Вскоре Коба позвал меня на Ближнюю. Пили чай.

– Слыхал? Взяли наконец твоего мерзавца Абакумова.

– Почему «моего», Коба?

– А ты разве не на Лубянке числишься? В организации ротозеев? Но каков Абакумов! В то время как товарищ Рушадзе… – (министр госбезопасности Грузии) – выполнял поставленную задачу, твой друг Абакумов… – (возражать Кобе бесполезно!) – ни хера не делал. Товарищ Рушадзе арестовал всех своих заместителей мингрелов. И главную сволочь – мингрела Барамию, написавшего льстивую диссертацию о выдающейся роли товарища Берии в обороне Кавказа… за что Лаврентий сделал его вторым партийным вождем Грузии. Что теперь выяснилось? Нет, у товарища Сталина нюх не испортился. Оказывается, в руководстве нашей Грузии возникла подпольная мингрельская националистическая группа. Они брали взятки. На что собирали огромные денежки? На отторжение нашей с тобой родины от Советского Союза!

Коба в упор глядел на меня. Но разведчик Фудзи не сплоховал. Во взгляде – вера и понимание.

– На это товарищ Абакумов конечно же закрывал глаза. Зажмуривал их старательно, боясь увидеть среди предателей Большого Мингрела. Но патриот нашелся. Слышал ли ты такую фамилию… – Коба посмотрел в бумажку. – Товарищ Рюмин? Не слыхал? Зря. Сейчас ее многие услышат…

Он позвонил, и Власик ввел в комнату молодого подполковника в форме НКВД.

Тот вытянулся, отрапортовал:

– Подполковник Рюмин, следователь по особо важным делам по вашему приказанию…

– Не надо тянуться бравым солдатом Швейком, – прервал Коба. – Партия решила оказать вам, товарищ Рюмин, большое доверие. Политбюро рекомендует вас на должность заместителя министра госбезопасности.

Рюмин вытянулся еще больше, тончайшей струночкой стоял, и глаза его горели знакомым безумным светом. Я узнал его. Передо мной стоял все тот же воскресший Ежов.

Впоследствии я разузнал его биографию. Рюмину не было сорока. Из крестьян. Образование – среднее. В НКВД поступил, когда я сидел, в 1941 году, в самом начале войны, то есть фронта избежал. Только потом вступил в партию.

– Вы, товарищ Рюмин, будете персонально заниматься кремлевскими врачами и докладывать непосредственно мне.

Рюмин хотел что-то ответить, но Коба сказал:

– Идите и занимайтесь делом.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

Опять – в тончайшую струночку – и вышел. Я услышал шелест отъехавшей машины.

– Настоящий следователь. Нюх! Арестовал профессора из Кремлевской больницы, еврея-националиста. Плотно поработал с ним. И тот сознался: из ненависти к нашему строю он залечил до смерти товарища Щербакова (секретаря ЦК) – кристального большевика, хорошего помощника товарища Сталина. Рюмин выбил из профессора всю сеть террористов и доложил Абакумову. И что же? Мерзавец только посмеялся над ним и велел отпустить негодяя-профессора. «Смазал» следствие. Но Рюмин сумел до меня достучаться. Что все это значит? Преступное ротозейство? За которое надо расстреливать! Или нечто большее, за что тоже надо расстрелять?.. Я теперь лекарства из Кремлевской больницы не принимаю. Власика посылаю покупать в город. Ничего, все выясним… Все! – Он был в бешенстве.

Я не рискнул о ней попросить.