После ухода киношников Коба опять развеселился (вообще весь этот последний период у него были постоянные перепады настроения).

– А ну-ка, Андрей, сыграй нам что-нибудь пободрее. Лезгинку, что ли!

Жданову это, видно, было не впервой. Он заиграл легко, весело.

Коба вскочил. И медленно, важно перебирая ногами, начал изображать нечто, напоминавшее танец. При этом остальные члены ареопага (и я, конечно!) громко били в ладоши, стараясь попадать в такт музыки, и столь же дружно выкрикивали:

– Товарищ Сталин, какой же вы крепкий!

Настроение его переменилось так же внезапно. Он вдруг остановился и сказал мрачно:

– Нет, нет, я долго не проживу.

– Вы еще очень долго будете жить, вы нужны народу! – дружно кричали мы.

Но Коба покачал головой:

– Физиологические законы необратимы. – Он посмотрел на Вознесенского и Кузнецова. – А на хозяйстве останутся вместо меня они. Им принимать хозяйство…

Вознесенский и Кузнецов заулыбались… вместо того, чтобы облиться потом от страха.

– Ну как… готовы? – усмехнулся Коба.

Глупцы радостно закивали. Они плохо знали Кобу.

Берия улыбался. Он знал его хорошо.

После окончания этого нашего заседания Политбюро я отдал ему краткий конспект. Я хотел уходить, но он меня задержал.

– Видал, как обрадовалась наша молодежь? «Всегда готовы наши пионэры!» Помнишь Библию? Высшее наказание, которое придумал Бог, – каково оно?

Я молчал.

– Плохо учился, оттого не помнишь. «И дам им отроков в начальники, и дети будут господствовать над ними… и юноша будет нагло превозноситься над старцем…»

Я понял: они обречены.