Выходят НЕПТУН и ОН.

ОН (в зал). Это значит – прошло больше года. Я закончил университет, я начал работать в НИИ. Нептуша, пора вспомнить про первый год моей работы.

НЕПТУН. Обижаешь. Я, конечно, уважаю ин­теллигентные занятия: я вон сам в фотографии работаю, я, если хочешь знать, когда без очереди куда лезу – всегда кричу для интеллигентности «Атас! В министерство опаздываю». Я вон фильм «Тени за­бытых предков» по телевизору до конца досмот­рел. Но сегодня суббота, день отдыха. (С негодова­нием.) И если ты хочешь в мой выходной день по­вспоминать про свои протоны-электроны…

ОН. А что ты кричишь?

НЕПТУН. А сам закрой коробочку! Я к тебе при­шел прямиком из детства или ты ко мне? Чем гостя из детства занимаешь? Где домино? Где футбол? Где теле­визионная игра «А ну-ка, парни!»? А теперь про работу решил наладить?

ОН. Нептуша!

НЕПТУН. Обиделся я! (Молчание.)

ОН. Нептуша, а Нептуша… А у нас мюзикл зато ско­ро будет…

НЕПТУН. Чего?

ОН. Мюзикл! Это значит: когда все весело! Поем напрополую и при этом трезвые и не психи. Вообще, мюзикл – это выход. Вот, допустим, я тебе оскорбление говорю. Обидно. А вот если я спою его тебе? (По­ет.) «Дурак». Вроде даже приятно, так? Мюзикл, Неп­туша, это – хорошо.

НЕПТУН. Мюзикл, Дима!

ОН. Мюзикл, Федя!

НЕПТУН. Мюзикл, Дима, – это хорошо! (Целу­ются.) (Рукопожатие.)

ОН. Ау! Мы живем уже год в нашей комнате… И у нас еще рай!.. (Обращаясь к ней.) Заинькин… (В зал.) Заинькин – это ее тогдашнее прозвище.

ОНА. Да, Барбарисин.

ОН (в зал). Барбарисин – это я. Почему «Барба­рисин» – уже не помню, так сложилось.

ОНА (нежно). Барбарисин!

ОН (тоже нежно). Да, Кысин… (В зал.) Кысин – это второе ее прозвище. (Ей.) Да, Кысин-Заинькин.

ОНА (в высшей степени нежно). Поцелуй меня, Барбарисин. (Он целует ее, томно.) Нет, ты сделал это формально. (Снова целует.) Ты очень сильно скучал без меня сегодня, Барбарисин?

ОН (восторженно). Я очень сильно скучал без те­бя, Кысин-Заинькин!

НЕПТУН (элегически). То же! Все то же! И меня моя звала ласково Котик.. Леночка… Заинька… Только когда расстраивалась – называла «змей вонючий».

Стук часов. Время.

ОН (ей). Мы будем жить согласно идеям Руссо. Де­ло в том, что великий просветитель проповедовал полное равенство. Отсюда вытекает: кто должен сего­дня чистить картошку, если вчера ее чистила ты? Я… Я должен чистить картошку, Заинькин.

ОНА (чуть менее любовно). Знаешь, не надо… Потому что после твоей чистки совсем не остается кар­тошки.

ОН. Тогда я буду мыть посуду согласно идеям Рус­со.

ОНА (еще менее любовно). Это, конечно, похваль­но, но после твоего мытья остаются почему-то жир­ные пятна…

ЕЕ МАТЬ (входя). Ты не заметила, что тебе все приходится делать самой? (Берет ее руки.) Ох какие у тебя стали руки… (Молчание.) Вот так уничтожаются люди.

ОН. Это она сказала себе самой.

ЕЕ МАТЬ (ему). А Вадим, конечно, все учится. Мо­лодец! Говорят, вашу статью напечатали в журнале… А почему бы вам, Вадим, среди ваших научных дости­жений не помочь жене вымыть посуду?

ОНА. Мама…

ЕЕ МАТЬ. Может, и Лена тогда в науке продви­нется.

ОН. Во-первых, я помогаю Лене: я покупаю продукты, хожу в прачечную…

ОНА. Прекратим этот разговор… Мама, идемте обедать!

ОН. Я с ужасом смотрел, как ее мать поглощает обед. Не потому, что мне было жалко. А потому, что знал – завтра ей придется опять готовить и она будет опять сердиться!

ОН. В конце концов, можно обедать в столовой.

ЕЕ МАТЬ. В столовой можно только отравиться и попасть в больницу.

ОН. Не знаю, я, например, раньше всегда…

ЕЕ МАТЬ. То, что делаете вы, пусть беспокоит ваших родителей.

ОНА. Мама…

ЕЕ МАТЬ. Настоящий мужчина теперь…

ОНА. Мама!..

ОН. Почему-то я всегда мечтал узнать, что это та­кое – настоящий мужчина.

ЕЕ МАТЬ. С удовольствием выполню просьбу Ва­дима. Настоящий мужчина должен быть, во-первых, сильным и великодушным.

ОН (в зал). То есть молчать, когда тебя кроют по­следними словами.

ЕЕ МАТЬ. Потом – заботливым.

ОН (в зал). Это – все время находиться в посто­янной боевой готовности сигануть в «Гастроном» или в «Ремонт обуви»…

ЕЕ МАТЬ. И вообще поступать так, чтобы женщи­не было с ним хорошо.

ОН. Это несколько всеобъемлюще. Поэтому я хо­тел бы снова уточнить…

ЕЕ МАТЬ. Не надо уточнять. Надо уметь это де­лать. (Удаляется за свой столик.)

ОНА. Как ты разговаривал с моей матерью!

ОН. У твоей матери несколько повышенные тре­бования…

ОНА, Оставь в покое мою мать. Она не живет вто­рой год в девятиметровом крольчатнике.

ОН. Раньше…

ОНА. Включи радио!

ОН. Я работаю… (Продолжая.) И ты отлично…

ОНА. Прости, ты занимаешься великим творчест­вом, а я должна в это время… мыть…

ОН. И кстати, ты отлично знаешь, что в конце года мы получим квартиру!

ЕЕ МАТЬ. Но до этого надо дожить!

ОНА. А я не знаю, что со мной будет после столь­ких лет жизни с тобой.

ОН (в зал). Свершилось! У нее появился этот голос.

ОНА. Мы живем ужасно… Ужасно!

ОН. И лицо у нее совсем изменилось. Я не зная, что у нее может быть такое лицо.

ОНА. И не смей оскорблять мою мать!

ОН. Почему-то во время ссор у нее всегда вспыхи­вала острая любовь к своей матери. (Ей.) Кстати, о ма­тери. Если мне не изменяет память…

ОНА. Оставь в покое свою глупую память!

ОН. Отчего же она такая глупая? Например, если бы она была глупая… и 350 рублей.

ОНА. Ах, ты опять – о своих великих достижениях… Милый, Эйнштейну бы в голову не пришло хвастаться, что его напечатали в каком-то ничтожном журнале!

ЕЕ МАТЬ (подсказывая). Посредственность!

ОНА (как эхо). Ты – посредственность. Ничтож­ная посредственность!

ОН. Замолчи сейчас же!

ОНА (рыдая). Уходи! Уходи!.. (Она постепенно успокаивается, но, еще всхлипывая, подходит и молча обнимает его.)

ОН. Что же это?

ОНА. Молчи… Поцелуй меня… Еще… (Нежно.) Ты почему на меня кричал?

ОН. Это ты кричала на меня.

ОНА. Мне можно, я женщина. Поцелуй меня… еще… Ты никогда не будешь на меня кричать так гад­ко? Ну еще…Ты меня любишь?

Стук часов. Время.

ОН. И поссорились снова.

ОНА. И помирились.

ОН и ОНА. И поссорились снова. И помирились.

НЕПТУН (стонет). И у меня – то же! Только был нюанс… Нравоучительный такой нюанс в нашей первой ссоре… (Весь его рассказ идет на фоне голо­сов ЕГО и ЕЕ. «Поссорились снова… и помирились…») Как-то теща моя, которая фаршем-то… и теперь на больничном… устроила майские… И туда пришел кто-то с чьей-то работы и все спрашивал, зачем его при­гласили. А все уже к тому времени забыли, зачем… Мы ему говорим – ты подожди, посиди спокойно, мы вспомним… А он за Улитой начни ухаживать… А я как раз в гастроном побежал – дверь отталкивать… так как закрывался он, а у нас – кончилось… И тогда я вернулся, то заревновал… по причине опьянения… И Улиту свою впервые тронул… И тогда ушел я на кух­ню от расстройства… И, помню, пришла ко мне ка­кая-то… и стала меня утешать… Ну я ее попросил веж­ливо, чтобы на колени ко мне не садилась… Поругал­ся я и с нею… И когда я уже, Димьян, со всеми разру­гался, вынесли меня на лестницу и положили… А там уже стояла моя бедная жена и рыдала! Вот до чего ал­коголь проклятый в семейной жизни доводит! Улита, жена моя! (Вытирает глаза салфеткой.)

ОН и ОНА (не слыша рассказа, в экстазе ссоры). И поссорились… И помирились… И опять поссорились…

ОНА. Включи, пожалуйста, радио.

ОН. Пожалуйста.

ОНА. Если будешь делать это с таким недоволь­ным лицом, можешь вообще не делать. Я хочу послушать радио, я устала. (Включает радио.)

РАДИОДИКТОР (передает матч по боксу). «Чернышев наносит удар правой…»

(Рев стадиона. Геныч и Нептун, сильно реагируя, слушают репортаж.)

«Крюк! Еще Крюк! Удар слева. Еще удар правой…»

(Рев стадиона.)

«Удар слева. Еще удар…»

ОН. Ты довольна?

ОНА. Очень!

ОН и ОНА (почти шепотом). И поссорились. И помирились. И поссорились. И помирились.

ОН. О многообразие ссор!

ОНА. Музыку! Давай музыку!

ОН. Пожалуйста.

ЕЕ МАТЬ (подсказывая ей). Про мясо… про мясо – скажи!

ОНА (подхватывая). Да! Почему ты купил завет­ренное мясо?

ОН. Прости, я не знаю, что это такое – заветрен­ное мясо! (В зал.) Это идет важная тематическая ссора под названием «бытовая».

Веселая музыка по радио.

ОНА (танцуя). Это то самое мясо, которое прода­ют только тебе… Как тебя увидят – сразу вынимают его из-под прилавка и продают тебе!

ОН. Интересно, почему же они это делают?

ОНА (поет). Потому что все – люди! И глядят на то, что они покупают! Но ты ведь занят великими мыслями… Ты ведь у нас Эйнштейн. Но я не собира­лась выходить замуж за Эйнштейна.

НЕПТУН. Мюзикл! У нас – мюзикл!

ОНА (поет). И не надо все сваливать на Эйнштей­на. Эйнштейн, видишь ли, катал коляску и во время этого занятия…

ОН (поет). По дому.

ОНА (поет). Да, по дому… Открыл теорию относи­тельности! И следовательно, ты не Эйнштейн.

ЕЕ МАТЬ (находчиво). А обыкновенный подлец!

ОНА. Да! Обыкновенный подлец!

ОН. Это был постоянный венец рассуждений.

ОН. И поссорились снова.

ОНА. И помирились.

ОН. И поссорились.

ОНА. И мне жаль этого несчастного ребенка, ко­торый должен родиться от такого человека, как ты…

МАТЬ (подсказывая). Насчет белья ты забыла!

ОНА (подхватывая, трагически). Да… Почему опять подкрахмалили простыни вместо того что­бы подкрахмалить рубашки?!

ОН (в зал). Черт побери! По дороге в университет я забрасывал белье в прачечную. Там нужно было за­полнять какие-то голубые и белые листочки – один цвет на листочке означал, что нужно было крахма­лить, а другой – нет. Пока я стоял в очереди, на меня обрушивались идеи. Это было время диплома. И идеи, как виноград, гроздьями поспевали в моем мозгу… И я путал эти чертовы бланки!

ОНА. Что ты молчишь? Почему накрахмалили?

ОН. Я сам удивляюсь… Это все, наверное, прием­щицы… Они болтают по телефону со своими ребята­ми-кавалерами и в это время путают белье клиента.

ОНА. А по-моему, все проще. Они просто видят, кто ты такой!

ОН. Далее идет рассуждение о том, что я не Эйн­штейн, а обыкновенный подлец!

ОНА. И опять гора посуды. Ты только ешь…

ОН (надрывно). Ты хочешь, чтобы я не ел?

ОНА. Хочу.

ОН. Я могу не есть. Я могу… вообще уйти.

ОНА. Уходи.

ОН. Ухожу-у!

ОНА (горько). Ты все запомнил! И… И ничего не понял: что было за словами…

ОН (прерывает ее). А я не слышу тебя! Я ушел из дома в первый раз. (Подпрыгивая от счастья.) Ребя­та! Ребята! Боже, как давно я не ходил по улицам! Что­бы никуда не спешить! К черту прачечные! К дьяволу заветренное мясо! О вечерний город! О! О! Грандиоз­но! У меня было 316 друзей раньше… 316… За эти два года я почти ни с кем не встречался! Ни с кем!

ОНА. Ничего, наверстаешь! У тебя теперь масса времени!

ОН. О прекрасная ночь! О порывы! Ах, как пылают молодые головы! Загляните в глаза пробегающей молодежи… в них сплошные огни! Сполохи! И все – ночь. Ночь! О! (Танцуя.) Нет, ну как хорошо одному! Как великолепно! Оказывается, человеку очень мало нужно… Это как другая планета! Есть ли жизнь на дру­гих планетах? (Танцуя.) Наверное, сейчас она плачет. Ничего… ничего… Ничего, приду домой утром… или на худой конец в 12… В 12 – рано! До утра! Буду гулять до утра! Все.

НЕПТУН. Танцуешь?

ОН. Нептуша, а куда же ты звонил все это время?

НЕПТУН. Ловлю! Антракт в работе! «Вечер отды­ха, который я ему обещал». (Включает магнитофон. Музыка.) Это моя квартира. Тут я поселился после раз­вода. Милости прошу, окурки бросай прямо на пол. Не убираю принципиально – все равно дом встанет на капитальный ремонт и пусть меняют полы.

Звонок Входит ГЕНЫЧ.

ГЕНЫЧ. Мужики, вам нужен третий для игры в преферанс.

Звонок. Появляется ОФИЦИАНТКА.

ОФИЦИАНТКА. А я подумала – дай заеду… Про­сто так… (Ему.) Можно с вами потанцевать?

ОН (чуть испуганно). Я ведь ненадолго сюда. И вы, наверное, на минутку заехали, девушка? Спешите?

ОФИЦИАНТКА. Да не очень.

ОН (испуганно). Но почему же вы не спешите? Ведь поздно…

ОФИЦИАНТКА. А мне некуда спешить…

ОН (уговаривая). А домой? Домой?

ОФИЦИАНТКА. А там меня не ждут… Я одна живу, в Кунцево… А вы симпатичный… и застенчивый… У меня один знакомый был – тоже застенчи­вый. Музыкант был… На «Мосфильме» работал… че­стное слово… Всех актеров знал… И артиста Филип­пова… И как его… ну, в общем, забыла – тоже знал… Умный такой – все мне о Скрябине… композитор такой, слыхали, рассказывал. Я люблю, когда мне рассказывают. Ну а потом он меня бросил… то есть это я его бросила… Нет, он меня… Я даже решила в его память сегодня в выходной в музей Скрябина пойти… А вы…

ОН (торопливо). Ну и как – музей?

ОФИЦИАНТКА (танцуя). Не повидала… Да… пришла в музей, а там гардеробщица на бюллетене! И меня одна посетительница упросила: пока они му­зей будут осматривать, чтобы я их пальто постерегла. «Вы здесь, – говорит, – самая из нас молодая». Ну я и согласилась немного постоять. А она все не прихо­дила. Я уже хотела бросить, но все-таки жалко – дуб­ленки… Но я там зато книжку почитала. Название не помню… Но хорошая книжка. Я вам могу принести в следующий раз. Так я вас хочу спросить…

ОН. Послушай, ты зря со мной разговариваешь. Ведь черт знает, кто я такой… Я, может быть, хулиган! Или…

ОФИЦИАНТКА (захохотала). Вы? Вы знаете, на кого вы похожи? На лапу-растяпу и еще на Олега Попова!

ОН. Перестань! Я все равно… не смогу о тебе забо­титься… Я…

ОФИЦИАНТКА. Ну и что? А мне ничего от вас не надо! Пусть вы женаты… Это даже хорошо. Я смогу вас жалеть больше… А то я кого полюблю мне обязательно надо жалеть… Да вы не бойтесь. Я буду любить вас про­сто так… Мы будем идти с вами под руку… Хотите, в ре­сторан сходим, чтобы было что вспомнить… Или ку­пите мне цветочек… Я их очень люблю… Душа нежная.

ОН (обрадованно). У меня нет с собой денег. Я, знаете, внезапно вышел из дому…

ОФИЦИАНТКА. Жена отобрала? И хоро­шо! И правильно! Не отнимешь – на выпивку потратите или еще куда похуже. Вас, мужчин, на­до держать ого-го – в ежовых!.. Да вы не расст­раивайтесь. Я сама могу отлично себе купить цветочек. Я даже люблю это… Как вас зовут? Или не надо пока… Пока останемся на местоимени­ях – он и она. Сим-па-тичный вы…

Появляется высокая ДЕВИЦА, обвешанная многочисленными свертками.

ДЕВИЦА (раскатисто). Ну, тихо! Тихо! (Непту­ну.) Сеструха не приходила?

НЕПТУН (восторженно). Ее голос!!! Улита!

ДЕВИЦА (грозно). Ты что, оглох, что ль?

При звуках ее голоса ГЕНЫЧ с криком «Двенадцатый – Серов!» просыпается и ошалело глядит на вошедшую.

ОН явно поражен, как и НЕПТУН.

ДЕВИЦА (официантке, милостиво). С сеструхой договорились тут встретиться. (Нептуну.) Ну что, турок, смотришь? Телевизор лучше включи – «Кабачок» сегодня.

НЕПТУН. Она! Ну просто кобра! (Вытирает гла­за салфеткой.)

ДЕВИЦА. Молодая я еще такие слова слушать! (Официантке.) Положь в холодильник (Передает сверток.)

ОФИЦИАНТКА (принимая). Это туфли?

ДЕВИЦА. Ничего, в холодильнике сохраннее будут… (Словоохотливо, официантке.) А то мы с сестрой приехали, все накупили, зашли в автомат, смотрим – написано «Галя, приходи по адресу…» И вот этот адрес… А сестра моя тоже Галя… Я ей го­ворю: «Галь, давай там и встретимся». А то мы в ГУМе в прошлый приезд заблудились… (Офици­антке.) Сама-то не с Можайского района?

ОФИЦИАНТКА. Я из Кунцева… Галя зовут.

ДЕВИЦА (представляясь). Тамара, очень прият­но… (Грозно, Нептуну.) Ты почему телевизор не вклю­чаешь?

НЕПТУН (сладко). Ну точно ее… ее голос. (Подо­бострастно.) Тут… ко мне иногда заваливаются зна­комые… И если… (осторожно) развеселятся, всегда те­левизор разбирают… Творческие ребята…

ТАМАРА (бьет по телевизору – телевизор включается). Так и живешь – сама баба в доме, сама себе мужик!

НЕПТУН. Ее… ее слова!

ТАМАРА. Ты чего расселся-то? Чай ставь, гостей угощай! (Официантке.) Меня мать так учила: «Гостю – место! Гость – хоть скатерть сжуй, все ему доз­волено!»

НЕПТУН (шепотом). Вот так я живу теперь… приходят кому не лень. Иногда придет, я ее тыщу лет не видел, как звать забыл. А она… Я, говорит, к тебе музыку пришла послушать. Только ты сиди на рас­стоянии, не подходи. Это означает – разладилась семейная жизнь. Посидит так вечерок и уйдет. «По­звоню», – говорит. Жду! Черта с два: это значит жизнь наладилась. Так и живу, Димьян, как громоот­вод… Зато на работе хорошо… Все с тобой ласковы – жених!

ТАМАРА (девушкам). Правильно говорит, враг! Придешь на танцы в ДК, подходит к тебе – плюнуть не на что: шибзик, вот как этот (указывает на Непту­на.) Образование 7 классов – ну турок! А у меня – техникум. Так он подходит ко мне, будто одолжение делает! (Официантке.) Замужем?

ОФИЦИАНТКА. Была.

ТАМАРА. Пьющий?

ОФИЦИАНТКА. Да нет, лунатик. Поженились… Я его прописала… Чуть ночь – сразу к окну, на крышу хо­чет уйти – лунатик. Пришлось разменяться… В Кунце­во теперь кукую.

ТАМАРА. А ты в организацию к нему сообщи! Они там живо проверят, какой он лунатик! Мамаша мне всегда говорит: «Не верь им, врагам!» Я вон с од­ним студентом встречалась, так мамаша сразу сказала: «Ты, – говорит, – в общежитие к нему ходила, ты проверяла, какой он студент?»

ОФИЦИАНТКА. И не студент оказался?

ТАМАРА. Студент. В том-то и дело! Так что ты думаешь? Я проверяю, а он мне грубое слово! Какой из него муж выйдет? Настоящий муж – ты его оскорбляй, не оскорбляй, – он молчит. Ты его опять оскорбляй – он зубами скрипнул и опять молчит! (Генычу.) Ну что ты все время на меня смотришь, враг?

ГЕНЫЧ. Я… Я так… (Шепчет.) До чего похожа, а? (Нептуну, словоохотливо, не спуская глаз с Тамары.) Я ведь давно покончил со всеми сердечны­ми привязанностями, чтобы не было ненужной болтовни… Оставил одну – в «Книгах» она работа­ет, так сказать, жениться на ней не собирался. Ну, на этой почве у нас ссоры были сначала, потом приутихли. Она вроде поняла, кто я, я – кто она… Но вот недавно встретил… Ну копия! (Глядит на Тамару, шепчет себе.) Ну… копия! Ну… одно лицо! Только моя в макси… (Разглядывает Тамару.) Ви­дение! Наяву!

НЕПТУН (стонет). Улита! Она! Снится, небось. (Рыдает, вытирает глаза салфеткой.) Закроем гла­за, Димьянушка, чтобы сон не исчез. Может, и тебе твоя пригрезится… Ведь и у тебя – все то же.

ОН (рыдая). Поссорился я с ней… негодяй, мерзавец… Мерзавец.

НЕПТУН и ОН, обнявшись, засыпают.

ГЕНЫЧ. А я что – рыжий… И у меня – то же. (Мгновенно засыпает рядом.)

НЕПТУН (сквозь сон, шепчет). Будем «кучковаться»…

ГЕНЫЧ (бормочет во сне). Серов – девятый!

Они спят… Музыка. Тихонько танцуют девушки.

ОФИЦИАНТКА (танцуя с Тамарой). Устали парнишки. Такая жалость меня почему-то к ним охватывает… Вот люблю я их жалеть… Всех их жалею… И этих жалею… и супружника – лунатика… (Помол­чав.) А так счастья хочется..

ТАМАРА (мягко). Спят, турки, спят! Убрать за ними надо, девчата. Все-таки тоже люди, елки зеленые! (На цыпочках разводят спящих на свои места.) Плохонькие какие… А иногда думаешь… ну что поделаешь: хоть плохонький, да свой. (Ухо­дит.)

Стук часов. Время.

ОНА. Вот и кончились милые фантазии… Дожда­лись.

ОН. Обычные фантазии не очень счастливых мужчин. Где-то там за семью морями живет простодушная, не очень умная, но обязательно очень мило­видная… даже красивая Она. И однажды она меня встретит и тотчас в простодушии своем полюбит и станет моей простодушной… но очень миловидной и почти красивой подругой. Она не будет ежедневно сообщать мне о моем несовершенстве в надежде убе­дить меня наконец, что я не Эйнштейн, а обыкновен­ный подлец. Она… (Замолкает.) Да… Но таковой в тот вечер в реальности не оказалось…

ОНА. Ай-ай-ай, не оказалось… И где ж ты шлялся в этот вечер… в реальности…

ОН. В скучной реальности… я попросту отправил­ся к своему бывшему преподавателю профессору Григулису.

НЕПТУН (просыпаясь). А мюзикл опять скоро бу­дет?

ОН. Тсс, Нептуша! (Ей.) Мы увлеченно говорили с ним, как всегда, про умные вещи: про греческих по­этов Антипатра Сидонского и еще Антипатра Фессалонинского, про тайного советника Гете и его друга Эккермана… Гете мысль скажет, а Эккерман ее раз – и запишет… про медика Ганса Селье и биолога Дельгадо, склонного к излишней сенсационности, и про композиторов – Вивальди, Иоганна Себастьяна Баха, Николая Римского-Корсакова, его друга Модеста Му­соргского, а также про сонату си-бемоль мажор, опус 22324… Да, мне казалось, что я в жабо и держу цилиндр на отлете… Такие у нас всегда были с ним интелли­гентные беседы…

НЕПТУН. А у меня – то же… Как встречусь с Цыбулькиным – знаешь, который бармен-то, – все­гда что-нибудь ценное от него услышишь… Цыбулькин все ценные мысли на бумажку записы­вал – и в коробку из-под зефира их складывал, хранил. Иногда такую мысль из «зефира» скажет – закачаешься. Идем мы втроем: я, шофер 1-го класса Ромашко и Цыбулькин, а Цыбулькин вдруг останав­ливается и спрашивает: «Скажи, а правда, Черчилль пил?» Ну что, кажется, ему до Черчилля – ан нет, интересуется. А какие истории про любовь у него в «зефире» лежат! Например: в давние времена жи­ла-была девушка небывалой красоты, и полюбила она простого парня по имени Петр. Но злой хан воспрепятствовал. Тогда девушка взошла на высо­кую гору и с криком; «Ай, Петря!», что по-древнетатарски значит «Где ж ты, Петя, приходи быстрее», бросилась со скалы. С тех пор эта гора называется «Ай-Петри».

ОН. Подремли, Нептуша. (Ей.) Итак, мы разго­варивали с профессором Григулисом, пили чай. Я смотрел на его жену, пребывавшую в восторге по­сле греческих стихов то ли Антипатра Фессалонинского, то ли Антипатра Сидонского… и думал, как замечательно: сидят два любящих интелли­гентных человека… и при этом совсем не похожи на боксеров, готовых лупить друг дружку без пере­дышки, сто раундов подряд… И тут я естественно подумал…

ОНА (насмешливо). Обо мне! Ты ведь меня любил!

ОН. Да! И поэтому – дикая, бредовая, комическая мысль вдруг пришла ко мне! А если вдруг какой-ни­будь пьяный по ошибке забредет в наш дом, перепута­ет дверь и постучит, а она доверчиво откроет, потому что подумает, что это я… И я в ужасе вскочил посреди беседы о тайном советнике Гете и его лучшем друге Николае Римском-Корсакове…

ОН (ей). Ау!.. Я вернулся посреди ночи.

ОНА поворачивается и обнимает ЕГО.

ОН. Почему ты не спишь?

ОНА. Я ждала одного человека…

ОН. Может быть, того самого человека, которого ты оскорбила?

ОНА. Да, я ждала того самого человека… Не ешь стоя…

ОН. А сначала что ты делала?

ОНА. Сначала я плакала.

ОН. А потом?

ОНА. Потом я жалела себя. Я очень долго жалела себя. А уж потом начала ждать тебя и бояться.

Стук часов. Время.

Удары грома.

ОНА. Боже, какая гроза! (Шепотом.) Как хорошо, что ты успел…

ОН. Ты плачешь?

ОНА. Я представила сейчас, как ты попал в этот ливень… И мне стало жутко.

ОН. Ты – моя женщина. Я сейчас ясно понял: во всем мире у меня есть одна моя женщина.

ОНА. Я мучаю тебя… Я знаю… Я совсем измучила тебя… Я не виновата… Я не знаю, почему так… Ну и ты тоже дурак…

ОН. Я дурак… Я, конечно, дурак. Я люблю тебя.

ОНА. Я тоже люблю тебя. Почему ты перестал го­ворить мне, как ты меня любишь?

ОН. Ну ты ведь знаешь это…

ОНА. А ты говори… все равно говори. Удивительно, как все трогательно у тебя получается, какой прелест­ный рассказ. Немного, правда, сентиментальный, но в главном… ты прекрасен. «Ты меня любил, а я все портила…»

ОНА усмехнулась и вздохнула.

ОН. Этот вздох, кажется, всегда означал: «Если бы ты хоть что-нибудь и когда-нибудь понимал!»

ОНА. Да, милый, кто же виноват… что ты иногда – дурак!

ОН. Обычно в этом случае ты… добавляла «глупый и бесчувственный дурак»…

ОНА. А я права. Ты действительно ничего не понял. До такой степени! Как ты отвратительно рассказал… про ту ночь. Неужели ты мог подумать, что я могла опоздать к тебе тогда… когда ты звонил с вокзала. Я пришла за полчаса… и ты кстати тоже… И когда я тебя увидела у метро, мне стало страш­но… мне вдруг показалось, что я тебя вовсе не люб­лю! Представляешь, ты стоял замерзший, ждал ме­ня, а я глядела на тебя, и мне казалось, что так, как я хотела бы, я тебя не люблю. И мне стало страшно. И я ушла… А потом я ходила по улицам и мучилась, что я тебя обманула… Ты ведь был совсем не вино­ват в том, что на меня это накатило. И я от раская­ния, от жалости к тебе… от этой почти материн­ской жалости – все и случилось в ту ночь. А потом я тебя полюбила… Как я тебя потом полюбила! И наступило то, что ты называешь «раем»… И вот в том раю был один вечер… Ты позволишь его мне вспомнить?

Стук часов. Время.

ОНА (тогдашним, нежным голоском). Обними меня, пожалуйста.

ОН. Сейчас, сейчас.

ОНА. Ты прелестно мне ответил тогда.

ОН. Ну, это было естественно…

ОНА. Да, да… это моя глупая постоянная ненасытная нежность… Теперь я это понимаю – она надоела… Но тогда-то я тоже думала, что у нас рай… (Повторяет, нежно.) Обними меня, пожалуйста… и ты обнял, взглянул на часы и куда-то заторопил­ся… В то время я уже ждала ребенка, сидела дома со своим смешным животом и все время чувствовала, как ты постоянно хочешь уйти из нашего дома. И от ярости я ругалась с тобою… и говорила тебе всю эту чепуху про тарелки, про мясо и про прачечные. И единственный, кто мне тогда сочувствовал, – это мама!

ОН. Я не хотел уйти из нашего дома. Я хотел уйти от твоей нервности… Кроме того, иногда нужно просто побыть одному!

ОНА (в порыве). И я поняла, что ты, который так любил меня, теперь готов сбежать от меня ку­да угодно – на стадион, к черту в ступе… только бы не сидеть дома… У каждой женщины есть чув­ство дома… и жажда построить этот свой дом. И тут я уразумела, что тебе не нужен мой дом. И тогда я впервые почувствовала, что совсем не знаю тебя… что у тебя есть свои тайны… И что ты чужой… и что я с тобой… и я – одна. И я опять вспомнила утро… после нашей первой ночи… и как ты ничего не сказал мне… (Молчание.) Но это все… психологические изыски… А ведь было еще проще, не так ли?

ОН. Ты…

ОНА. Однажды ты поздно-поздно вернулся… Ты совсем забыл об этом в своих милых сентиментальных воспоминаниях.

Появляется ОФИЦИАНТКА, по другому одетая и причесанная.

ОФИЦИАНТКА. У тебя что-то происходит, Димушка? (Подходит к нему, гладит его по волосам.) Ничего… ничего.

ОНА (со своего столика, насмешливо) . Идиллия… (И так же, издеваясь, читает стихи).

Засыплет снег дороги, Завалит скаты крыш, Пойду размять я ноги – За дверью ты стоишь.

ОФИЦИАНТКА (ему). Все у тебя будет хорошо, славно… Я везучая, только не для себя, к сожалению. Знаешь, мне сегодня приснилось, что я тебя совсем не увижу… И такая грусть, будто с отчаяния нырнула голо­вой в сугроб, и только торчат оттуда мои жалкие ноги…

ОНА (насмешливо).

Как будто бы железом, Обмакнутым в сурьму, Тебя вели нарезом По сердцу моему.

ОФИЦИАНТКА (ему). Я люблю тебя… Я люблю тебя…

ОНА (зло, прерывая). Опять врешь! Оставь фантазии! Что же было с тобой по правде, мой милый фан­тазер? Я ведь сразу почувствовала… так не хотела, но почувствовала… (Кричит.) Ну! Ну!…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Ну, миленький ты мой! Как же тебя звать? Вадимчик? Ха-ха-ха! Вадимчик. Ап! – как говорят циркачи. Я в цирке работала, а потом у меня заболевание брюшины получилось. Но я выжила… Это как выиграть сто тысяч по трамвайному билету… Мне теперь ничего не страшно. Ха-ха-ха! Вадимчик! Ап! А «это»… «Про это» – как сказано у классика. И во­обще, не надо придавать этому никакого значения. И давай говорить о чем? О ра-бо-те. Ап! Ап! (Вдруг заплакала.) Дура несовременная! Привязываюсь, идиотка. И жалею всех… всех… всех. За что? Хоть бы меня кто пожалел… Нет, я жалею, жалею… И супружника, который меня бросил, и тебя, и негра в Африке… Ап! Ап!

Пауза.

ОН (ей). Я просто… чтобы… Я боялся, что мне с то­бой не так хорошо… Я… Клянусь, все, что было, я забыл сразу же. Это было ужасно. Я потом…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Ап!

ОНА. Ну… чего ж ты остановился? Что я пережила тогда! Чушь! Мы отнесемся к этому с юмором. Ведь, в конце концов, мы еще не так стары! Еще кое-что впереди! Ну, попробуем.

ОН (хрипло). С юмором…

ОНА. С юмором. Ты ведь это умеешь так хорошо. Ну – с юмором! Ну! Начинай!..

ОН (глухо). И вот оно лежит, убиенное тело нашего брака…

ОНА. Ха-ха-ха! Молодец! А теперь произнесем над ним парочку поминальных речей. С юмором.

ОН (в тон). Дорогой брак, что ты есть такое? Как сказал кто-то кому-то… Брак – это соревнование двух эгоистов, и один кто-то должен уступить… Но если не уступит никто… И вот оно горит, убиенное тело наше­го брака… Ты плачешь?

ОНА (плача). Ну что ты! Я пью чай! Однажды ве­чером после смерти нашего брака…

ОН. Мирное вечернее чаепитие… почти поминки…

ОНА (сквозь слезы). «Тебе с сахаром?» – говори­ла я.

ОН. Говорила она, думая о другом…

ОНА. Да, мы уже все поняли и все решили друг о друге.

ОН. Мы уже отказали друг другу в возможности понять тонкое, то сложное, что есть у каждого из нас, и чего, как мы точно выяснили, абсолютно не может постигнуть другой.

ОНА. И оттого мы теперь не торопимся все рас­сказывать друг другу. Зачем? Все равно не поймет! И теперь мы только делаем вид, что разговариваем, а на самом деле, разговаривая, мы молчим.

ОНА. Чай надо купить.

ОН. Говорит она, думая о другом. Твоя мама звонила.

ОНА. Говорит он, думая о другом.

ОНА. Ну, продолжай… милый, нашу летопись.

ОН. Много событий… Мы получили квартиру… В 24 года я «остепенился» – то есть защитил кандидатскую… и родился мальчик Алеша…

Она плачет.

ОН (повторяет). Родился мальчик Алеша… Я его любил… В воскресенье я гулял с ним в парке… Гулять по парку и слушать ребенка – это и есть счастье в воскресенье…

НЕПТУН. И у меня тоже… прибавление семейст­ва… только один нюанс. Теща-то наша, которая фар­шем… была против прибавления, так и сказала: «Пока свою квартиру не заимеете, в ногах у вас по ночам бу­ду сидеть, а не допущу…» (Нежно.) Сиди не сиди, а до­чурка появилась. И что ты думаешь – квартиру дали. Счастливый конец! Ха-ха, Димьян. Развеселил? Нет… Намек понял: «Двое дерутся, третий не лезь». Атас, я тактичный. (Уходит.)

ОН (ее матери). В общем, все устроилось и даже в Швеции были бы в восторге от такого оборота дела.

ОНА (ему). Ты забыл еще одну новость – я посту­пила на работу, я уже неделю туда хожу… Впрочем…

ОН. Да, я думаю только о себе… (Объявляя). 1263-е вечернее чаепитие.

ОН. Как дела на работе?

ОНА. Спросил он, думая о другом… Да, надо подписаться на газету.

ОН. Ответила она, думая о другом.

ЕЕ МАТЬ (хрипло, отцу). Жалко их… Ах, как жалко!

ОН (объявляя). «После чистилища». После чистилища наступает… (Замолчал.)

ОНА (помолчала). Нам надо поговорить. Ты понимаешь… Ты понимаешь… Я ненавижу все эти объяс­нения, но… (Опять замолчала.)

ОН (в зал). Я подумал: сейчас она скажет «Я люб­лю другого человека».

Она молчит.

ОН. Ты все-таки не сказала эту пошлость! Спасибо!

ОНА. Замолчи! Сколько раз я готовила эту речь… Сколько раз… У меня все время было с тобой чувство оди­ночества. Ты меня постоянно обижал, и самое страшное… ты никогда не понимал, когда ты меня обижал. У нас раз­ная кожа. И ты все время думал о себе… чтобы тебе быть свободным, чтобы тебе было хорошо, ты раздражался, когда было плохо тебе. Ты никогда не думал о нас двоих… и о нас троих… С тобой всегда было тяжело разговари­вать. Я говорила и все время видела у тебя пустые глаза… Ты выключался… тотчас, как только тебя не интересовало то, что я говорю. Я стала с тобой сварливой. После каж­дой нашей ругани я вспоминала свои слова и мне было жутко… что я их произнесла… И я думала: до чего же надо довести женщину, чтобы она стала грубой кухаркой… До чего надо довести женщину, чтобы она стала такой не­интересной… Я уже начала думать, что я такая и есть…

ОН. С кем же ты узнала, что ты другая?

ОНА. Это не важно… Ну зачем нам жить вместе?.. Любовь? Любви уже нет… Алеша? Но ведь все равно это случится. Не сейчас, так потом… А жить в безрадост­ной семье… И для Алеши это тоже не надо.

ОН (ей). Ты плачешь?

ОНА. Это неважно… это уже тебя не касается… Мы жили вместе три года… Если просто жить с человеком три года… и то привыкаешь… Я перестала чувствовать себя женщиной. Я забыла, когда ты говорил мне слова.

ОН. Какие слова?

ОНА. Те слова! Которые ты перестал мне гово­рить… Что ты смеешься?

ОН. Я не знал, что это так важно. Я бы говорил их тебе. Я бы двадцать раз на день называл тебя милочка, пташка… рыбочка, заинька… Я бы называл тебя ласточ­ка, золотце… Солнце нашей планеты.

ОНА. Не надо превращать это в шутку. Мне двад­цать три года… Двадцать три года для женщины…

ОН. Да, это старость… (Ей.) Я наклонился, чтобы дотронуться щекой до твоего заплаканного лица. Но ты вздрогнула всем телом и поспешно отодвину­лась, почти отпрянула. Мне показалось, что я почувствовал ужас и отвращение всего твоего тела. Мне показалось тогда, что твои руки, щеки и все эти про­клятые нервные окончания, все то, что осязает и лю­бит, уже осязало и любило кого-то… (Кричит.) Ты!.. Ты!..

Ее мать подходит к ним.

ОН (ее матери). А, здрассы… Здрассы… Вы пришли!.. Вы успели! Вы приблизительно прикинули, сколько времени займет наше объяснение.

ОНА. Уходи! Уходи! Я прошу тебя!

ЕЕ МАТЬ. Мы вас не боимся… мы вызовем мили­цию.

ОН. Прекрасно! Чтобы вам было легче вызывать…

ЕЕ МАТЬ. Я иду к телефону.

ОНА. Я умоляю… Я прошу! Уходи! Уходи!

Стук часов. Время.

ОН (ей). И я ушел! И началось: я не знал, что так бывает, я не мог никого дослушать до конца, я не мог ни с кем разговаривать… Я не мог просто сидеть на стуле, потому что все время хотелось снять трубку те­лефона и позвонить тебе. Я звонил и молчал в трубку. Я знал, что ты не хотела меня узнавать и поэтому все говорила «Алло» и делала вид, что не понимаешь, кто это молчит в трубку. У меня вошло в привычку зво­нить так каждую ночь и слушать твой голос и мол­чать… Я без этого спать не ложился. Я жутко боялся, что однажды позвоню и тебя не будет дома ночью… (Ей.) Не плачь!

ОНА. Я так жалела тебя… когда увидела твое похудевшее лицо… костюм, как на вешалке… И как ты прятался каждый день за колонной у метро… когда я шла с работы. Ах, как я тебя жалела!

ОН. А может быть, все проще… Ты еще не знала, бу­дет ли тебе хорошо без меня!

ОНА. Замолчи!

ОН. Я ненавижу тебя!

ОНА (кричит). Я не хотела! Я не хотела говорить с тобой по телефону… но ты звонил, ты проверял, где я сплю ночью… А я ведь специально возвращалась для тебя… Потому что мне тебя жалко… было… Как же ты смеешь… так.. говорить со мной. Сейчас… И… и зачем ты допустил все это?.. Я не хотела! Я не хотела!

Входят НЕПТУН и ГЕНЫЧ.

НЕПТУН. Держись, Димьян! Ну ушла жена! Делов-то!.. Ведь на работе у тебя все окончилось победой!

ГЕНЫЧ. Серов – четвертый! Мы ведь с женой Тамарой… Женился я… А Тамара у меня молодец – умеет копейку отложить. Так мы с ней на машину записались на очередь… Теперь все отмечаюсь на «Жигули»: ночью – наяву, а днем – во сне…

НЕПТУН. Грустит наш друг, Геныч! Развеселись! Будем кучковаться! Грустишь! Может, стих тебе какой прочитать, а? Для утешения! У Цыбулькина… в коробке из-под зефира такие хорошие стихи лежали… Сейчас вспомню. (Читает.) «Прибежали в избу дети…» Нет, не то. (Вдруг одухотворенно, читает.) «На дворе ме­тель кружится, несутся снежные раи, с Новым годом вас приветствует… (Упавшим голосом.) – отдел милиции ГАИ». (Глядит на него.) Да не тот стих ему! (Читает.) «У меня взаимность с товарищем по работе! Я тебе дав­но намекала, Федя! Я даже дочку к маме в Мневники пе­ревела в садик, собачку Полкана, которую ты любил, на усыпление сдала – все намекала. Но ведь ты толсто­кожий! Ты только о себе думаешь!» Развеселил? Опять страдает. Ну если тебе так нужна жена, ну давай я тебе свою отдам! У меня, правда, сейчас нету – но бери!

ГЕНЫЧ. Да, держи его жену! У него – нету, но ес­ли другу надо! (Кричит.) Заверните жену!

Входит ОФИЦИАНТКА.

ОФИЦИАНТКА. Будем расплачиваться?

ОН. Ах да… ты ведь в реальности. Вы не хотите уле­теть?

ОФИЦИАНТКА. Идите отдыхать, гражданин. Вон люди столика не дождутся. Съели на копейку, а ку­ражу на целый рубль. (Взяла деньги, ушла.)

ОН. А на самом деле было все просто. (Ей.) Я сидел в этом кафе в нашу годовщину и ждал. Тебя.

НЕПТУН. Как гениально! Как грандиозно! Конец счастливый. Он думает о ней, и эта сама дума его наверняка поет. Мюзикл, Дима!

ГЕНЫЧ. Мюзикл, Федя!

НЕПТУН. Мюзикл, Геныч! Нормалек!

Музыка, танцуют НЕПТУН и ГЕНЫЧ.

ОН (кричит). Перестаньте! Я не могу больше над этим смеяться. (Ей.) Я же люблю тебя! Я же люблю те­бя! Я же люблю тебя!