В ноябре, будучи в Лондоне, я прочел о закрытии Еврейского антифашистского комитета. Позднее – об аресте Полины Жемчужиной. Впоследствии следователь, допрашивавший Полину, рассказал мне, что она отрицала все: связь с Еврейским Комитетом, разговоры с Михоэлсом и даже самое очевидное – то, что она была в синагоге вместе с Голдой Меерсон. То, что видели все.

Следователь ее не понимал. Я понимал. Она не лгала. Она просто не могла объяснить, что все это велел ей делать мой друг Коба. То есть она была в этой самой синагоге как бы субъективно – телом. Но объективно, партийной душой, она там не присутствовала.

Полину выслали в Кустанай.

Она, конечно, сознавала, что Кустанай – это только начало крестного пути. Но до конца осталась настоящим партийцем. При мне впоследствии Берия сообщит Кобе, что Полина в Кустанае объявила следователю: «Я готова и дальше выполнить любое поручение партии».

Поручение готовилось очень серьезное.

Ибо в марте 1949 года мир потрясла сенсация: мой старый знакомец, вернейший соратник Кобы Молотов потерял свой пост. Министром иностранных дел стал Вышинский.

Коба начал бить по штабам – по верхушке партии. С каждым днем разворачивалось нечто невероятное, грозное.