Я приехал домой. Жена уже знала. Оказалось – передали по радио. Я тщетно пытался ее успокоить, когда мне позвонил Берия.

Как же я был рад этому звонку! Как я ждал его!

Он попросил срочно приехать в «наш особняк» по вопросу «кембриджской пятерки».

Я не сомневался: «пятерка» тут ни при чем.

Когда я вошел во двор «нашего особняка», к моему изумлению, охранник не пустил меня внутрь. Он попросил обождать на скамейке во дворе – сказал, что Лаврентий Павлович сейчас выйдет сам.

Выглянуло солнце, стало тепло. По очищенному от снега двору каталась на велосипеде прелестная девочка. Вот так должна была выглядеть набоковская Лолита. Только эта была чуть-чуть постарше, на вид пятнадцать-шестнадцать лет. Она была в одном свитере, без шапки. Русая коса до пояса. Высокая, статная, с телом Венеры. И детским нежнейшим лицом. У нее были такие знакомые мне длинные, немного полные ноги. Неужели этот мерзавец готовит ее на замену Даше? Но когда я поднял глаза наверх и увидел его… Берия стоял в окне, неотрывно глядя во двор – на красавицу-девочку. Она явно это знала. Иногда поднимала голову, с усмешкой смотрела на него. Что-то жестокое, грешное появлялось на детском лице, и взгляд у нее становился хмельной. Она ездила все быстрее, быстрее… И вдруг упала на асфальт. Поднялась, держась за разбитую коленку… Из дома выбежал охранник. Увел ее в особняк.

Берия вышел, извинился, что заставил ждать. Мы поднялись в комнату… Даши.

Он сказал:

– Вспоминаешь свою? Но я хотел, чтобы ты… – (опять на «ты»), – увидел мою! Ее отец был охранником в моем доме, – (Берия с семьей занимал особняк на улице Качалова.) – Жена позволяла детям охранников кататься во дворе на нашем велосипеде. Они ездили на нем по очереди. И я как-то посмотрел из окна и увидел ее… Отец ее умер…

Я не спросил, когда умер отец девочки: до того, как Берия ее увидел, или после. Он, видно, понял, как-то жалко махнул рукой (дескать – не все ли равно!). Действительно, не все ли равно, если люди для нас – мухи.

Он продолжил почему-то шепотом:

– Ее привезли сюда… – (Представляю, что почувствовала эта несчастная, когда увидела человека, перед которым благоговел, дрожал ее отец. Да что отец – вся страна!) – На столе стояли вино, шоколад, фрукты. Я спросил, не хочет ли она еще чего-нибудь? Она попросила… лимонад! Сама, клянусь… я не просил ее… выпила вина, легла на кушетку, закрыла глаза… дрожала…

Я с изумлением смотрел на него. В его глазах появились слезы. Сентиментален он был, как все убийцы. Он продолжал шептать:

– При том, что она была ребенок… она была женщина… Когда я одевался, она посмотрела как-то по-женски внимательно и сказала: «Плохо ухаживают за вами, Лаврентий Павлович, сладкого много есть разрешают, а вы и так полный». Я чуть не заплакал… Ей уже скоро семнадцать. В прошлом году она забеременела и родила. Я говорю: что хочешь, проси! И знаешь, что попросила? Велосипед! Она научилась распоряжаться мной. Я ее боюсь. Иногда ее охватывает странное бешенство… после… Тогда она хватает мой китель, набрасывает на голое тело и выбегает во двор… с маршальскими погонами. Ее ловит охрана, приводит… Потом, бывает, по неделям меня не подпускает, а я выпрашиваю у нее ночь. Она ненавидит меня и любит! И как любит! Но рядом с ней я никогда не засыпаю. Потому что чувствую… – Он усмехнулся. – Ночью, спящего, она меня когда-нибудь зарежет. – Он помолчал. – Я показал ее тебе, чтобы ты понял, как я хочу сейчас жить. И как я боюсь за нее. Он знает про нее, этого достаточно. Он и после моей смерти не успокоится, пока всех моих не пережжет. Любит мучить за гробом…

Сначала я был потрясен этой непонятной, бесстыдной откровенностью.

Но по мере того, как он говорил, начал понимать скрытое послание. Он показывал: у меня сейчас нет от тебя тайн. Самых стыдных, самых главных. Ты сейчас мне как брат. И потому ты должен мне верить.

– Что скажешь? – спросил он.

– Что я могу сказать: жалко тебя… но куда больше – ее.

– Вот и мне тоже… – И, усмехнувшись, добавил: – И тебя жалко, и твою семью. – Он вынул из кармана пиджака бумагу и положил передо мной.

Это был ордер на мой арест и обыск. Подпись размашистым, хозяйским, знакомым почерком Кобы. Только число не проставлено.

– Что ж, мы все обречены… – проговорил я.

– Но ты раньше. Ты меня по-прежнему боишься, а ты не бойся. Если бы я хотел, давно мог бы тебя ликвидировать: «устройство», которое вами у меня установлено…

– Это… по его приказу, – поспешил пояснить я.

– А по чьему приказу ты прослушиваешь его самого?

Я уставился на него.

– Я о кнопке в твоей комнате на Ближней. – Он, усмехаясь, смотрел на меня. – Мой человек ее обнаружил на днях… – (У него в охране – свой человек!) – Так что если бы я захотел от тебя избавиться, мне достаточно было бы сказать… Но я не сделал этого, потому что ты мне очень нужен. А я – тебе… Недавно умер Литвинов, на днях умрет самый доверенный прежде человек – Мехлис. Это все подарки той Лаборатории… Этим двум сотрудникам он определил мирно умереть. Проводит их с почестями. Другое дело – все мы. С нами он поступит по традиции. Сначала Ежов убрал Ягоду, потом убрали Ежова. Теперь – моя очередь. Правда, перед своим концом я буду убирать Молотова, Микояна и Кагановича. Одних – как злобных антисемитов. Других – как пособников сионистов. Потом меня уберет Маленков… Маленкова и Хрущева уберет Игнатьев, а Игнатьева – кто-то следующий! Как в тридцать седьмом, не мудрствуя лукаво, поставил нас на самообслуживание. Старый стал твой друг! Новенькое изобретать ленится этот Корифей науки и техники! А надо бы!

И такая ненависть слышалась в его словах. Ненависть жалкого холуя к господину.

– Он несчастный старик, отравленный подозрительностью, – сказал я.

– Не лги. Он великий человек с великими амбициями. И ты, и я – оба знаем. Он придумал вновь создать монолит из страны. Страхом и ненавистью. Расстрелы, аресты, идеологические погромы… Задача исполнена. Страх снова стал всеобщим. Теперь он кормит страну другим лекарством – ненавистью. Антисемитская кампания!

– Он ее прекратил, я сам читал новое письмо…

– Нового письма не будет. Новое письмо должно было доказывать, какой он великий интернационалист, как он хотел хорошего, но… евреи вновь все испортили – взорвали русских людей. Ты же разведчик, ты ведь понял, зачем был, – он хмыкнул, – устроен взрыв в Тель-Авиве… Скоро «Правда» начнет печатать гневные отклики трудящихся… И тогда появится то первое письмо испуганных народным гневом евреев! Идя им навстречу, руководствуясь гуманной задачей спасения евреев от справедливо разгневанных русских людей, он согласится на просьбу самих евреев – сослать их в далекие края.

– Хорошо, с евреями понятно… но вас-то зачем убирать?

– Перестань! Он ведь тебе не раз цитировал любимое: «революционеров после пятидесяти надо отправлять к праотцам»! Ему мы не нужны, ему нужны молодые волки. Надеюсь, ты хоть понимаешь, для чего все это?

Я молчал. Я понимал. Но хотел, чтобы сказал он. И он сказал:

– Он верит: История поручила ему осуществить Великую Мечту. Третья Мировая война создаст Всемирное царство Пролетариата. Погибнет сотня миллионов! Но это ерунда, старики с готовностью посылают молодых погибать. Сейчас я дам тебе прочесть!..

Он стоял ко мне спиной, наклонившись над папкой, которую вынул из портфеля. Его лысая голова нависла над папкой. Жирная шея… Как же мне хотелось ударить по ней ножом. Но он был моим последним шансом. Я чувствовал: мерзавец – единственно возможный спаситель моих жены и дочки… да и меня самого… Я хотел жить. Жалкий осел хотел остаться живым.

Наконец, он отыскал в папке нужную бумагу и положил передо мной. На ней было обычное «Совершено секретно»… Жирным пальцем, похожим на палец Кобы, он молча водил по строчкам, а я через плечо читал яростные слова Кобы. Это было его выступление на совещании руководителей стран Социалистического Лагеря. «Война в Корее показала слабость американской армии… Лагерь социализма получил военное преимущество, но это преимущество временное… Таким образом, основной задачей социалистического лагеря является мобилизация всех его политических и военных сил для решающего удара по капиталистической Европе… Возникла реальная возможность установить социализм по всей Европе…»

– Теперь ясно, почему он вернул в ЦК Жукова? Жуков будет возглавлять объединенную армию. Твой друг решил завоевать весь мир. Обычно на этой стадии они все погибают. Но заодно с ним погибнем и мы, и страна. Тебе уже рассказал следователь на Лубянке… это я велел ему рассказать. Да, Хозяин долго сомневался. Сначала приготовил то первое письмо евреев, где они сами просили выслать их. Потом решил: рано, не подготовлено. И вот подготовил! 5 марта всю ночь до рассвета будет осуществляться план «Моисей». Так насмешник назвал депортацию евреев из Москвы. Как Моисей повел их в Землю Обетованную, так наш безумный повезет их на смерть в холодные временные бараки. После чего империалисты возмутятся, последуют требования, угрозы… Этих угроз он и дожидается. Водородная бомба уже готова к испытаниям. Я завершил строительство колец ракетной обороны. Отныне Москва будет глядеть на мир из-за частокола ракет. Мавр сделал свое дело. Впрочем, «мавры» – мы все… Так что вскоре он сможет начинать Новый Апокалипсис. Уже без нас.

Он положил, точнее, бросил на стол передо мной очередную папку из портфеля – с очередным «Совершенно секретно».

– Это протокол допроса из сейфа Маленкова… Там, в сейфе, лежат тома, касающиеся нас всех. Этот – твой, – он придвинул папку ко мне.

Я стал читать. Это были мои допросы! Я находился на свободе, а здесь, в папке, уже давал необходимые показания. Роман в стиле Кафки! Я сознавался, что был сионистским шпионом. Следователь цитировал мне показания Полины Жемчужиной о том, что существовал заговор еврейских жен. И показания моей жены о том, что она, грузинская еврейка, занималась шпионажем по заданию «Джойнт». Передавала сведения, «полученные мною после посещений главы Правительства». И она же меня завербовала… Это все должны были выбить из нее, из меня!

Берия с каким-то упоением листал дело, тыча пальцем в нужные страницы.

– Смотри, какие интересные показания Молотова, о которых сообщает тебе твой следователь! Наш Корифей Коба – настоящий писатель! Захватывающий роман сочинил! Хорошо потренировался в тридцать седьмом году! – И он как-то вдохновенно принялся пересказывать «показания» Молотова: – «Зловещая всемирная сионистская организация “Джойнт” решила погубить народы СССР. Она начала действовать еще во времена еврейского засилья в Политбюро. Троцкий, Зиновьев, Каменев были ее агентами. Великий Сталин не успел выкорчевать до конца все ее корни, война помешала. И вот в войну, воспользовавшись народным несчастьем, Михоэлс и прочие жиды, верные слуги “Джойнт”, проникли повсюду…» Здесь в сюжет вступает Полина Жемчужина… Бережливый Хозяин приберег ее для открытого процесса. Как когда-то приберег Зиновьева и Каменева. Она сознается, что через нее, еврейку, в агенты «Джойнт» был завербован ее русский муж Молотов. Далее в процесс можно включать все новых и новых участников. Оказывается, Молотов вместе с женой завербовали Микояна… Потом Микоян завербовал Хруща, Кагановича, Маленкова. Я вообще был агентом «Джойнт» с первых дней. Пока по заданию «Джойнт» мы извращали великие указания Сталина, многочисленные евреи-космополиты убивали идеологию Ленина – Сталина. Агенты – евреи-врачи убирали государственных деятелей. Проникли сионисты и в руководство Армии, и в органы Госбезопасности… где действовали под руководством Абакумова… и даже в семью товарища Сталина. Это будет невиданный, гигантский процесс. Правда, в деталях Хозяин не оригинален. Повторение тридцать седьмого. Но зачем придумывать новое, если все хорошо отработано тогда? Для народа сойдет. Главное, чтоб побольше начальников было расстреляно. Простые люди это любят. Но он уже не тот, делает ошибки… и легко глотает подставленную наживку. В результате самого верного холуя Власика мы сумели убрать.

Я понял: он хочет, чтобы я спросил. И я спросил:

– Кто – «мы»?

– Люди, у которых, как и у тебя, нет выхода.

– Но зачем вам я?

– Ты нам необходим… – Он выдержал паузу. – Без тебя наш план придется переделать… Решайся, друг, если думаешь не только о своей жопе.

– А ты – о человечестве, дорогой? – не утерпел я.

– Нет, я о своей жопе. О человечестве думаете вы с ним. Вы ведь с ним – революционеры, – он засмеялся, – но, надеюсь, хотя бы ты сумасшедший не до конца.

И я сказал:

– Да.

– Уже завтра ты поймешь, что решился вовремя, – заметил он на прощанье.

Потом я сидел в пустой комнате Даши, вспоминал ее. Пожалуй, впервые я не боялся своего великого друга.

Я ненавидел.