Я уехал за границу и вернулся в столицу в разгаре лета 1951 года.

В Москве стояла нестерпимая жара. Термометр в тот день показывал тридцать два градуса. Кажется, 13 июля меня вызвали на Лубянку. Я там застал встревоженный улей.

На стенах (в который раз в моей жизни!) красовались отчетливые следы снятых портретов. Не стало изображений министра госбезопасности красавца Абакумова…

Нас собрали в актовом зале. Выступал только что назначенный новый министр госбезопасности Игнатьев. Никому не известный, скромный функционер, руководивший до того каким-то отделом в ЦК. Теперь он был назначен на такую должность! Но главная сенсация состояла в том, что он тоже был русский. Мы поняли: конец кавказским кадрам, потому что на очереди – сам Берия.

Игнатьев начал говорить. Было видно, как он… напуган. Растерянные глаза. Будто вернулась тень Ежова с такими же (в начале) растерянными глазами. Но я знал: чтобы подавить неуверенность и комплексы, этот тоже станет палачом.

Игнатьев обвинил садиста Абакумова… в мягкости к врагам! Грозя пальцем, объявил, что «Революцию не делают в белых перчатках» – фраза, постоянно повторяемая Кобой.

– Мы – «карающий меч Революции», и «белоперчаточникам и ротозеям» у нас нет места! – закончил новый министр опять же словами Кобы.

Так что подлинного автора выступления узнать было проще простого.

Расходились в страхе. Шепотом рассказывали подробности ареста Абакумова. В ту ночь он отвозил домой очередную девицу – школьницу, с которой тогда спал (хотел походить на своего шефа). Неожиданно его автомобиль окружили хорошо знакомые ему черные машины. Он сразу все понял. Выпустил девушку. Пересел в лубянскую «Волгу», которая отвезла его в Бутырскую тюрьму.

Все, кто знал его близко, говорили, что он был веселый, широкий человек… в свободное от пыток и расстрелов время!

На следующий день в Москве столбик термометра показывал уже тридцать четыре градуса…

В конце недели я узнал удивительную вещь: Абакумова держат в Бутырке в камере, похожей на гостиничной номер. Еду ему носят из ресторана, по его собственному меню – от черной икры до венских шницелей.

Все эти ночи мы с женой никак не могли заснуть. Окна были открыты из-за нестерпимой жары, и мы слышали, как подъезжали машины к нашему дому и вскоре отъезжали. Каждый день, уходя на работу, я спускался с нашего этажа без лифта и видел новые опломбированные двери. У жены на руках появилась нервная экзема. Она хотела записаться к своему невропатологу, но знаменитого врача-еврея арестовали.

Аресты и расстрелы по-прежнему шли тайно. Словосочетание «совершенно секретно» стало эпиграфом к нашей нынешней жизни. Расстреливали не массово, но непрерывно.

Пока я уезжал и возвращался, были расстреляны тот самый генерал-лейтенант Гордов, герой Сталинграда, и его начальник штаба и старый знакомец Кобы по неудачному штурму Варшавы маршал Кулик. К тому времени Кулик был разжалован в генералы. Перед концом он, несчастный, влюбился в восемнадцатилетнюю подругу дочери, женился на ней. Коба постоянно издевался над ним и называл его презрительно – «жених!»

Но бедный «жених» был хорошим знакомым Гордова. И зло говорил с ним о Кобе, что и записала «техника». Этого было достаточно!