Но с тех пор и до сегодняшнего дня одна мысль не дает мне покоя. Неужели он не понимал, что хитрейший, продувной Мингрел так просто под нож не полезет? Как он, с его подозрительностью, мог согласиться убрать преданного пса Власика? Как он, с его дьявольской интуицией, не почувствовал того, что надвигалось?

А если?..

Я часто вспоминаю, как накануне той ночи он читал мне: «Давно, усталый раб, замыслил я побег…» Как хотел узнать, не убежал ли с престола царь Александр I. И как сверлил меня глазами, перечисляя царей, убитых в проклятом марте месяце… Если… он сам?! Сам искал смерти, потому что устал… душой устал? Если он сам испугался Апокалипсиса, который задумал? Неужели это, «мижду нами говоря», было самоубийство разочаровавшегося в жизни, в крови и Революции старого восточного человека? Оттого, уже обо всем догадываясь, поцеловал меня на прощание, благословляя на… Может быть, он меня тоже любил? Или… Или я хочу сделать обычным человеком моего друга Кобу, пытаясь забыть главное? То, что отлично знали мы все, его близкие друзья: «Все человеческое было ему чуждо».

Коба умер в двадцать один час пятьдесят девять минут 5 марта. В тот самый день, когда планировал депортировать евреев и начать Апокалипсис.

Но ушел он, как и жил. В день похорон залил кровью столицу. Тысячи погибли в Москве в небывалой давке, тщетно пытаясь прорваться, чтобы проститься с ним.

Залил он кровью и остаток моей жизни. Мою жену и дочь выпустили за границу тогда же, в 1953 году. Они обе погибли при посадке самолета в Берлине.

После чего он обрек меня на долгое умирание в пустом мире.

Но после той ночи я с ним – в расчете. Это и есть конец моей рукописи.

Два необходимых примечания к ней.

Первое.

Надеюсь, теперь, когда я передал вам свой труд, Коба отпустит меня умирать. Ваш мещанский, сытый мир совершенно не годится для одинокого старого революционера.

Интересного здесь мне уже ничего не покажут.

Я разрешаю вам использовать все, что здесь написал. События, описанные мною, проверять не нужно. Но их последовательность и даты – необходимо.

И второе.

Когда вы будете пытаться разыскать помощника коменданта Ближней Лозгачева (в чем я совершенно уверен), знайте: сие – пустое занятие. Кроме того, что он нашел Кобу на полу, этот Лозгачев ничего не знает.

Мое подлинное описание того, что случилось той ночью, лежит в сейфе одного из банков и будет там лежать до 2053 года.

Еще один постскриптум, последний.

Читал записи генерала Йодля перед казнью. На Нюрнбергском процессе ему показали кадры кинохроники: руины городов, уничтоженных по его приказу, в руинах – его собственная страна… И трупы, трупы, трупы. Вопящие над мертвецами, обезумевшие от горя люди. Но никаких мук раскаяния перед смертью нет в его дневнике. Только изумление: почему обвинители не понимают, что он всего лишь солдат, честно исполнявший приказы? Перед казнью с умиротворением в душе он готовился отправиться к Богу, в которого, оказывается, всегда верил. Верил, убивая людей, зверски уничтожая тот самый народ, который родил и Матерь Божию, и всех апостолов.

Так и я, старый революционер, вскоре отправлюсь к Нему – сказать, что всю жизнь добросовестно исполнял приказы. Чьи?.. Кобы? Революции? Дьявола?

Там наконец-то узнаю.

КОНЕЦ (слово написано от руки, дрожащим почерком, видимо, самим Фудзи).