В последнее время у него часто болел желудок (к врачам он не обращался, как всегда, занимался самолечением). Новая вставная челюсть натирала. Теперь он был постоянно и опасно раздражен…

В тот день я был в его кабинете в Кремле, он попросил меня записывать очередное заседание Политбюро. Перед началом пришел Маленков. Коба при мне начал этот разговор. (Он меня уже не стеснялся. Дурак принял бы это за доверие. Для меня же, хорошо знавшего Кобу, это означало мой скорый конец.)

– Процесс должен быть короткий, закрытый. Военная коллегия оглашает приговор… и тотчас ликвидировать.

– Есть проблема, товарищ Сталин, – сказал Маленков. – Кузнецов долго запирался, ребята… старались, горячились. У него сломан позвоночник. Он ходить не может. Мы решили внести его в зал и вынести из зала после приговора…

– Ишь что придумал, – яростно оборвал его Коба, – ходить не может! Нести барина! – Потом задумался. Великий режиссер Коба и здесь не сплоховал. – Хорошую идею подсказал мерзавец… Несите его! И всех негодяев несите! После приговора набросить на приговоренных к расстрелу белые саваны. Пригласи покрепче молодцов, и пусть они вынесут мерзавцев в балахонах… вон их из зала! Как нечисть!

Любитель красочных, ярких зрелищ, режиссер Коба не постарел с годами. Балахоны – это из тайников памяти. В балахонах вешали революционеров русские цари, чьим преемником справедливо считал себя мой друг Коба.

О «Финале Наследников» мне рассказал тот же полковник К-й.

В пустом зале председатель Военной коллегии Верховного суда объявил смертный приговор шестерым вчерашним руководителям – Вознесенскому, Кузнецову, Родионову и трем ленинградским партийным вождям.

Все они стояли при чтении приговора, только несчастный Кузнецов сидел.

После чего офицеры госбезопасности торжественно набросили на них белые саваны, взвалили смертников на плечи и понесли барахтающуюся, беспомощную плоть к выходу через весь зал. Той же ночью всех расстреляли. Кузнецова пришлось расстреливать сидящим на стуле.

Я видел Кобу в эти дни. Помню, он сказал мне:

– Человек, старея, все дальше отодвигает возраст старости. Вот раньше мы называли стариками пятидесятилетних. В пятьдесят – шестидесятилетних. Сейчас я называю стариками восьмидесятилетних… – Помолчал, прибавил: – А ведь эти молодые мерзавцы между собой иначе как «стариком» товарища Сталина не звали: «Это нашему старику говорить не нужно», «Этого наш старик не поймет»… Ничего, «наш старик» все понял!