Незадолго до этого в Москве прошли закрытые судебные заседания по делу Еврейского антифашистского комитета (ЕАК).

После ареста Абакумова дело успешно вел Рюмин, не обманувший надежд Кобы. Он выбил признательные показания. Но на суде произошло неожиданное. Все сознавшиеся члены Еврейского комитета отказались от своих показаний. Они объявили, что Рюмин пытал их, жестоко избивал. В суд тотчас приехали Маленков и министр Игнатьев. Потребовали от председателя суда немедленно завершить процесс. Процесс торопливо завершили. Коба был щедр: расстреляли почти весь ЕАК. Уцелела только академик Штерн, милая симпатичная старушка.

Одновременно было начато множество дел, объединенных с этим. Оказывается, ЕАК и сионистская организация «Джойнт» руководили вредительствами инженеров-евреев на шахтах Кузбасса, на автомобильном заводе имени Сталина и так далее. Целая группа еврейских деятелей культуры, известных всей стране, во главе с писателем Эренбургом, поэтом Маршаком, композитором Блантером уже упоминалась в показаниях арестованных, и по ним было начато следствие.

В это же время высланная в Кустанай жена Молотова Полина была перевезена в Москву. Как рассказал знакомый следователь, Объект номер двенадцать (так ее у нас официально называли) по-прежнему отрицала «сговор с сионистским шпионом Михоэлсом». Но успокоила следователя – мол, тем не менее, готова показать на процессе все, что прикажет ей партия. Она осталась верной своему богу Кобе и нашей партии. Ей, видимо, предстояло стать одной из звезд готовящегося процесса.

«Хлеба и зрелищ!» Готовя лакомое для народа Зрелище, мой друг, подобно истинному Цезарю, не забывал о Хлебе. Последовало очередное снижение цен. По радио целый день передавали отклики простых граждан, звучали счастливые голоса: «С чувством радости и глубокого удовлетворения я, токарь автомобильного завода имени Сталина, воспринял очередное снижение цен…» Цены впрямь были снижены. Жаль, что продукты по ним продавались только в Москве.

Все Подмосковье ехало в выходные в столицу покупать (скупать) продукты. Но Коба думал обо всем, и в выходные из Подмосковья в Москву теперь курсировали буквально считанные электрички.

Глубинка России жила впроголодь. Однако люди не жаловались, они говорили: «Ничего, в войну было куда хуже». И терпели!