнулся. Он говорил тихо, испуганно и очень печально.

Мои руки сами сжались в кулаки. Я набрала воздуху.

— Но меня он не тронул. И сколько он убил кровососов? Для нашей стороны это ведь совсем неплохо.

И снова по классу пробежало волнение, словно в воду плеснули чернил. Я поняла, что сказала что-то не то.

— «Для нашей стороны». Все вы дампиры такие. Рано или поздно начинаете про стороны. — Губа у Спиннинга скривилась. — Пора волкам приниматься за грязную работу, а вы пока отсидитесь…

Комок ярости снова разросся в моей груди. Десны стало покалывать, и я ощутила, как что-то острое касается нижней губы. Я вскочила на ноги.

— Да пошел ты!

— Не надо так, успокойся… — начал Грейвс.

— Успокойся?! Я могла погибнуть, а это придурок винит во всем меня! — Досада и разочарование бурлили под кожей. Все тщательно упрятанные тайны рвались наружу. — Поищи кого-нибудь другого для тупых подколок типа «ты как они». Я не просилась быть наполовину кровососом! Я даже и не знала, пока за мной не стали охотиться! А папа так и не вернулся! — Я остановилась, чтобы перевести дух. Все молча смотрели на меня. — Теперь никто не может мне сказать, какого черта здесь происходит! Достало чувствовать себя виноватой уже в том, что дышу! Сыта по горло!

— Да никто тебя не винит… — начал Грейвс. К его чести надо сказать, он как мог пытался сгладить острые углы. Но мне надоело, что меня все успокаивают.

— Винит! — Я тыкнула пальцем в Спиннинга. — Вот он! Он говорит, что так мне и надо — по рождению заслужила!

Я выдохлась.

Воздух в классе задрожал ледяным предупреждением. Грейвс хотел снова положить руку мне на плечо, но я увернулась. Дотронься до меня сейчас хоть кто — не знаю, что сделаю.

Жажда крови закипела в груди. С большим трудом я протолкнула ее глубже и заперла на замок. Неужели все дампиры такое ощущают? Каждый раз, когда готовы трансформироваться? Как они выдерживают? Неужели это кто-то может выдержать?

— О, нет. — Один из вервольфов, сидевший на полу у двери, поднял голову и принюхался. — Дампир идет. Препод, наверное.

— Черт. — Спиннинг вскочил на ноги. — Разделимся. Если нас застукают с ней…

— Не волнуйся. — Я уже развернулась, чтобы идти к двери.

Он фыркнул.

— Побежишь докладывать?

— Надо бы, — бросила я через плечо. — Но не суди по себе, придурок. Отец меня правильно воспитал, черт побери. Кто бы там ни был за дверью, я его отвлеку на себя, а вы проваливайте отсюда.

Я выскочила в коридор. В этом крыле было холодно, а кроссовки у меня промокли, и я шла, громко ими чвакая и выкрикивая все, что приходило в голову — в основном ругательства, которые эхом отражались от каменных стен.

Это должно было отвлечь любого препода, который бы сюда забрел. У волков предостаточно времени, чтобы разбежаться по комнатам и уже преспокойненько играть в карты. Или в бутылочку. Да хоть во что. Мне наплевать.

Я ворвалась в столовую, которая оказалась странно пустой. Сквозь высокие окна ее заливало солнце, на столах стояли перевернутые стулья. В ярости я с грохотом повалила один на пол. Ну должен же кто-нибудь прийти на шум! Сердце стучало, как молот, чувство несправедливости подступало к горлу. Комок гнева разрастался в груди, а из глаз брызнули горячие слезы.

— Да пошли вы все! — проорала я. — Кто-нибудь даст мне ответ, наконец?!

— Не стоит так кричать, — сказал кто-то позади меня, и я резко обернулась. Из тени выдвинулся Дилан, тихо скрипнув курткой, и остановился, немного не дойдя до солнечной полосы на полу. — Надо быть осмотрительнее. Если я смог застукать вас в дневное время, то сможет и любой другой.

Секунды две душа выбиралась из пяток.

— Господи Иисусе!

— Нет, это всего лишь я. — Уголки губ поднялись в кривой усмешке, но темные глаза оставались серьезными. И похожие на синяки впадины под ними смотрелись совсем не смешно. — У нас мало времени, Дрю. Пойдем.

Знаете, в любой другой день я бы наверняка просто пошла за ним. Но не сегодня. Надоело ходить то за тем, то за этим, надоело, что меня водят за нос.

— Куда? Что, эта — как там ее? — опять хочет меня видеть?

Дилан вздохнул — так мрачно и так знакомо. Темные круги под глазами подчеркивали напряжение губ. Волосы взлохмачены.

— К твоему счастью, нет. Пойдем, Дрю. Прошу тебя. Мне надо кое-что тебе показать.

Я скрестила руки на груди и не двигалась с места.

— А почему это «к моему счастью»?

— Потому что я не уверен, можно ли доверять миледи. — Он отступил назад в темноту. — Так ты идешь? Или мне ждать своего следующего дежурства?

— Вы были на дежурстве?

Он пожал плечами.

— А как ты думаешь, почему я позволил тебе и твоему юному другу выйти из здания? По крайней мере, я уверен, что он и вервольфы тебя не убьют. Даже если они воры и хулиганы. — Он отступил еще на два шага. Глаза его горели, ипостась дампира то проявлялась, то тускнела, меняя цвет его волос. — Дрю. Поверь мне. Ты захочешь это увидеть. А здесь разговаривать небезопасно.

Здесь?

Я вздохнула. Вот все так и говорят: Поверь мне, Дрю. Доверься мне, Дрю. Дай мне сделать все по-своему, Дрю.

Я чувствовала себя совершенно беспомощной. Впрочем, как и всегда. А мысль о том, что Кристоф, возможно, не собирается возвращаться, что он, наверное, использует меня как приманку и поэтому я могу застрять здесь навечно, кого угодно выбьет из колеи.

Плечи у меня опустились. Я прижала ладони к лицу — пальцы стали мокрыми.

Я пошла за Диланом.

 

Глава 18

Мы долго шли по коридорам с каменными стенами. Дилан ничего не говорил, просто вел меня в северное крыло. В своих тяжелых ботинках он двигался совершенно бесшумно, с особенной грацией Куроса. Даже скрип куртки подчеркивал ее.

Наконец, я решилась раскрыть рот.

— Ээ… А вервольфам ничего не будет?

— Конечно, нет. Я не из гордых. — Он открыл деревянную дверь и на секунду замер, глубоко дыша. — Тебе рассказали отнюдь не все. В свое время я недоумевал, почему тебя направили к нам. Я задумался еще больше, когда поступило указание, что тебе «требуется время на реабилитацию» и что тебя «не следует сразу привлекать к учебе», а преподавателям и охранникам для тебя в этом квартале средства не выделять. — Он заговорил резко. — Потом вмешалась миледи. А когда вмешивается миледи, берегись.

Миледи?

— Вы имеете в виду ту девицу, которая тут на днях была?

Та самая, которой почему-то нужно, чтобы я возненавидела Кристофа. Он ее тоже так называл.

— Та «девица» — глава Братства, Дрю, и председатель Совета. Светочи бесценны. Миледи спасли от носферату за пятнадцать лет до того, как спасли твою маму. Мне кажется, за эти годы у миледи сформировалось некое тщеславие. Интересно… — Он осекся, и я так и не узнала, что ему было интересно. Бесит уже. — В главной Школе ты бы получила все на свете. А здесь нам пришлось обходиться уже имеющимся из-за ограничений бюджета. Я предполагал, что тебя отправят в центр, лишь только будут приняты все необходимые меры. И был уверен, что к тебе приставят целый полк преподавателей и штук пять охранников, как у самой миледи. Но, в директиве сказано: это привлечет слишком много внимания. Ты лучше защищена, если защищена меньше. Иначе все узнали бы про твое спасение, и Сергей стал бы искать следы.

Когда он произнес это имя, воздух не похолодел. И все же звук болезненно отдался у меня в голове. Не сходится.

— Не сходится!

Дилан обнажил в широкой грустной улыбке свои белые дампирские зубы.

— Я тоже так думал. Но меня уже понизили в должности и послали заведовать крошечной исправительной школой для пушечного мяса — сюда, в захолустье. В таком положении глупо задавать вопросы.

Успокоил, ничего не скажешь.

— Подождите-ка…

Он пожал плечами и махнул рукой, отметая прошлое. Кожаная куртка снова скрипнула.

— Да, тебя обнаружил Кристоф. Но это не снимает вопроса о его лояльности. К тому же, ты — это ты. — Он распахнул дверь, и мы вошли. — Я уже долго здесь торчу. Моя преданность твоей матери и Кристофу стоила мне, по меньшей мере, карьеры.

— А как же… — я осеклась. Слова неожиданно кончились. Я попыталась снова: — Ладно. Вы не могли бы любезно поведать мне все с самого начала? Какого черта я тут оказалась?

Я приманка?

Но я опять ощутила теплые объятия Кристофа и жар его тела и… не могла поверить. Просто не могла. И неважно, что все сходится.

Комната оказалась длинной, с низким потолком и без окон. По стенам высились доверху заставленные коробками металлические стеллажи, уходившие куда-то в бесконечность. Единственным источником света служили лампочки в толстых, обтянутых проволокой и опутанных паутиной стеклянных плафонах. Помещение походило на заброшенное бомбоубежище.

— Я считаю, ты здесь потому, что кто-то выжидает своего часа. Самое странное, что я не могу дозвониться ни до одного из моих обычных абонентов. Заблокирован весь узел. Возможно, для твоей защиты. Но все больше и больше свидетельствует о том, что никто не знает о твоем местонахождении. Ни в главной Школе, ни в Братстве, кроме Огаста и Миледи. Но от Огаста давно не было вестей. Он не ответил на два моих послания, которые я передал через его коллегу — кстати, одного из моих друзей. — Дилан захлопнул дверь и так резко повернулся ко мне, что я отшатнулась. — Кристоф тоже неизвестно где.

Он вопросительно смотрел на меня. Знал ли он, что я отнесла его записку Кристофу?

По идее, должен. А значит, он ведет свою игру. Но какую?

— Разве Огаст пропал? — Горло у меня будто сжалось до булавочной головки, я с трудом выговаривала слова. Огаст был давним папиным другом. Именно ему я позвонила, чтобы проверить рассказ Кристофа. Как раз перед тем, как все завертелось и встало с ног на голову, когда появилась похитительница снов. Перед тем, как небо почернело средь бела дня и все затмил Сергей…

Я содрогнулась. Кожа, покрытая высохшим потом, чесалась и воняла.

Я уже слишком хорошо знала этот кисловатый запах.

Запах страха.

Я даже не помнила, что значит жить без постоянного страха. Дилан смотрел на меня секунд десять, и вдруг я резко и обжигающе осознала, что я здесь совсем одна. Никто не знал, где я. А он говорил страшные вещи: раз я просто исчезла, меня не хватится никто из тех, кто мог бы помочь.

Но ведь в случае очередного нападения Кристоф велел обращаться к Дилану. Он говорил, что Дилан свой. И еще сказал, что скоро заберет меня, а я, если хочу, могу сомневаться сколько угодно.

Черт. Я уже никому не верю. Даже себе.

— Вот, стащил из арсенала. — Дилан сделал едва заметное движение и уже рукояткой вперед протягивал мне пистолет. Это был тот самый, калибра девять миллиметров, который я сдала в арсенал в день своего приезда в Школу. Я тогда думала, что буду здесь в безопасности. Сердце подскочило к горлу. — Если я прав в своих подозрениях, Школа для тебя небезопасное место. В общем-то, тебе нигде не безопасно, но особенно здесь.

Я взяла пистолет. Холодный металл тяжело лег в руку. Привычным движением проверила обойму — все посеребренные папины патроны на месте.

— И что мне теперь делать?

— Идем, кое-что покажу. Кстати, кобура-то есть?

Я пожала плечами.

Хм, нет. У меня же нет доступа в арсенал. А все мои вещи в грузовике, который Кристоф где-то спрятал. А с Кристофом никак не свяжешься.

— Может, мне его в лифчик засунуть?

Не хотела я так язвить. Но боже, как же мне хорошо с пистолетом в руке! Просто до смешного хорошо!

Дилан вздохнул. Фирменно, по-дилановски.

— Ладно, потом подумаем. Идем дальше.

Я шла за ним между двумя рядами книжных стеллажей, предусмотрительно направив дуло пистолета в пол.

— Так что вы мне покажете?

Он слегка приподнял плечи.

— То, что я долго от всех скрывал. Это расшифровка, которую упоминала миледи. Но у нее существенно отредактированный вариант, а у меня оригинал.

Я резко выдохнула.

— Ого! У вас?

— Вот видишь. Я был уверен, что ты заинтересуешься. Агент, который застенографировал разговор, мой друг и настоящий Курос. — Он ссутулился, как будто вся тяжесть мира обрушилась на него. — Он умер один и в страшных мучениях. Его предали. Я не поверил ему, когда он передал мне конверт и велел никому не говорить о нем, пока не будет чрезвычайных обстоятельств.

— То есть сейчас как раз чрезвычайные обстоятельства?

— Я уверен, Дрю, что можно так считать. — В конце длинного стеллажа Дилан резко свернул направо и продолжал идти, пока мы не оказались возле тяжелой деревянной двери в каменной стене. — Я думал передать ее Кристофу, но, вероятно, ты увидишься с ним раньше меня. Если, конечно, он еще жив.

Он странно посмотрел на меня грустными глазами.

Желание рассказать ему про свидание с Кристофом боролось во мне с голосом рассудка, который повелевал держать рот на замке. Здесь все лгали. Не хватало еще узнать, что и Грейвс пудрит мне мозги.

Нет. Нет, только не он. Не может быть.

Но Грейвс спокойно резвился со своими друзьями-вервольфами. В общем-то, они неплохие ребята, просто тупые и злобные. Что с них возьмешь.

А если все равно никто не знает, что я здесь, то и наплевать.

Дилан отпер дверь массивным железным ключом.

— В нашем распоряжении два часа, пока на дежурство не заступит Крюгер. К этому моменту тебе лучше быть у себя в комнате.

— Ого, целый план.

В груди снова забурлил водоворот ощущений. Господи, почему здесь нет папы? Или Огаста. Или Кристофа. Пусть хоть кто-нибудь придет и все устроит.

Я в сотый раз отогнала эти мысли и шагнула в проем вслед за Диланом.

* * *

Я сидела на кровати и смотрела на закат, золотом лившийся в окно. Пистолет лежал на тумбочке, обращенный дулом в угол за дверью. Копия стенограммы — три с половиной листа печатного текста — покорно притулилась у моих босых ног.

С первого взгляда было ясно, что дата и время проставлены по военному образцу. По верху и низу каждой страницы шли ряды цифр. В середине, заполняя все белое пространство стройными колоннами, маршировали маленькие черные муравьи — мелкие, убористые буквы.

SFR-1: Все сведения засекречены и хорошо охраняются.

SFR-2: Не твое дело. Где она? Мы готовы заплатить.

SFR-1: Оставь свои деньги при себе. Эта сука должна умереть.

SFR-2: Могу устроить.

Это они говорили о моей маме. Обсуждали ее убийство так же спокойно, как еще один пункт в списке покупок. Там упоминался и «муж» — папа. Обо мне ни слова.

Конечно, судя по дате, мне всего пять лет. Неужели я была маминой тайной?

Я так крепко зажмурилась, что перед глазами засверкали желтые искры. Это было самое страшное воспоминание. Страшнее даже, чем папины глаза с гниющими белками и замутненной радужкой. Страшнее, чем его мертвое тело, которое, шаркая и раскачиваясь, шло прямо на меня.

Воспоминание о маме лежало на самом дне глубокого колодца моей души. Я содрогнулась, когда оно всплыло на поверхность.

— Дрю, — произносит она ласковым, но настойчивым тоном. — Просыпайся, милая.

Я тру ладошками глаза и зеваю.

— Мамочка?

Мой голос звучит глухо. Иногда это голос двухлетнего ребенка, а иногда девочки постарше, но всегда удивленный, тихий и сонный.

— Вставай, Дрю, — говорит мама и, протянув руки, поднимает меня с негромким оханьем, будто не веря, что ее дочь так выросла.

Я уже большая девочка, и меня не надо носить на руках, но спать так хочется, что я не спорю, а лишь погружаюсь в тепло маминых объятий, прислушиваясь к учащенному ритму ее сердца.

— Я люблю тебя, солнышко, — шепчет она, касаясь губами моих волос.

Мама окутывает меня запахом свежей выпечки и тонким ароматом духов.

В этом месте сон развеивается. Я слышу чьи-то шаги или, вернее, биение пульса. Сначала тихое, но потом все громче, и с каждым новым ударом ритм учащается.

— Я так люблю тебя, детка, — повторяет мама.

— Мамочка… — Я склоняю голову ей на плечо.

Она несет подросшую дочь на руках. Когда мама

ссаживает меня на пол, чтобы открыть дверь, я не протестую.

Мы спустились вниз в чулан. Я не помню, откуда мне это известно. Мама останавливается перед непонятным квадратным отверстием в полу, где уже в одеялах и на подушке с родительской постели лежат несколько моих мягких игрушек. Меня снова сжимают в крепких объятиях, а потом усаживают в подпол, и тут впервые накатывает беспокойство.

— Мамочка?

— Мы поиграем в прятки, Дрю, солнышко. Ты спрячешься здесь и подождешь, пока отец не вернется домой с работы.

На обычную игру не похоже. Раньше я пряталась от папы в чулане, чтобы напугать его, но не посреди ночи и не в тесной дыре в полу, о существовании которой я даже не подозревала. Никогда!

— Мамочка, не хочу так играть, — лепечу я, пытаясь выбраться из подпола.

— Дрю! — Мама больно хватает меня за руку, но потом ослабляет хватку. — Солнышко мое, нам нужно сыграть в эту особенную новую игру. Спрячешься здесь в чулане, и когда папа придет домой, он обязательно найдет тебя. А теперь ложись и будь хорошей девочкой!

Я не хочу прятаться в чулане и хнычу: «Не буду, не буду!».

Но я послушный ребенок, поэтому устало сворачиваюсь калачиком на дне темного теплого подпола. А тень на мамином лице становится глубже, только мерцают во тьме глаза, приобретая цвет голубого летнего неба. Мама заботливо укутывает меня одеялом и улыбается одними губами, пока я в изнеможении не закрываю глаза. Сон еще не сморил меня. Сквозь дремоту я слышу, как она опускает люк подпола, и вокруг становится совсем темно. Однако в подполе пахнет мамой, и потом я так устала. Издалека до меня доносится далекий, еле различимый звук — это щелкает замок двери в чулан.

Перед тем как сон улетучивается, я слышу мерзкий, пробирающий до костей зловещий хохот, будто кто-то посмеивается надо мной и в то же время пытается говорить, набив рот острыми лезвиями. Чувствую, что мама рядом, но ее охватывает отчаяние. Вот-вот случится непоправимое.

Я резко открыла глаза. Солнечный свет потоком лился в окно.

Просто плохо долго не бывает. Постепенно становится хуже и хуже, а потом все взрывается, и уже ничего не поправить. Будь мы с папой сейчас на юге, мы бы готовились к очередной вылазке — на полтергейста или призраков тараканов или аллигаторов — да на кого угодно. Или он бы готовился, а я варила бы обед, ходила бы по кухне туда-сюда, а он заряжал бы обоймы, наполнял ампулы святой водой, по ходу дела играя со мной в «Двадцать вопросов Охотника». Он спрашивал, я отвечала — обычно правильно. И за каждый верный ответ зарабатывала «Умница, Дрю! А еще один слабо?».

А вопросы действительно неслабые. От «как развеять полтергейст?» до «как нужно себя вести, если в баре полно Иных?». И если я задумывалась дольше, чем на тридцать секунд, он никогда не бросал меня, а тут же отвечал сам и объяснял. Не то что некоторые, кто называет себя учителями.

Скажи, Дрю. Скажи вслух.

— Нет. — Я вздрогнула от своего собственного голоса. Вот она я, сижу в этой комнате, довольно милой, ничего не скажешь, но холодной, бездушной и небезопасной. Дилан только что привел меня сюда, усадил на кровать, положил рядом пистолет со стенограммой и предупредил: Никому не доверяй. Если будет еще одно нападение, прячься. И не вылезай, пока не услышишь отбоя. Возьми с собой пистолет, но, ради всего святого, держи его в укромном месте.

И перед тем, как закрыть за собой дверь, добавил: Постараюсь найти Кристофа. Нужно дать ему знать, что связь заблокирована, а атаки вампиров участились. Надо вытаскивать тебя отсюда.

И вот я сижу здесь и медленно схожу с ума. Скажи это, Дрю. Ты можешь.

— Он умер, — прошептала я.

Меня воспитала бабушка. Потом, в ту ужасную ночь, ее не стало, и у меня было ощущение, что я куда-то бесконечно падаю, пока не приехал папа, чтобы подписать бумаги и забрать меня с собой. Я так и не поняла, как он про все узнал, но, с другой стороны, бабушка и его воспитала. Он не особо верил в «эти деревенские предрассудки», но каждый раз, нечаянно рассыпав соль, бросал щепотку через плечо. Глупо было бы этого не делать, когда охотишься на скачущих по ночам тварей.

Он все-таки доверял «шестому чувству», никогда не смеялся, если ему говорили про интуицию, и никогда не сомневался в моей.

— Он на самом деле умер…

От повторения картина становилась все ужаснее. Словно я только что поняла, что не сплю и что никогда больше не проснусь утром и не увижу, как отец на кухне заряжает обоймы или смотрит телевизор в своем любимом шезлонге или…

И больше никогда мы не помчимся на машине с открытыми окнами, а я не буду держать на коленях атлас, чтобы говорить папе, куда сворачивать. Никогда больше не буду передавать ему патроны в разбитое окно, пока на него набрасываются твари. Больше не суждено нам вместе угадывать, против какой нечисти из Истинного мира придется сражаться в следующий раз.

Больше не услышу я его дыхание посреди ночи, не увижу, как он сгорбился в кресле перед телевизором, не попробую его фирменных воскресных оладий на завтрак, не вздрогну от громкого стука в дверь и возгласа: Дрю, малышка, ты дома?

Больше не будет вечеринок чили. Больше не почувствую я теплой руки у себя на плече. И больше не успокоит меня папа среди ночи, когда я проснусь от собственного крика — после четырнадцати лет это случалось не так часто, но все равно приятно было осознавать, что он рядом.

Он на самом деле умер. Я осталась совсем одна. «Безопасное место» превращалось в змеиное гнездо. Как тот маленький магазинов котором мы побывали перед отъездом в Дакоту. Вдоль стен в стеклянных террариумах медноголовые и водяные щитомордники воняли, отвратительно шипели и с глухим стуком бросались на стенки своих темниц. Подлые такие. Нападают без предупреждения. Я стояла посреди магазина, а у папы был секретный разговор с его владельцем. А вдруг папа тогда узнавал телефон Кристофа? Или что-то еще?

Я потерла мокрые от слез щеки. Ненавижу плакать. В голове туман, лицо горит. Я сложила листок пополам, оставляя по краям влажные следы.

Мечи малайка все еще лежали под кроватью. Рядом с ними — папин бумажник и темное пятно. Как раз его я схватила и притянула к себе. Это была моя черная холщовая сумка, вся в грязи после событий в Дакоте. Я тщательно упаковала в нее все необходимое, пока мы с Грейвсом прибирались в доме, а Кристоф ругался с кем-то по телефону по поводу того, кто должен приехать и забрать меня. Казалось, это было в прошлой жизни. Тогда я еще считала, что все можно уладить, если очень постараться.

Деньги — в кошельке и в маленьком потайном отделении в дне сумки. Папа показал, как его туда вшить и как им пользоваться. Удостоверение личности — тоже там. И там же — запасная обойма для пистолета. Еще гигиеническая помада, блокнот с Йодой на обложке, расческа, две ручки, платок, смена белья и кусок гостиничного мыла — мало ли что? И папина черная записная книжка, которую я решила держать под рукой. Но Огаст пропал, а кому еще звонить? К тому же здесь и телефона-то нет. Даже в кабинете у Дилана. Спиннинг что-то говорил насчет «телефонного часа», но я не представляла, как тут можно связаться с внешним миром. Я была изолирована хуже арестанта.

Еще в сумке лежал компас и карты дорог Флориды и обеих Дакот. Карты теперь вряд ли пригодятся, а вот компас надо оставить. Карманный фонарик тоже. Я щелкнула выключателем — работает. И запасные батарейки есть. Рядом оказались дорожная упаковка ибупрофена, бутылочка святой воды, флакончик с солью.

Свой пружинный нож я сунула в один из маленьких кармашков, вшитых в заднюю стенку сумки. Он звякнул — в кармашке лежало два серебряных доллара и несколько железных гвоздей. Ну, то есть, они стальные, однако благодаря некоторому количеству железа могут защитить от всяких тварей — духов, призраков, фейри и прочих.

При мысли о фейри я содрогнулась. Обращаюсь к тем, кто считает, что фейри — это нечто милое с крылышками! Молитесь, чтобы никогда не встретить какого-нибудь сида в плохом настроении, потому что они могут украсть несколько лет жизни. Молитесь, чтобы никогда не услышать в ночи звук серебряных рожков, эхом звенящий в долинах между холмами, в то время как по пустой дороге стучат лошадиные копыта — это дикая охота ищет свою жертву. Бабушка учила меня никогда, ни под каким видом не связываться с миром сидов.

Я, конечно, перегнула палку и сама испугалась не на шутку. Но приятно было чем-то заняться. Хотя бы что-то планировать, а не слепо следовать за другими. Я даже во сне могла приготовиться к дальней дороге.

Папин бумажник отправился в потайное отделение. Стенограмму, аккуратно свернув, я положила в папину записную книжку. Потом взяла пистолет и еще раз проверила обойму — по привычке. Затем, сорвав с подушки наволочку, завернула пистолет в нее. Да, жаль, нет нормальной кобуры. Но от одного сожаления ничего не появится.

Давай, Дрю, думай хорошенько. И быстро. Как бы поступил папа? Рассуждай логически.

Что-то мне в последнее время плохо давалось рассуждать логически. Но я честно попробовала еще раз.

Итак. Анна хотела уверить меня, что Кристоф предал мою маму. Но он спас меня, поэтому ничего не сходится. К тому же она считала меня совсем дурой. Но две фотки дома, в котором мы когда-то жили, не изменят моего отношения к Кристофу.

Если только…

В сознании вдруг все взорвалось, и внезапно образовались новые связи. Черт.

У меня затряслись руки. Подняв их, я увидела, что даже пальцы дрожат. Я схватила медальон и стала его тереть большим пальцем изо всех сил, словно пытаясь стереть с души страх.

Бесполезно было показывать мне те две фотки. Если только она не хотела выведать, что еще я знаю о том доме. Она очень внимательно изучала меня, хотя и старалась не смотреть на меня впрямую.

И зачем ей самой приезжать? Здесь же опасно для светочи. Вот и я тут заперта, а кто-то будет решать, что со мной делать. И кто будет решать? Анна? Или Сергей? Да какая разница?

Дрю, есть одно хорошее слово. Забей. Вот и все.

А как же Пепел? И Кристоф? Он ведь просил подождать. Но можно ли на него надеяться?

Неважно. Ты никому из них не поможешь, если тебя убьют. Блондин сейчас дежурит и может отследить каждый твой шаг, но, когда стемнеет и начнутся занятия, он уйдет. И будет шанс.

Шанс на что? Что я могу сделать? Я не собираюсь лазать по крышам ночью.

Ну, по крайней мере, я знала, что Кристоф жив. Видимо, я единственный человек, кто это знает наверняка. Но в любой момент с ним может случиться все что угодно.

А вдруг Кристоф использовал меня как приманку? Но у меня внутри все протестующе всколыхнулось. Ведь каждый раз при мысли о нем я ощущала жар его тела и легкий аромат яблочных пирогов. Может, нужно подождать…

Дрю, ты опять ждешь, чтобы кто-то пришел и спас тебя. Не выйдет. Я судорожно выдохнула. Теперь все зависит от тебя.

А что будет с Грейвсом?

Черт. Единственный прокол в плане. Но если я исчезну, может, и ему ничего не будет грозить? А ему здесь так хорошо, пусть даже это исправительная школа. Он так счастлив со своими новыми друзьями.

С друзьями, которые обвиняют меня в том, что я родилась на свет. Господи.

Тень наползала на окно по мере того, как садилось солнце. Лучи стали медово-золотыми — лучшие мгновения заката, не упустите их! Я никогда особо не увлекалась фотографией, но помню, как зарисовывала такие лучи, пока бабушка пряла или готовила ужин, напевая что-то или бормоча проклятия бульону и овощам. Я скучала и по ее пению — не в мотив, — и по мерному стуку старинной прялки. Наверное, эта прялка до сих пор стоит, укрытая от пыли, в углу у очага — как раз там, где бабушка ее оставила. Дом, теперь принадлежавший мне, был закрыт на все замки, ключи лежали в грузовике. А его Кристоф где-то спрятал.

Однако была и вторая связка, и я знала, где она. В металлической коробке, закопанной под большим гранитным камнем, который бабушка каждое новолуние поливала свежим молоком.

А еще каждое новолуние она закрывала дверь на засов. И ее дом оставили в покое. Вот почему я всякий раз вздрагиваю при мысли о фейри.

Ненавижу ждать. Нервы на пределе. План полностью сложился у меня в голове, и чего я на самом деле очень хотела, так это машину. Любую.

Кстати, а как доставляют еду в Школу? И кто занимается стиркой?

Вот тут я пожалела, что хандрила и прогуливала уроки. Надо было разнюхать, что и как. Да, но на уроках меня бы все равно ничему путному не научили. Тут явно не хотели, чтобы я хоть в чем-нибудь разобралась.

Так, к чему это я. А, ну да. Машины нет. Есть только я. И пустынная дорога, уходящая от Школы и где-то далеко вливающаяся в шоссе. Так далеко, что даже с крыши не видно. Она вьется лентой через леса и поля, с обеих сторон глубокие канавы. К шоссе она подходила чуть севернее городка, в который обычно совершали свои вылазки вервольфы. Там можно купить карту…

А что дальше? Ты здесь никого не знаешь. Каждый новый человек — большой вопросительный знак. Если Огаст — член Братства, остальные папины друзья тоже могут в нем состоять? А если Огаст исчез, где гарантия, что и другие тоже не исчезнут, как только позовешь их на помощь?

От таких раздумий у меня разболелась голова. Но нужно сделать первый шаг — выбраться отсюда. Как только я начну действовать, в голове все прояснится.

Грейвс и Кристоф в один голос твердили, что вампирам легче убить меня вне стен Школы, даже такой маленькой. Но пусть сначала найдут.

Я встала с кровати. Что обычно надевают, когда отправляются спасать свою шкуру? Наверное, несколько слоев одежды — желательно шерстяной, и ботинки — ноги теперь самое главное, а кроссовки слишком хлипкие.

Рубашку Грейвса забрали в стирку. Странно, почему я об этом подумала?

Я словно очнулась от долгой зимней спячки. Но меня все еще трясло.

 

Глава 19

Стемнело рано. С северо-востока набежали тяжелые тучи, небо стало иссиня-серым, вдалеке погромыхивал гром. Тумана, как ни странно, не было. Я привыкла, что здание и лес вокруг словно закутаны в вату, и теперь все казалось неприятно голым.

Тучи мне тоже не нравились — слишком уж необычные, похожие на темные толстые одеяла, спускающиеся все ниже и ниже, и вот они уже касаются верхушек деревьев. Такое же, черно-серое небо было в Дакоте, в тот день, когда я встретилась лицом к лицу с Сергеем.

Страшная погода. Вампирская.

Я стояла у окна, сжав в руке медальон, и смотрела на тени, стелющиеся по пустому саду. Школа уже проснулась — я ощущала ее тихое бурление. Каждый вечер повторялось одно и то же. Только на этот раз я мерзла даже в трех свитерах, джинсах и почти новых ботинках. Сумку я надела через плечо, перекинув ремень по диагонали. Немного поразмыслив, переложила нож в левый задний карман. Если вовремя про него вспомню — и про пистолет тоже, — меня так просто не убьешь.

Я снова прокрутила все в голове. После звонка на первый урок — вниз по лестнице, там по коридорам и на улицу. Единственный шанс.

Я в последний раз обвела комнату взглядом: перед шкафом на полу груда одежды, постель смята. Какая же я стала неряха. Папа прочитал бы мне целую лекцию.

Боже. Теперь мне так не хватало его нотаций. Например, на тему «всегда прибирайся в комнате, Дрю, чтобы под обстрелом ты сразу могла найти все, что нужно, — и спасешь свою шкуру».

Ощущение одиночества обдало жгучей волной. Я остановилась у двери, закрыла глаза и прислушалась, ослабив тот кулак, который бабушка всегда учила мысленно сжимать в голове. Такая сжатая собранность необходима, если боишься ляпнуть что-нибудь не то или развесить уши. К тому же на своем деле не сосредоточишься, если будешь слушать всех и каждого, — твердила мне бабушка до посинения. Уж она-то умела не отвлекаться. Интересно, а как бы она сейчас все это разгребла? Воспоминание о ней тяжелым камнем подкатилось к горлу.

В коридоре за дверью явно ощущалось чье-то присутствие. В какой-то момент я пожалела, что не вылезла в окно, но при мысли, что нужно будет карабкаться по крыше в темноте, коленки у меня задрожали. Одного раза хватило. Кроме того, весь смысл в том, чтобы выбраться отсюда, пока не наступили те самые «чрезвычайные обстоятельства».

Я ждала, едва дыша. Ощущение присутствия постепенно растаяло как раз перед первым звонком. Он прокатился по коридорам, приглушенный закрытой дверью. Время завтракать. Или ужинать — это как посмотреть. Ребята сейчас встают, одеваются и идут в столовую.

Я глубоко вздохнула, повернула ручку и шагнула в коридор. Здание тихо гудело. Странно как-то гудело, лихорадочно. А может, это у меня в голове?

Это у тебя в голове, Дрю. Думай о деле.

Я все еще медлила. А как же Грейвс?

Чем дальше ты от него, тем ему безопаснее. Вервольфы о нем позаботятся. А вот для тебя они ни фига не сделают, так что давай двигай отсюда.

Дверь с тихим щелчком закрылась за мной. Я сделала два шага и замерла на месте. Воздух наполнился новым звуком. Сирена! Ее вой прорезал тишину, словно горячий нож масло. Это не учения. Чувство опасности впилось в меня острыми коготками.

Школа вся напряглась, а я, как только замер звон, сцепив зубы и сжав кулаки, понеслась по коридору.

Лучшего шанса на побег у меня и быть не могло.

* * *

Самые лучшие планы — и те не без изъянов. Я рассчитывала попасть в холл на первом этаже, из него в прилегающие коридоры, а оттуда направо и в галерею с дверьми по обе стороны. Половина из них вела во внутренний дворик, другая — на пустующую площадку с качелями и кортами. С площадки оставалось нырнуть за живую изгородь, а там…

В общем, туда я не добралась. Повернув направо в галерею, я услышала, что кто-то бежит навстречу. Каждый шаг отдавался тяжелым гулким эхом — явно не человек. Я отпрыгнула назад за угол и огляделась в поисках укрытия.

Ничего. Пол, застеленный ковром, лампы дневного света, голые стены, запертые на замок классы по обеим сторонам, еще коридоры, которые ведут в столовую, и две подсобки.

Подсобки! Замечательно! Одна была закрыта, другая нет. Я нырнула в нее, плотно затворила дверь и съежилась в темноте. Бедром ударилась обо что-то металлическое. Подхватила руками, чтобы не упало — оказалось, ведро. Я выдохнула. Хоть бы за своим гвалтом они меня не услышали.

Шаги прогромыхали совсем рядом — будто шел целый строй. Тяжелые страшные шаги, словно удары железными столбами по мерзлой земле.

На языке гнилостным фонтаном взорвался вкус крови и восковых апельсинов, а в горле, как бутоны, отозвались те самые чувствительные места. Зубы заныли. К ним было больно прикасаться даже губами и языком. Холодные мурашки побежали по рукам и ногам.

Шаги были быстрыми. Я содрогнулась, осознав, что они поднимаются по винтовой лестнице наверх.

Тайна раскрыта. Теперь они знали, что я здесь. Какой-нибудь раненый вампир все же смог уйти и рассказал обо мне Сергею. Или предатель добрался до него и поведал, что я сижу тут в очаровательной голубой комнате, как полуфабрикат в духовке.

Черт. Я… Черт побери. Страх хватал меня за загривок, как щенка, и тряс из стороны в сторону. Что-то скрипнуло и погнулось — это я случайно села на край ведра.

Они идут в твою комнату, — раздался в сознании безжалостный папин голос. — Беги, малышка!

На ватных ногах я вылезла из каморки, тихо прикрыла за собой дверь и ринулась по коридору. Все мое существо протестовало. Оно жаждало вернуться назад и спрятаться в темноте, пока кто-нибудь не придет на помощь.

Трусливый заяц. Беги, Дрю.

По коридору, потом резко направо, как я и планировала с самого начала. Я бежала даже быстрее, чем обычно. Ботинки глухо шваркали по ковру. В галерее темнота уже подступила к самым окнам и стеклянным дверям. Я забыла: ведь снаружи меня видно всем.

Черт. Черт-черт-черт! Остается только бежать прямо к выбранной двери в надежде, что никто не заметит. Может, они слишком заняты…

Мощный взрыв потряс здание. Стены хрустнули, как хрустит свежая простыня, когда ее резко встряхнули. Стекло в окнах и дверях треснуло и разлетелось дождем осколков. Меня сбило с ног и ударило о каменную стену. Плечо взвыло от боли. Я сползла на пол бесформенной массой. Оказалось, к лучшему, потому что в этот момент начался вой. Я сидела у стены, безуспешно пытаясь зажать уши руками. Вой продолжался без перерыва и без устали, он царапал мне мозг изнутри. Я прижимала ладони к ушам и тоже кричала. Во мне вспыхнули ненависть, страх и боль, жгучими фейерверками жаля нервную систему. Это была борьба. Я боролась, чтобы вернуть себя себе.

Тут тоненькая теплая струйка выскользнула из носа и нежно погладила верхнюю губу. Не подумав, я облизнулась. Привкус меди разлился по языку, проник дальше и пробудил жажду.

Зубы пронизала боль. Два острых кончика коснулись нижней губы. Я заставила себя подняться на четвереньки и поползти. Наружу. Надо выбраться наружу.

Жажда крови пылала во мне, но она же оборвала тот вой в голове, который стегал меня словно железным прутом, и дала мне возможность снова собрать сознание в кулак. Пол был покрыт осколками стекла. Я с трудом встала на ноги. Морозный воздух со свистом наполнял галерею. Неуклюже обрушившись на дверь, я нырнула в холод. Стояла ясная ночь, острые точки звезд излучали бесполезный свет. Чуть не спотыкаясь, я побежала к площадке. Единственные не сломанные качели слегка раскачивались вперед-назад. Мои ботинки глухо стучали по бетонному покрытию.

Вой позади меня прекратился. Но с другой стороны Школы воздух разорвал следующий, острый, как осколок стекла, вой. Только сейчас я заметила, что все вокруг уж слишком ярко освещено. Кинув взгляд через плечо, я поняла, в чем дело.

Школа пылала. Вроде бы в каменном здании немногое может гореть, однако оранжевые с синим языки пламени прыгали и ползали по башням, высовывались из выбитых окон и превращали ночь в сонмище скачущих теней.

Пламя показалось мне подозрительным, уж слишком много ярости слышалось в его треске. Тут не обошлось без носферату. Огонь был неестественным, как неестественны и кровососы.

Пламя поутихло, синие язычки исчезли, но менее жутким зрелище не стало.

Ого. Я стояла и смотрела. Если дойдет до библиотеки, то всей учебе конец. Черт побери.

Еще один оглушительный взрыв сотряс здание, и снова послышался крик.

На этот раз юный, человеческий. По сути своей. Несмотря на едва различимое рычание.

О нет. Черт, нет. Нет, нет, нет!

Там же ребята, которых я знаю. Коди, Спиннинг, Дибс…

Боже мой, и Грейвс! А там пожар!

Не отвлекайся, Дрю. У тебя прекрасный план, ты успеешь убежать.

Несколько мгновений я медлила, мучаясь от нерешительности. Острые клыки впивались в нижнюю губу. Половина моего «я» жаждала нырнуть за живую изгородь на краю площадки. Вторая половина тихо уговаривала вернуться и перелопатить там все, пока не найду Грейвса. У меня есть пистолет, запасная обойма и нож. Достаточно.

Но…

Замолчи! Это был бабушкин голос, громкий и ясный. Ты пойдешь туда и найдешь мальчика. Он никогда бы тебя не бросил!

Никогда. Я знала, что он никогда бы меня не бросил. Но ведь я же хотела как лучше для него.

Он ведь уже тебя бросил! Вечно носится со своими мохнатыми дружками! Давай, Дрю!

Два голоса воевали в моем сознании, и я понятия не имела, какой одержит верх. Но тело само развернулось и побежало к горящему зданию на верную смерть.

Я сама не поняла, почему.

 

Глава 20

Я бежала вдоль галереи. Он или в столовой, или в комнате — звонка на урок еще не было. Так что, если они…

И снова сотрясающий землю взрыв. Господи. Они что, притащили какой-то супердинамит, чтобы все здесь раскурочить?

В трех шагах от меня на землю упал объятый синим пламенем предмет и завертелся, бешено шипя, как змея. Я отскочила в сторону и вдруг поняла, что перестала дрожать. Во-первых, есть дело, а во-вторых, слишком жарко. Пот стекал по спине и бокам, словно передо мной открытая духовка — жар шел во все стороны. Мамин медальон, как кусок льда, холодил кожу.

Завернув за угол здания, я перескочила через догорающие обломки и решила не подходить близко к стенам. По лужайке перед Школой носились силуэты, подъездная дорога пестрела прыгающими тенями и зловещими оранжевыми отсветами. Каменные львы у входа словно ожили — подняли головы и оскалились. В изумлении я встала, как вкопанная.

Передо мной открылось поле боя.

Огромная мощеная площадка перед входом кишела гибкими волчьими фигурами. Вервольфы скакали и крутились на месте, кто-то отпрыгивал в сторону, чтобы зайти сбоку — и все они сливались в темную бесформенную массу и двигались с нечеловеческой скоростью. Их глаза горели. Здесь были и дампиры — они держали оборону перед ступенями, по которым я поднималась в день своего приезда. Один из них сжимал в руках два длинных тонких клинка, не сверкавших на свету. У другого я заметила деревянные мечи. Малайка. Это был Блондин. Его кудри мерцали в неровных отблесках. Он поднял голову и что-то крикнул — и все дампиры сомкнули ряды.

У меня подогнулись колени. Я не видела Грейвса; несколько секунд меня шатало, как пьяную. Еще один взрыв разорвал воздух, и вдруг подул ветер. Туман стал заволакивать все пространство вокруг, пробираясь между неподвижных и скачущих фигур, словно ощупывая их длинными пальцами.

Вервольфы опрокинулись и сдали позиции, дампиры на ступенях сбились в кучу. Все двигались молниеносно, я даже растерялась, не зная, что делать дальше. Папа никогда не говорил, надо или нет ввязываться в гущу боя.

И я стояла, как дура, уставившись на весь этот хаос. И тут позади меня раздался душераздирающий вой, разорвав ночь пополам. Ветер тронул шею под заплетенной косой, и я резко обернулась. Мир снова замедлился, но на этот раз я ощутила, как в голове что-то выгнулось, и мир словно загородили прозрачным оргстеклом. Было немного больно, будто я растянула связку и не подождала, пока заживет.

Волк завис надо мной, белая полоса на морде вспыхнула в отблесках пожара. Я резко выдохнула и, упав на землю, откатилась в сторону. Камни больно впились мне в спину через свитер. Всполохи огня странно плясали вокруг волка, который приземлился неподалеку, и только в этот момент я поняла, что целился он вовсе не в меня.

Черт!

Я вскочила на ноги, нашаривая потайной карман сумки. Пришло время достать пистолет — все сражавшиеся перед входом в Школу уже нас заметили.

Пепел, рыча, присел передо мной. Два раза он клацнул зубами, в стороны полетела слюна. Я сдавленно вскрикнула и на заплетающихся ногах стала отступать назад. Он снова зарычал, его бешеные глаза светились неземным огнем. Новый взрыв потряс Школу, и ближайшая к нам стена начала рушиться с невероятным грохотом. Пепел прыгнул по направлению ко мне, я снова вскрикнула и попятилась дальше. Меня осенило: он не нападает, а просто огрызается, как пастушья собака. Отгоняет в сторону! И подняв голову, я поняла почему.

Все вампиры, которые до этого пытались попасть в школу, теперь смотрели на меня. Пожар освещал их в причудливых застывших позах — вервольфов, зависших в воздухе, дампиров на лестнице, — я даже увидела ошеломленного Крюгера, — все уставились на меня с разной степенью ужаса на лицах.

— Све-та-чаааа! — Ветер подхватил полный ненависти возглас, а лица слились в одну карикатурную гримасу ярости с острыми клыками. — Све-та-чаааа!

Черт!

Носферату перестроились и размытой массой бросились в мою сторону. Пепел отчаянно зарычал и метнулся ко мне — белая полоса на морде оставила в воздухе след, как бенгальский огонь. Это вывело меня из шока, я крутанулась — так, что коса описала дугу, — и, рванув с места, понеслась вдоль стены Школы. Я знала: у меня ничего не получится. Теперь было ясно, зачем они атаковали Школу. И снова я бежала, чтобы спасти свою шкуру.

Я еще не свернула за угол, когда меня нагнали страшные звуки — высокий, холодный и резкий, как треск бьющегося стекла, вой вервольфов, пронизывающее улюлюканье дампиров и ужасный, впивающийся в мозг тысячью осколков, крик носферату. Это смертоносное трехголосье, записанное и воспроизведенное на большой громкости, могло бы привести к остановке сердца.

Медальон подпрыгивал на груди под свитером, обжигая кожу ледяным холодом. Зубы ныли от сильной боли, и если бы хватило дыхания, я бы закричала. Но времени на это не было — за спиной, сотрясая землю, грохотали шаги. И я сделала то, что могла. Не самая удачная мысль, но ничего другого не оставалось. Пробежав вдоль стены до галереи — сумка шлепала по ноге, сжатые кулаки молотили воздух, — я подскочила к самой большой пробоине и, собрав все свое

мужество, бросилась вперед, в чужеродное пламя.

* * *

Пламя. Дым в воздухе. Добежав до конца коридора, я упала на четвереньки и поползла дальше. Осколки стекла сверкали в языках огня и хрустели у меня под коленками. Я очень надеялась, что не пораню руки. Во рту снова вкус воска и гнилых апельсинов. Я сплюнула и услышала шипение. От жара, как от масла, кожа заблестела и натянулась. Пламя стало еще более зловещим — в оранжевых языках заискрили синие огоньки. Они расползались по каменным стенам, разнося жар. Оранжевое пламя двигалось вместе со мной, синие огоньки отступали.

Позади раздался крик. Если вы никогда не слышали крик гибнущего в сражении вампира, то считайте, что вам повезло. Звук длится и длится, проникает в мозг, бьется внутри черепа, отскакивая от стенок, пробирается глубже и глубже; вы вот-вот закричите сами, и в этот момент край мироздания приподнимается, открывая вашим органам чувств отвратительные ощущения, погребенные в недрах подсознания.

Я ползла дальше по объятой пожаром галерее, ковер плавился и прилипал к рукам. Наконец, через еще одну дверь я вывалилась в сад — инстинктивно следуя потоку прохладного воздуха. Кашляя и пытаясь отдышаться, я поползла в самый центр. Дым стоял стеной. Горящие предметы глухо падали вокруг, как метеориты.

Ну, что, Дрю, не лучший выход.

Я чуть не свалилась на гравий, успев кинуть взгляд через плечо. Позади стояла стена рыжего огня и черного дыма, вампиры не появлялись, но их колючая энергия пропитала воздух. Это была смешанная с агонией ненависть, полыхавшая, как сейчас полыхала Школа. Я попыталась закрыться от этого звука, поперхнулась и закашлялась, но все равно ползла дальше.

Кусты в саду тоже горели. Я нацелилась в середину сада — там стояли каменные скамьи с деревянными спинками, краска на которых уже дымилась. Я залезла под одну из них, съежилась, как могла, подобрала колени и прислонилась спиной к каменной ножке скамьи. Подтянула к себе сумку, вынула пистолет. По щекам бежали слезы — не от страха или боли. Просто вокруг расползался дым, плотными пальцами щупая глаза. Меня сотрясали приступы кашля.

Я-то думала, прорвусь через галерею и найду какой-нибудь не охваченный огнем уголок, в котором удобно спрятаться. А оказалась в ловушке. Вампиры до меня здесь не доберутся, но огонь может сделать всю работу за них. Впрочем, я все равно предпочту заживо поджариться, чем быть растерзанной на части кровососами.

Ой ли? Дышать становилось тяжелее. Я съежилась еще больше, пытаясь у самой земли найти пригодный для дыхания воздух. Медальон по-прежнему холодил мне грудь и как будто гудел. От свитера шел пар, краска на скамейке от нагревания испускала химический запах. В углу сада расцвел огненными цветами сухой розовый куст.

Ничего себе! Я смотрела на тонкие колючие ветки, которые шипели и потрескивали. Пистолет выпал из руки. Все было в огне, перед глазами поплыл туман, голова закружилась.

— ДРЮ-У-У-У-У-У!! — Долгий протяжный крик.

Я не узнала голоса, который заставил пламя колебаться. Я закашлялась, задыхаясь от дыма. Вокруг все словно на размытой картинке, синие язычки пламени подобрались вплотную к мощеной площадке, сужая круг оранжевого огня. Скамья становилась невыносимо горячей. И вдруг мне представилось, как у меня в руке взрывается пистолет. Оружие может взорваться от жара. Так говорил папа.

Не надо, Дрю, подумала я, перевалившись на бок и схватив пистолет. В этот момент среди пламени замаячила темная фигура.

— ДРЮ-У-У-У!

Я опять закашлялась, пытаясь прочистить легкие. Дышать нечем — везде сплошной дым. Перед глазами все затуманилось.

Кто-то, не переставая, чертыхался. По крайней мере, мне так послышалось, но слова были какие-то необычные, как будто иностранные. Крепкие пальцы схватили меня за плечо и вытащили из-под скамейки. Я слабо сопротивлялась, пальцы, державшие пистолет, ослабли. Что-то прижалось к моей щеке — сначала дерн, потом что-то мягкое. Меня тащили. Мир вокруг обрушился. Я куда-то падала. Все тело содрогалось от рева пламени. И вот я в огне, телу нестерпимо больно, кожа облезает. А потом мы вырвались наружу, на прохладный воздух и покатились по земле, от нас с шипением шел пар. А дальше…

— Достаньте кислорода, черт возьми! — кричал кто-то. Какие-то руки схватили меня, я, кашляя, пыталась отбиться ногами и кулаками.

— Успокойся! — На этот раз я узнала голос. — Черт побери, Дрю, мы же хотим помочь.

Грейвс? Я попыталась выговорить его имя и поперхнулась. Глаза почти не видели, кожа обожжена. Я раскинула руки, пытаясь вдохнуть больше воздуха… И все. Меня вывернуло наизнанку…

Мне протерли лицо чем-то влажным и прохладным. Как хорошо… Я закашлялась. Меня повернули на бок, я поперхнулась сгустком соплей и сплюнула. Кто-то поддержал мне голову, засунул что-то в нос, и я ощутила прохладу, успокоившую обожженные легкие. Я снова опустилась на холодную землю, мокрая трава колола кожу. Руки и ноги отказывались повиноваться. Кто-то обнял меня, я заморгала, и из глаз хлынули слезы, смывая налипшую грязь.

— Господи Иисусе, — прошептал Грейвс. Рядом кто-то кашлял и ругался. Послышался треск и рычание. — Оставьте его в покое, он ее вытащил! Оставьте его!

Последние два слова были сказаны громовым, не терпящим возражений голосом, и шум стих, если не считать гула пожара.

— Я послежу за кислородом, — услышала я голос Дибса. — Поставьте на максимум — она чуть не задохнулась.

— Никогда раньше не видел Поджигательниц. Думал, они давно вымерли, — сквозь приступы кашля проговорил кто-то.

— Вот, одну откопали. — Это был голос Спиннинга. С трудом узнала его без привычной ноты издевки. — Очень постарались, наверное. Как же, тут ведь светоча. Боже.

— Ты мне мешаешь. — Дибс говорил четко, как знающий свое дело профессионал, окончательно утратив дрожащий испуганный тон. — Отдай, ты не медик.

— Ты сможешь ее нести? — смертельно усталым голосом спросил Спиннинг. — Они вернутся после перегруппировки.

— Я ее понесу, — твердо сказал Грейвс. — Ты как?

— Бывало и получше, — Спиннинг слабо кашлянул. — Ничего, дотяну. Пойдем.

— А с ним что делать? — спросил кто-то. — Он же из этих.

— Его тоже понесем, — немедленно среагировал Грейвс, словно уже привыкнув отвечать на все вопросы. — Если оставим здесь, его убьют. Пошли.

Меня потащили. Все силы уходили на дыхание, остальное было неважно. Благословенный прохладный воздух коснулся моих вымазанных сажей щек, а ноги безвольно волочились по земле. Я все моргала в надежде, что зрение восстановится. Пока я видела только черно-серые пятна. Голова склонилась набок, как у пьяницы.

— Что с ней? — Хриплый голос, который я не узнала, хотя и должна была. — Что?..

Я поперхнулась и сплюнула. Плевок глухо шлепнулся на землю. Бр-р-р. Гадость. Песня боли, звучавшая во всем теле, переросла в хор растянутых мышц и обожженной кожи. Я не ощущала мамин медальон и забеспокоилась, но тут меня настиг еще один приступ рвоты, и пока он не закончился, до всего остального мне дела не было.

— Нормально все с ней. Оглушена немного. — Грейвс говорил с тревогой в голосе. Меня теперь не только тащили, но и раскачивали из стороны в сторону. Правая моя рука была перекинута через плечо одного, левая — через плечо другого. Я висела между ними, как огородное пугало. — По крайней мере, дышит.

— Дайте мне посмотреть. Дайте посмотреть на нее. — Шорох, шаги. Все стихло. И тут кто-то издал резкий, болезненный звук. Потом легко дотронулся до моего лба, крупинки песка чуть царапнули кожу. короткий вздох. — Господь в небесах, дзякую. Благодарю тебя.

— Может, уже двинемся? — послышался раздраженный голос Спиннинга. — Я больше не хочу биться с кровососами и Поджигателями.

— Они наверняка выставили посты. — Голос хриплый и такой знакомый, но я не могла определить его обладателя. — У нас есть вода?

Спиннинг раздраженно вздохнул.

— Дилан прорвался на запад. Они идут быстро, производя как можно больше шума, чтобы отвлечь от нас внимание. Пойдем. — Раздался хлюпающий звук.

— Пей на ходу. Не отстанешь?

— Тот день, когда я отстану, будет для меня последним.

Наконец, я узнала хриплый голос. Сердце радостно подскочило. Мне пришлось откашляться и сплюнуть, и только потом я смогла выговорить:

— Кристоф? — Слово царапнуло мне горло. Ты вернулся.

Меня охватило неимоверное облегчение, которое, к несчастью, не улучшило самочувствия.

Тот, на плече у которого была моя правая рука, слегка напрягся.

— Я здесь, малютка. — Он снова закашлялся. — Дыши. Все остальное за нами.

Он и в самом деле говорит уверенно.

— У м-м-меня…

Губы отказывались работать. Голова кружилась. А так много нужно ему сказать! И столько спросить. Но ведь он вернулся. За мной.

— Потом, пташка, потом. Ты дыши, дыши. — Под ногами снова зашуршала трава, мы двинулись дальше. — Твой ангел-хранитель здесь, Дрю. Не бойся.

 

Глава 21

Чуть позже зрение начало возвращаться. Скачками. А еще через какое-то время я уже могла держаться на ногах. Штука в носу оказалось трубкой от кислородного баллона, который нес Дибс, поддерживавший меня слева. Грейвс шел справа. Волосы спутаны, плащ опален. На щеке запеклась кровь, челюсти крепко сжаты.

У меня чуть не разорвалось сердце. Я дернула рукой, он повернул голову.

— Эй, — тихо окликнул он меня, — ты как, малыш?

Рот был полон всякой гадости. Я сплюнула, и Дибс нервно хихикнул.

— Хорошо, — с трудом выговорила я. — А что случилось?

— Ад вырвался наружу. — Грейвс шел, не глядя под ноги. Деревья прижимались к нам вплотную, а на глаза словно набросили покрывало. Я не ослепла, просто было очень темно. Как бывает за городом. Вокруг ощущалось постоянное движение, мерцающие то тут, то там глаза напомнили, что я в центре стаи вервольфов. — Они ворвались в Школу. Там была вампирша с рыжими волосами, так от одного ее взгляда все взрывалось. Спиннинг и Дилан…

— Побереги силы, — послышался хриплый голос Кристофа. — Мы еще в опасности.

— Кристоф? — не утерпела я. — Где ты был? Я думала…

— Везде понемногу. А теперь замолчи. — На этот раз он не стал церемониться, но тут же смягчил тон. — Неужели тебе нравится влезать в жуткое и опасное? Повремени-ка денька два, а?

Кристоф, я просто пытаюсь выжить. Спасибо.

Я тупо переставляла ноги — левая-правая, левая-правая. Как мне хотелось положить голову Грейвсу на плечо. Меня шатало. Кислород приятной прохладой гладил обожженное горло. Зубы больше не ныли. Вроде бы. Я опустила голову и вздохнула. Закашлялась — не очень громко. И тут внезапно все остановились.

Вдалеке послышался вой. Вампир! Источаемая им ненависть проникала в сознание, на языке снова взорвался вкус восковых апельсинов. Я опять задрожала, а сил, чтобы совладать с собой и отбросить эти ощущения, не было.

— Будь ты проклят небом и адом, — тихо сказал Кристоф, но от его холодных и решительных слов темнота наполнилась опасностью.

— Черт, — поддержал Кристофа Спиннинг. — Давайте быстрей, народ.

— Что случилось? — прошептала я.

Грейвс только качнул головой и крепче обхватил меня, словно стараясь оттащить от Дибса. Хрупкий светловолосый вервольф тоже дрожал — то ли сам испугался, то ли я его так трясла.

— Кто-то только что погиб. Будем надеяться, что Поджигательница. Это наша первоочередная цель. Без нее носферату опасны, но не всемогущи, — терпеливо объяснил Кристоф. — Дыши, Дрю. У нас есть еще кислородный баллон?

— Только этот.

Спиннинг нырнул в сторону. Мы снова плавно и бесшумно заскользили через ночной лес. С глазами у меня творились странные вещи: иногда сквозь темноту я отчетливо видела движущиеся фигуры, каждую ветку дерева и все изгибы коры. Зубы вдруг взрывались болью, а потом — так же внезапно — возвращалась тьма.

В голове роились вопросы, на которые я не могла найти ответ. Я слегка сжала правой рукой плечо Грейвса.

— Я боялась, что ты там внутри. — Голос безбожно хрипел.

— И поэтому побежала прямо в огонь? — Он был изумлен.

Ничего себе!

Думала, что смогу сбить вампиров со своего следа. В двух словах не объяснишь, а сил не хватало. Но я все равно решила попробовать:

— Да, но, понимаешь…

— Тихо. — Кристоф черной тенью застыл на месте, голубые глаза светились. У вервольфов глаза просто слегка мерцали — У Спиннинга желтыми искорками, у Грейвса — зеленым огнем. И каждый раз, когда он моргал, зеленые огни на мгновение исчезали, и у меня замирало сердце.

Бег вдруг прекратился. Никто не двигался. Я прислонилась к Грейвсу. Его рука, обнимавшая меня за плечи, слегка напряглась. Я старалась дышать не очень громко. Кислородный баллон тихо скрипнул, и я вздрогнула. Мы с Дибсом дрожали вдвоем. Я сжала зубы, чтобы они не стучали.

Лес вокруг наполнился тихими звуками. Я не могла понять, то ли это обычная ночная какофония природы — совсем тихо ведь никогда не бывает, — то ли это что-то другое. И вдруг почувствовала себя ужасно маленькой и страшно уязвимой посреди стаи волков.

— Нам нужна маскировка, — прошептал Спиннинг. Он наклонился к черной фигуре — Кристофу. Две пары глаз светились в темноте. — Ты совсем истощен?

Кристоф моргнул, нарочито медленно. Голубой свет его глаз остановился на мне.

— А я думал, надо будет упрашивать.

Последовал шорох — Спиннинг пожал плечами.

— Я не хочу умирать. И я в ответе за них.

— Идет. — Слово резануло острыми краями. — Мне нужно утолить жажду.

Эти четыре слова упали, как камни в тихую воду, и бесследно исчезли. Вервольфы разом напряженно притихли.

— Погоди-ка. — В голосе Грейвса звучала тревога. Я попыталась поднять голову, но она снова опустилась. Несколько прядей выбились из косы и теперь упали на лицо. — О чем речь?

Спиннинг даже не слушал. — Я не дам никого из своих. Бери либо меня, либо…

Быстрое движение. Грейвс потрясенно вздохнул, а Кристоф внезапно оказался прямо передо мной.

— Дрю, — тихо и ласково позвал он. Царапающей резкости в его тоне уже не было. — Ты мне поможешь?

Я сглотнула. Во рту был кислый дымный привкус.

— Конечно. А как?

Кристоф придвинулся еще ближе — но не как тогда. Я ощутила его жар.

— Дай мне руку.

— Черт, нет! — Грейвс дернулся, словно хотел оттащить меня в сторону.

Я уперлась ногами в землю.

— Что тебе нужно?

— Я хотел кое-что у тебя одолжить. Оно к тебе вернется, вот увидишь. Но сейчас это будет спасением для всех нас. — Голубые глаза, светясь в темноте, в упор смотрели на меня. Мне показалось, или они уже не такие холодные, как раньше? От него пахло дымом, однако сквозь дым я учуяла пряную ноту яблочного пирога. Господи. Даже после всей этой заварухи он умудрился не растерять аромат кондитерской. — Ты должна дать мне ключи, Дрю.

Эта фраза имела смысл только для меня и для Грейвса. Когда-то я не доверилась Кристофу и чуть не попала на обед к Сергею. А теперь мы в чаще леса, у нас на хвосте вампиры, а рядом — горстка перепуганных подростков. Которые, между прочим, сделали все, чтобы меня спасти. И которые сейчас мирно завтракали бы или направлялись на первый урок, если бы не я.

Ничего нового, Дрю. Из-за тебя все попадают в беду.

Я облизнула пересохшие, вымазанные сажей губы.

— И они смогут отсюда выбраться?

— Мы все сможем отсюда выбраться, — уверенно сказал Кристоф. — Просто мне нужно кое-что у тебя взять.

Что? Деревянные мечи? Я же их оставила в Школе.

— Хорошо. А что? — К горлу подкатил комок. Грейвс дернулся, но я осталась на месте.

— Ты не обязана, — испуганно прошептал Дибс, — Дрю…

— Дай мне руку, — повторил Кристоф. — Любую.

Я стащила тяжелую левую руку с плеча Дибса и ткнула ею куда-то вперед, откуда шел голос Кристофа.

— Я не знаю, что ты хочешь сделать, но вот тебе моя рука. — Я прислонилась к Грейвсу, который теперь тоже дрожал. Непонятно, как я вообще держалась на ногах — из-за стресса или еще из-за чего-то. — Они нас догоняют. — Неизвестно, откуда я это узнала. Звуки из леса приближались — отвратительное хихиканье и топот ног.

Теплые пальцы сжали мне запястье. Осторожно переместились в центр ладони. И тут странное ощущение пробежало вверх по всей руке. Я должна спросить.

— Кристоф?

Он замер.

— Что, радость моя?

— Где ты пропадал?

Я и вправду приманка? Что ты делал? Ты сказал, что уйдешь, но вот ты здесь.

— Я занимался приготовлениями, чтобы потом приехать и забрать отсюда мою птаху. — Впившись пальцами, он поднял мне руку ладонью вверх. — Ты думала, я тебя брошу?

В этот момент я увидела, как сверкнули его зубы, и вдруг поняла, что он собирается делать. Осознание ясной волной захлестнуло голову, и если бы я не была так напугана, истощена, так одинока и разбита, наверное, попыталась бы увернуться.

Грейвс снова издал странный звук и крепче обхватил меня — я почти падала.

И тут Кристоф погрузил клыки мне в запястье — туда, где бьется пульс. Словно ржавые шипы пронзили руку, боль пронеслась по нервам и застучала в голове. Меня охватило страшное ощущение: из меня выкачивают жизнь.

Больно. Вам когда-нибудь было настолько плохо, что хотелось умереть, чтобы положить конец страданию? Вы никогда не ощущали, как что-то глубоко в вашем теле — то, о чем вы и понятия не имели, — рвут на части? А оно дает отпор, цепляется за ребра и внутренние органы, прежде чем оторваться совсем.

Я стала оседать. От маминого медальона шла волна холода.

Грейвс издал тихий страдальческий звук и подхватил меня.

— Дрю… — прошептал он.

И снова чувство опустошения. На этот раз костлявой рукой оно сжало мне горло, достало до мозга и сдавило нежную ткань, которой я думаю. Мысли и воспоминания смешались и закрутились вихрем, улетая куда-то вдаль.

Грейвс держал меня. Я пыталась крикнуть, но не могла — голосовые связки словно замерзли. Во мне замерзло все. И только одна мысль сумела выскочить из бесконечной, мучительной агонии.

…не надо… прошу… пожалуйста не надо больше ненадоненадоненадо…

Но настал и третий раз. И теперь было хуже всего. Ужасные жестокие пальцы не тронули плоть. Они царапали, ковыряли и терзали меня — самую мою суть, ту невидимую материю, которой я и была. Душа? Нет, не очень подходит. Но близко.

Копали, царапали, тянули и терзали, круша мою невидимую сущность. И вдруг что-то вырвалось из меня стремительным потоком. Голова запрокинулась, дыхание остановилось. Грейвс опять тихо охнул и попытался оттащить меня от Кристофа.

Кристоф вскинул голову, вытянув клыки из моей плоти, и крепко сжал мне запястье, не отпуская жесткой хватки чуть пониже локтя. Выдохнул, дрожа всем телом, а Грейвс снова хотел оттащить меня. Моя рука безвольно натянулась между ними, как у резиновой куклы, плечо горело от боли, а я не могла вымолвить ни звука.

Глаза Кристофа загорелись пуще прежнего По ним заструились прожилки, как будто в воду капнули пищевой краситель.

— Как сладко, — прошипел он и вдруг странно подался вперед, опустив голову и опять крепко сжав меня запястье, словно собираясь повторить.

Я хотела закричать, но не могла. Тело не повиновалось. Оно, безвольное и словно подмороженное, просто висело.

— Кристоф, — послышался беспокойный голос Спиннинга. — Ээ… Кристоф?

Звук словно балансировал на острие ножа. Вокруг стояла тьма. Моя голова запрокинулась еще дальше. Грейвс уже держал меня обеими руками. Я была так вымотана, что с трудом дышала. Вдох-выдох, вдох-выдох, ребра словно отказывались подниматься. Невозможно тяжело было втянуть в себя воздух, который я ощущала на лице. И вместе с тем весь океан атмосферы теперь опустился на меня, грозя раздавить.

— Господи, — прошептал Грейвс. — Что ты с ней сделал?

И снова сверкнули зубы Кристофа:

— Лишь ненадолго одолжил ее, щенок. — Слова резанули мозг, как скребок по обледеневшему ветровому стеклу. Я вздрогнула. — Не волнуйся. Никому из них я не дам запустить свои грязные клыки в мою принцессу.

Боль и невероятная усталость крушили каждый нерв и мускул моего тела. Где-то позади нас вновь раздался холодящий душу вой.

— Нужна маскировка, — не отставал Спиннинг. — И…

— Я знаю, что вам нужно. Заткнись.

Подойдя вплотную, Кристоф дотронулся до моего лица, пробежав пальцами по грязной щеке. Я вздрогнула. Грейвс попятился, держа меня на руках. Как странно. Он передвигался абсолютно бесшумно. Лес вокруг потрескивал и вздыхал в темноте. Дрожащий, но беззвучный рык током пробежал у Грейвса под кожей — я ощутила его всем существом.

Они стояли лицом друг к другу — два парня, и я отчетливо осознала, что сейчас случится что-то плохое. Ощущение витало в холодном воздухе.

— Они приближаются, — прошептал кто-то.

Кристоф рассмеялся — тихо и очень грустно, совсем не так, как обычно смеялся Грейвс — надрывно, с сарказмом.

— Я спасаю не вас, — очень тихо сказал Кристоф. — Я спасаю ее. Помни об этом.

Он повернулся и буквально исчез. Лишь воздух с легким щелчком сомкнулся в том месте, где он только что был. Кто-то из вервольфов резко вздохнул. Спиннинг выругался себе под нос. Плотный белый пар заклубился из земли, как раз оттуда, где стоял Кристоф. Туман поднимался, вытягивая длинные крючковатые пальцы, и уже трогал меня за щиколотки. От его прикосновения по телу побежали мурашки. Именно такой туман сопровождает появление кровососов. Постойте. А что он только что сделал?

— Кровавый туман, — сказал кто-то. — Он закроет нас, а Кристоф сможет напасть на них. Погнали.

В этот момент все вдруг посерело, став непонятным и словно размазанным. Дибс помог Грейвсу взгромоздить меня на спину, как маленького ребенка, которого катают на закорках. Я хотела попросить прощения, но не могла даже пошевелиться.

И снова начались гонки через лес, все пролетало мимо и сливалось в единую массу. Моя голова безвольно моталась и подпрыгивала у Грейвса на плече, а он тихо чертыхался. Внутри меня дергало и ныло, как больной зуб. Похоже на головную боль, только не в голове. Не в голове, а в той невидимой сущности, где обитало мое «я», и которая не была связана с костями и мускулами.

— Грейвс… — прошептала я ему в плечо.

И тут же меня поглотила темнота, а внутри продолжало невыносимо болеть. Я проваливалась куда-то, где все было разорвано на части, и, пока я падала, целый хор голосов мерзко хохотал.

 

Глава 22

Я приходила в себя медленно, рывками. Сначала увидела сероватый свет, пробивающийся сквозь горизонтальные щелки. Почувствовала тепло на щеке, словно кто-то согрел ее горячим дыханием. Услышала голоса — в основном, Спиннинга и Грейвса.

— Она еще без сознания? — В тоне какая-то злая обеспокоенность. Да и голос дрожит.

— Пока да. И кто тебя просил такое предлагать…

У Грейвса был усталый, измученный голос. Мы уже никуда не бежали. Ветер поглаживал мне волосы, и я наконец-то ощутила не только запах дыма, но и аромат прелой листвы, свежего воздуха и металлическую ноту раннего утра или позднего вечера.

— Черт, а что было делать? — Послышались шаги. — Ладно, все встаем. Пора в путь.

Горизонтальные щелочки сузились и исчезли. Я снова провалилась в темноту. Что-то внутри меня ощущалось по-другому, но я не поняла, что.

Меня окружили звуки, похожие на хлопанье крыльев — я ожидала увидеть сову, но она не показывалась. Крылья рассекали воздух бешено и ритмично, вторя биению сердца. Горизонтальные щелки засветились вновь — это приоткрывались мои веки.

Снова голоса. На этот раз они переругивались.

Меня словно порвали на части, а потом собрали не в том порядке. Руки обнимали что-то, а спиной я прислонялась к стволу дерева. Ноги болтались. Сделала вдох: дышать уже не так трудно, как раньше. Ребра и легкие решили поработать в унисон, а воздух перестал быть тяжелым, как свинец.

— Вампиры уже попрятались. Если, конечно, Рейнард оставил кого-то в живых. Нам нужно двигаться дальше и найти надежное укрытие.

— И где же ты его найдешь? К тому же Спиннинг тяжело ранен. Мы не можем его оставить.

— Ты тут не главный. Мы вон ее тащим. Его тоже, что ли?

— Да пошел ты! Мне плевать, что я не главный. Мы никого не бросим.

Это говорил Грейвс. Надо же, он может быть таким — злым, решительным. Рычание вот-вот прорвется сквозь слова. Он знает, о чем говорит, и не потерпит возражений.

Я осознала, что у меня открыт рот. Вкус такой, словно там что-то сдохло. Я сжала губы и попыталась пошевелиться. Тусклый свет, проникавший сквозь щелочки, стал ярче.

— Ой-ой-ой! Кого ты хочешь насмешить? Дампир еще подумает, что ты тут командуешь.

Шорох. Меня перевернули на бок. Я тихо застонала, как от кошмарного сна. Ничего себе…

— Давай прямо сейчас и выясним, — тихо сказал Грейвс. Рычание перешло в глухое потрескивание.

Боже…

Мысль была четкой и ясной, от этого стало еще легче. Внутрь пробралась маленькая частичка тепла. Медальон оттягивал шею. Глубоко во мне все ныло и зудело, как едва затянувшиеся раны. Но вместе с мыслью пришло осознание собственного бытия. Я есть, я существую. Я Дрю.

А это Грейвс.

Внезапно на меня обрушилась жизнь, цвета и звуки. Я открыла глаза. Оказалось, что меня поддерживает Дибс — весь бледный, он огромными испуганными глазами смотрит в центр импровизированной арены, образованной стоящими и сидящими по кругу вервольфами. Некоторые даже лежали прямо на земле. Масляно-белый, почти светящийся туман заполнял собой пространство между деревьями. Неуверенно перекликались птицы. Пахло утренней зарей — если вы хоть раз выходили на улицу, когда встает солнце, то поймете, о чем я: первые лучи только-только прорываются из-за горизонта, в воздухе появляется металлический привкус, и все жаждут хорошей дозы кофеина.

В середине арены стояли Грейвс и черноволосый парень. На волосах у Грейвса сверкали капельки воды. Туман был такой плотный, что казалось, нас заключили в шар, а весь остальной мир перестал существовать.

У моих ног лежал Спиннинг. На лице у него засох огромный кровоподтек. Одежда изодрана, тело покрыто запекшейся или еще свежей кровью — черной, вампирской и алой, человеческой. Он был весь изжелта-белый, часто и поверхностно дышал, бока ходили туда-сюда.

Грейвс подался вперед. Тот, другой парень — стройный, черноволосый, с короткой стрижкой и с большими, горящими яростью глазами — отшатнулся назад, словно его ударили. Между ними, как дымка над асфальтом в жаркий день, стояло невидимое напряжение.

— Не советую сейчас со мной связываться. — Грейвс говорил медленно и четко, тщательно артикулируя каждое слово — у него начала трансформироваться челюсть. Однако командный голос не потерял своей звучности. Противник отшатнулся еще дальше, едва устояв на ногах, вжав голову в плечи.

— Мы все погибнем, — заскулил он. Всю его наглость как рукой сняло. — Ты к этому не готов.

— Я не готов?! Да пошел ты! — огрызнулся Грейвс. — Я с рождения готов, ты, лох печальный! Валяй, проверяй, если неймется. Только зря потратим время. Если попадемся, умрешь, как все. Так что заткни фонтан и не вякай.

Повисла тишина. Напряженная, как мгновения, когда ты уже шагнул с вышки, но еще не коснулся воды. Прислонившись к Дибсу, я посмотрела на Спиннинга: глаза полуприкрыты, в щелочках между веками поблескивают белки. Ни радужки, ни зрачков не видно.

Что-то не так. Мир стал как будто плоским, двухмерным. Я запрокинула голову назад, пытаясь услышать и ощутить хоть что-нибудь своим «шестым чувством», тем «даром», доставшимся мне от бабушки. Попыталась разжать мысленный кулак, чтобы маленькие незаметные пальчики смогли пощупать мир вокруг.

Пульс зашкаливал, сердце подпрыгнуло до горла. Ничего не получается.

Перестань. Ты просто устала. Одному богу известно, как я измотана. Но я была словно слепая. Я никогда не осознавала, насколько мой «дар» поддерживал каждую мою мысль, закипая, вспениваясь и открывая суть вещей.

Он исчез. И я ослепла. Как же тошно теперь.

Я поняла, что могу встать на ноги. Дибс еще держал меня. Я ощущала его горячее тело. От него пахло не как от волка — холодной шерстью и опасностью, — а как от обычного парня.

Это и означает быть нормальным? Я снова задрожала. Деревья вокруг будто мертвые. Туман плоский. Грейвс и все остальные тоже…

Нет, стойте. Грейвс как раз нормальный. С лихорадочным румянцем на щеках он смотрел на того парня горящими зелеными глазами. В полуазиатском лице сейчас было больше ястребиного, чем человеческого. Ну, а в остальном — обычный парень, только неопрятный: плащ замызган грязью, волосы всклокочены. Его противник опустил глаза, и тут мне в грудь словно ударило что-то горячее. Грейвс не отрывал от него взгляда, пока тот не присел на землю, будто взгляд зеленых глаз давил непосильным грузом.

Мне казалось, что передо мной кадры из фильма, который я смотрела поздно ночью в том странном мотельчике на окраине крошечного городка Завалла в Техасе. По спутниковому каналу шла передача из серии «Жизнь животных» про волчьи стаи. Там объяснялось, как более слабый самец может сдаться или уступить более сильному, чтобы не быть убитым. Потасовки с рычанием и визгом — это в порядке вещей, но убивать всех, кто стремится забраться выше по иерархической лестнице, неразумно с точки зрения эволюции.

Я моргнула. В уголках глаз скопилась грязь. Грейвс и в самом деле был будто единственной трехмерной фигурой на поляне. Даже с растрепанными волосами и в грязном плаще он выглядел… не знаю… Цельным. Вселяющим уверенность. Словно он тот последний кусочек головоломки, который скрепляет собой весь мир.

Я осторожно вдохнула, боясь снова почуять запах дыма, поднимавшегося с земли, или опасности, витавшей в воздухе. Но вокруг не пахло ничем. Как будто мир отмыли, и он перестал быть реальным.

Но в груди ощущалось тепло. Это успокаивало.

— Так, — наконец, сказал Грейвс, — кто-нибудь еще желает меня позлить? Еще кто-нибудь выступает за демократию? — Я громко сглотнула, но никто не обратил внимания. Выпрямившись, Грейвс медленно обходил круг, оглядывая всех по очереди. — Мы стая.

Закончив обход, он остановился перед противником. Где-нибудь в другом месте это смотрелось бы дико, но здесь, в затянутых туманом лесах, казалось нормальным. Ну, если не нормальным, то естественным. Было ощущение, что Грейвс здесь свой, весь в грязи и ожогах, с горящими глазами и в натянутом на окрепших плечах плаще. В нем говорила сущность лупгару, сотворившая все эти перевоплощения с худым забитым мальчиком-готом, который совсем недавно прятался по углам обычной школы.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

— Мы стая. Мы никого не бросаем. Нас всех когда-то бросали, но мы никогда не поступим так же. Может быть, кто-то не понял?

Бежали секунды. Напряжение спало, но Грейвс наклонил голову. Несколько ребят выпрямились, а черноволосый противник Грейвса удивленно вздрогнул.

— Ты слышишь? — прошептал Дибс. Или он такой горячий, или у меня кожа ледяная. — Вертолеты. Опять.

— А вдруг это из Братства? — предположил кто-то. — В смысле, за нами?

— Слишком поздно, — пробормотал черноволосый. — Питер, — наконец, выдал уставший мозг. — Его зовут Питер.

Грейвс потер подбородок длинными пальцами.

— Будем двигаться, насколько хватит тумана. Неизвестно, что это за люди.

— И как же? Мы теперь сами по себе? Без Братства? — воскликнул Дибс. Он был растрепан и весь в грязи — не чище остальных — а его светлое круглое лицо исказилось от беспокойства. Но он уже не выглядел таким напуганным, как тогда в столовой.

— Еще не знаю, — вздохнул Грейвс. — Будем двигаться, пока хватит прикрытия, а потом спрячемся до ночи. К этому времени нас уже должен нагнать Кристоф.

— И носферату тоже. — Высокий парень с каштановыми волосами лежал на спине, прикрыв лицо локтем. На нем была потрепанная фланелевая рубашка, а на голове грязная повязка с темно-красным пятном на левом виске. — У меня идея.

— Давай, — отозвался Грейвс.

— У меня тут недалеко родственники. Не кровные — родня мужей моих теток. Можно к ним завалиться. Это рукой подать от городка, который мы уже прошли. Мы все устали, девчонка сама не своя. Если мы сейчас отдохнем, то завтра с восходом рванем в полную силу.

Грейвс обернулся и посмотрел на меня через всю поляну. Я глядела на него решительно и твердо, хотя и была зажата между Дибсом и стволом дерева. Грейвс хотел от меня указаний. Тогда, в его родном городишке, именно я всегда знала, что делать, если дела шли наперекосяк. По крайней мере, в тот момент, когда горящая собака и белоголовый вервольф хотели нас убить. Я привела Грейвса в свой дом. И именно у меня были книги, оружие и знания, хотя и обрывочные.

Мы смотрели друг на друга.

Что, черт возьми, нам теперь делать? — вопрошал его взгляд.

Я попыталась сосредоточиться.

— Что у нас есть? — Горло пересохло, поэтому слова получились непривычно плоскими и бумажными — не такими звучными. — В смысле всяких припасов.

Я знала, как это все делается. И не потому, что у меня «дар» или другая «сущность», нет. Просто я хорошо запомнила то, чему меня учили. Мы на вражеской территории, и наша цель — выжить.

Сначала выясняем, что у нас есть, говорил папа. Потом придумываем, как это использовать, потому что у нас только то, что есть, а не то, что нам хочется.

Оказалось, у нас есть кое-какие деньги, моя сумка, одежда на нас самих, несколько ножей, кислородный баллон, аптечка первой помощи у Дибса и две пачки сигарет. Спиннинг лежал на земле и хрипло дышал. Вид у него был не лучший.

Мозги снова работают нормально. Какое облегчение! Неимоверно болел каждый мускул тела, а двухмерность мира была непривычной и тягостной. Голова трещала. Я вспомнила, как папа тренировал меня — обрисовывал ситуации, чтобы научить составлять план действий.

— У нас не было времени, чтобы зайти в арсенал. — Питер очень аккуратно засунул нож в карман. — Они напали неожиданно. Да еще и с Поджигательницей. Черт.

Хотя бы деньги есть. Я оперлась о дерево. На левое запястье была наложена профессиональная давящая повязка. Я зажмурилась и глубоко вздохнула. Давай, Дрю. Ты знаешь, что делать.

— Итак, выбор следующий: или сегодня бежим до города вместе с ранеными, или до завтра прячемся у родных Энди. — Я помолчала. — А нам известно, куда идти, когда доберемся до города?

— Спиннинг знает. — Энди сел и посмотрел на меня так, будто у меня выросла еще одна голова. — Мои тетки нас не выдадут. И даже в Темные времена не выдали бы.

— Я просто не уверена, что мы не накличем на них беду. — Я снова заморгала, пытаясь сфокусироваться. Мир вокруг еще был какой-то не такой, а в груди что-то странно подрагивало. Сомневаться не приходилось. Это страх. Совершенно другой. Он неуверенным горячим сгустком пульсировал под теплым маминым медальоном. Я уже начала понимать, что у страха есть оттенки, как в палитре цветов, и каждый страшен по-своему. Я подняла глаза на Грейвса. — Моя идея тебе не понравится.

— Какая именно? — Он оперся о другую сторону дерева, спутанные волосы упали на лицо. В нем снова проглядывал мальчик-гот. Серьга сверкнула серебром.

— Отец многому научил меня. Я могу незаметно добраться до города и сесть на любой транспорт. Я просто исчезну, и у них пропадет мотив вас преследовать…

— Нет, — Грейвс замотал головой. — Нет, черт возьми.

— Дай ей договорить. — Питер присел рядом со Спиннингом. При взгляде на товарища у него горестно сошлись брови.

Грейвс напрягся.

— Заткнись, ты. Есть ты с нами или нет, Дрю, они все равно будут за нами гнаться. Ты что, не поняла? Я тебя не оставлю.

— Если вампиры осмелились напасть на целую школу, где учат сражаться против них же, только чтобы убить меня, то кто им помешает напасть на дом вервольфа? И… Сергей… он тоже, наверное, уже в пути. Так что не валяйте дурака.

Я снова оперлась о дерево. При страшном имени никакой боли я не почувствовала, однако некоторые вервольфы содрогнулись.

— Да там огромный дом! Целый комплекс! — воскликнул Энди. — И куча народу. Там мои тетки, дядья, бабушка с дедушкой, двоюродные братья…

Великолепно. Еще куча смертей.

— Все-таки лучше, если я пойду одна. Доберусь до ближайшего города, раздобуду еды, транспорт и…

Грейвс нетерпеливо сплюнул.

— Список добрых дел пополнится угоном машины или ограблением супермаркета? Нет уж, Дрю. Ты посмотри на себя — едва на ногах стоишь.

Он был прав. Я держалась за дерево.

— Да я еще тебе задницу надеру! — пригрозила я. Но это была бравада, и мы оба это знали. Он откинул волосы с лица и улыбнулся мне во весь рот чудаковатой улыбкой. Через несколько лет эта улыбка будет разбивать сердца. Да кого я обманываю? И сейчас разбивает. Почему же я раньше не замечала? Или это только сейчас в нем проявилось?

— В любое время, милая. — Он встряхнулся, отошел от дерева — и куда подевался испуганный подросток? Тот, который обнимал меня на холодных ступенях, когда нечто ужасное стучалось в двери — разлагающееся, с запахом запекшейся крови. — Ладно, Энди, показывай дорогу. Тони, Боу — вы понесете Спиннинга. Дибс, может, ему еще укол сделать?

— Нельзя. — Блондин покачал головой. — Еще одна доза успокоительного, и у него уже не будет сил для дыхания и исцеления.

Туман прижимался все ближе, словно подслушивая. Он причудливым образом отражал солнечный свет и походил на занавес, за которым двигались бесформенные тени. Вервольфы начали собираться. Высунувшись из-за дерева, Грейвс посмотрел на меня. Он показался мне выше, чем обычно, — наверное, я слишком устала, хотя и старалась держаться. Свет стал ярче, а гул вертолетов затих где-то вдали. Я не знала, ни где мы, ни куда идем.

Двое вервольфов подняли Спиннинга. Грейвс взял меня за левую руку и поднырнул под нее, чтобы забросить себе на плечи.

— Я никого не брошу, — сказал он тихо и зло. — Никого. И никогда.

— Прости, — начала я тоже тихо, — если я…

— Заткнись. — Он сделал несколько пробных шагов. Как только я отпустила дерево, земля зашаталась под ногами. — Пошли.

— Капитан-сороконожка, — хохотнул кто-то, и я поймала себя на том, что хихикаю. Звук получился тихим и несчастным, но Грейвс взглянул на меня, и уголки его губ слегка поползли кверху. Совсем чуть-чуть.

Пустота внутри меня стала сокращаться.

Я хотел кое-что у тебя одолжить… Оно к тебе вернется, вот увидишь.

Я не спрашивала, где Кристоф. Я была слишком занята тем, чтобы держаться прямо. Если совсем честно, то не хотела знать. По крайней мере, пока сердце бьется болезненно и часто. Пока мир похож на бумажную аппликацию, а внутри меня, там, где обитал мой «дар», зияла пустота. И пока я напугана, голодна и пахну дымом.

Как приятно прижаться к Грейвсу и вдыхать аромат шампуня — его еще можно было учуять сквозь запахи леса, дыма и здорового парня, которому не мешало бы сходить в душ.

Поддерживая друг друга, мы вошли в странный туман. И исчезли, как привидения.

 

Глава 23

Лес превратился в загадочную, полную опасностей страну чудес, где на каждом шагу обманщики и предатели. Стало теплее, деревья проносились мимо все в капельках влаги. Вертолеты приближались, кружили над нами какое-то время, но затихали, когда мы спускались по лесистым склонам, перескакивали через узкие ручьи, в которых под прозрачной ледяной коркой текла темная вода, и с трудом тащились по скользкой грязи.

— Хотя бы дождя нет, — обронил кто-то.

В ответ послышался смешок:

— Дампир, — будто этим все объяснялось.

Может, и так. Как Кристоф это делает?

Я цеплялась за Грейвса, и вдруг осознала, что туман — или тот, кто прячется за скрывающей нас завесой влаги, — наблюдает за нами.

Если бы я не была такой уставшей и измотанной, я, наверное, поняла бы это раньше. Пустота внутри постепенно заполнялась, мир вокруг вновь обретал трехмерность, и я разглядела лица, изучавшие нас с той стороны плотного тумана. Худые, вытянутые лица — неясно, мужские или женские, — глубоко посаженные горящие глаза и разинутые клыкастые рты.

После полудня стало еще хуже. Я то и дело моргала, но лица не исчезали. Я уже могла идти сама, хотя и пошатываясь. Шепотом посовещались, что делать с кислородным баллоном, но я закинула его на плечо и понесла сама. «Не оставлять следов!» — вот первое правило, когда находишься на вражеской территории.

У Боу — подвижного, стройного, рыжеволосого парня — оказался с собой пакетик вяленого мяса, которое мы разделили поровну во время очередной остановки. Каждому достался маленький кусочек, и мы двинулись дальше, пережевывая на ходу. От соленого мяса в опаленном горле саднило, но у кого-то нашлись бутылки с водой, и мы все отпили по глоточку-другому. От влаги мясо превратилось в соленую гадкую массу, но я все равно жевала и жевала — слишком была голодна.

Грейвс поддерживал меня до тех пор, пока я не смогла идти сама. Впрочем, меня так шатало, что он все равно взял меня за руку — его теплые пальцы переплелись с моими, холодными и мокрыми. На долю секунды мне стало стыдно, но тут меня снова качнуло, и я обо всем забыла. Я никак не могла установить связи с плоским, двухмерным миром. Я так устала. Голова была словно тыква на палке. Но мне стало лучше, когда Грейвс взял меня за руку.

Лица множились. Чем лучше я себя чувствовала и чем привычнее становился мир вокруг, тем ближе они придвигались и смотрели на меня, открыв рты. Некоторые шевелили губами, другие исчезали за пеленой тумана — прочь от полуденного солнца.

Привычнее… Почему я ощущаю себя в своей тарелке только тогда, когда надвигается опасность?

— Туман редеет, — заметил Питер.

Это привлекло внимание Спиннинга. Он резко втянул в себя воздух и приподнял косматую голову. Хотя свежая кровь на его щеках успела запечься, он все еще походил на только что ожившего мертвеца. Лицо покрывали огромные синяки, один глаз сильно распух и почти закрылся. Глаза засияли — пустые белки из-под отекших век остались в прошлом.

— Полдень. Солнце в зените.

— И это значит, что Кристоф, наверное, не сможет снова прикрыть нас — он ведь днем прячется, — тихо сказал Грейвс, словно обращаясь только ко мне.

Хм. Теперь все ясно. Более или менее. Запястье болезненно задергало. Мне не хотелось снимать повязку, не хотелось даже смотреть на нее — еще свежо ужасное ощущение, как из тела вытягивают жизнь. Под четырьмя слоями одежды, грязи и сажи меня прошиб пот. Все чесалось и зудело, но это было лучше, чем изматывающая боль или лишенный третьего измерения мир вокруг.

— Не знал, что дампиры так умеют. — Дибс поскреб щеки обеими руками — пробивалась светлая щетина. На лбу размазалась грязь.

— Обычно не умеют. А сейчас до заката он совсем беспомощен. — Питер запрыгнул на поваленное дерево, покрытое крупными каплями росы, и оглянулся на меня. — Сколько он выпил?

Он имеет в виду, сколько меня выпил Кристоф. Волна дурноты прошла через все тело и подкатила к горлу, принеся с собой привкус желчи. Остатки вяленой говядины прилипли к языку. Я заставила себя думать.

Он имеет в виду, сколько моей крови.

— Не знаю. — Я с отвращением засунула за щеку пережеванное мясо. — Это… это было ужасно.

— Да уж. Не сахар попасться кровососу любой масти. — Питер соскочил вниз. Остальные придвигались все ближе друг к другу, по мере того как рассеивался туман. Для кучки подростков, блуждающих в лесу, они вели себя на редкость тихо: не задев ни один лист, не хрустнув ни одной веточкой под ногами. Порой меня качало в стороны, и тогда Грейвс дергал меня за руку, чтобы помочь сохранить равновесие. — А если серьезно, сколько глотков он сделал?

Господи Иисусе.

— Т-три. Наверное. — У меня возникло странное ощущение где-то около сердца. Какое облегчение — почувствовать что-то еще, кроме душераздирающей пустоты.

— Ну это ничего. — Дибс с беспокойством поднял голову. — Хотя еще немного, и ты рисковала породниться с дамп…

— Тс-с! — Питер остановился. Все замерли. Грейвс успел придвинуться ко мне поближе. Большинство парней стояли, склонив голову набок, прислушиваясь. В облике вервольфа нет ничего собачьего, пока он не перевоплотится, но сейчас в такой позе каждый из них напоминал мне собаку с логотипа на старых бабушкиных пластинках. Нехороший смех звучал внутри меня. Я тоже прислушалась, в ушах стучала кровь, и тут жуткую тишину прорезал гул очередного вертолета.

В мое сознание на мягких кошачьих лапах прокралась одна мысль.

Так значит, кровосос любой масти? Я не знала, что дампиры пьют кровь. Выходит, если я выпью крови, мне будет доступно то же, что и Кристофу? И я смогу… то, что, как нам показалось, сделал он? Туман-то совсем не естественный.

Сергей тоже менял погоду: среди бела дня налетела тьма, сильнейшая пурга замела все вокруг. А Кристоф его сын.

От этих размышлений меня замутило. Одно дело — чувствовать, как все внутри тебя разрывается на куски, и совсем иное — причинить страдания другому. Значит, я и в самом деле из Истинного мира. Я такая же, как и те, за кем охотился мой папа.

Боже. Я содрогнулась. Грейвс сжал мои холодные, безвольные мокрые пальцы. Сейчас звук вертолета был другой, не похожий на тот, что был утром. Не знаю, как я это поняла, но…

Я почуяла грязь, аромат теплых духов и бесцветный запах насилия. В груди стало покалывать, словно медальон снова задрожал.

— Нас ищут, — прошептала я. Слова сами сорвались с губ. — Это враги.

Грейвс глянул на меня и открыл было рот — спросить, как я узнала. Дибс припал к земле, и, не успела я понять, что происходит, все остальные, кроме меня и Грейвса, последовали его примеру. Если бы не оцепенели колени, поддерживавшие меня в вертикальном положении, я бы стекла вниз бесформенной массой. Что-то проскользнуло в сознании, битым стеклом и сигаретным пеплом царапнув те нежные места, которые, оказывается, уже были изранены. Я вздрогнула и сильнее прижалась к плечу Грейвса. Он стоял неподвижно, как скала, вздернув голову. Туман рассеивался причудливыми завитушками, и внезапно сквозь вонь гниющей грязи до меня донесся аромат яблок. Он то приближался, то улетал прочь, вспыхивая и угасая, пытаясь накрыть нас защитным облаком.

— Продержится туман? — прошептал Дибс и посмотрел на меня, словно я знала ответ. У меня сжалось горло.

Стрекот вертолета приближался. Машина кружила над нами, хотя из-за тумана ее не было видно. Я ее чувствовала, как боль в зубе.

Какое счастье, что во мне снова пульсирует «дар». Вот уж не думала, что буду так радоваться ожившему загадочному месту в горле, из-за которого я стала такой особенной.

Вдруг зубы в просоленном рту заныли, волосы стало покалывать, а по всему телу разлилось тепло. Туман редел, и солнце зловеще просвечивало сквозь его пелену, как лампочка сквозь вощеную бумагу. Черт.

— Дрю… — прохрипел Грейвс. Он смотрел так, словно у меня выросла вторая голова.

Я трансформировалась.

Глубоко вздохнув, я ощутила, что медальон жжет мне кожу, как пламя свечи. Папу он тоже обжигал? Или только меня? И что это значит?

Спрашивать времени не было, да и вряд ли нашелся бы здесь тот, кто мог бы ответить. Вертолеты приближались. По укрывающей нас тончайшей мембране водяного пара проползла тень.

Давай, Дрю, сделай что-нибудь!

Чувствительные точки внутри меня болезненно подрагивали и саднили. Раньше бы я с ними справилась как нечего делать, а сейчас это для меня было все равно, что поднять голыми руками «бьюик». Сквозь тающий туман показалось голубое небо и на его фоне — темная масса вертолета. Нисходящий поток воздуха от винтов в момент разметал последние белые завитушки.

Я почуяла в руках силу, выросшие клыки коснулись нижней губы. От соленой жвачки во рту саднило, но мне было не до этого. Меня окутал аромат яблок — глубокий, со знакомой, теплой, ноткой духов. От леса вдруг налетел запах мамы, и тут же нахлынули воспоминания. А вместе с ними появилась и новая уверенность.

Мы сейчас поиграем, Дрю.

— Какого?.. — не договорил Питер, приподнявшись с земли.

Я вскинула руку и издала короткий возглас, потерявшийся в шуме вертолета. Заклинание — нечто вроде заряда энергии, типа того, что я наслала на одну учительницу в Дакоте, — с шипением и искрами взметнулось вверх и полетело прямо на грохочущую машину. Грейвс среагировал вовремя — у меня подогнулись колени, а сердце стучало в ушах. Ребра двигались в такт частым, поверхностным вдохам, а острые клыки вонзились в нижнюю губу. Две теплые струйки потекли по подбородку. Грейвс встал на колени, пытаясь поддержать меня.

Вертолет со свистом рванул прочь, мелькая между голыми стволами деревьев, увлажненных редеющим туманом. Через секунду послышался скрежет металла. Грейвс вскочил и потащил меня за собой.

Вертолет — машина сложная. И если нарушить хоть маленькую частичку его системы, может случиться непоправимое. Мое заклинание было совсем крохотным, едва ли заслуживающим своего названия, но папа остался бы доволен. Вертолет подбить легко, — говорил он. Помни это, Дрю. Один винтик выпадет и — бац!

И откуда он знал?

От этой мысли сердце заныло. Все что угодно отдала бы, только бы вернуть папу. Он бы сейчас мне помог и со всем справился.

— Бац… — прошептала я и осела на Грейвса.

Это было мое второе в жизни заклинание. Первое мне довелось наслать несколько недель назад на Блечли — учительницу истории. Чуть не убила ее. Конечно, она этого заслуживала, но все-таки.

И в кого я превращаюсь?

— Боже… — с благоговейным трепетом прошептал Питер.

Издалека донесся раскат грома, перекрывая скрежет вертолета. Всем, кто внутри машины, будет худо. Внезапно от земли поднялся запах дождя — тяжелый, влажный. Снова раздался металлический лязг и тут же — гулкий, рокочущий взрыв.

— Ox… — Я с трудом сдержала приступ тошноты. Мясная жвачка сослужила плохую службу. Кости как будто размякли. Мир внезапно стал серым с проблесками голубого неба и голосом Грейвса в качестве фона. Монотонность прервал жуткий грохот. Руки-ноги безвольно повисли, все вокруг смешалось и поскакало вниз-вверх, вниз-вверх.

— Бац… — снова прошептала я, и меня поглотила темнота.

Не стоило этого делать, — проскочила мысль. И больше мыслей не было.

 

Глава 24

Я приходила в себя — снова рывками. Мне было очень плохо. Тело болело, но больше всего — голова. Я застонала, послышался шорох постельного белья. Барабанная дробь дождя по крыше заполонила сознание, а от удара грома я вздрогнула. На мгновение голова закружилась, и я представила, что я снова в своей голубой комнате: сейчас день, Школа спит, а по окну стекают капли.

Но чья-то прохладная ладонь легла мне на лоб.

— Тс-с, милка. Все хорошо.

Левое запястье болезненно дернуло, и я открыла глаза.

Секунду я ничего не видела и решила, что ослепла. Щелк! — рядом с чем-то похожим на дверь вспыхнул ночник. Свет обжег мне глаза, набежали слезы. Я заморгала.

Свет выключили. Запястье снова заныло — двумя огненными точками. На улице опять раздался раскат грома.

— Голова немного поболит. Тебе нужно отдохнуть, — успокаивал меня тихий голос, словно я в самом деле серьезно больна.

Во рту пересохло. Мясную жвачку я, видимо, выплюнула где-то по дороге. Чуть напрягши руки и ноги, я ощутила под собой кровать. И снова боль потоком залила тело.

— Как остальные?

— Живы-здоровы. Даже твой лупгару.

Голубые глаза Кристофа мерцали в темноте.

— Хорошо…

Нахлынуло облегчение, попыталось побороть боль, но отступило. Я выдохнула.

Его рука снова опустилась мне на лоб, поглаживая пальцами каждый выступ. Вспомнив, что он со мной сделал, я напряглась еще больше.

Он рассмеялся. Тихо и горько, как Грейвс.

— Получилось больше, чем ты думала, да? Прости. Я знаю, что это больно. Но помни: я взял не насовсем, я только одолжил.

Такое я вряд ли забуду, Кристоф. Я вздохнула и отвернула голову. Он отодвинулся — я услышала скрип. Это стул, он стоит у кровати — я его чувствовала, не глядя. Такое не объяснишь. Горло саднило. Медальон, слава богу, никак себя не проявлял. Мой «дар» вновь работал, и то хорошо. Я снова я. Разбитая и израненная, но я.

— Где?..

В смысле, «где я?». Банальный вопрос, но вполне логичный.

Он понял.

— У одного вервольфа — Эндрю — здесь родственники. Ты в самом безопасном месте дома. Сейчас ночь. К утру оклемаешься и сможешь продолжить путь. Тем более, я тут.

Хм… А я думала выспаться.

— Путь?

— Твой лупгару хочет во что бы то ни стало добраться до города. После сегодняшнего вечера я смогу выдержать солнце, когда спадет темная аура. — Он резко выдохнул. Глаза потухли, он ссутулился. — Я думал, Дилан хоть что-то объяснит.

Думаю, ему было не до этого, Кристоф. Да и учитель истории тоже сделал все возможное.

— Он… он делал все, что мог. Послушай…

Мне так много надо ему рассказать!

— Спи. — Он снова шевельнулся, и я услышала шорох одежды и скрип стула. В лицо мне пахнуло яблоками. — Сейчас это самое важное.

Звучало заманчиво, но…

— Грейвс. — Я сглотнула. Пересохшее горло щелкнуло. Ну, во рту не саднит, и то хорошо. Пробежала шершавым языком по зубам — в норме.

— Говорю тебе, он в полном порядке. Он здесь принц. — Кристоф снова распахнул глаза. — Могла бы спросить, как дела у меня. Все-таки непростые дни пережил.

Ну, знаешь. Если ты так ставишь вопрос, то мне плевать.

— Уходи.

— Обворожительна, как и всегда. Прости меня, Дрю.

Сволочь я… Он же спас мне жизнь! Вошел в объятое пламенем здание, чтобы вытащить меня оттуда. И туман — тоже благодаря ему. А какое у него горячее тело!.. И на меня нахлынула обжигающая волна. Если бы не изнеможение, я бы скорчилась от стыда.

— Ничего. — Я кашлянула. Слова с трудом процарапывали себе путь.

— Тебе кажется, что надо выпить воды. Но от этого будет еще хуже. — Говорил он очень мягко. — Ничего не поможет, даже вино. Постепенно само пройдет.

В горле защипало.

— А ты… ээ?..

— Я? Всегда, пташка. — Он снова тихо рассмеялся. Казалось, смех причиняет ему боль. — Чем больше в тебе от носферату, тем больше жажда крови. А если Курос ей поддастся…

Я ждала. Сердце сильно билось — в груди, в запястьях, в горле. В комнате было темно. Интересно, на чьей кровати я лежу? Безопасное место, заверил он. Дом вервольфа.

— Стоит один раз поддаться, и ее уже труднее контролировать. А если тебя приучили давать ей волю, кохана… — Он снова вздохнул. Поднялся, отодвинув скрипнувший стул. Я разглядела силуэты постеров на стенах. Окон не было. На одной стене, как набросок углем, маячила полуоткрытая дверь в чулан. И мертвая тишина. — Мой отец растил из меня карателя, а не Куроса. — Глаза его потухли, и я поняла, что он трет лицо. — Дилан нашел меня и вывел на свет, а вот благодаря твоей маме я здесь и остался. Если не найдешь в себе силы побороть жажду, то превратишься в зверя, гораздо хуже тех, что мы истребляем. Мы рождены для большего. — Смутные очертания двери исчезли за его черным силуэтом. — Я пришлю твоего лупгару, — сказал он грустно.

— Кристоф. — Я даже не могла приподняться на локтях. — Подожди.

Ощущение движения улеглось. Целое нескончаемое мгновение он стоял у двери, потом шагнул назад ко мне. Яблочным ароматом омыло мне лицо. Он нагнулся, и у меня перехватило дыхание. Меня обуял внезапный, беспричинный страх, что он снова может укусить. Его пальцы задержались на теплой выпуклости медальона. Я ощущала их вес.

Что-то мягкое и теплое на несколько секунд прижалось к моим губам, окутав меня ароматом яблочного пирога. Я еще не успела ничего осознать, как Кристоф уже выпрямился и отступил назад. Его глаза горели неземным огнем.

— Ради тебя, Дрю, я готов биться на стороне света.

Его силуэт, на секунду заполнив дверной проем,

растаял в темноте. Я нетерпеливо заерзала. И что тут скажешь?

Меня потянуло в сон. Я опустила тяжелые веки и провалилась.

* * *

Когда я снова всплыла на поверхность, в комнате было по-прежнему тихо. Рядом со мной лежал кто-то мускулистый и теплый, занимая большую часть кровати. Я поняла, кто это, еще до того, как случайно ткнула его локтем в бок. Он встрепенулся, словно рыба на леске, сел и, осознав, где находится, слегка расслабился.

— Боже… Дрю, как ты?

Я кашлянула. Все тело чесалось.

— Лучше. — И в самом деле, ко мне вернулась жизнь, и я чувствовала себя в тысячу раз бодрее. К тому же пустые, расцарапанные места в мозгу больше не дергало, как будто их рвут на части. Слегка болела голова, ужасно хотелось пить, и мир, наконец, занял свои прежние позиции. — Здравствуй.

— Я могу перелечь на пол. — Он спустил ноги с кровати, зацепив одеяло. Когда спишь в одежде, с утра всегда какой-то скомканный. — Ну, если ты…

— А? — Я приподнялась на локтях. Какое счастье — снова двигаться! — Что-то не так? В смысле, если тебе неуютно спать со мной в одной постели…

Черт. Только что мне было так хорошо, а через секунду я почувствовала себя полной дурой.

— Я думал, это тебе неуютно. — Грейвс лег обратно. Подушка была одна, мы сдавили ее с двух сторон. — Я просто…

— Знаю. — На самом деле ничего я не знала, но это уже было неважно. — Как Спиннинг? И все остальные?

— Спиннинга привели в порядок, он сейчас спит. Тут… так странно. Впрочем, ладно. Как ты?

Я кашлянула. Он был полностью одет. Я попыталась подвинуть ему подушку, но он словно не заметил. Наконец, мы окончательно улеглись, и я вдохнула его неповторимый запах — сигаретного дыма и молодого здорового тела. Мне захотелось принять душ и как следует почистить зубы — я вдруг испугалась, что у меня плохо пахнет изо рта. И решила не менять позы — на боку, подсунув под голову локоть — и не дышать на Грейвса. Какое-то время мы лежали молча. Вдали затихали раскаты грома.

— Гроза была, — прошептала я.

— Угу. Кристоф сказал, это все из-за вмешательств в погоду. — Он шевельнулся, подсовывая под голову ладонь. Он был такой высокий, что я оказалась у него под мышкой. Слегка неудобно, конечно, но от него пахло свежестью, а я хотя бы не буду дышать ему в лицо. — Тебе надо еще поспать. Утром мы двинем дальше.

— Мы?

В смысле, кто это «мы»?

— Я пойду с тобой, — ответил он почти сердито и вздохнул. — Слушай, Дрю…

— Я этого и хотела. Куда пойдем? — Я придвинулась к нему поближе. Он не отстранился. Ура.

— В город. Кристоф считает, что если удастся доставить тебя в центральную Школу, то тебя уже никто не сможет ни убить, ни предать. Дрю, я хочу кое-что спросить.

Снова вернулось напряжение.

— Спрашивай.

Я ожидала что-то вроде «А что ты ощущала, когда он пил твою кровь?» или «А что ты сделала с вертолетом?» или даже… Впрочем, не знаю. Что-нибудь про дампиров и вервольфов. Что-нибудь очень сложное и запутанное.

— Тебе нравится Кристоф? — прошептал Грейвс. — То есть, по-настоящему?

Секунду я соображала, о чем это он. О, боже.

— Мм… Нет. Так нет.

Как только я это произнесла, я поняла, что вру. Его горячие объятия, обволакивающий аромат яблок, тихий, с хрипотцой голос… И покалывание на губах от его поцелуя. Ради тебя, Дрю, я готов биться на стороне света.

Но были и зубы, вонзающиеся мне в запястье, и пугающая скорость движений, и издевка в каждом слове…

Щеки у меня снова вспыхнули, передавая жар телу, и я вся запылала в темноте, как лампочка.

Не может же он мне так нравиться? Он ведь знал мою маму. И…

— А. — Неужели Грейвс с облегчением выдохнул?

Вдалеке недовольно прогрохотал гром.

— Что ты, он же был знаком еще с моей мамой. — Я хотела сказать что-нибудь другое, к примеру, «он меня путает». Но ведь это удар по имиджу крутой девчонки. Хотя его и так основательно подпортили в последние дни.

Да и скажи я это, на язык следом попросилось бы «когда он меня обнимает, от него пахнет не так, как от тебя». Оно мне надо?

Нет, Кристоф мне не нравился. То есть не в том смысле, как имел в виду Грейвс.

По крайней мере, я так хотела. И Грейвсу необязательно знать про сарай для лодок и прочее. Это я твердо решила.

Я по-прежнему вся горела.

— Угу, — тихо согласился он. — А можно еще спросить?

Сердце подскочило. Такой серьезный тон.

— Ты ведь уже спросил. Но давай.

По тому, как он выдохнул, я поняла, что он улыбается. Я тоже слегка улыбнулась. Подождала. Повисла тишина. В конце концов, я нетерпеливо шевельнулась:

— Ты спишь?

— Нет. — Он перевернулся на другой бок, оставив меня наедине со своей спиной. — Ладно, неважно.

Черт возьми. Сердце упало. Дурак. Неужели нельзя спросить, нравится ли мне кто-нибудь другой?!

Я лежала в темноте, думая, что делать. Одежда жутко надоела, но, если я хоть что-нибудь сниму, все пойдет не так. Я придвинулась поближе к нему и обняла одной рукой. Он напрягся. Я прижалась к нему всем телом. Он был в футболке, и я своим дыханием нагрела ему спину между лопаток.

Как хорошо! Его волосы касались моих, и я снова вдохнула его запах. Подсунула под голову локоть — не очень удобно, не спорю, особенно, когда одежда сбилась комом, пот засох на коже, ну и вообще. И все равно, прислушиваясь к стуку дождя по крыше, я ощутила, как холод и боль внутри сменяются теплом. Я справлюсь.

Это был не обжигающий жар, как от Кристофа, а нежное, мягкое тепло. Его ощущаешь, когда сидишь у костра, который приятно согревает. Оно не такое палящее. И не такое сильное.

Я искала слова.

— Нет, мне не нравится Кристоф. Мне нужен кое-кто другой.

Напряжение сразу куда-то подевалось. Грейвс расслабился совсем, как кот. А мне стало еще теплее. Я будто растаяла.

— Кое-кто другой? — переспросил он срывающимся шепотом. Мне пришлось подавить смех.

Да, тот, кто не пугает меня, как Кристоф. Тот, на кого я могу положиться.

— Ага. Он разгильдяй, но мне нравится.

— Не такой уж и разгильдяй, если тебе нравится, — пробормотал он, и я поняла, что он улыбается.

Я широко зевнула и выдохнула ему в спину. Как хорошо. Сердце из маленькой сморщенной горошинки разрослось до нормальных размеров и стало ровно биться в груди. Я лежала и слушала, как стучит дождь по крыше и как дышит Грейвс, пока не провалилась в глубокий сон.

Ощущение тепла не покидало меня даже во сне. Но, проснувшись утром, я обнаружила, что оно исчезло.

 

Глава 25

«Комплекс» составляли три длинных двухэтажных бревенчатых дома, окружавших собою широкую мощеную площадку для подъезда машин. Позади одного из домов был пристроен огромный гараж. Всюду сновали вервольфы.

Оказалось, что я провела ночь в одной из «детских спален» в центральном здании. Вообще, устройство на ночлег в доме вервольфа — очень странная вещь. Обычно все укладывались спать там, где их настигала усталость, а спальни — для тех, кому вдруг понадобится уединиться.

Утром, когда я проснулась, Грейвса рядом не было. Я нашла его в холле, откуда вели двери в четыре соседние спальни и в ванную.

— Вот, принес тебе чистые шмотки. — От него приятно пахло дождем, свежим воздухом и сигаретным дымом. Волосы были жутко взъерошены, в ухе бодро поблескивала серьга. — Ты, наверное, хочешь вымыться.

Я протерла заспанные глаза, скорчила гримасу.

— Воняю, да?

— Не-а. Просто пахнешь собою. — Он улыбнулся, зеленые глаза сверкнули. — Ванная там. Сказали, зубную щетку можешь брать любую. Выйдешь — приходи завтракать.

— Сколько времени?

Окон не было, но стук дождя по крыше не стихал.

Грейвс сунул мне в руки охапку одежды.

— Около семи. Ты ранняя пташка.

— У меня все перепуталось. Мы скоро отправляемся? — Последняя фраза пришлась на зевок, который я с трудом подавила. Грейвс улыбнулся еще шире. Прикольный он все-таки, этот мальчик-гот! — А кофе здесь есть?

— Да. И еще раз да. Кристоф меня прислал тебя разбудить и помочь собраться. Выходим примерно через полчаса — как соберешься и как солнце поднимется повыше.

Я с трудом удержалась от кучи вопросов.

— Ладно. — Я откинула волосы с лица. Кудряшки цеплялись за пальцы. Наверное, я похожа на невесту Франкенштейна. — Тогда я побежала. — Он опустил руки, и мы посмотрели друг на друга. По моей физиономии стала расползаться ответная широкая глупая улыбка. — Ну что? — выпалила я, стараясь сохранить сердитый вид.

Мое раздражение, казалось, еще больше развеселило его. Все парни такие.

— Ничего. — Он повернулся на пятках — полы длинного плаща прошуршали по воздуху — и побежал прочь.

В ванной было чисто. Я очень брезглива и никогда не возьму чужую зубную щетку, но если во рту что-то сдохло, и вы можете с двадцати шагов убить своим дыханием кактус, неприкосновенность предметов личной гигиены представляется в несколько ином свете.

Я чуть не завизжала от восторга, ощутив прикосновение горячей воды. Синяки и царапины слегка щипало. Быстрее заживут, решила я. Но их так много… Я напоминала лошадь в яблоках.

Новая одежда села как влитая: трусики, джинсы, две футболки — голубая и серая — и синий свитер вроде даже ручной вязки. Ни носков, ни лифчика, а ботинки ужасно грязные, но я не заморачивалась. В чистой одежде было хорошо и уютно, хотя меня не покидало ощущение, что она чужая.

Одно из преимуществ многослойной одежды: после неудачного ночлега всегда можно переодеться в свое же. Но мои шмотки провоняли дымом, кровью и ужасом, не говоря уж о банальной грязи с потом. От них словно поднимались зловонные испарения. Интересно, а где моя сумка? Ее нигде не было.

Ответ нашелся, когда я открыла дверь, чтобы выйти из ванной с прижатой к груди стопкой грязной, но аккуратно сложенной одежды. Прислонившись к стене, в коридоре стоял Кристоф. На руке у него висела моя сумка. Он улыбнулся мне, голубые глаза сверкнули.

— Оставь вещи здесь. Они, наверное, уже никуда не годятся.

Он перевел взгляд ниже, но я предусмотрительно спрятала медальон под футболками. Было приятнее ощущать его голой кожей, несмотря на странности, которые он вытворял в последнее время.

— Ничего. После стирки будут как новые. — К тому же, не так уж много у меня осталось шмоток. Я старалась не пялиться на свою сумку. Волосы тяжело спадали на шею, хотя я выжала из них всю воду. — Можно?

— Конечно. — Он протянул мне сумку и взял у меня стопку вещей. — Положу в машину. А теперь тебе надо поесть. Пойдем.

Он двинулся по коридору к двери, которая вела на лестницу, слегка тронутую жемчужным утренним светом. Щеки у меня, слава богу, уже не пылали. Я старалась не думать ни о чем. И деловой вид Кристофа очень в этом помогал.

— А почему здесь нет окон? — спросила я его спину, наклоняясь, чтобы подобрать с пола ботинки.

Он не замедлил шага.

— Так носферату труднее попасть внутрь. К тому же родителям, дядюшкам и тетушкам легче защищать маленьких. Пойдем, Дрю.

Кухня оказалась очень просторной и светлой. И еще она кишела вервольфами. Их была целая толпа, и именно здесь я впервые увидела женщин-вервольфов. Они передвигались по кухне прямо-таки хореографически слаженно. Некоторые — и мальчики, и девочки — расставляли тарелки и еду на огромном обеденном столе почти пятнадцати футов в длину.

— Доброе утро! — Высокая стройная брюнетка в фартуке поверх джинсов и свитера выступила из сутолоки. Кристоф, напротив, затерялся в толпе. — Ты, наверное, Дрю. Очень рада с тобой познакомиться. — Она схватила мою свободную руку и энергично затрясла, попутно бросив взгляд на мои босые ноги и грязные ботинки. — Меня зовут Амелия. Добро пожаловать в нашу берлогу!

— Ээ… — От шума и суеты я растерялась. — Здравствуйте.

Кофе. На сковородке шипит яичница с беконом. Рядом на сковороду поменьше вкусно шлепаются оладьи. И неужели это апельсиновый сок? И халапеньо? И сыр чеддар?

— Ничего, сейчас освоишься. Пойдем. — Она откинула со лба прядь блестящих, почти черных волос и потащила меня по направлению к столовой, изящно лавируя между снующими туда-сюда детьми. — Тебе все подошло — как хорошо! Я была просто уверена, что у тебя с Даникой один размер. Не волнуйся, сейчас и носки найдем. — Она остановилась и посмотрела на меня через плечо. — Мы тебе очень рады. И очень хорошо, что ты привела Энди и остальных.

— Да это не я привела… — смущенно выдавила я. На свитер капала вода с волос, из массы которых начали уже выделяться кудряшки. — Я почти ничего не помню. Это Грейвс…

— А он сказал, что ты. — Она звонко рассмеялась, словно зазвенели колокольчики. — Спасибо, что привела к нам Энди. И что вы доверились нам. Мы верны Братству.

Что-то екнуло у меня в душе — уж слишком нервно она это сказала. Наверное, чересчур прислушиваюсь. Весь вчерашний день — сплошной коллаж из кинокадров и бестелесных голосов.

— Да, нам Энди сказал. Ээ… Спасибо, что пустили нас на ночлег. Я…

Ну как можно сказать: «Большое спасибо, что дали вломиться к вам в дом. Дело в том, что за нами гонятся парочка вампиров с предателем из Братства, и вы немного рискуете жизнью»? Я не могла найти нужных слов. А тут еще что-то мягко ткнулось мне в колени. Опустив глаза, я увидела улыбающуюся малышку со спутанными волосами, в пижамке и переполненном подгузнике. Она радостно смотрела на меня и вдруг взяла за коленку и завизжала.

— Белла! — Амелия подхватила ее на руки. — Господи боже, кто за ней следит?

— Не я. — Мимо прошла девочка-вервольф в широкой плиссированной юбке и желтом свитере. Она умело взяла малышку у Амелии. — Но я что-нибудь придумаю.

— Благослови тебя бог, Имоджен! Пойдем, светоча. Тебе надо поесть. Ты ведь не вегетарианка?

Кто?

— Нет, — ответила я, наблюдая, как девочка, взяв младенца подмышку, затерялась в толпе. Шум стоял невероятный. — Я выросла в Аппалачах.

Не знаю, зачем я это сказала.

— Правда? Так вот откуда такой выговор. — Она привела меня в столовую и дала смачный подзатыльник какому-то мальчишке. Он вскрикнул. — Ну-ка, вынь пальцы из сахарницы и ешь яичницу! Эй ты, перестань мучить племянницу. А ты иди и хорошенько отмой свои лапы!

Все это очень походило на то, как боевой генерал громовым голосом отдает приказы и наводит порядок там, где только что царил хаос. Я вспомнила отца, и у меня защипало в глазах. Я не сказала ей, что мой «выговор» родом из районов чуть южнее линии Мэйсона-Диксона, где я несколько лет охотилась вместе с отцом. Да в общем-то, и нет у меня никакого выговора. Просто на севере все смешно говорят.

Она усадила меня за стол как раз между Грейвсом и Спиннингом, который жевал сразу целую стопку оладий. Он кивнул мне. Кровь с него отмыли, а от синяков остались лишь бледные пятна.

— Ого, выглядишь намного лучше, — выпалила я.

— Спасибо за прямоту.

Он отправил в рот еще несколько пропитанных сиропом оладий, а Грейвс поставил передо мной тарелку.

Яичница. Хрустящий бекон. Три оладушки. Два куска домашнего поджаренного хлеба с маслом. Стакан апельсинового сока и большая кружка кофе.

— Ешь. — Грейвс подтолкнул меня плечом. — Отказываться невежливо.

Вокруг все сидели такие чистые, только что из душа, и говорили без умолку. Было похоже на обед в Школе, но тут люди вежливые и приветливые, и не рычат друг на друга, как дампиры с вервольфами.

Старшие ели очень быстро, переговариваясь и присвистывая, потом так же быстро забирали тарелки, высвобождая кусочек стола, и несли на кухню, а в это время их место занимали следующие, садились и начинали запихивать в себя еду. Все работало как часы — даже уборка, когда кто-то случайно перевернул целый кувшин с сиропом.

Все это завораживало своей невероятностью. Грейвс несколько раз толкнул меня локтем, приговаривая, чтобы я ела.

При виде еды я внезапно осознала, как страшно проголодалась. И начала есть. Даже лопать, откусывая большие куски и глотая, почти не жуя. И пока я чуть не поперхнулась апельсиновым соком, я не отдавала себе отчета в том, что делаю. Щеки были мокрые от слез. Грейвс протянул мне салфетку и тактично отвернулся.

Я увидела Дибса, который сидел, опустив голову и ссутулившись, и остальных ребят из Школы. Питер на другом конце комнаты с аппетитом поглощал небольшую гору мамалыги. Под глазом у него темнел свежий синяк. Интересно, и где это он успел приложиться?

За столом на высоких стульях сидели двое детей. Малышку, которая хватала меня за коленку, быстро усадили в специальное креслице, и она тут же стала уписывать нарезанные кусочками оладьи. Она смеялась и била по тарелке своей детской ложкой. Остальные двое что-то лепетали, и находящийся поблизости кто-нибудь из взрослых следил за ними и вовремя спасал брошенные на пол ложки и чашки.

Это во всех семьях так? Или только у вервольфов? Мне здесь больше нравилось, чем в Школе, но уж очень шумно. Я пошевелила пальцами ног — Амелия дала мне пару белых носков. Невероятно, до какой степени человеком я себя ощутила, едва надев обычные носки. Я вдруг поняла, что поглаживаю выпуклость медальона под свитером, и заставила себя опустить руку на колени, как хорошая девочка.

Я ела до тех пор, пока не наелась до отвала. И потом сидела с кружкой кофе и вытирала щеки от горячих слез. Я даже не понимала, почему плачу. Но вокруг все шумели, было тепло и хорошо, никто не обращал на меня внимания. Спиннинг все был занят едой. Он методично уничтожал овсянку, гору яиц, немереное количество ветчины и еще больше поджаренных хлебцев. Заметив, что я смотрю на него, он торопливо проглотил все и улыбнулся:

Надо выздоравливать. Я с вами поеду.

Да? — я сделала большой глоток обжигающего кофе.

Это придурок считает, что обязан мне, — прокричал мне в ухо Грейвс.

Питер, сволочь, оставил бы меня там, — бодро проорал в ответ Спиннинг. — Вон, видишь, где сидит теперь. Я ему навалял с утра.

И я поверила.

Часть стола освободилась. Ее тут же привели в порядок — как раз к приходу нескольких парней с суровыми лицами. Волосы мокрые, одежда тоже. Все они выглядели самое большее на двадцать, но сразу было видно, что это старшие в семье. Это угадывалось по едва уловимым деталям — как они двигались, какие спокойные у них глаза, в отличие от восторженных подростковых. Что-то еще, но пялиться в открытую мне не хотелось. Вот если бы у меня был альбом и карандаш, я бы могла их зарисовать, а потом разобраться, что и как.

Впервые за две недели руки зачесались порисовать. Я потерла кофейную кружку, пытаясь избавиться от этого желания.

— Они были в дозоре, прочесывали лес, — крикнул мне в ухо Грейвс. — Приехали на каникулы из Школы в центре штата. Там никто про тебя и не слышал.

Желудок охватило спазмом — в дверях кухни появился Кристоф. С ближайшего к нему конца стола и дальше по залу прокатилась волна затишья. К дампиру подошла Амелия и о чем-то быстро заговорила.

Забавно. Даже несомненно взрослый вервольф выглядел не старше дампира. Да и никому здесь не дашь больше двадцати пяти, разве что легкие морщинки у глаз выдадут возраст обладателя. Странно, но я уже успела привыкнуть к тому, что вокруг меня одни подростки. Можно было бы поинтересоваться, мол, где же взрослые? Но они все здесь, просто в юных телах.

Кристоф кивнул, прядь волос упала на лоб. На волосах и на лице сверкали капли воды. Оттолкнув от себя тарелку, я порылась в сумке и нащупала измятую стенограмму. Но здесь ее доставать нельзя.

— Ты что, не будешь больше? — толкнул меня локтем Грейвс.

— Наелась уже, — ответила я, но голос сорвался. Я откашлялась. — Больше не хочу.

— Ешь, пока можно. — Спиннинг отправил в рот полную ложку. — Вдруг потом негде будет.

Хороший совет. Мне и папа об этом говорил. Но сейчас я и в самом деле наелась. Кристоф глянул на меня и слегка кивнул. Выражение лица не поменялось. Он еще что-то сказал Амелии. Та откинула волосы со лба и сняла с себя фартук.

Кристоф исчез, а Амелия двинулась к нам, нахмурив брови. Оттолкнув стул, я встала и схватила сумку. Оправившись от удивления, Спиннинг и Грейвс тоже повскакивали.

Я знаю это выражение на лице взрослого. Оно означает «Пора!».

 

Глава 26

Длинная, поджарая машина синего цвета была хоть и старше меня, но все еще в отличном состоянии. Папе бы понравилась. Я едва удержалась, чтобы не провести рукой по капоту, который только что захлопнул стройный темноволосый вервольф. Повернувшись он окинул нас всех быстрым взглядом. Уголки губ опустились, стоило ему увидеть Кристофа, но он совладал с собой.

— Это Кори. Он наш механик, — гордо заявила Амелия. — К чему ни притронется, все работает как часы!

— Ну, мам. — Парень закатил глаза.

— Правда-правда! — не унималась она, прямо-таки светясь от гордости.

Одной рукой она обняла его за плечи и слегка сжала. Он вывернулся и покраснел — но все-таки был очень доволен.

У меня кольнуло в сердце. Я сделала глубокий вдох и оттолкнула воспоминания прочь.

Он вытер мозолистые руки пропитанной маслом тряпкой и коротким изящным жестом указал на автомобиль.

— «Додж Дарт» семьдесят четвертого года, славная машинка. Добротный американец — будет бегать, пока двери не отвалятся. Недавно прошел полный осмотр, перекраску и замену масла. Утром я проверил фары и все остальное. Так что все в порядке.

— Замечательно. Неужели это тот же автомобиль? — кивнул Кристоф, пристально разглядывая крашеную поверхность, словно ожидая найти там следы ржавчины. — Нам пора. Чем дольше мы задержимся, тем опаснее для вас.

Амелия пожала плечами.

— Весь лес в ловушках, если что — нас предупредят. Кроме Сломленного, — она сжала губы, а глаза ее посуровели, — никто здесь не появлялся. А если вдруг нападут на ваш след, то мы их встретим как подобает.

Кроме Сломленного?

— Пепел? Он здесь? — Сердце подпрыгнуло до горла, и я с трудом подавила в себе желание куда-нибудь спрятаться. — Где?

— Он шел за нами. — Спиннинг скрестил руки на груди. — Хитрый, сволочь. Любые ловушки обходит.

— Он спас мне жизнь. — Я забросила сумку повыше на плечо. — Дважды.

— Никто не спорит, — мрачно поддакнул Кристоф. — Но лучше бы он тут не околачивался. Ну что, ребятишки, поехали. Где ключи?

Кори бросил ему ключи.

— Разгоняется на раз, тормоза быстро схватывают — поаккуратнее там.

— Заметано, — кивнул Кристоф и глянул на меня. — Дрю, ты на переднее сиденье. Вы двое…

— Подождите! — Блондинистый вихрь вынырнул из пелены дождя и, ворвавшись в гараж, чуть не врезался в Спиннинга, который ловко отступил в сторону. Это был Дибс с рюкзаком за спиной. Он стряхнул с себя воду, полетели брызги. — Подождите меня! Я тоже еду!

Мест нет. — Кристоф важно прошелся перед машиной.

— Я все равно поеду. — Дибс метнул на него недобрый взгляд, а потом посмотрел на меня. — Дрю, скажи ему. Я поеду с вами. Я вам пригожусь.

— Черт, Дибс… — Спиннинг явно не одобрял его устремлений.

Грейвс покосился на меня. Я подняла бровь. Он пожал плечами и выудил из кармана пачку сигарет. Его плащ сиял чистотой и был явно кем-то аккуратно выглажен. Чудеса продолжались.

— Все, едем. — Кристоф открыл водительскую дверь. — Рассаживайтесь.

— Ну, пожалуйста, Дрю. — Дибс перепрыгнул с ноги на ногу и стал настолько похож на птицу, насколько это возможно для вервольфа. — Очень тебя прошу.

При чем тут я? Но раз он просил меня, я решила действовать. Не так уж много у меня друзей, а он все-таки сидел со мной за одним столиком.

— Залезай, — велела я. — И вы тоже.

— Трое вервольфов на заднем сиденье, — буркнул Кристоф. — О чем ты думаешь?

— У него медицинские навыки. — Я снова поправила сумку на плече. К тому же, он тащил меня на себе через полштата. По крайней мере, я так думаю. — И он мой друг.

Грейвс бросил на меня странный взгляд, а Спиннинг расхохотался. Я уже начала уставать оттого, что парни относятся ко мне, как к чокнутой. Дибс забрался в машину и, устроившись посередине заднего сиденья, вцепился в свой рюкзак, словно защищаясь.

— Поехали уже. — Раздражение звенело в каждом слове. Едва сдерживая ярость, Кристоф сел за руль, и через секунду мотор взревел.

— Большое вам спасибо! — Боже, как банально. — За все.

Только бы вас не нашли вампиры.

Лицо Амелии осветила улыбка, бархатные карие глаза засверкали. Кори отступил назад, осматривая машину профессиональным взглядом — ему явно хотелось еще пару часов с ней повозиться.

— Это для нас большая честь, — сказала Амелия, и так искренне! Нечасто люди говорят то, что думают. — Езжайте скорее! И берегите себя!

Я села вперед.

Машина казалась лодкой, которую Кристоф аккуратно вывел в море дождя. Я помахала Амелии, обнявшей одной рукой Кори, несмотря на его протесты. Что-то горячее забурлило в горле. Срыгнув, я почувствовала вкус оладий и полезла в сумку за жвачкой. Не нашла. Когда я снова подняла голову, мы проплыли между двумя домами и уже выруливали на мощеную дорожку. Все опустело, окна были темными. Интересно, это специально?

Кристоф что-то пробурчал, лавируя под дождем. Заработали дворники.

— Надеюсь, с ними все будет нормально.

Я все никак не могла справиться с ремнем безопасности. Старые ремни часто заедает. Обдув стекол был включен, и в салоне пахло машинным маслом и сухой волчьей шерстью. Когда Кристоф наклонился к магнитоле, потянуло яблочными пирогами.

— Я сделал все, что мог, чтобы запутать следы. И чтобы ни одна из его ищеек не осталась в живых. — Его лицо посуровело.

Покачиваясь, машина медленно ехала по длинной однополосной мощеной дороге со множеством выбоин.

— Думаешь, вампиры их все-таки найдут?

Я обернулась. Дибс сидел напряженно-прямо, изредка мигая, как сова. Спиннинг откинулся на спинку и прикрыл глаза. Грейвс смотрел в окно, крепко сжав челюсти.

— Меня не вампиры беспокоят, — мрачно сказал Кристоф. Радио затрещало. — Найди лучше музыку. Дорога будет долгая.

 

Глава 27

После долгого пешего похода странно было смотреть на летящую под колесами дорогу. Дворники отстукивали время — туда-сюда, туда-сюда, — а Кристоф вполголоса подпевал рок-радиостанции, которую я нашла. Он вел машину на предельно разрешенной скорости — ни на йоту больше или меньше. Спиннинг тихо дремал, открыв рот, Грейвс смотрел в окно. Дибс то и дело вертелся, впрочем, никому не мешая.

В общем, ситуация сложилась неловкая.

Кристоф выбирал окольные пути, даже не глядя в карту. Если бы за рулем был папа, я бы исполняла роль штурмана. А так я просто сидела, вцепившись в сумку, и смотрела на залитый дождем мир вокруг. Деревья теснились у самой обочины, хватаясь за воздух голыми ветвями, как руками. Асфальт покрывала блестящая пленка воды, по которой тихо шуршали колеса. Когда из магнитолы доносилась музыка, Кристоф прибавлял звук, а на рекламе убирал его.

Обедали мы в маленьком городке на другом конце округа, в пиццерии, видавшей лучшие времена. Как только нам дали столик, Грейвс, Дибс и Спиннинг сорвались в туалет. Я воспользовалась моментом и достала из сумки стенограмму. Кристоф кивнул в сторону нашего столика с красными виниловыми диванчиками.

— Если, конечно, тебе не нужно отлучиться, кохана.

Он провел рукой по волосам, стряхивая капли дождя.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказала я, понизив голос, и сунула ему листки. Он посмотрел на меня, прищурив голубые глаза. — Мне это дал Дилан, как раз перед… В общем, это очень важно. Анна показала мне стенограмму, хотела убедить, что звонок твой. Правда, у нее был сокращенный вариант. — Боже, что я несу. — Она хотела выяснить, знаю ли об этом я. Дилан сказал, что это оригинал. Ну, когда кто-то выдал местонахождение моей мамы.

Кристоф присел рядом со мной на диван и стал читать. Уголки его губ опустились.

— Тебе это Дилан дал?

На секунду мне показалось, что его истинный возраст проявился на гладком юном лице. Стало жутко.

— Да. И тогда же сказал, чтобы я пряталась, услышав сигнал тревоги. — Я с облегчением избавилась хотя бы от одной тайны, тяготившей мне душу. — И хорошо, что сказал, а то они бы меня в комнате поймали.

— Они?

Он стал трансформироваться. Залоснились волосы, выглянули клыки. Он глубоко вздохнул, и клыки исчезли. Я в изумлении наблюдала за ним.

— Ну, прозвенел звонок на первое занятие, и почти сразу — сирена. Я спряталась в кладовке и слышала, как они пробежали мимо. Это точно носферату.

Последнее слово странно ощущалось на языке. Даже сейчас я слегка привирала, сохраняя тайну.

— А ты шла на урок, как хорошая девочка?

Нет, в лес. Да какая разница?

— Я не могла оставаться в комнате. Там как в могиле.

Листки бумаги хрустнули — у Кристофа дрожали руки.

— Анна, — медленно и задумчиво выговорил он, будто имя неприятно на вкус. Свернул листочки, отдал мне. — Хм…

— Она сказал, что ты… — Я сглотнула. У меня пересохло в горле. — Она сказала, что это ты звонил. Наверное, хотела, чтобы я тебе не доверяла.

Кристоф напрягся. Снова выглянули клыки, правда, тут же спрятались.

— Я бы никогда… — начал он.

Я поспешила прервать его. Горячая волна уже грозила подняться к лицу, и я не хотела, чтобы щеки снова раскраснелись.

— Я тебе уже говорила, что не верю ей. Она пыталась выяснить, знаю я ли я что-нибудь, подозреваю ли, виделась ли с тобой.

Он успокоился. Так странно было видеть, как смягчаются черты лица и выравниваются волосы.

— Ясно. Значит, миледи захотела вмешаться.

Дилан говорил то же самое.

— Я хочу знать, что происходит.

Он открыл рот, но тут возле столика появился Дибс, приглаживая мокрые волосы.

— Давайте возьмем пепперони?

Порывшись в кармане, Кристоф достал три купюры по двадцать долларов.

— Закажи одну мясную пиццу и одну вегетарианскую, без лука и оливок. И пять напитков. Давай, иди.

Дибс схватил деньги и побежал прочь. Рука Кристофа сжалась в кулак, но потом он с видимым усилием расслабил пальцы. Этот жест никак не вязался со спокойным выражением лица.

— Потерпи пока. Потом поговорим.

Сложно вести себя как ни в чем не бывало, когда сердце колотится, а на коже выступает пот. Я скрестила руки на груди и пристально посмотрела ему в глаза. И внезапно поняла: сейчас или никогда.

— Нет. Я хочу знать все и сейчас.

— Я сам знаю очень немного. В Братстве появился предатель. Сейчас выяснилось, что он занимает высокий пост и что я не под прицелом. Я никогда и не был под прицелом, просто случайно попал.

Он провел языком по передним зубам, и ипостась дампира исчезла вовсе. Голубые глаза были по-прежнему холодны. И почему я решила, что они могут потеплеть?

— Откуда ты знаешь?

От него шло какое-то неприятное тепло, больше напоминающее стерильный жар голубых огоньков. Я содрогнулась.

— Это вендетта. Дети расплачиваются за грехи родителей. Но твоя мама была ни в чем не виновата, поверь моему слову. — Одним быстрым движением он выскользнул из-за стола и пристально посмотрел на меня, но не в глаза, а на грудь, где под свитером прятался медальон. — Спрячь стенограмму. Не говори о ней вслух там, где могут услышать чужие. И ради всего святого, Дрю…

Я ждала, но он так и не договорил и отошел к стойке, около которой от нетерпения подпрыгивал Дибс, а тетенька-продавщица со скучающим видом слишком неторопливо нажимала на кнопки.

Меня обволокли запахи пиццерии — теста, томатного соуса и запеченного сыра. Я засунула листки стенограммы в сумку и вдруг поняла, что и у меня трясутся руки.

В Школе, говорил он когда-то, ты будешь в безопасности.

А где я в безопасности? Да нигде. И я даже не знаю, почему. Потому, что кто-то в Братстве из ненависти хотел убить мою маму? А спустя годы — и меня?

Господи. Как можно испытывать такую ненависть и все еще оставаться человеком? Чем ты лучше кровососа?

Грейвс плюхнулся на диван рядом со мной.

— Ты как? — Волосы у него были зачесаны за уши, а лицо еще блестело от капель дождя. — Что-то ты бледная.

У меня все чудесно. Как бы.

Я взяла его за руку под столом, и наши пальцы переплелись. От прикосновения к его теплой коже сердце у меня застучало как-то по-иному.

— Все плохо. — Я сжала его руку. — Хуже не бывает.

Он сжал мне руку в ответ. Его желтоватые щеки залил румянец. — Ну, не все. Мы же здесь, верно? А днем нам везде безопасно.

— Угу. — Внутри бурлил миллион вопросов. Начиная от «ты не сердишься на меня за свою испорченную жизнь?» и заканчивая «ты мог бы так сильно кого-то ненавидеть, что натравил бы на него кровососов?».

— Эй, перестань. — Он сжал мне руку почти до боли, но вовремя остановился. — Все будет хорошо. Наладится как-нибудь.

— Не знаю. — Я смотрела прямо перед собой на столешницу с рисунком под дерево; пластиковое покрытие кое-где облупилось. — Куда делись все дампиры из Школы?

— Я уже думал об этом. — Несколько покупателей зашло через стеклянные двери. Грейвс понизил голос: — Дрю, если что-нибудь случится…

— Например?

— Сама знаешь. Если вдруг что, я пойду с тобой.

Моя рука невольно сжалась. Ни один из нас не хотел

отпускать ладонь другого. Он глубоко вздохнул и посмотрел мне прямо в глаза. Зеленая радужка вокруг зрачков светилась даже на фоне электрических лампочек. Дождь за окном стоял плотной пеленой, в которой, как водоросли, плавно перемещались силуэты.

— Я…

Я не знала, что сказать.

— Просто я тут подумал… На тебе было три свитера и сумка через плечо. Ты ведь собиралась бежать?

О, боже. Я открыла рот. Закрой немедленно.

Он продолжал:

— Знаешь, я, наверное, обиделся бы. Но потом сообразил: ты хотела уйти и отвлечь от меня опасность, ведь так?

Моя голова сама опустилась в знак согласия. Усилием воли я снова подняла глаза на Грейвса.

— Не делай так больше. — Он наклонился ко мне, и весь мир перестал существовать. — Ладно? Не бросай меня.

— Они хотят меня убить, — прошептала я, — ты ничего не понимаешь. Здесь все по-настоящему. Здесь…

— А ты думаешь, я в игрушки играю? — раздраженно прошептал он. — Со мной у тебя больше шансов выжить. Не делай глупостей. Если что случится, мы будем биться вдвоем против всего мира!.. Поняла?

Меня спас подошедший к столику Дибс.

— Напитки каждый берет себе сам. — Он поставил на стол стопку красных пластиковых стаканчиков. — По-моему, это единственное место в трех штатах, где продают «Мистер Пибб». Правда, здорово?

— Разумеется. — Грейвс снова многозначительно сжал мне под столом руку, а потом, вытащив из стопки два стаканчика, встал. — Тебе чего, Дрю?

— Ээ… Кока-колу. Пепси. Да что угодно.

— Диетическую? — поинтересовался Дибс.

— Смеешься? — Грейвс легонько толкнул его плечом. — Это же отрава. Ждите, я мигом.

* * *

Ужинали мы в похожей забегаловке в другом городишке. Уже смеркалось, когда Кристоф, наконец, выбрал автостраду, которой остался доволен.

— В машине не курить, — в пятнадцатый раз повторил он.

Я считала.

— Ты что, хочешь, чтобы у меня началась никотиновая ломка? — Грейвс щелкнул зажигалкой, вдохнул и выдохнул. С его стороны стекло было опущено, так что шум мокрых покрышек сливался с гулом мотора, шуршанием дворников и доносившейся из магнитолы песней «Роллингов» про ломовую лошадь. — Скажи ему, Дрю.

Я закатила глаза. Никто не видел, конечно, но от этого мне стало лучше.

— И давно меня назначили рефери? Кристоф, не хотела спрашивать, но придется: долго нам еще?

— Скоро доберемся до надежного убежища. Одно название, но хоть что-то. — Он опустил водительское стекло и сморщил нос. Я отпила глоток ванильного коктейля. — В темноте лучше не ездить.

— Потому что в темноте вылезают вампиры, — съехидничал Спиннинг. — И поедают маленьких светоч.

— Ой, напугал. — Я положила одну ногу на приборную панель. Совсем не похоже на поездки с папой. Мы с ним могли и словом не обмолвиться за целую вечность, если не считать моих коротких указаний по поводу запутанных развязок.

— Не заставляйте меня останавливать машину. — Кристоф сделал радио громче. «Роллингов» сменили «Бич Бойз» и запели про калифорнийских девушек.

Спиннинг сделал вид, что его тошнит.

— Боже, да когда же будет нормальная музыка?

— А чем тебе не нравятся «Бич Бойз»? Брайан Уилсон — гений. Я отстукивала ритм ногой.

— Аминь, — буркнул Кристоф и сделал еще громче. — Теперь все заткнитесь и не мешайте. Я должен сориентироваться.

— Будь у нас карта, я бы тебе помогла. — Меня уже бесила такая затерянность в пространстве, но Кристоф не захотел покупать карту, когда мы заехали на заправку. Ну и ладно, сэкономила деньги.

Не знаю, правда, когда же они мне, наконец, понадобятся.

— Не нужна нам карта. — Он сбавил скорость, включил поворотник и через две полосы резко свернул влево, в боковой проезд. Нам вслед неслись возмущенные гудки машин. Я чуть не выронила коктейль. — Мы почти на месте.

— Черт побери! — Я вцепилась в бумажный стаканчик. — Да что с тобой?

Парни на заднем сиденье сдавленно хихикали.

Мы повернули направо, потом налево и оказались на улочке, над которой нависали ветви деревьев, укрывая ее словно балдахином. Мостили улочку явно годах в пятидесятых. По обеим сторонам стояли вымокшие под дождем голые деревья, выделяясь на фоне серого свинцового неба. Приближалась темнота.

— И зачем надо было так делать? — Я поправила смятую крышку стаканчика. — Вот скажи, зачем??

— Улицы со временем меняются. — Кристоф резко повернул руль, и мы съехали на заросшую подъездную дорогу. — Я не был уверен, пока не увидел водонапорную башню. Так, детишки, выходим. Гараж не заперт, откройте ворота, если не трудно.

Парни в одно мгновение высыпались из машины. Я потянулась к ручке дверцы.

Перед нами стоял обшитый белым сайдингом узкий дом с остроконечной крышей. В окнах было темно. Застекленное крыльцо выходило на крошечный, с почтовую марку, дворик, устланный опавшей листвой. От тихой улочки веяло изящной ветхостью, которая так свойственна старинным престижным районам. Могу поспорить, местные жители из кожи вон лезут, чтобы переплюнуть друг друга, украшая дома к Рождеству, и наверняка возмущаются на собраниях, когда кто-нибудь не сгребает опавшие листья у себя в саду. Да, у них тут царствует добродетель.

— Дрю. — Кристоф взял меня за запястье теплыми пальцами и сжал крепко, почти до боли. Стаканчик с коктейлем задрожал. — Останься.

На фоне дома прорезалась темная щель — это Спиннинг, как пушинку, поднял гаражную дверь и, сверкая ослепительно белыми зубами в широкой улыбке, стал свободной рукой подгонять нас, как цыплят. Автомобиль плавно въехал в гараж.

Кристоф заглушил мотор, и нас охватила тишина. Такая же тишина накрывала нас с папой, когда мы выходили из машины у какого-нибудь нового временного обиталища.

— Не забудь про охранные заклятья. Раз уж ты ими владеешь. — Кристоф вытащил ключ из зажигания. — И спи одетая.

Я так и собиралась.

— Угу.

— Я буду спать у тебя под дверью. — Оно покосился на меня, сверкнув голубым глазом. Спиннинг опустил гаражную дверь. Внутри бетонного помещения места едва хватало, чтобы открыть дверцы машины. — Поняла?

Не поручусь ни центом. Я очень устала, все тело болело от перенапряжения и долгой езды в машине, в желудке было нехорошо от фастфуда. Никогда не думала, что буду скучать по школьной еде или что мне захочется приготовить что-нибудь самой. Но вот ведь!

— Вроде бы. — Я потянула руку. — Отпусти.

— Не отпущу, пока не поймешь. Я не предавал твою маму. Это… это просто невозможно.

Так вот он о чем…

— Я знаю, Кристоф. Я уверена, что это не ты.

Грейвс постучал в полуоткрытое водительское

окно.

— Кристоф, открой багажник.

Кристоф неохотно отпустил меня, и я дернула ручку дверцы.

Дибс уже открыл дверь, ведущую из гаража в комнату, больше похожую на подсобку. Он щелкнул выключателем, и теплый электрический свет пролился на бетонный пол.

— Пахнет нормально, — полуобернувшись, доложил он. — Кажется, здесь давно никто не живет, а свет есть.

— Проверьте каждую комнату. — Кристоф грациозно вылез из машины. Я вытащила сумку и захлопнула свою дверцу. — Роберт, справишься?

— Уже иду. — Спиннинг взбежал по ступенькам и оттолкнул Дибса. — Постой-ка здесь, Дибби. Дай поработать профессионалам.

Дибс фыркнул.

— Может, мне и в туалет ходить по твоей команде?

Да, кстати, — подумала я и стала подниматься по лестнице к ярко освещенному проему.

— А когда мы доберемся до Школы? Ну, до другой Школы?

— Завтра, после полудня. Лучше это сделать днем, чтобы все тебя увидели. Так безопаснее.

Кристоф шагнул вперед, и тут жгучее напряжение, пронизавшее воздух, заставило меня обернуться.

Грейвс стоял около багажника, засунув руки в карманы плаща. Он не смотрел на Кристофа. Выпятив подбородок, он буравил глазами меня. Глаза горели зеленым огнем, как у кошки в темноте.

Кристоф весь напрягся и сделал еще шаг. И как раз пересек тут невидимую грань, отделяющую «общее» пространство от «личного». Грейвс не шевельнулся.

Кристоф сделал еще полшага.

— Тебе придется уйти с дороги.

Тон его был обманчиво мягким. Но сколько раз я наблюдала, как начинаются потасовки в школьных коридорах. Все признаки налицо.

Грейвс слегка наклонил голову и задержал взгляд на дампире на две секунды дольше, чем предписывала вежливость, но на секунду меньше, чем полагалось для открытого вызова.

— Смотри, нарвешься. Эй, Дрю, подожди меня.

Я закинула сумку на плечо.

— Давай быстрей, — прохрипела я.

Мне очень не хотелось видеть, как они выпендриваются друг перед другом, прежде чем сойтись в никому не нужной схватке, свидетелем которых я была миллион раз.

Грейвс — лупгару, Кристоф — дампир. Сила и презрение кипели уже на поверхности. Качок и ботаник. Нет, не то. Два качка, каждый из которых имеет вескую причину ненавидеть другого. А вервольфов, кстати, я не очень осуждаю. То, как к ним относятся дампиры, конечно, не преступление, но почти.

А эти двое определенно не поделили что-то еще. Зловещий рык уже висел в воздухе.

Во мне стал нарастать жар, щеки запылали. Я сделала резкий глубокий вдох.

Повернувшись к противнику спиной — словно нанося оскорбление, — Грейвс обошел машину. Я ждала. Подойдя вплотную, он взял меня за руку. Теплыми пальцами. И от них не было больно.

Громко открылся багажник. Я оглянулась. Кристоф стоял, наклонившись.

— Сэмюэль, иди помоги.

Сэмюэль? Я заморгала.

Дибс дернулся.

— Да. Конечно. — И проскакал мимо нас.

С автомобиля капала вода, двигатель остывал, мерно пощелкивая. Я поняла, что хочу оказаться сейчас где-нибудь в другом месте. Дождь без устали колотил по крыше.

Я потащила Грейвса в подсобку. Там стояла уродливая темно-зеленая стиральная машина с сушилкой, большая металлическая раковина, да и, в общем-то, все. Дальше дверь вела в кухню, где тоже было почти пусто. Тут я почувствовала, даже больше, чем услышала, как Спиннинг прочесывает дом.

— Зачем ты так? — прошептала я, но Грейвс только улыбнулся. Не своей обычной болезненной полуулыбкой и не той широкой и солнечной, которая мне так нравилась. Нет, это была настоящая волчья гримаса, во все зубы.

— А чтобы знал. Пойду помогу Бобби. Оставайся здесь, ладно? — Его пальцы выскользнули из моих, и он исчез.

О, ради всей… — Я даже не могла закончить такую несуразную фразу. В каждом новом доме, куда мы приезжали, папа стоял с секундомером в руке, пока я проверяла, все ли в порядке, и ставила защиту. Или мы вместе это делали.

Грейвс стал чувствовать себя настоящим мужчиной, хотя всего пару месяцев назад он и знать не знал про Истинный мир.

Да, все меняется.

Я стояла посреди кухни, В последний раз в ней готовили годах в семидесятых. Стояла и прислушивалась к звукам дома. В окна заглядывали тускнеющие лучи вечерней зари.

Я слышала все и всех — и вервольфов, и дампира.

И все равно я была очень одинока.

* * *

Школа горит. А я бегу, с трудом двигая отяжелевшими руками и ногами, словно сквозь патоку. Обычно мир превращается в прозрачную смолу — стоит только слегка напрячься, а сейчас меня накрыла темная волна ужаса, цепляющаяся за каждую клеточку тела.

Они где-то позади. Я слышу, как они воют. Как вампиры — звонко, с ненавистью, и как вервольфы — яростно и злобно. Они идут в ногу, парадным строем, стены гнутся и сгорают от этого звука.

По обеим сторонам коридора — двери. Я кидаюсь к каждой, тяну за ручку, но все заперты. У меня обожжены пальцы. А из-за дверей доносятся крики ребят. Дым щиплет глаза и заползает в нос. Они там по моей вине! Потому что тем, кто меня преследует, все равно, кого мучить.

Это я виновата…

Папа погиб, потому что я не сказал ему про бабушкину сову. Бабушка умерла, потому что я была маленькой и не могла спасти ее, а мамы не стало, потому что…

— Дрю! — послышался резкий шепот.

Это все из-за меня, все из-за меня… Вой и крики заполоняют собой все пространство, коридор уходит в бесконечность, а топот приближается. Свернуть некуда, в любой момент они меня увидят. Языки пламени скачут, шипят и шепчут мерзкими, надтреснутыми тихими голосами, которые пробираются в голову и больно царапают изнутри.

— Дрю! Проснись! — Кто-то тряс меня.

Я резко села, размахивая руками и с трудом сдерживая крик.

Грейвс впился пальцами мне в плечо, пытаясь защитится от моих ударов. В спальне матрац лежал не на голом полу, а на ковре, но все равно получалось холодно и жестко. На первом этаже ковров не было и в помине.

— Эй! — У Грейвса мерцали глаза. Сквозь жалюзи лился тусклый лунный свет, соперничая с огнями уличных фонарей. Дождь перестал. — Это просто дурной сон.

Я вцепилась в Грейвса. Он обнял меня и прижал к себе. Сердце стучало так, словно хотело выпрыгнуть наружу. Еще вечером Грейвс устроил широкий матрац из двух спальных мешков, а сверху мы накрылись его плащом. Было очень тепло и уютно, но потом, видимо, я стала метаться и все сбросила.

Я уткнулась ему в шею и вдохнула — сигаретный дым, дезодорант и запах лупгару. Через какое-то время он неуклюже погладил меня по спине.

— Дрю.

— Что? — прошептала я ему в рубашку. Я снова вдохнула и выдохнула. Не двигайся. Хоть еще секундочку. Хочу представить, что могу кому-то доверять.

Мысль исчезла так же стремительно, как и появилась — я торопливо отогнала ее. Сколько уже мыслей я отогнала от себя за последнее время…

Он слегка сжал меня.

— Снаружи что-то есть.

Я наклонила голову, прислушиваясь. Стук сердца перекрывал все остальные звуки. Я еще раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться.

— Что ты слышишь?

Дверь громко скрипнула, будто кто-то, опиравшийся на нее, сдвинулся с места. Кристоф не сказал ни слова, когда Грейвс пошел со мной в комнату. И хорошо.

— Как будто оно пытается сидеть тихо, но дыхание все равно слышно.

Грейвс снова неловко шевельнулся. Я хотела отодвинуться от него, но он не отпускал меня. Сердце стало биться ровнее. Выступил пот. Тонкие голубые нити охранного заклятия светились на стенах мягким светом, не искрили, не метались в судорожных вспышках.

Бабушка мной гордилась бы. Я уже несколько раз накладывала охранные заклятья без ее рябиновой палочки. Я сглотнула комок, подбиравшийся к горлу. Сон все еще стоял перед глазами, а в ушах звенели крики и треск пламени — так же осязаемо, как объятия Грейвса и мое собственное хриплое дыхание.

— Ботинки.

— Что? — он склонил голову набок.

— Надевай ботинки. И мои дай.

Я вывернулась из его рук и нащупала свои ботинки как раз там, где оставила — у матраца. Сунув в них ноги, схватила сумку. Пистолет на месте. Проверила обойму, громко защелкнула ее. Сняла с предохранителя.

Грейвс влез в свой плащ. Я тихо выдохнула и, пригнувшись, подкралась к окну. Спина ныла гораздо меньше. Наверное, выздоравливаю.

Меня охватило теплое, маслянистое ощущение наползающей ипостаси. Медальон уверенно пульсировал. В комнате стало как-то ярче, я чуть не подняла голову — не включился ли свет? Нет, конечно. Просто теперь я видела лучше.

Я прижалась к стене рядом с окном. В комнате темно, снаружи никто не заметит. Надеюсь.

Я осторожно выглянула во двор и поняла, что не так. На языке не взорвались восковые апельсины — опасности нет. Значит, там кто угодно, но не вампиры. Кто угодно…

Или мы сами себя накрутили. Незнакомый дом, все уставшие.

Тихо, Дрю. Услышав внутренний приказ, я замерла на месте и впилась глазами в узкую полоску крыши под нависшими ветвями. Вдруг там что-то шевельнулось, словно перелившись через конек с бесшумной, наводящей ужас грацией.

Я удивленно выдохнула. Длинное, упругое тело, шерсть, белое пятно на узкой морде.

Пепел!

Он остановился, подняв одну лапу, как кошка. Прикрыл глаза — их оранжевый огонь на секунду потух, — и заковылял дальше на трех лапах.

— Ну? — прошептал Грейвс. Он понял: я что-то увидела. Наверное, лицо выдало. Я стояла неподвижно, вглядываясь в щели жалюзи, а кости под кожей словно ожили.

Из-за двери не доносилось ни звука. Если даже Кристоф и шевелился, я его не слышала.

— Дрю? — Грейвс сделал шаг вперед. У него под ногой скрипнула половица.

Пепел вскинул узкую морду и обернулся. Он смотрел прямо на меня. Прошла как будто целая вечность. И тут во мне вспыхнул инстинкт. Я отступила немного в сторону и резко дернула шнур — жалюзи с громким треском взлетели кверху.

— Дрю! — Это Кристоф ворвался в дверь, но я уже открывала задвижку окна. Потянула и — о чудо! — створки не склеились от краски. Под крики Грейвса и ругательства Кристофа окно с визгом распахнулось, и через него в комнату ввалился Пепел, оставив черные следы на крыше и подоконнике. Кровь ночью выглядит черной, а он был весь в крови. Его длинное тело тяжело шлепнулось на пол, и я присела рядом с ним, ведомая той же странной уверенностью. Через окно в комнату лился прохладный ночной воздух.

Когда я дотронулась до его мохнатой головы, Пепел зарычал — очень слабо, сорвавшись в конце, как будто иссякли силы.

— Дрю. — Кристоф заговорил тоном взрослого, который пытается отвлечь ребенка от очаровательной, но больной бешенством дворняжки. — Дрю, малыш, отойди.

Послышался щелчок. Не глядя, я поняла, что он достал пистолет. Или дробовик, из которого он уже когда-то стрелял в оборотня.

Черт, что я делаю? Но Пепел дважды спас мне жизнь. И я дам Кристофу пристрелить его? Я же не бросила Грейвса, когда его укусили. И больше никого не брошу.

— Он ранен!

Зверь снова устало всхлипнул и повернул ко мне голову. Меня пронзила ужасная мысль: а что было бы, оставь я тогда Грейвса? Сколько раз он меня спасал!

Кристоф громко сглотнул.

— Дрю, принцесса моя, прошу тебя, отойди.

Шерсть оборотня была на удивление шелковистой в тех местах, где не покрылась кровью и грязью. Я дотронулась до белого пятна на голове, и Пепел издал резкий дрожащий звук.

— Он ранен. А несколько дней назад он мне жизнь…

— Он опасен, как любой Сломленный. И вполне вероятно, что он вывел их прямо на тебя. Отойди, я положу конец его страданиям.

Я склонилась над головой Пепла.

— Черт возьми, Кристоф, выслушай меня. Мы должны ему помочь. Он спас мне жизнь и…

— Он мог это сделать по десятку разных причин…

— Ты тоже.

Я взглянула на Кристофа. В его глазах светилось холодное зимнее небо. Грейвс стоял сбоку, подняв руки и уставившись на Кристофа и его дробовик. Да, тот самый дробовик, что и раньше. И направлен он был прямо на меня.

По спине пробежал холодок. Дуло, оказывается, такое большое и черное…

— Кристоф, — сказал Грейвс тихо, но звериный рык погромыхивал в каждом звуке. — Опусти пушку.

— А то что? Укусишь? — хмыкнул Кристоф. — Заткнись, щенок, и не мешай взрослым разговаривать. Дрю, кохана, прошу тебя, умоляю, отойди от зверя и дай мне его прикончить.

Он очень странно произносил слова. Сколько же ему лет?

— Не дам. Мы должны ему помочь. — Я не отрывала взгляда от дула дробовика. Зубы заныли, стали чувствительными. — И чем скорее, тем лучше.

Заполнивший комнату дребезжащий звук исходил не от Пепла. Трещали кости, меняющие форму и плотность. И тут у меня на языке взорвался вкус восковых апельсинов. Кристоф по-птичьи вздернул голову и опустил дробовик.

— Уходим. Он привел их сюда. Пся крев! — Он резко повернулся на каблуках. — Роберт! Сэмюэль! Просыпайтесь!

Я никогда не слышала, чтобы он так орал. Еще невероятнее было видеть, как перевоплощается Грейвс — плечи ссутулились, глаза загорелись зеленым огнем.

— Дрю? — с трудом выговорил он. Челюсть уже менялась.

— Иди сюда. — Я старалась не показать, что до смерти напугана видом раненого, истекающего кровью оборотня. — Помоги. Он очень слаб.

Тело Пепла дернуло конвульсией, из пасти донесся тихий страдальческий стон. Я увидела, какие у него острые и белые зубы. Он вздохнул и обмяк.

— Грейвс!

Только не взрывайся, прошу тебя.

— Пора идти! — прорычал Кристоф от двери. — Давай спускайся, Дрю. Скорей!

— Мы возьмем его с собой. — Я не отрывала глаз от Грейвса, ожидая поддержки.

Треск прекратился. Два прыжка — и Грейвс очутился рядом со мной и белоголовым оборотнем. Осторожно опустился на колени. Какой бледный! Даже сквозь смуглую кожу видно. Дрожащей рукой он дотронулся до выпачканной в крови шерсти.

И только тут до меня дошло, что как раз Пепел Грейвса и укусил.

— Помоги мне его поднять. — Я хотела извиниться, но времени не было. Синие линии на стенах замерцали и стали сходиться, ощущая приближение чего-то враждебного.

— Господи Иисусе, — выдохнул Грейвс и потянул Пепла вверх. — Хорошо-хорошо, Дрю, сейчас.

Слава богу! Не представляю, как бы я без него обошлась.

Вместе мы попытались поднять зверя. Весь в крови и грязи, он свешивался с наших рук, как тяжелое мокрое белье.

У Кристофа заблестели волосы — прорывалась его ипостась, из-под верхней губы высунулись клыки, глаза вспыхнули.

— Если вы думаете, что я… — начал он.

Грейвс в ответ зарычал:

— Если не будешь помогать, заткнись. — Он сделал пробный шаг, и ноша словно стала легче. — Пошли, Дрю.

Я облегченно вздохнула. И всхлипнула. Мы пошли вперед, Кристоф посторонился. А издалека донесся резкий, полный ненависти вой, царапая голову изнутри.

Нас нашли вампиры.

 

Глава 28

— Какого черта?..

От шока у Спиннинга отвисла челюсть, а Дибс так смешно взвизгнул, что я бы расхохоталась, если бы не устала, пока тащила оборотня по лестнице.

— Что стоите? — рявкнул Кристоф, и оба засуетились. Спальные мешки у них уже были свернуты. Остальные пожитки Дибс торопливо совал в руки Спиннингу и в свою сумку.

— И как мы все поместимся в машине? — поинтересовался Спиннинг. Кристоф кинул ему ключи. — Черт, я еще и за рулем??

— Быстрее! — Кристоф развернулся на каблуках. — Ее на заднее сиденье. Меня заберете у ворот.

И исчез. Лишь мерцающие блестки закружились в воздухе там, где он только что стоял. Входная дверь открылась, и коридор наполнился свежестью раннего утра, хотя до зари было еще далеко.

— Пошли, детишки. — Спиннинг с охапкой вещей в руках ринулся к гаражу. — Надо выбираться отсюда.

Голова Пепла бессильно свешивалась набок. Я чуть не упала, когда спускалась по ступенькам, но тут подскочил Дибс и, тихо фыркнув, перехватил мою ношу. Меня отшатнуло к стене. На втором этаже раздался грохот, сотрясший весь дом.

Спиннинг захлопнул крышку багажника.

— Быстро в машину! Дрю, ты назад. Ну же!

Дибс с Грейвсом запихнули Пепла на заднее сиденье, я влезла с другой стороны. Спиннинг захлопнул водительскую дверь, и мотор взревел. Я скорчилась и кое-как захлопнула дверцу. Хорошо еще, сиденье широкое — был бы неамериканский автомобиль, кто-нибудь наверняка не поместился бы.

Погодите, а как же мы…

Спиннинг врубил заднюю передачу, сбросил ручник и вдавил газ в пол. Фанерная дверь гаража разлетелась вдребезги. По хрустящему гравию нас вынесло на дорогу, Спиннинг едва успел вывернуть руль и затормозить в миллиметре от припаркованной машины. Включил фары и тихо выдохнул.

— Боже! — вскрикнул вцепившийся в аптечку Дибс. — Держите его!

Пепел размахивал лапами, голова металась из стороны в сторону у меня на коленях, белые зубы стучали. Я наклонилась и схватила его за морду. Грейвс прижал туловище. Тут распахнулась передняя пассажирская дверь.

— Газу! — Захлопнув дверь, Кристоф резко повернулся к нам, вскочив коленями на сиденье. Скользнув по мне взглядом, он стал опускать стекло, и салон наполнился холодным воздухом.

Врубив передачу, Спиннинг надавил на педаль. Машина скакнула вперед. Я глянула назад. Дом кишел темными силуэтами. Они перемещались с нече ловеческой скоростью и наводящей ужас грацией. На крыше вспыхнуло и распустилось цветком синее пламя.

Одна из жутких теней спрыгнула на лужайку перед домом и помчалась за нами. Теперь все происходило словно в замедленной съемке. Пепел щелкал зубами, Кристоф, с дробовиком у плеча, в немыслимой позе скрючился на переднем сиденье. Бабахнул выстрел — и от этого звука Пепел еще сильнее забился в конвульсиях. Прижатая к боку сумка больно врезалась мне в ребра. Мне бы только освободить руки, я бы тогда смогла тоже высунуться из окна и высадить обойму в преследовавших нас тварей.

— Спокойно! — Мой голос затерялся в реве мотора. Я склонилась над мордой Пепла, стараясь не кричать и твердя без умолку: — Тише, тише, мы хотим помо-ОЧЬ!

Мотор взревел, машина подпрыгнула на лежачем полицейском и, взвизгнув колесами, повернула.

— Быстрее! — Снова выстрел. Кристоф дернулся, швырнул дробовик на пол и достал откуда-то полуавтоматический пистолет. Вот это вещь! Он привычным жестом проверил обойму. — Пся крев, Бобби, к черту знаки, гони давай!

— Да гоню я! — проорал в ответ Спиннинг. Мотор тяжело ухнул и рванул машину вперед, словно говоря: «Есть, сэр! Американская машина не подведет, сэр! Дайте только разогнаться, сэр!».

— Тише ты! — крикнула я, и Пепел обмяк. Тяжеленная, покрытая кровью морда отдавила мне колени, к тому же от него отвратительно воняло. Вкус восковых апельсинов заполнил весь рот, меня тошнило и хотелось сплюнуть.

Кристоф полностью опустил стекло и по пояс высунулся наружу.

— Что происходит, черт возьми? — Вопль Грейвса утонул в завываниях ветра.

— Черт! — заорал Спиннинг, и, подняв голову, я увидела яркие встречные фары. И только когда Спиннинг стал разворачивать машину, до меня дошло, что мы на улице с односторонним движением. В темноте. И едем не в ту сторону.

Кристоф спокойно зацепился ногой за подголовник и, сидя в проеме окна, словно обсмотревшись «Придурков из Хаззарда», стал палить назад.

 

Глава 29

— Выруливай на шоссе! На шоссе! — заорала я, случайно заехав локтем Пеплу в морду. — Правее, правее!

— Заткнись! — Спиннинг рванул руль.

На скорости, по меньшей мере, семьдесят миль в час мы вылетели на автостраду. Спиннинг неожиданно изобретательно выругался. Мимо просвистывали уличные фонари.

Что-то ударило в машину, она пошла было юзом, но выправилась. Я чуть не поперхнулась — вкус восковых апельсинов во рту стал невыносимым. Кожу на груди обожгло ледяным холодом, я вздрогнула.

Что-то невероятно тяжелое обрушилось на крышку багажника. Грейвс, Дибс и я заорали в один голос. Стекло треснуло. Кристоф продолжал стрелять — его нога почти сползла подголовника, чуть не ударив меня в лицо. Я резко обернулась назад: тени, пылающие глаза, медного цвета волосы и оранжево-синий огонек.

Поджигательница! Держа в руке пламя, она смотрела на нас сквозь причудливо треснувшее стекло. Она издала полный ненависти вопль, а Кристоф выстрелил снова. Машина вильнула в сторону, и незваная гостья была сброшена. По трещинам заднего стекла, шипя, полз синий язычок пламени. Я задула его, чувствуя, как стало покалывать кожу — второе обличье было на подходе.

Кристоф снова дернул ногой и сполз обратно на сиденье. Бросив револьвер на пол и перегнувшись через спинку, он схватил меня за плечи.

— Дрю, что с тобой? Ты не ранена?

Какого?..

— Да нет же! — Я пыталась перекричать рев ветра. Спиннинг вилял между редкими машинами. Хорошо хоть, мы теперь мчались не против движения. — А ты?

Он мотнул головой. Ипостась постепенно покидала его, светлые пряди волос таяли под ветром. Он все не отпускал меня.

— Роберт, притормози. Поджигательница больше не будет поджигать. Без головы это сложно.

— Есть. — Заполнявшее салон напряжение спало. — Боже. Точно нет погони?

— Точно. Но на всякий случай пока не останавливайся. — Кристоф еще раз оглядел меня, и его глаза остановились на голове вервольфа, лежащей у меня на коленях. Блики уличных огней прыгали по волчьей морде. — Надо было его там бросить, — проговорил он одними губами, слова затерялись в шуме.

Я так и сидела, вцепившись пальцами в шерсть Пепла, подняв подбородок и упрямо сжав губы. Я смотрела на Кристофа, на его безупречные черты. Будь у меня время и бумага — нарисовала бы его. Но как ухватить и запечатлеть этот взгляд, которым он сейчас задумчиво смотрел на меня? И те мысли, которые плыли в глубине его холодных голубых глаз?

Сердце еще колотилось, но, слава богу, щеки не красные. Это же надо… Всего одно тонкое стекло между мной и вампиром — метателем огня. Боже…

— Он под успокоительным, — сказал Дибс. — Больше нельзя, но и этого достаточно. А почему он обратно не меняется?

— Не может, на то он и Сломленный. — Темные глаза Спиннинга блеснули в зеркале заднего вида. В сумбуре последних пятнадцати минут оно сильно покосилось, и Спиннинг поправил его, едва машина замедлила скорость — с безумных семидесяти и больше до пристойных шестидесяти миль в час, как и подобает на автостраде.

— Вот подстава, а? — Дибса передернуло, словно Пепел сейчас очнется и пойдет крушить все вокруг. — А почему… То есть… Это тот, о котором ты говорила? Последний Среброголовый?

— Угу, — кинула я, не отрывая взгляда от лица Кристофа. — Это Пепел. И мы ему поможем. Насколько хватит сил. Далеко еще до Школы?

Еще на несколько мгновений задержав на мне взгляд, дампир, наконец, выпустил меня. Потом соскользнул на сиденье и закрыл окно. Внезапная тишина почти оглушила.

— Нет, недалеко. Держи на юг. Меньше чем через час выскочим на скоростную дорогу.

— Кофе-брейка, я так понимаю, не будет, — зевнул Спиннинг, но не переставал вскидывать глаза в зеркало заднего вида. На меня, что ли, смотрел? Или на Пепла, который лежал у нас на коленях? Или на Грейвса — тот сидел прямо, а на щеке дергался нерв. Или на смертельно бледного Дибса, рывшегося в своей аптечке? А может, на заднее стекло, где виднелся след от удара вампирского кулака — как раз над моей головой. Треснувшее стекло в этом месте расплавилось, словно к нему прикоснулись паяльной лампой. А что если бы вампирша пробила стекло насквозь?

Мне не хотелось об этом думать.

— Насчет кофе не уверен — с этим монстром-то. — Кристоф холодно рассмеялся. — Ладно, едем, пока светло. Все по порядку.

Золотые слова. Я опустила глаза на Пепла. Кровотечение прекратилось, раны и порезы стали затягиваться. Жуть берет смотреть, как исцеляется вервольф! Как будто сейчас отвернешься, а рана возьмет и соскочит с кожи, как в дешевом кино.

В салоне машины царила тишина, сгустились сумерки. Я шумно выдохнула — невыносимо болели плечи. Я посмотрела на Кристофа. Дампир провел рукой по светлым прядям, и они улеглись на место. И ведь умудряется всегда выглядеть безупречно! Это же неесте