В это время приехал Игнатьев.

– Докладывай, – сказал Коба.

– Абакумов по-прежнему упорствует.

– Жаль, что с мерзавцем обращались по-человечески. Это вина товарища Сталина, который не забыл о его заслугах в войну. От него ждали правдивых показаний. Но, мижду нами говоря, он, видимо, надеется, что «кое-кто» его защитит.

– Разложение Абакумова налицо, – продолжал Игнатьев. – При обыске в его квартире найден целый склад золота, ширпотреба. Изъято около трехсот пятидесяти пар различной обуви, обнаружена целая комната со стеллажами, забитыми отрезами шерсти, шелка и других тканей, большое количество галстуков, литые из золота дверные ручки…

– Хватит! – Коба положил трубку в пепельницу. Медленно сел в свое кресло.

– Мы сняли все это на пленку, товарищ Сталин. Альбом я оставил в приемной.

Коба позвонил туда. Поскребышев принес альбом с фотографиями.

Коба стал листать страницы. Я с изумлением увидел, как сильно у него дрожат руки. Он заметил мой взгляд, отложил альбом, поднялся, взял трубку, закурил:

– Скажите мерзавцу: если этот альбом показать рабочим… показать, каким стяжательством занимается советский министр государственной безопасности… пощады ему не будет. Заковать его в кандалы! И допрашивать! Допрашивать жестко! Все они переродившаяся буржуазная сволочь. Нам, старым партийцам, подобное буржуазное стяжательство и в голову не приходит. А у них – норма! Мерзавцы!

Когда Игнатьев ушел, Коба зло сказал мне:

– Докатились ваши ротозеи! Оказалось, на Лубянке за вашими спинами десятилетиями орудовала мощнейшая сионистская организация. Через жидов-генералов и отдельных русских ротозеев-маршалов она проникла в армию, через негодяев-мингрелов – в Грузию, а через евреев-следователей – к вам на Лубянку. И мерзавец Абакумов был ее прихвостнем! Вот почему на Лубянке у него собралась целая группа евреев-заместителей, почему он упорно тормозил, «смазывал» следствие против еврейских врачей. Почему раскрытую еврейскую молодежную организацию объявил «чепухой» – здесь мерзавец опять смазал следствие. Да, они повсюду! Враги, как тараканы. Перестаешь морить – снова появляются! Но ничего, вытравим, Фудзи, хотя работать придется не покладая рук! Подлецы мингрелы арестованы. У вас на Лубянке арестованы все руководящие жиды. Дорежем! Не будет у нас «пятой колонны»!.. Ну ладно, иди – делай свое дело.

Отправились в тюрьму по обвинению в сионистском заговоре большие начальники-евреи – Селивановский, Шварцман, Броверман, Эйтингон и Андрей Свердлов (Андрею, так усердно служившему, предстояло понять, что Бог все-таки есть!).

Все яснее прорисовывались контуры будущего гигантского процесса, придуманного моим великим другом. Пятьдесят третий грядущий год должен был затмить год тридцать седьмой. И все яснее становилась моя судьба. Как когда-то писал Кобе бедный Бухарин: «Тут без меня не обойтись!»

Но тогда… что же означало предсказание: «Пятьдесят третий год – Самсон, разрывающий оковы»? «Кудесник, ты лживый, безумный старик?..»