Стояла глубокая осень пятьдесят второго. Меня по-прежнему не выпускали за границу. Своего друга я видел крайне редко. Он готовился к съезду Партии. Почти четырнадцать лет не было съездов, и вот теперь, после многолетнего перерыва, он вдруг решил его собрать.

Но буквально за несколько дней до съезда позвал меня на Ближнюю.

Кобе нездоровилось, он был неприветлив и опасен. Сидел за столом в пустой огромной Большой столовой. Берия стоял перед ним, докладывал новости:

– Новый американский посол Кеннан, находясь в западном Берлине, сделал заявление «о трудностях работы дипломатов в СССР в результате постоянного давления властей». Говнюк сравнил свое пребывание у нас с жизнью в фашистском лагере, куда он был интернирован Гитлером в начале войны.

– Гнать мерзавца в три шеи, – мрачно отозвался Коба. – Завтра же объявить его персоной нон грата «в связи с враждебными и клеветническими заявлениями»…

Холодная война давно уже стала очень горячей. Коба не уставал подбрасывать поленца в костер.

– Умный империалист этот Кеннан, – продолжил Коба. – Хорошо говорит по-русски… Он точно определил беду своей страны – «нарциссизм»… А про нашу беду он мне как-то откровенно сказал: «Ваша система таит в себе возможности большого развития, которое в конце концов ее же уничтожит»… Как ты думаешь, Лаврентий, что он имел в виду?

– Честно говоря, Иосиф Виссарионович…

– Правильно, ты не думал. Но я думаю над этим денно и нощно. С развитием нашей экономики появится много вас, богатеньких партийных буржуев, которые захотят освободиться от строгого пролетарского государства… и предадут!.. Ладно, ступай.

Когда побледневший Берия ушел, он спросил меня:

– Тебе прислали приглашение на съезд? Не прислали? И хорошо. Это прежде у нас было – «Съезд – кто кого съест». Теперь будет скука. Парадное зрелище для газет. Приходи сразу на пленум. Вот там будет зрелище, товарищ Сталин обещает. Тебе пришлют билет. Вставишь в свои «Записьки». Интересно, как ты их пишешь? Один вариант наверняка для товарища Сталина, как когда-то Ильич свое Завещание… А вот другой… – Зло засмеялся. – Но учти, двурушник, найдем обе рукописи…

Приехала Светлана, и он вышел к ней в Малую столовую.

Я остался один. На столе лежал список руководящих органов, выбранных предыдущим восемнадцатым съездом. Зная его нынешнюю подозрительность, не посмел приблизиться вплотную. Но и издали я увидел: почти все фамилии руководителей партии перечеркнуты крестами! Лишь около нескольких стояли вопросы.

Он быстро вернулся. Засмеялся.

– Заглянул? Не выдержал?

– Ошибаешься, Коба.

– Врешь. Хотя незачем было смотреть, ведь тебя тут нет. – И добавил зло: – Пока… Ладно, иди.

Я так и не понял, зачем он меня позвал. Неужели проститься? Неужели – уже?

На съезде я не был, читал о нем в газетах. Коба выступал. В этой небольшой речи объявил, что единственными носителями свободы, демократических идеалов и прав человека являются ныне только коммунисты.

Съезд переименовал партию большевиков в Коммунистическую. Вслед за ленинской партией он теперь похоронил и ее ленинское название.

Речь Кобы была уж слишком короткая. И присутствовавшие на съезде шептались, что выглядел он болезненно и даже крохотную речь произнес с трудом. Пошли слухи, будто у него недавно был инфаркт.

Я позвонил ему, но меня не соединили. Что-то явно происходило.

Пленум ЦК состоялся, как и положено, на другой день после съезда.

Самое удивительное: в новый состав ЦК был избран кандидатом… опальный Жуков! Все думали, что ему крышка, а он почему-то избран. И вот теперь новый Центральный Комитет должен был избрать высшее руководство Партии и, следовательно, – страны.

Никогда не забуду тот день.

Парадный Свердловский зал Кремля (названный в честь Свердлова; в это время сын Свердлова Андрей сидел в Бутырке, а расстрелянные родственники гнили в безвестных могилах). Я пришел за полчаса и занял свое «гостевое» место. В зале появился маршал Жуков, весьма напоминавший евангельского Лазаря, восставшего из гроба. Но сейчас всем было не до него. Все взгляды устремились на дверь, откуда обычно выходил Президиум. Ждали: придет или не придет на пленум сам Сталин?

И под громовые аплодисменты членов ЦК из двери вышел Президиум… и мой друг Коба!

Обычно он появлялся скромно, вместе с остальными членами Политбюро. Теперь шел на пару шагов сзади. Один. Был мрачен.

Аплодисменты наконец затихли. Маленков торжественно объявил (точнее, провозгласил):

– Слово предоставляется Генеральному секретарю Коммунистической Партии Советского Союза товарищу Сталину.

Зал встал (вскочил), как положено – «в едином порыве» и, как положено, зашелся в бурной, какой-то яростной овации. Все аплодировавшие знали обычный, уже описанный мною ритуал: Коба будет скромно, терпеливо дожидаться конца аплодисментов, но овация не должна кончаться. Скромный Коба вынет часы, покажет залу. Но овация должна продолжаться и становиться еще громче. Он обернется к Президиуму, как бы прося помощи. Председательствующий, будто не замечая, продолжит хлопать вместе с залом. И только после многоминутной овации, после нового просительного жеста Кобы все умолкнет. И Коба важно начнет: «Товарищи!..»

На этот раз все было иначе!

Коба быстро, почти бегом, спустился к трибуне. (И все увидели – здоров! Еще как здоров!) Стоя на трибуне, резким взмахом руки, мрачно, почти брезгливо, остановил аплодисменты. Делегаты, зная правила, продолжали бешено аплодировать. Но Маленков, который вел пленум, видимо, получил указания. Перекрикивая овации, призвал зал к порядку.

Изумленный зал, которому не дали выказать обязательную преданность, испуганно замолчал, сел.

Наступила тишина. Коба заговорил. Он опять всех обманул, мой друг, этими слухами о нездоровье и вчерашней жалкой речью. (Что ж, его учитель Иван Грозный тоже любил объявлять себя смертельно больным, чтобы дьяки записывали во время его «болезни» разговоры почувствовавших свободу бояр.)

Пленум продолжался два часа. Из них Коба говорил полтора. Стоя на трибуне, он не читал свою речь, как обычно. Перед ним не было никаких листочков. Он говорил и вместо того, чтобы глядеть в написанное, внимательно и зорко всматривался в зал.

Произносил речь мрачно, без тени обычного юмора. И она с самого начала была угрожающей! Коба сказал, что стал стар, но сказал об этом как-то свирепо:

– Приближается время, когда другим придется продолжать делать дело, которое столько лет делал я. Но пока дело поручено мне, я его делаю, и делаю, как положено!

Он потребовал от партийцев бесстрашия и ленинской твердости 1918 года.

– Наш великий учитель товарищ Ленин гремел в неимоверно тяжелой обстановке. Мы жили тогда в огненном кольце фронтов. От него требовали сдать позиции, но он – гремел! – И повторил все так же свирепо: – Гремел! Гремел! И никого и ничего не боялся. И мы будем следовать этому завету великого Ленина! – Он остановился.

Выученный аплодировать в паузах зал разразился овацией. Опять он жестом прервал аплодисменты. И опять зал неуверенно замолчал.

– Я заговорил сейчас о Ленине, чтобы сравнить ленинское бесстрашие с поведением некоторых наших товарищей…

Далее некоторые товарищи обрели имена. И какие!

Коба набросился на Молотова. Он обвинил его «в трусости и капитулянтстве перед империалистами Англии и США». Заявил, будто тот хотел отдать Крым Еврейской республике. Потом долго и беспощадно приводил какие-то примеры, которые не знал и не понимал зал… Но это было неважно. Зал сразу понял главное: Молотову – крышка…

После чего Коба перешел к Микояну. Он сказал о «вошедшем в пословицу торгашестве товарища Микояна», о капитулянстве, которое «всегда у него оборачивалось трусостью, а трусость – капитулянством».

В зале – невероятная тишина. У соратников за столом Президиума – окаменевшие, неподвижные лица. Ждут, кто следующий, на кого он еще набросится.

Побледневшее лицо Маленкова… Белое лицо Молотова… И еще одно лицо без кровинки – Микоян.

Но, уничтожив Микояна и Молотова, Коба опять заговорил о своей старости и о том, что скоро не в состоянии будет вести дело, которое ему поручено.

– Поэтому, – произнес он очень медленно, – я прошу освободить меня от должности Генерального секретаря и Председателя Совета министров…

На лице Маленкова – какой-то панический, смертельный испуг. Он торопливо начал приподниматься, в ужасе воздев руки… И отчаянно закричал из-за спины Кобы:

– Не согласны! Не согласны! Просим остаться!

Зал подхватил, загремел: «Не согласны! Просим, просим остаться…»

(Все, как учитель – царь Иван. Тот так же собирал бояр, так же объявлял, что стар, и так же предлагал избрать царем, кого они пожелают. Но умные бояре так же кричали: «Хотим царем тебя!»)

Наши кремлевские бояре не подкачали. Думаю, Коба был разочарован. Ему требовался новый XVII съезд, их предательство, чтобы скопом их уничтожить. Но они оказались умнее, он их хорошо выучил…

После его речи, закончившейся бесконечной громовой овацией, состоялись выборы руководства партии. Естественно, единогласно он был избран Генеральным секретарем партии, названной теперь Коммунистической!

В преддверии грядущего уничтожения тех, кто бесполезен для реализации Великой Мечты, он реорганизовал Политбюро в расширенный Президиум. Туда вошли все прежние соратники, были там и Молотов, и Микоян. Думаю, он хотел сохранить им титулы для будущего процесса. Народ любит, когда падают с большой высоты…

Но внутри Президиума образовалось узкое Бюро. На него возлагались истинные функции прежнего Политбюро. И всем стало понятно: Президиум – декорация. В это Бюро он уже не допустил ни Молотова, ни Микояна. Будущих мертвецов…

В Президиуме, в Секретариате партии и в Бюро появилось много незнакомых молодых лиц.

Делегаты расходились подавленные. Ни у кого не было сомнений – началось! Думали о себе и о своих семьях.