Некоторое время он меня не вызывал.

Я должен был ехать в Париж на встречу с агентом. Позвонил Кобе, меня с ним соединили. Он спросил весело:

– Разве тебя еще не арестовали, гражданин капиталист? – засмеялся, добавил: – Не надо тебе в Париж. Жди новостей здесь. – И повесил трубку.

Я (в который раз!) приготовился. Нанико опять не спала – плакала. Но чемоданчики мы с ней собрали на всякий случай. Позвонили тетке в Тбилиси насчет Майи, купили для нее билеты.

Однако все вышло иначе.

В тот день Коба вызвал меня в Кремль – записывать очередное заседание Политбюро. Заседали насчет неотложных мер по созданию атомной бомбы. По окончании велел мне остаться. Прошелся по кабинету.

– С бомбой опростоволосились. Наши ученые поняли ее возможности еще перед войной. Были в двух шагах от нее. Но Лаврентий… так невнятно мне доложил… – (Нашел виновного!) – Теперь исправляет. Мы должны ее получить. У нас есть год-два. Больше – нет. Мы должны их хотя бы догнать… чтобы потом перегнать.

(Я только в общих чертах знаю, что происходило, пока я сидел с выбитыми зубами. Слышал, что на нас много потрудился некто Ф. Это был еврей, коммунист, сбежавший из Германии после прихода к власти Гитлера. Работал в Англии в секретной группе по разработке ядерного оружия. Узнав, что исследования ведутся втайне от нас, сам связался с нашим посольством, информировал о ведении такой работы. Этого было достаточно. Его завербовали (агентурная кличка «Чарльз»).)

На этот раз Коба верно оценил перспективы нового оружия. Отныне бомба стала его главной целью. Почти наваждением. Он лихорадочно включился в ядерную гонку, пусть с большим опозданием, но это всегда его подстегивало. Он любил и умел через чужие муки огромным скачком догнать конкурентов. Коба тотчас придумал лозунг: «Если мы вовремя не испытаем атомную бомбу, ее испытают на нас». И заработали наши известные ученые-физики и не столь известные агенты. Западные ядерщики, создавая бомбу, мучились угрызениями совести – вдруг Америка в борьбе с коммунизмом захочет воспользоваться ею! Ведомство Берии придумало для них формулу: единственное условие, при котором у обладателей бомбы не возникнет соблазна ее бросить, – если бомба будет и у нас. Парадокс имел успех.

Наши агенты встретились с совестливыми Оппенгеймером и Ферми. Совестливые допустили утечку информации. Сам великий Бор принял наших ученых и в беседе помог многое понять в работах над бомбой. Уже вскоре Коба знал каждый шаг американцев.

Впоследствии он любил рассказывать соратникам о первом испытании американцами бомбы. Я слышал от него этот рассказ множество раз, он часто старчески повторял его: «Империалист товарищ Трумэн решил потрясти товарища Сталина во время Потсдамской конференции. Он ждал телеграммы об успешном испытании первой бомбы и получил ее. Он не знал, что товарищ Сталин получил точно такую же телеграмму от наших агентов: «Бэби родился благополучно». Все три делегации по очереди устраивали приемы. В тот вечер прием был у англичан. Товарищ Сталин хотел увидеть, когда и как станет торжествовать Трумэн. На приеме товарищ Сталин добро и простодушно решил попросить своих великих союзников поставить автографы на их собственных фотографиях. Сначала подошел к Черчиллю с его фотографией и авторучкой. Империалист калякнул подпись на фото и предложил выпить. Он запомнил, что я из маленьких стопочек пью коньяк, и бывалый пьяница предложил товарищу Сталину большой фужер с коньяком. Не понимая, что грузину его фужер как наперсток. Товарищ Сталин спокойно выпил и стал следить краем глаза за Трумэном. Увидел: сияет он, как начищенная сковорода. Приготовился открыть товарищу Сталину свой успех, огорошить сюрпризом. Товарищ Сталин подошел к нему брать автограф. Тот подписал и торжественно объявил: «Господин Сталин, нами успешно испытано новое сверхоружие – атомная бомба!» Товарищ Сталин невозмутимо выслушал сообщение и… заговорил о другом! Империалист попытался описать товарищу Сталину устрашающее чудо-юдо. А товарищ Сталин опять перевел разговор на другую тему. Наивный мудак решил, что тупой Сталин попросту не понял, каким сокровищем обладают американцы… И очень… очень терзался», – в этом месте Коба прыскал в усы.

На самом деле не прошло и двух недель после сборки первой атомной бомбы в Лос-Аламосе, как мы уже имели два (!) описания ее устройства. Одно из них прислал все тот же Чарльз, которому вскоре после этого пришлось переехать в Лондон.

Но вернемся в тот день. Коба сказал мне:

– Пока ты отдыхал в лагере, товарищ Берия, туда тебя посадивший, работал не покладая рук. Да, мы отстали. Но мы знаем об их работе все, а они о нашей – ничего. Это преимущество, и весомое. Итак, ты со своей агентурой поступаешь в распоряжение Лаврентия. С этой минуты вы работаете вместе. Нашим ученым не надо сейчас изобретать новое. Изобретать будем потом. Нынешняя задача – повторить их бомбу, и как можно быстрее. Или, попросту говоря, украсть у империалистов всю технологию для нашего Проекта. Мы не скряги, готовы платить любые деньги.

В этот момент в кабинет вернулся Берия. И с порога заговорил о Проекте.

– Завтра, Иосиф Виссарионович, мы завербуем очень ценного сотрудника для Проекта.

– Но сейчас я дам тебе другого ценного сотрудника, моего друга Фудзи вместе с его людьми в Америке. Он работал там еще в двадцатых и очень успешно.

(Свой американский период я опустил в этом повествовании. Соображения секретности явились для меня решающими.)

– К сожалению, меня будут ждать большие трудности в Америке, Коба, – сказал я. – У меня особые агенты. Они работают не за плату. Мои агенты – это Карл Маркс…

Коба засмеялся. Это было его изречение. «Нет такого буржуазного деятеля, которого нельзя подкупить, – поучал он меня когда-то. – Только надо понять чем. Для большинства – это деньги. Если он остался неподкупен, может быть, пройдут драгоценности. Если и камешки не помогут, тогда пройдет женщина. А где не пройдет даже женщина, там пройдет… Карл Маркс».

– После того, как мы расстреляли многих из тех, кого мои леваки знали и уважали, – продолжил я, – работать станет непросто. Боюсь, что в Америке меня ждут проблемы с прежними моими информаторами, которые не прощают нашего постоянного подавления инакомыслия.

– Ты что такое говоришь? – возмутился Берия. – По-моему, ты зря вставил зубы.

– Помолчи, Лаврентий. Оставь нас одних.

Когда он вышел, Коба долго попыхивал трубкой, не произнося ни слова.

– Объяснишь своим, что все совсем не так. Что в научных кругах СССР существуют и поныне крупнейшие ученые с независимыми политическими убеждениями. Они считают, будто они над государством, однако все еще на свободе. Назовешь примеры – Капица, Ландау, Вернадский… – помолчал, произнес задумчиво: – И, хотя объективно с точки зрения диктатуры пролетариата они вредные люди… субъективно они люди честные, живущие в созданном их воображением мире. Они не хотят понять аксиомы: независимость ученого, вовлеченного в работы громадной государственной важности, является иллюзией… И товарищ Сталин им эту иллюзию не только прощает, он не раз награждал их…

– Я думаю, они мне ответят так: «Если их сейчас не посадили, значит – посадят потом».

Я наслаждался редчайшей возможностью сказать ему правду.

Коба посмотрел на меня с ненавистью, но сдержался, продолжил спокойно:

– Берия принес мне анекдот. «Человек умирает и попадает на небо. Видит надписи «Ад» и «Рай». Куда идти? Сначала ангелы показывают рай. В раю серафимы летают, пение херувимское…», – усмехнулся: – Помнишь, как мы пели? «Потом появляется черт – показывать ад. В аду – оргия с блядями, вино льется рекой. Покойник орет: «Хочу туда!» И тотчас черти потащили его на костер. Он вопит: «А где же девки? Где вино?» Ему отвечают: «Дурак, это был агитпункт». Так вот, сумей создать свой агитпункт. Ты скажешь им: «В конце концов Сталины приходят и уходят, а первое в мире социалистическое государство остается». Я разрешаю тебе так говорить. Но до пятидесятого года у меня должна быть бомба. Если не будет… тогда ты и вправду «зря вставил зубы».

Я знал: даже если бомба будет – случится то же самое. Ни этого разговора, ни фразы, которую он разрешил мне говорить, он никогда не простит. И еще я наконец понял, зачем он меня выпустил из лагеря. Коба воистину был Хозяин…

– Итак. С сегодняшнего дня вы работаете вместе – ты и Лаврентий… Он старший, и ты подчиняешься ему, – и добавил: – Пока… Человек он неискренний, как все мингрелы… Если что заметишь… учить тебя не надо. Ты по-прежнему личный агент твоего друга Кобы.

Он проводил меня до выхода из огромного кабинета – знак высшего благоволения.

Эстафету почитания принял Поскребышев, довел до лифта:

– Вы к нам, смотрю, опять зачастили… А то вас что-то не видно было, – с усмешкой (точнее, насмешкой) сказал он.

– Занят был. Чистил сортиры, – ответил я в тон, зная, что донесет. Но я должен был как-то рассчитаться за то, что меня назначили холуем этого мерзавца Берии.