Аресты обоих «наследников» прошли незаметно. Они совершенно потонули в новой оглушительной кампании, охватившей страну. Коба рассчитал даже это. Страна готовилась к семидесятилетию Вождя. «Навстречу великому юбилею» – таков был главный лозунг каждого дня.

Я опять много работал за границей. И каждый раз, возвращаясь в столицу, наблюдал страдания соратников. Они безнадежно мучились, тщетно пытаясь придумать, как же отметить Величайший Юбилей. И, главное, что присвоить Вождю…

К их сожалению, в 1945 году, после великой победы, они уже присвоили ему все возможное: и высший орден Победы, и довольно экзотическое для революционера звание – генералиссимус. Он при мне часто ворчал: «Вот, дослужился до глупого звания… Звучит дико… Зачем оно нужно товарищу Сталину?! Чан Кайши – генералиссимус, Франко – генералиссимус. В хорошую компанию они засунули товарища Сталина».

Здесь полагалось возражать: «Но и величайший русский полководец Суворов носил это звание!»

Он только рукой махал – отстань! Но махал… удовлетворенно.

И вот теперь требовалось придумать что-то новенькое, этакий сверхтитул! Но какой конкретно? Не знали! Совещания соратников шли каждый день. И – ничего! Между тем Юбилей был все ближе и ближе, и напряжение нарастало.

Коба сам, как мог, помогал им.

Помню, застал его за работой – просматривал и утверждал газетные эпитеты к имени товарища Сталина.

– Ну что, Фудзи, товарищи предлагают: «Вождь и Учитель», «Корифей науки и техники», «Величайший гений всех времен и народов»… Разрешим?

– Справедливые слова. Я думаю, разрешим, Коба.

– Ну что ж, разрешим. А вот кинорежиссер товарищ Довженко предлагает свой – «Солнце нашей планеты». Он человек с большим воображением, хотя в душе ярый националист. – Повторил: – Сталин – солнце нашей планеты. Думаю, разрешим, но не для ежедневного использования. Для постоянного пользования сойдет «Лучший друг»… «Лучший друг» – это по-семейному, это мы оставим.

Занимался он подолгу и фильмами о себе.

Помню, как Берия привез к нему режиссера Чиаурели.

В эти годы режиссер снял два «шедевра советского киноискусства», как назвал их Коба, и вслед за ним – все наши газеты. Чиаурели получил несколько Сталинских премий первой степени. Но, по справедливости, Коба должен был получить их вместе с ним.

– В чем недостатки вашего сценария? – спрашивал его Коба, впервые прочитав сценарий фильма «Клятва». – Он не стал возвышенным, остался бытовым. Мы с Фудзи учились в духовной семинарии и хорошо помним возвышенные тексты старой религии – тексты Евангелия. Мы создаем, товарищ Чиаурели, новое общество с новой религией свободных людей. Наша религия – марксизм-ленинизм. Именно потому ваш фильм – не просто клятва товарища Сталина над гробом товарища Ленина. В новой религии товарищ Ленин – кто? – Его толстый палец навис над лицом испуганно молчавшего Чиаурели. – Кто? – грозно переспросил Коба.

– Товарищ Ленин – это… товарищ Ульянов, – бессмысленно ответил Чиаурели.

– В новой религии мирового пролетариата товарищ Ленин исполняет роль евангельского Иоанна Предтечи, тогда товарищ Сталин – кто?

Чиаурели совсем потерялся.

– Конечно же, Мессия – скажем мы вместе с Фудзи. Это клятва Мессии исполнять заветы Иоанна Предтечи. Вот о чем должны быть сценарий и фильм! Читайте Библию, не стесняйтесь, мы вам советуем вместе с Фудзи. И, строя свою новую истинную религию, мы, товарищ Чиаурели, учимся… понемногу учимся… у старой. Я слышал, много ебетесь… Когда иконописцы писали икону, они соблюдали строгий пост. Вы создаете новую икону, товарищ Чиаурели, и должны жить в этот период соответственно. Не уподобляйтесь вашему другу Лаврентию. У вас должны быть сейчас только высокие мысли.

И в другой раз (Чиаурели снимал тогда фильм «Падение Берлина») Коба при мне строго поинтересовался:

– Вы приехали в Москву вместе с женой?

Веселый грузин, ставший к тому времени его любимцем, забыл про иконописцев и игриво сострил:

– Зачем ехать в Тулу со своим самоваром?

Целый месяц Коба не пускал его на порог. Наконец простил.

– Иосиф Виссарионович, больше ни одной, клянусь. Как иконописец буду! – И постарался побыстрей уйти от опасного сюжета: – Как вам Геловани? – (Актер, игравший Сталина в его фильмах.) – По-моему, неплох? – быстро, весело говорил Чиаурели.

– Товарищ Геловани создает обаятельный образ товарища Сталина, – ответил Коба, – но конец сценария слишком бытовой. В конце фильма нужен апофеоз! К примеру, товарищ Сталин должен приезжать в поверженный Берлин. Как вы думаете, на чем ему прибыть?

– Я думаю, на поезде, – ответил Чиаурели, зная о страхе Кобы перед полетами.

– На самолете, – с усмешкой сказал Коба. – Он спускается как бы с небес, в ослепительно белом кителе… Между нами говоря, товарищ Чиаурели, у людей должны возникнуть ассоциации с образом ангела, сходящего с небес. Никогда не уставайте мыслить возвышенно. Для этого окончательно забудьте свои похотливые привычки. Итак, товарищ Сталин сходит с самолета. Огромная толпа. Представители всех народов, спасенных товарищем Сталиным от фашистской чумы, ждут Вождя мирового пролетариата у трапа. И когда он появляется, они все вместе славят товарища Сталина. Записывайте, товарищ Чиуарели… – И он начал диктовать: – «Возникает мощное «ура». Иностранцы, каждый на своем языке, приветствуют товарища Сталина. Гремит песня, что-то вроде «За вами к светлым временам идем путем побед…».

– С великим размахом придумано, товарищ Сталин, – искренне оценил Чиаурели.

Еще бы! Коба умел приподнять жалкий сюжет. Все языки славили в фильме нового Мессию – Спасителя от фашизма. Вот что продиктовал бывший ученик духовной семинарии. Куда бедным бескрылым сподвижникам! Не угнаться им за моим великим другом, выдумщиком Кобой, основателем нового религиозного учения, которое я называю «азиатский марксизм-ленинизм».

Но юбилей все близился. Соратники исходили в бесплодных муках. От отчаяния позвали меня. Оказалось, Маленков придумал создать орден Сталина. Но не знал, где его следует носить. Пригласил обсудить этот вопрос Берию, Хрущева и меня.

Хрущев начал первым:

– Идея неплохая. Но беда в том, что носить-то его придется за орденом Ленина.

– Ну тогда зачем он нужен? – вздохнул Маленков.

– К сожалению, нельзя иначе. Ведь величайший гений всех времен и народов Иосиф Виссарионович – все-таки продолжатель дела Ленина. Если мы поменяем ордена местами, Хозяин по головке нас не погладит, – сказал Хрущев.

Берия загадочно молчал.

Маленков обратился ко мне:

– Ну что скажешь, товарищ Фудзи?

Я промямлил, что в этом мало понимаю.

Наконец Берия мудро высказался:

– По-моему, продолжим думать.

Но Маленков решил попробовать, и мне предложили отвезти проект ордена Кобе.

Надо было видеть усмешку, с которой Коба читал устав и описание ордена. Прочел и молча разорвал. Вызвал Маленкова.

Когда тот вошел в кабинет, Коба без приветствия мрачно велел:

– Прибери с пола свою глупость.

Жирный Маленков с выпадавшим животом встал на колени и собрал обрывки.

После мучительных раздумий соратники предложили учредить Международную Сталинскую премию «За укрепление мира между народами».

С этой наградой Коба, к моему удивлению, согласился. Но, когда счастливый Маленков ушел, заметил:

– Мир для коммунистов – это гибель империалистов. – И добавил: – Менять их надо всех. Не ловят мышей.

И, по-моему, тогда же в 1949 году сподвижники предложили поставить новый памятник Великому Вождю.

– Интересная мысль… и, главное, новая, – усмехнулся Коба. – Уже стоят, их тысячи. И что же предлагаете? Тысяча первый?

– Но это будет памятник в Москве, на Красной площади, – отважно возразил Маленков.

– Ну зачем же портить площадь? Там парады проводим, станет мешаться под ногами… Солдаты чертыхаться будут.

Соратники молчали.

– Ничего вы не понимаете, – отмахнулся Коба. – Идите. Я сам поработаю над этой идеей. У вас нет воображения. Ты, Лаврентий, останься. И ты, Фудзи.

Когда они ушли, он сказал:

– Памятник Сталину – это неплохо… Если… – Его толстый палец уперся мне в нос. – Если это будет самый большой памятник в мире. Новый Родосский колосс – новое чудо света… Его надо поставить на другом чуде света – на будущем ВолгоДонском канале. Строительство канала мы начнем и закончим в невиданные, ударные сроки. Обещаешь, Лаврентий?

И Берия кивнул:

– Построим досрочно, Иосиф Виссарионович, к пятьдесят второму году.

Это означало очередную придуманную им невиданную фараонову стройку.

Канал предполагалось создавать силами моих вчерашних коллег – заключенных. В тридцатых тысячами они умирали на стройках Беломорско-Балтийского канала. В нынешние, голодные послевоенные годы станут гибнуть десятками тысяч. Но только им под силу небывалые проекты Кобы…

– Это должен быть памятник, – продолжал Коба, – победе человеческой воли над Природой. Природа, к примеру, обрекла на вечную засуху плодороднейшую Ростовскую область. Но большевики победили природу.

И он сам утвердил при мне размер канала – 101 километр. Плюс длину трех распределительных каналов. После чего перешел к собственному скульптурному воплощению.

Ходил, попыхивая трубкой.

– Статуя высотой двадцать четыре метра, пьедестал – метров двадцать. И установить на высоком холме. Товарищ Сталин глядит в бескрайние дали построенных каналов, глядит в будущее… И уже видит он то, что предрекал наш советский поэт: «Только советская нация будет, и только советской нации люди». Вот что он видит....

Когда ушел Берия, он сказал:

– Эти глупцы всерьез думают, что мне нужны все эти побрякушки славы. Они не понимают задачу. Запиши в своих паскудных «Записьках»: я всего лишь Иосиф Джугашвили, скромный партиец. Но я служу Вождю народов товарищу Сталину. Служу ему честно. – И впервые произнес страшное: – Возможно, ему, товарищу Сталину, суждено вести народы на решительный и воистину последний бой. Вот для чего нужен грандиозный юбилей товарища Сталина, вот для чего необходим образ величайшего Вождя народов… А Иосифу Джугашвили ничего не нужно… Ему хватает пары дырявых валенок, в которых он ходит по этой жалкой даче.