В это время он не пустил меня в Париж. Окончательно сделал меня специалистом по своей семье…

Помню, я сидел у него на Ближней, дело было еще до убийства Михоэлса. Мы выпили «сока», как он называл молодое грузинское вино.

И Коба заговорил:

– У тебя есть дочь, а у меня… то ли есть, то ли нет. Я ведь ее очень любил. Но она… – Он махнул рукой. – Ты не знаешь, это было в начале войны… – (Откуда мне знать, если я тогда…) – Васька на своей бардачной квартире познакомил ее с писакой, ловким говоруном, жидом, конечно. Ты представляешь, моя скромница Светанька в своих детских полуботинках без каблуков пошла танцевать с ним. Жиду сорок лет, и он – главный ебарь Москвы. Мне Лаврентий сообщил поговорку о нем: «Мужья на Каплера не обижаются» – стольких выеб! Она с ним начала встречаться!

В глазах у Кобы стояли слезы! Но я-то понимал, как после вечно пьяного брата, мрачного отца, тупых речей соратников этот блестящий говорун должен был ее потрясти!

– Тогда было не до нее. Разгар войны. Я опомнился, когда Лаврентий принес распечатки ее телефонных разговоров. Моя дочь… еще девочка… целуется в темных подъездах с сорокалетним мерзавцем. И сама по телефону бесстыдно беседует с ним об этих поцелуях! Встречаясь с ней, негодяй пересказывает романы американских-засранских писателей! Читает стихи расстрелянного антисоветчика Гумилева. Ты понимаешь, этот шпион… – (Коба привычно произвел его в шпионы), – планомерно развращал ее, причем сперва «идеологически»! – Его желтые глаза горели. – Я позвал ее. Пришла с нянечкой. Тут я и сказал… не мог сдержаться… понимал: нужно сдержаться… не смог! Сказал ей! Слышавшей от меня только нежности! «Страна воюет, люди гибнут на фронте, а моя дочь занимается блядством». Ты бы видел ее лицо… Ну что?! Ведь правда! Няня-дура лицо закрыла: «Да что же вы говорите такое!» А моя зло молчит. Я ей: «Мне все известно! Твои телефонные разговоры – вот они где!» – Коба похлопал по карману. – «Твой сукин сын – английский шпион, арестован». Знаешь, что услышал в ответ? «А я люблю его!» – Он посмотрел на меня с ненавистью. – Я впервые… ей!.. пощечину! Ну а как же! Ну, что же!.. Месяц молчала. Гада отправили в лагерь! Нужно было его расстрелять… но нельзя. Маменькин характер, кто знает, что она выкинет… Представляешь, я ее боялся! Велел передавать ей, как бы тайно, весточки от него – дескать, жив. Так боялся! Но она скоро замуж выскочила… До сих пор гадаю – по любви или чтоб мне больнее? Потому что выбрала интеллигента и жида. Когда мне объявила, я ей сказал: «Черт с тобой, делай что хочешь!» Но велел не приводить мужа ко мне в дом. Родила от него сына…

Помолчали… Он пробурчал:

– Ты сходи, посмотри… как он выглядит. Я тут ей книжку с надписью приготовил. Купи ей от меня подарочек. Жену попроси, чтоб выбрала нужный, бабий подарок… Или не надо. Лучше конверт с деньгами передашь, все-таки расходы у нее, ребенок…

Я получил тогда красный том из его «Собрания сочинений» с весьма незатейливой надписью: «Дорогой дочке от отца». И конверт, подписанный: «Деньги тебе».

Малыш оказался очень похож на Кобу и, естественно, на меня. Она назвала его Иосифом. Маленький Иосиф сидел в кроватке и смотрел в мир нашими с Кобой глазами. Самое удивительное – я чувствовал к нему… особую нежность.

Светлана как-то насмешливо быстро пролистала книжку, молча положила на стол. Потом открыла конверт, который явно интересовал ее больше. В это время малыш зашелся истошным криком. Она, успокаивая вопящего ребенка, рассмеялась:

– Мне неудобно вам даже сказать, сколько он прислал денег. Он не знает, сколько стоят у нас деньги. Намекните ему, что при царе, наверное, это была сумма, но теперь царя нет.

Я вернулся. И, когда начал добросовестно описывать его внука, он оборвал:

– Еще что?

Я сообщил:

– Денег маловато.

– Это она сказала? Ничего, мне в ее возрасте трех рублей хватало на месяц. Буржуазной роскоши захотела…

– Но царские рубли…

– Ступай домой, я устал.

С того дня (правда, на короткий срок) у него началась борьба с буржуазной роскошью. В это время наш знаменитый полярник Папанин, Герой Советского Союза, любимец Кобы, отстроил новую дачу на Москве-реке. Строили, как тогда часто бывало, пленные немцы, отбывавшие сроки в наших лагерях. Немецкая вилла была великолепна. Папанин позвал порадоваться Кобу. Коба поехал и меня прихватил.

– Вот, Иосиф Виссарионович, построился на старости лет, – радостно объявил Папанин дорогому гостю.

Коба брезгливо посмотрел на дачу и мрачно сказал:

– Эта буржуазная роскошь сгодится скорее для детского дома.

Повернулся, пошел к машине, не попрощавшись. В тот же день Папанин перестал быть адмиралом. Назавтра он передал дачу детскому дому.

После этого Коба захотел прокатиться по Рублевскому шоссе, где на даче в Зубалове жил когда-то с Надей и детьми. Взял меня, и мы поехали в ностальгическое путешествие.

Но по дороге Коба увидел большой новый дом, весело выглядывавший из-за забора.

– Эта чья буржуазная роскошь? – мрачно спросил он и велел остановить машину.

Меня отправил выяснить.

Это была дача министра рыбного хозяйства. Но министр оказался проворнее полярника. К возвращению Кобы в Москву он уже передал ее детскому саду.

Жить в больших дачах на огромных участках он разрешал только членам Политбюро. Дачи эти были государственные. Когда он отправлял очередного хозяина дачи в небытие, ее занимал новый счастливчик… часто вскоре отправлявшийся туда же. Так что дача становилась очередной черной меткой, которую они передавали друг другу.

Вскоре Светлана развелась со своим мужем-евреем.

Коба сказал мне:

– Слава Богу, бросила своего сиониста! А отец ее мужа оказался связан с Михоэлсом. Когда моя Светка решила разводиться, Михоэлс приказал ему: «Нужно этот брак немедленно вернуть…» Мерзавцы!

Это был его любимый круговорот. Он сообщал свои предположения Лаврентию, тот – следователям, следователи выбивали нужные показания, их сообщали Кобе, и он искренне верил в свою прозорливость!

На самом деле Светлану он развел сам. Сначала посадил тестя, потом отправил своего сына Ваську с паспортом Светланы в ЗАГС – проставить штамп о разводе.

Я ее встретил, когда она жила в Кремле после развода. Она сказала мне:

– Скоро разучусь говорить. Когда я с ним говорю, ощущение, будто ты стоишь у подножья высокой горы и кричишь, надрываешься, но туда доходят отдельные слова, а тебе в ответ – только эхо.

Она поспешила выйти замуж за скучного ученого, зануду, сына Жданова, и тотчас переехала к нему из Кремля.

– Убежала, – сообщил мне Коба,

Она родила девочку.

Коба поделился:

– Она сейчас в больнице. Ребенок недоношенный. Жалуется, что я не приезжаю. Молотов, видишь ли, к своей внучке приезжает. Ты же знаешь, некогда мне ехать, дел по горло, страна никак в себя не придет после войны. Не в службу, а в дружбу – поезжай, отвези от меня письмецо. – Он прочел мне вслух: – «Дорогая Светанька! Откуда ты взяла, что я тебя забросил? Может же такое присниться человеку! Советую не верить таким снам. Береги себя и дочку. Государству нужны дети, даже преждевременно родившиеся. Потерпи, скоро увидимся, целую мою Светочку. Твой папочка». Ну, как? Нежность у товарища Сталина в наличии?

– Большая нежность, Коба.

– Жалко ее. Не любит она его. Знаешь, по-моему, кого любит? Сына Большого Мингрела. Но никогда! Никогда не будет этого!

Она и вправду развелась и с новым мужем.

После грехопадений любимой дочери в сердце Кобы воцарился сын. Удивительно, но самому подозрительному из людей так и не пришло в голову: может быть, Васька (как звали его за глаза), зная «любовь» отца к евреям, нарочно свел Светлану на своей квартире с евреем Каплером, а потом познакомил с другим евреем, за которого она и вышла замуж? Чтобы остаться одному в сердце Кобы? Вместе с легкомыслием, ребячливостью в Ваське была удивительная хитрость. Вот уж действительно – характер скифа, тут Коба прав. Но теперь, как и положено старому грузину, Коба преисполнился любви к сыну. Ворчал на него, все знал о похождениях и… еще больше любил.

Хотя любить Ваську было нелегко.

Ко всем своим «достоинствам» он смертно пил. Об этом знала вся Москва. К тому же этот худенький, маленький человечек решил быть сердцеедом. С детства лишенный женской ласки, он, несчастный, жаждал найти ее в бесконечных любовных похождениях с девицами и дамами, готовыми отдаться за его священную фамилию, или просто шлюхами.

После войны преисполненный любви Коба устроил стремительный взлет Васьки. В двадцать семь лет тот стал командующим воздушными силами Московского военного округа.

Помню, Коба взял меня на знаменитый воздушный парад в Тушино. Наблюдать за подобными действами он ездил обычно вместе со всем Политбюро.

Летчики показывали в небе фигуры высшего пилотажа – мертвые петли. И, конечно (особый восторг зрителей!), – инсценировки воздушных боев. Вся страна сидела у радиоприемников, слушала рассказ о параде, на котором присутствовал любимый Вождь. Голос диктора звенел металлом, объявляя о самолете, ведомом командующим парадом генерал-лейтенантом Василием Сталиным, бесстрашным сыном Вождя…

Коба стоял гордый в окружении соратников, не забывавших восхищаться Василием.

Однажды после такого парада я пришел в кабинет Кобы.

Он слушал пленку – запись репортажа о параде, который только вчера смотрел в Тушино. И когда диктор объявил о самолете Васьки, Коба гордо поднял голову. В глазах его стояли счастливые слезы старого отца-грузина.

Но я уже тогда знал правду. На самом деле за штурвалом часто находился совсем другой летчик, который и вел самолет, а пьяный Васька сидел рядом. Знал ли об этом Коба? Посмели бы ему рассказать об этом!

Но если бы и рассказали… Коба умел забывать ненужное.

Семейные дела не мешали главному. Коба без устали, беспощадно возвращал в страну порядок, то есть страх.

«Правда» разгромила сочинения Шостаковича и Прокофьева, этих любимцев «иностранцев-засранцев». Кажется, тогда же Коба принял указ «об особо опасных государственных преступниках». Троцкисты, правые уклонисты, эсеры, белоэмигранты и прочие враги, уже отбывшие наказание и освобожденные из тюрем, подлежали новому наказанию – бессрочной ссылке в отдаленные районы СССР. В действительности, как только они прибывали в новую ссылку, их немедленно арестовывали. И дальше – знакомый им путь в лагеря.

В эти дни наша Лубянка гудела, свет горел в кабинетах до утра. Пятьдесят восемь тысяч были повторно репрессированы в одни эти первые месяцы…

Одновременно неутомимый Коба подготовил «Указ о тунеядцах». Лица, уклонявшиеся от трудовой деятельности, также выселялись в отдаленные районы – читай: переезжали в лагеря. Теперь ушедшие с работы или уволенные лихорадочно искали любую работу, а за ними столь же лихорадочно охотились органы.

Так Коба вновь изрядно пополнил численность даровой рабочей силы. Однако я понимал: это лишь начало, это все для чего-то.

Но для чего?