Иосиф Сталин. Последняя загадка

Радзинский Эдвард Станиславович

Война, ее начало и действия Иосифа Сталина накануне войны не разгаданы до сих пор. Подозрительнейший из людей, не доверявший даже собственной тени, этот вечный Фома неверующий – доверился Гитлеру!? На самом деле все было куда сложнее…

В новом романе из цикла «Апокалипсис от Кобы» одна из самых страшных тайн истории – тайна Второй Мировой, а также последняя Загадка Иосифа Сталина – его смерть.

 

В издании использованы иллюстративные материалы низкого разрешения, находящиеся в общественном доступе, а также иллюстрации из Немецкого федерального архива и открытых источников США

Эту рукопись я получил в Париже в 1976 году.

Я жил тогда в маленьком отеле «Delavigne» в Латинском квартале. Приехал я на премьеру своей пьесы и перед началом дал интервью парижской газете. На следующий день консьерж вручил мне тяжелый конверт… В нем была машинописная рукопись на русском языке и письмо, написанное от руки неровным почерком.

«Соотечественник!

Прочитал ваше интервью в «Монд». Узнал, что вы решили (точнее – решились) написать биографию « первого большевистского царя Иосифа Сталина». Так вы назвали моего дорогого друга Кобу.

Я стар. Я стремительно гасну, дней моих на земле осталось немного. И все, записанное мною на протяжении десятилетий… небывалых десятилетий! – попросту исчезнет в чужом городе. Я решил поторопиться… приходится торопиться… Я передаю рукопись вам. Я писал ее тогда и теперь. Тогда в стране по имени СССР записывал подробно и, не скрою, витиевато. (Я ведь, как многие в революционные годы, баловался литературой, даже роман писать собирался. Оттого и жилище в Париже выбирал литературное – живу здесь, в Латинском квартале, где меня, старого революционера, окружают такие родные, понятные тени. На мой дом глядят окна квартиры отца Революции Камиля Демулена, и отец гильотины, немец Шмидт, жил неподалеку. В двух шагах от моего дома Бомарше сочинял своего Фигаро… Над его наглыми шутками, раздевавшими аристократов, хохотали до упаду сами аристократы. А вскоре такие же Фигаро погнали на гильотину всю эту веселившуюся сволочь. Запомните: самые грозные идеи приходят в мир веселой, танцующей походкой. Родной нашей грузинской лезгинкой часто приходят они в мир.)

Я заканчивал писать свои Записки здесь, за границей, и, к сожалению, кратко. Дрожит рука (Паркинсон). Дрожит жалкая рука, которая так ловко убивала.

Я не надеюсь, что эти Записки помогут вам понять «нашего Кобу» – как звали товарища Сталина мы, его старые, верные друзья. Разве можно понять такого человека? Да и человек ли он?

Но смерть Кобы понять помогут. О ней написано много всякого вздора. Коба ненавидел Троцкого, но ценил его мысли. Были у Троцкого слова, рядом с которыми Коба поставил три восклицательных знака: «Мы уйдем, но на прощанье так хлопнем дверью, что мир содрогнется…» Эти слова имеют прямое отношение к жизни Кобы, но еще больше – к его смерти.

В своем интервью вы сообщили, что хотите поговорить с охранниками Кобы, которые были с ним на даче в ту ночь … В ту судьбоносную ночь, когда все случилось ! Пустое занятие! Они ничего не знают. Из ныне живущих знаю только я , его безутешный друг Фудзи, не перестающий думать о нем.

И Коба по-прежнему рядом с Фудзи. Такие, как Коба, не уходят. Он лишь на время схоронился в тени Истории. И поверьте, Хозяин – как справедливо звала страна «нашего Кобу», вернется в свою Империю. Впрочем, все это предсказал он сам, мой незабвенный друг Коба.

Мой заклятый враг Коба.

Он часто приходит ко мне по ночам, как только я засыпаю. И я чувствую его запах – старческий запах пота поношенного кителя генералиссимуса».

Подписи не было.

Далее шла рукопись.

 

Война

Война, ее начало и действия Кобы накануне войны не разгаданы до сих пор.

Коба – подозрительнейший из людей, не доверявший даже собственной тени, этот вечный Фома неверующий – доверился Гитлеру?! Гитлеру, который только и делал, что беззастенчиво лгал, нарушал свое слово. Об этой слепой, глупейшей, необъяснимой вере Кобы вы прочтете в десятках сочинений. Прочтете и о том, как в результате этой веры Коба оказался преступно не готов к нападению, за что страна и заплатила миллионами жизней.

На самом деле все было куда сложнее… Однако по порядку.

В это время Коба редко звал меня. Слежка за мной продолжалась. Открытая, наглая – чтобы я о ней знал. Телефон грубо прослушивался. В воскресенье его попросту отключали – дескать, у нас выходной, и слушать тебя мы не можем. Мой кабинет на Лубянке Берия закрыл на ремонт, и я теперь сидел в Наркомате иностранных дел. Старый знакомец Молотов поручал мне какую-то рутинную, чиновничью работу. Когда я должен был выехать в Париж, мне с усмешкой объявили: «Иосиф Виссарионович очень любит, когда вы переводите ему иностранное кино, поэтому вам следует пока воздержаться от отъездов».

И когда неожиданно выгнали с работы жену, я начал действовать. Свое агентурное имя я закодировал по-новому. Его знали теперь только мои агенты. Я послал им сообщение: «Если нет известий от (далее шло новое имя), вся сеть должна лечь на дно…» Так что если меня отправят на тот свет, моя агентурная сеть автоматически выключится.

Заканчивался сороковой год, но меня не тронули. На Новый год Коба опять меня не позвал. В новогоднюю ночь мы с женой и дочерью посидели немного и в половине первого легли спать. Телефон мой отключили.

С улицы из телефона-автомата я позвонил Кобе – поздравить его. Но меня с ним не соединили.

В начале весны Гитлер принялся захватывать Европу. Напал на Норвегию и Данию…

Как сообщил Корсиканец, на рассвете в пятом часу министры иностранных дел Дании и Норвегии были разбужены немецкими послами. Заспанным министрам объявили, что Германия вынуждена защитить их от угрозы англо-французской оккупации.

Предупредили, что сопротивление бесполезно. В это время корабли и транспорты с погашенными огнями под английскими флагами уже подходили к норвежским и датским берегам.

Дальнейшее я прочел в газетах.

В Норвегии были захвачены один за другим порты Тронхейм и Норвик, немцы беспощадно топили корабли, оказывавшие сопротивление.

У Бергена подоспели на помощь англичане, атакой с воздуха отправили на дно немецкий крейсер. Однако уже к полудню крупнейшие порты и побережье в полторы тысячи миль были в руках немцев.

Правда, захватить Осло с моря немцам не удалось, старинная крепость потопила другой немецкий крейсер и полторы тысячи немецких моряков.

Осло захватили немецкие десантники. После беспощадной бомбардировки небо расцвело парашютами. Десантные группы высаживались с самолетов прямо на крыши укреплений…

Но норвежский король упрямо не хотел сдаваться. Он бежал в горы вместе с правительством и призвал народ к сопротивлению. В одну из редких тогда встреч с Кобой я переводил ему статью из «Таймс». В ней рассказывалось, как немецкие самолеты превратили в горящие обломки деревню, где, по их расчетам, находился король. На самом деле он вместе с правительством отсиживался в горах, в лесу. На этом лесном заседании кабинета король сказал: «Если правительство сочтет нужным принять немецкие условия капитуляции, чтобы избежать войны, в которой нашей молодежи придется отдавать свои жизни, тогда мне придется отречься. Ибо согласиться сотрудничать с врагом я не могу».

Коба выслушал и промолчал.

В следующий раз я увидел Кобу через пару месяцев.

К этому времени Гитлер добился потрясающих успехов. В конце апреля английская бригада, усиленная французами, высадилась в Норвегии. И сразу попала в отчаянную ситуацию. Корабль, нагруженный английской артиллерией, немцы отправили на дно.

Англичане остались с винтовками и пулеметами против немецких орудий и танков. После двадцатичетырехчасового боя под непрерывной немецкой бомбежкой они эвакуировались из Норвегии.

– Говорят, – усмехнулся Коба, – твоему храброму королю пришлось драпать на английском пароходе.

На этот раз промолчал я…

Коба поспешил поздравить Гитлера с «успешными оборонительными действиями в Скандинавии».

«Оборонительные действия» немцев в Дании прошли еще успешнее.

Перед рассветом немецкий транспорт с одним батальоном и техникой преспокойно прошел мимо береговых батарей и вооруженного до зубов форта. Форт охранял вход в гавань. Датские вояки в форте мирно почивали, когда немецкий корабль пришвартовался в пятидесяти метрах от штаба датской армии и в трехстах метрах от королевского дворца. Оба объекта были захвачены без малейшего сопротивления.

Дания – равнинная страна, и семидесятилетнему королю бежать было некуда.

Король сказал немецкому генералу, что он сделает все возможное, чтобы сохранить мир между немцами и его народом.

Вскоре Коба позвал меня переводить очередную кинохронику, присланную Гитлером, – о захвате Норвегии и Дании.

На экране показывали ирреальную войну, похожую на стремительную туристическую прогулку. Только «туристы» мчались на танках и спускались на парашютах – убивать. И вешали флаги со свастикой на домах, а людей – на виселицах.

Просмотрев фильм, Коба остался… доволен! Я с изумлением понимал, что он всерьез воспринимает Гитлера как надежного союзника. Он объявил неожиданное:

– Теперь англичане и французы не нападут на нас из Скандинавии.

Мой великий друг будто ослеп, не осознавал, что из-за разгрома Польши и войны с финнами мы и Гитлер стоим друг против друга от Черного моря до Северного. И после победы в Скандинавии немцы нависают над нашей северной границей. Благодаря Финской войне у нас под боком, недалеко от Ленинграда, вместо нейтральной Финляндии – ненавидящий враг.

Вместе с Кобой в тот вечер смотрели фильм Берия и Молотов, и поговорить с ним о себе мне не удалось. Я попросил Кобу назначить личную встречу.

– Встретимся как-нибудь, – сказал он насмешливо. И отошел.

Гитлер продолжал поедать Европу. Как он обещал еще в двадцатых годах в «Майн Кампф», он решил уничтожить ненавистную Францию…

Накануне вторжения во Францию, когда немецкая армада двигалась к западной границе, Коба писал в «Правде» (вернее, велел написать): «Народам ныне стало ясно, какую ответственность взяли на себя твердолобые империалисты, отвергнув в свое время мирные предложения Германии и развязав войну в Европе…»

После такой беспардонной лжи как находить либералов, готовых стать нашими агентами из идейных соображений?!

Информатор сообщил мне окончательную дату нападения Гитлера на Бельгию, Голландию и Францию. Впрочем, ее знали все западные разведки. Правительства заинтересованных стран были предупреждены.

Но если Бельгия и Голландия были просто беззащитны, то Англия и Франция оказались совершенно не готовы к немецкому нападению.

Британия занималась перестановками в правительстве (тучный человек с вечной сигарой в зубах – Уинстон Черчилль сменил там жалкого Чемберлена), Франция пребывала в состоянии непонятного спокойствия.

Я сообщил о готовившемся нападении Кобе. Коба снова… был доволен. Сказал, что «сейчас капиталисты обескровят друг друга в беспощадных сражениях, а мы пока воспользуемся военными действиями – получим с мерзавца новую плату за сотрудничество».

События развивались по иному сценарию, все с той же нереальной, пугающей быстротой. Войска Гитлера повторили великолепный польский блицкриг. Уже не с жалкой польской армией, но с французской, считавшейся недавно сильнейшей в мире, он показал, что такое самая исполнительная в мире армия при диктатуре.

Началось все 10 мая сорокового года. Посол Бельгии и посланник Нидерландов были вызваны в немецкое Министерство иностранных дел. Им сообщили уже знакомое датчанам и норвежцам: «В связи с возросшей угрозой нападения англофранцузских войск и для защиты нейтралитета вашей страны от англо-французской агрессии…» и так далее.

В это время германская армия уже перешла границу Бельгии, и немецкие бомбардировщики уничтожали самолеты на аэродромах.

Это была поистине невероятная шестинедельная война. (Хорошо помню поразивший меня и конечно же Кобу фантастический срок – шесть недель на завоевание Франции, Бельгии, Голландии…)

Молниеносным рывком через покрытые лесом Арденны Гитлер обошел неприступную французскую оборонительную линию Мажино. Моторизированные колонны немцев устремились к Ла-Маншу. Они разрезали пополам англо-французскую группировку, голландские и бельгийские войска капитулировали. Судьба Франции была решена.

Теперь против Гитлера оставалась одна Англия. Маленький остров против захваченного Гитлером целого материка.

Черчиллю было шестьдесят пять лет, когда он возглавил окруженный неприятелем обреченный остров.

Он был стариком, но, как писал один из кембриджских агентов: «Это слово никогда не придет вам на ум. Ибо Черчилль не человек, это – электростанция. Он может один выдуть бутылку виски, сожрать невероятное количество мяса, причем непременно на ночь. Он спит пару часов… если вообще спит. Любой молодой человек от такого режима отправился бы на тот свет… этот становится только здоровее. Вчера в парламенте он сказал: “Все, что могу я вам предложить, это кровь, тяжкий труд, слезы и пот…” Но при этом чаще всего повторялось слово “Победа”! Он произнес как заклинание: “Победа, которой мы добьемся любой ценой. Победа, невзирая на любые ужасы войны. Победа, какой бы трудной ни была к ней дорога…” Теперь всюду, где бы он ни появлялся, его правая рука поднята в приветственном жесте с двумя пальцами, раздвинутыми буквой “V” (victory). Он сделал этот жест самым модным на острове!»

В июне, когда Гитлер вошел в Париж, Коба начал предъявлять ультиматумы.

Коба был стремителен в ультиматумах так же, как Гитлер – на полях сражений.

Захват Парижа мой друг отметил ультиматумами в Прибалтике. Он потребовал создания дружественных правительств в Литве, Латвии и Эстонии. Прибалтика капитулировала.

Когда немецкие войска шли по Парижу, наши войска без всяких боев вступили в прибалтийские страны.

Вместе с ними приехали «суровые парни» (слова Кобы) – наши эмиссары: Жданов – в Эстонию, Вышинский – в Латвию, Деканозов – в Литву.

Новые народные (коммунистические) правительства, созданные под надзором «суровых парней», тотчас распустили прежние парламенты. Вновь избранные народом (под контролем войск и опять же «суровых парней») парламенты примут постановление о вхождении в СССР…

Из Прибалтики потянулись эшелоны с арестованными «врагами народа»…

У меня до сих пор хранится вырезка из «Правды» – «Солнце сталинской Конституции бросает благодатные лучи над новыми народами…»

Коба торжествовал. Я застал его с бумагой в руках. Это было донесение агента Берии из Рима.

– Ревнует товарища Сталина фашист Муссолини, – сказал Коба. – Жалуется Фюреру: «Не участвуя в войне, Россия получила большой выигрыш в Польше и Прибалтике. Я, прирожденный революционер, говорю вам: “Вы не можете жертвовать принципами вашей революции из тактического момента. Еще один подобный шаг – и он будет иметь катастрофический отзвук в Италии”…» Оказывается, неглуп знакомый тебе товарищ Сталин. И шаг… точнее, шаги еще будут. Много шагов! – усмехнулся Коба.

Подписание Францией капитуляции в Компьене Коба отметил также весьма своеобразно.

Графа Шуленбурга разбудили и доставили в Кремль к Молотову в два часа ночи. Он очень хотел спать, но сон пропал, когда Молотов сообщил ему, что мы предъявляем ультиматум Румынии. Молотов с обычным непроницаемым лицом пояснил: мы требуем не только вернуть принадлежавшую царской России Бессарабию (что было предусмотрено секретным протоколом), но и передать нам Буковину (никогда нам не принадлежавшую, о которой в протоколах ничего не говорилось)…

Зачитав текст, Молотов сказал, что Коба просит Фюрера поддержать нас в наших действиях по захвату бессарабской нефти и куска румынской территории.

На следующий день пришла очередь не спать румынскому послу. 26 июня, в два часа ночи, ему вручили ультиматум, подкрепленный выдвижением группировки наших войск к границам Румынии.

Ввод советских войск в Румынию – один из главных источников нефти для вермахта – в разгар битвы с Англией был бы катастрофой для Гитлера. Он уже понял: Сталин никогда не уйдет оттуда, куда вошли его солдаты.

Как сообщил агент, Гитлер устроил истерику и проклинал Кобу.

Но пришлось ему заставить Румынию принять ультиматум. Правда, вместо всей Буковины Риббентроп упросил Кобу занять лишь ее северную часть. Коба согласился. На следующий день после принятия Румынией ультиматума наши войска вошли на приобретенные территории.

К сорок первому году мой великий друг восстановил почти всю империю Романовых. Оставалась одна Финляндия.

Такую плату взял Коба за свою странную слепоту.

Только в конце июня я сумел вновь увидеть его.

Коба смотрел в Кремле очередной подарок Гитлера – кинохронику о разгроме Франции. Я переводил.

Молодые волки на танках, распевающие фашистские песни. Все те же жесточайшие бомбежки крупных городов, десанты, низвергающиеся с неба. Торжество блицкрига во всей его красе.

Венцом была церемония подписания французами капитуляции, явно разработанная самим Гитлером.

В Компьене, под Парижем, где в Первую мировую войну французский генерал Фош заставил немецкое командование подписать позорные условия перемирия, находился музей Французской славы. В музее стоял тот самый вагон, где было заключено унизительное для немцев перемирие…

На экране вереница бронированных «мерседесов» въезжала в Компьен. Гитлер в сопровождении Геринга, Браухича, Кейтеля, Риббентропа и Гесса… Они выходят из своих автомобилей, рассматривают монумент: огромный меч победоносных союзников пронзает орла – германскую империю Гогенцоллернов. Гитлер читает вслух надпись на граните: «Здесь 11 ноября 1918 года была сломлена преступная гордыня германской империи, побежденной свободными народами, которые она пыталась поработить». Гитлер смеется в камеру. Отходит от монумента, всем своим видом показывая презрение.

Затем он и его свита входят в тот самый мемориальный вагон, куда уже доставили французов подписывать нынешнюю капитуляцию. Французы явно не ожидали такой великолепной постановки позора. Они подавлены, растеряны… И, сидя в кресле победителя – французского генерала Фоша, Гитлер принимает капитуляцию Франции.

После чего отправляется в завоеванный Париж. Осматривает Гранд-Опера, подъезжает к Елисейским Полям. Затем – остановка возле Триумфальной арки и могилы Неизвестного солдата… И конечно же Собор инвалидов, где Гитлер долго стоит перед саркофагом Наполеона. Растроганные слова в камеру: «Я всю свою жизнь мечтал посетить Париж. Не могу передать, как я счастлив, что моя мечта сбылась».

(Как сообщил мой агент, Гитлер провел в Париже всего три часа. Он сказал своему любимому архитектору Шпееру: «Когда мы закончим свои строительные планы в Берлине, Париж станет жалкой тенью. И тогда мы разрушим столицу презренных лягушатников».)

Просмотр окончился. Коба не произнес ни слова. Он был мрачен. Вместо истощающей войны с Францией – невероятно легкая победа Гитлера. Теперь ему оставалось добить одинокую Англию и стать абсолютным властелином Европы. После этого мы окажемся с ним один на один. Один на один с яростным Гитлером, возмущенным хитростями Кобы. Мой информатор писал мне: «Гитлер в бешенстве от аппетитов Сталина, он кричал: “Марксистский ублюдок нагло воспользовался нашей трудной ситуацией! Пока мы платим кровью и подвигами за новые территории, негодяй придумал получать их даром. Пусть забирает. Мы очень скоро вернем все это!”»

По окончании кинохроники я процитировал Кобе это донесение агента, опустив «ублюдка» и «негодяя». Он выслушал. Строго сказал:

– Гитлер – наш союзник, и никуда ему не деться от этого союза. На два фронта ему не справиться, а он хочет проглотить весь Запад. Как известно, Англия пока сопротивляется. Понятно? Все! Свободен!

Я опять не поговорил с ним о себе.

Между тем Кобе следовало насторожиться. Ибо после завоевания Франции неожиданно был предложен мир Англии. Гитлер объявил: «Я не вижу причин, по которым эта долгая война должна продолжаться. Мне было бы печально увидеть жертвы, которых она потребует».

Гитлер явно давал Англии возможность сыграть роль СССР перед войной с Польшей.

Но это означало, что роль Польши отводилась… нам?!

В это время агент сообщил: Гитлер не только заговорил о мире с Англией, он говорит об СССР как о своем последнем и главном враге… Он даже сформулировал: «СССР – это Клондайк нефти и хлеба, Англия – пустой ящик с дождем».

Я позвонил Кобе и попросил о срочной встрече. Коба снова принял меня в присутствии Берии. Я доложил о полученном сообщении.

– Твой источник, конечно же, английский шпион… – Коба молча походил по кабинету. – Гитлер никогда не заключит мир с Англией хотя бы потому, что Черчилль никогда не пойдет на это. Упрямый пьяница решил воевать до конца. Решительный империалист. Почитай вслух, Фудзи, – и он передал мне лист бумаги. Это был переведенный кусок речи Черчилля. – Читай! Читай вслух!

Я прочел:

– «Пусть мы сражаемся одни. Но здесь, в Лондоне, неприступном городе-крепости, окруженные морями и океанами, на которых царствует наш флот, защищенные мужеством и преданностью наших летчиков, мы неустрашимо ждем угрожающего нам нападения. Мы будем стоять до конца. Мы будем сражаться на подступах к нашей земле. Мы будем сражаться в полях, на улицах и в горах. Мы никогда, никогда не сдадимся».

– Это не риторика. Английский флот по-прежнему контролирует моря. Английский бульдог вцепился и не отпустит… пока не потеряет свой остров! Вот почему мы все еще позарез нужны Гитлеру. Вот почему немцы сейчас ведут с нами важнейшие переговоры, уговаривая вступить в Тройственный Союз. Мы просим за это проливы Дарданеллы и Босфор. И получим! И тогда Черное море наконец-то станет нашим внутренним морем. – (Гитлер уже делил шкуру неубитого медведя – английскую империю.) – Но Гитлеру не хочется нам все это отдавать. Чтобы мы стали уступчивее, пугает нас нападением. И делает это через твоих агентов, Фудзи. Короче, запомни: немцы – наши друзья, а Черчилль – наш враг. – И, усмехнувшись, как-то значительно добавил: – Сегодня.

(Я понимал, что Коба говорил это не для меня. Он убеждал себя… ибо на карту была поставлена страна и его судьба. И некий завтрашний план. Этим выразительным «сегодня» он хотел нам это сказать.)

– Еще какие у тебя вопросы, Фудзи? – спросил тогда Коба.

– За мной по-прежнему следят. И я по-прежнему хотел бы знать – почему?

Коба промолчал. И тут Берия, усмехаясь, принял эстафету:

– Кто-то сообщил негодяю Троцкому о том, что будет нападение. Как ты думаешь, товарищ Фудзи, кто это сделал?

– Да кто угодно. Ведь с кем болтали и спали Каридад и ее красавчик-сын, мы не знаем!

Берия сухо возразил:

– Мы о них знаем все, они не болтали. Нехорошо получается. О встрече с Гитлером, известной тебе, узнают в Америке… И об этой операции, известной единицам, среди которых опять же ты, также узнает враг.

– Негодяй ты, Лаврентий Павлович, вот что я отвечу.

– Если он негодяй, значит, хорошо работает, – засмеялся Коба. – Не знаю, как тебе, Лаврентий, а мне кажется, что товарищ Фудзи решил, будто его нельзя тронуть, ведь он друг товарища Сталина. Действительно, это так. Но у товарищей евреев есть поучительная легенда об Иуде – друге-предателе. – И, вздохнув, спросил: – Что будем делать, Лаврентий?

– Надо арестовать, Иосиф Виссарионович.

– Но у него семья… жена Нанико. Маленькая дочь. – Коба изобразил раздумье. Сказал: – Дочь не трогай… отправь к бабке в Грузию. Или в детский дом? Нет, пусть едет к бабке. Все-таки Фудзи – наш земляк… Второй вопрос: за что его судить? Судить, как немецкого шпиона, нельзя – Гитлер обидится. Надо его судить как английского шпиона. Тем более что это правда! Постарайся, Лаврентий, чтобы он признался… но не переусердствуй, не забывай – мы с ним уже старики. Да и грузинская родня замучает нас. У него ведь тысяча родственников! – Коба снова засмеялся. – Ай, ай, Фудзи, да ты испугался?! Шутки перестал понимать. Ладно, иди. – И уже в дверях: – Но он молодец, твой сукин сын.

Я уставился на него в недоумении.

– Черчилль, для которого ты шпионишь. Узнав, что французы капитулируют и передают свой флот немцам, беспощадно расстрелял их корабли! Полторы тысячи вчерашних союзников положил –, и обратился к Берии. – Об этом, Лаврентий, Фудзи первым рассказал с восторгом. Он все мне рассказывает про своего Хозяина. С началом налетов Черчилль залезает на крышу и демонстративно-спокойно курит сигары. Нет, Фудзи, ты прав, твой Империалист попортит немцам много крови. Он настоящий сукин сын! Так и передай ему.

Мне седьмой десяток, я грузинский старик, но он постоянно делал из меня шута.

Я возвращался домой в ярости. Потом ярость прошла, и остался… страх. Я ведь точно знал: он не шутил. Он посадит! И скоро!

Некоторое время он меня не звал. Иностранные фильмы переводил его главный переводчик Павлов.

Гитлер зверски бомбил Лондон, одновременно призывая к миру своих сторонников в Англии: «Не ждите, пока Черчилль удерет в Канаду, надо свергнуть его сейчас и заключить мир. Ваш Черчилль – безумный вечно пьяный идиот, ибо только слабоумный решится сражаться с Германией в одиночку».

Угрожал высадкой десанта. Черчилль в ответ пообещал немцам, коли они высадятся, великую резню и газовые атаки на острове.

 

Что задумал Коба

Коба велел мне переводить английские газеты. Помню восторженные сообщения о том, как английские самолеты беспощадно бомбили Берлин. То, что уже пережила вся Европа, увидела наконец и столица Рейха. Это стало шоком для немцев: впервые после 1914 года война опять пришла в Германию.

В ответ взбешенный Гитлер предпринял невиданную бомбардировку Лондона. Гигантский столб огня поднялся над столицей. Последовали новые ночные налеты – непрерывный бомбовый террор. Но англичане стояли насмерть. В этих массированных налетах на Лондон десятки немецких машин сгорели в лондонском небе.

Английские налеты на Берлин продолжались.

Через какое-то время мой агент сообщил, что Гитлер дал секретнейшую директиву: «Прекратить готовить вторжение в Англию, но продолжать изображать его подготовку и непрерывные бомбежки как средство давления». Теперь Гитлер беспрестанно заявлял: «Англичане рано или поздно убедятся, что с нами бесполезно воевать и лучше встретиться и договориться о мире. Я буду великодушен. Я не хочу уничтожать британскую империю. Я желаю мира».

Он сражался с островом уже одной рукой и явно торопился освободить другую. Можно не спрашивать, для чего, ведь кровавый безумец не мог не воевать!

Я не понимал тогдашней беспечности Кобы! Неужто мой никому не веривший друг всерьез доверился «союзнику Гитлеру»?

Кажется, именно в тот момент был назначен новый британский посол в Москве.

Коба принял его, как обычно, ночью…

На следующий день он позвал меня. В кабинете находился Молотов. Видимо, они обсуждали вчерашний прием.

– Твой хозяин Черчилль прислал к нам левака-лейбориста. Угождая моим вкусам, скрепя сердце, послал его империалист Черчилль, мечтавший когда-то нас задушить. Но теперь его самого душит товарищ Гитлер, и империалисту очень нужен товарищ Сталин. Так что твой хозяин через своего посла пугал нас горькими предположениями о возможной агрессии Германии против СССР. Значит, Вячеслав, мы дадим пряник немцам. А то они расстроены после Буковины. Пошлешь им памятную записку. Пиши… «Новый английский посол господин Криппс убеждал нас, что Германское правительство стремится к гегемонии в Европе… и что нам вместе с Англией нужно выработать общую политику защиты от Германии. В ответ товарищ Сталин сказал… Двоеточие… кавычки… Я слежу за политикой Германии, хорошо знаю нескольких ее деятелей. И не обнаружил с их стороны ни малейшего желания поглотить европейские страны. – (Это после захвата всей Европы!) – Я не считаю, что военные успехи Германии представляют угрозу СССР и дружественным отношениям с Рейхом…”» – с усмешкой диктовал Коба.

Получив эту памятную записку и сердечно поблагодарив Кобу, 31 июля 1940 года Гитлер созвал совещание в Бергхофе. О содержании его речи я узнал уже после войны: «Надежда Англии – Россия и Америка. Если рухнет Россия, то Америка отпадет. Если Россия будет разгромлена, Англия потеряет последнюю надежду. Вывод: в соответствии с этим рассуждением Россия должна быть ликвидирована. Срок – весна 1941 года. Операция будет успешной, если мы одним стремительным ударом разгромим все государство целиком».

В это время мои агенты сообщили, что в Польше к нашей границе перебрасываются десять пехотных и две танковые дивизии.

Прежде там стояло всего семь дивизий (остальная армия была на Западе). Парадокс, но нам тогда был открыт путь на Берлин – так Гитлер верил Кобе. И вот…

Не успел Коба задуматься, как Шуленбург информировал Молотова, будто в Польше происходит замена возрастных контингентов, старые солдаты сменяются молодыми.

– Ну вот, – сказал Коба. – Опять оплошал твой агент.

Почему они размещаются теперь у нашей границы, я спросить не решился.

Однако отношения с Германией явно становились напряженнее.

И в ноябре все того же сорокового года Коба отправил Молотова в Берлин.

Помню, в темном зале обычного кинотеатра я смотрел кинохронику, которую всегда показывали перед художественным фильмом… Берлинский вокзал, Молотов выходит из поезда – мягкая шляпа, интеллигент в пенсне. На перроне у поезда ждут «наши друзья» – Риббентроп, Гиммлер. Выстроился почетный караул… И вот уже советского наркома Молотова торжественно принимает Гитлер.

Коба был прав. Зал не удивлялся. Зал давно отвык обсуждать виденное и окончательно забыл, что такое негодовать.

Визит Молотова проходил в самой дружеской атмосфере – обсуждали возможность СССР присоединиться к Тройственному Союзу (Германии, Италии и Японии) и наше участие в нападении на Англию. А также план раздела владений Британской империи после поражения Англии.

Англичане знали тему переговоров, хорошо подготовились к ним и постарались доказать, что рано делить шкуру неубитого медведя…

Сперва все шло гладко. В честь нашей делегации Гитлер дал завтрак в Рейхсканцелярии. Дальнейшее описал мой агент.

Молотов устроил ответный прием в нашем посольстве. Среди высоких гостей присутствовали сопровождавший Молотова заместитель Берии Меркулов и рейхсфюрер СС Гиммлер. Так встретились руководители СС и НКВД.

Открывая торжество, Молотов поднялся и предложил тост за Риббентропа, и в этот момент завыли сирены. Началась воздушная тревога!

При первых звуках сирены пугливый Риббентроп буквально выскочил из-за стола. За ним – остальные. Пестрая толпа наших и немецких чиновников понеслась по Унтер-ден-Линден. Они шустро свернули за ближайший угол – там находилось бомбоубежище немецкого МИД.

В тот день Черчилль продемонстрировал Кобе: англичане не только выстояли, они зверски бомбят Берлин.

В бомбоубежище Риббентроп как ни в чем не бывало попытался продолжить делить английские колонии. Сверху доносились непрерывные оглушительные звуки разрывов мощных бомб. Глупец не нашел ничего лучше, чем сказать:

– Все эти бомбы не стоят внимания, господин Молотов. С Англией, считайте, мы покончили.

– Тогда почему мы здесь сидим? – усмехнулся Молотов.

По возвращении Молотов без комментариев описал всю сцену.

– Остроумный человек, товарищ Молотошвили, – сказал Коба. – Но стоит ли народному комиссару иностранных дел сердить нашего союзника? – Он подмигнул – дескать, конечно, не стоит, но ты молодец, так им! После чего добавил: – Мне тут немецкий посол с негодованием поведал слова Империалиста. Оказывается, сукин сын Черчилль запрещает своим летчикам бомбить жилые кварталы Берлина, они бомбят только военные объекты. Нет, не из человеколюбия! Империалист сформулировал: «Сначала – дело, а удовольствие – потом…» Удовольствие – это бомбы на головы домохозяек! Каков! Жестокий человек! Но другим в нашем веке нет места в политике.

И в глазах – восхищение! Пожалуй, тогда я понял: Черчилль ему не просто нравится. Мой друг уже что-то обдумывает.

Во второй половине декабря сорокового (кажется, это было девятнадцатого, но проверьте) я получил самое сенсационное сообщение агента. «Вчера в Рейхсканцелярии Гитлер подписал директиву № 21». И описание директивы.

Это был план молниеносной войны против СССР. План операции, которая сначала разрабатывалась под именем «Отто», а теперь получила новое название – «Барбаросса».

Уже на следующий день Ефрейтор прислал большую цитату из последнего доклада Гитлера: предполагалось немецкое наступление на гигантском фронте в полторы тысячи километров. Первые цели – отторжение от СССР житниц Украины и нефтеносных районов на юге. Венцом операции Гитлер считал захват Москвы, что «означает экономическую и политическую победу, не говоря уже о падении самого важного железнодорожного узла страны». «Приготовление к операции следует закончить к 15 мая 1941 года. Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советы в ходе кратковременной кампании…» Гитлер закончил докладывать словами: «Когда начнется план “Барбаросса”, мир затаит дыхание… и промолчит».

Как всегда в подобных случаях, я тотчас позвонил Кобе, попросил встречи в связи с важными обстоятельствами.

– Опять важные и чрезвычайные? Может, ты хочешь сообщить о «Барбароссе»? – он засмеялся (значит, до меня сообщили!). – Ты мне надоел, старый мудак. Занимайся лучше своими бумажками в Наркомате. – (Мне поручили читать отчеты наших послов.) – И зазубри: Гитлер – наш союзник и на нас не нападет. – Гудки в телефонной трубке.

Итак, он все знал! Скорее всего, от Берии. Или от вернувшегося из Берлина Молотова. Должно быть, во время визита сами немцы ему тогда сказали. На случай, если мы узнаем. И наверняка сказали все то же: дескать, «Барбаросса» – план для англичан, чтобы усыпить их бдительность, ослабить сопротивление.

Наступил новый, 1941 год. Встречали опять дома, по-семейному. Нежность к Нанико… Я последнее время спал только с любовницами. Но в ту ночь снова был с женой. Будто чувствовал: скоро мы не будем вместе.

Она сказала:

– Думала, уже никогда не случится этого. – И заплакала.

В начале марта я получил очередное сообщение из Берлина: «Гитлер намечает на весну нападение на СССР. Фюрер сказал, что должен торопиться, ибо Сталин готовит нападение на Германию».

Я рассказал об этом Кобе. Он ничего не ответил, только пожал плечами.

Между тем в наших отношениях с Германией продолжалось похолодание. Гитлер ввел немецкие войска на территории Румынии, Финляндии и Болгарии, естественно, по просьбе этих стран. Они стояли теперь у наших границ, и немецкие самолеты стали регулярно нарушать их.

В апреле состоялось удивительное событие. В Москву приехал японский министр иностранных дел Мацуока – заключить договор о нейтралитете. До этого, как известно, на наших восточных рубежах не раз возникали военные конфликты с японцами. Японцы долго вели безуспешные переговоры с Кобой. Мацуока то покидал Москву, то возвращался. Кажется, они хотели получить нашу часть Сахалина или для начала взять ее хотя бы в аренду, точно не помню. Но помню, что Коба – ни в какую! Мой друг не умел отдавать. К тому же он отлично знал, что нужен японцам. Как и Гитлер, они не желали и не могли вести войну на два фронта. Им важен был мир с могучим соседом – СССР. Им требовались свободные руки – чтобы начать захватывать колонии Англии, Франции и Голландии в Юго-Восточной Азии и, конечно, американские Гавайи.

Договор о нейтралитете был подписан.

13 апреля Мацуока уезжал. Коба устроил ему беспрецедентные проводы.

Мацуока прогуливался по перрону вместе с Шуленбургом, немецкими и японскими дипломатами, когда на перроне появились Коба и Молотов.

Коба подошел к немцам, дружески положил Шуленбургу руку на плечо. И, приобняв посла, проникновенно сказал: «Мы должны оставаться друзьями, и вы обязаны сделать для этого все!» Обласкал Коба и немецкого военного атташе…

После чего все прошли в вокзальный ресторан. Здесь он поднял тост за дружбу трех наших стран. Тостов было много. Молотов и Коба «на дорожку» так напоили японского министра, что в вагон его вели под руки. Отправление поезда задержалось на час…

Я прочел об этом в газетах в Швейцарии, куда ездил на встречу с агентом. Газеты были уверены, что Коба заискивал перед Гитлером.

Я знал Кобу. Он слишком заискивал, значит, что-то готовил.

В апреле я начал получать регулярные донесения агентов об одном и том же.

2 апреля информатор писал: «Гитлер весной вторгнется в СССР».

14 апреля: «Нападение произойдет, но после разгрома Югославии и Турции».

Однако периодически Гитлер ловко сбивал напряжение.

24 апреля тот же агент сообщил: «Гитлер отказался от вторжения в СССР».

Каким радостным выглядел Коба! Вместе с Молотовым в тот вечер посетил любимый Большой театр.

30 апреля: «Нападение – дело решенное».

Коба насвистывал любимую «Сулико», когда 4 мая поступило сообщение: «План нападения на СССР отменен».

Но он уже ничего не пел 9 мая, когда мой агент доложил: «Нападение отнесено на середину месяца».

16 мая я получил очередное известие: «К нападению все готово».

Все это время военные сообщали Кобе о беспримерной концентрации немецких войск на нашей границе.

Кажется, именно тогда отправился в Берлин посол Шуленбург. Как сообщил мой информатор, на встрече с Гитлером он горячо убеждал того в миролюбии Кобы. Гитлер сказал: «Сталин азиат, от которого всегда надо ждать подвоха. Сталин наполовину – животное, наполовину – гигант. Он готовит войну и сожрет Европу, как во времена гуннов».

Шуленбург возражал: «Сталин не пошел против нас с Англией и Францией, когда они были сильны. С кем ему идти сейчас против нас, когда они разгромлены, а сильны мы? Сталин хочет мира и готов пойти на всяческие уступки».

Гитлер промолчал.

5 мая Коба держал речь перед выпускниками военной Академии, молодыми командирами Красной Армии. Речь была только для внутреннего пользования и не публиковалась. В «Правде» печатали лишь выдержки. Эта речь меня изумила. Я отлично понимал: содержание ее Гитлер наверняка узнает.

Не мог не понимать этого и Коба.

Тогда зачем он ее произнес?

В середине мая я получил, должно быть, самое важное донесение из Берлина. Это была «аналитическая сводка», составленная для Гитлера. Привожу ее в своем пересказе.

«Сразу после заключения пакта о ненападении Сталин начал готовиться к войне с Рейхом. Именно тогда по личному его указанию стал разрабатываться план мобилизационного развертывания Вооруженных Сил СССР. Главное сосредоточение усилий планируется на Западном фронте. В Полевом уставе 1939 года Сталин велел написать: “Красная Армия будет самой нападающей из всех когда-либо нападавших армий”. С момента заключения пакта лихорадочно наращиваются вооружения и разворачиваются новые и новые дивизии у нашей границы. Мощнейший военный кулак создан на границе с нашим союзником Румынией. Удар готовится по жизненно важным для промышленности Германии нефтяным районам. В феврале этого года состоялась партийная конференция, на которой Сталин велел увеличить объем военной промышленности на 17–18 процентов. На территории Кремля, в Москве и в городах европейской России срочно строятся бомбоубежища, Сталин приказал вести работы круглосуточно. В начале мая он выступал перед выпускниками военной Академии – командирами Красной Армии. На банкете произнес маленькую речь. “Дело идет к войне, и противником будет Германия. Теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны, – теперь надо перейти от тактики обороны к наступлению…” и т.д. Вместо этой подлинной речи главная газета большевиков “Правда” напечатала краткий ложный отчет. Разработан сверхсекретный проект создания Ставки Главного командования. 15 мая в войска была направлена директива Политуправления: “Иногда дается ложное толкование о войнах справедливых и несправедливых. Якобы, если страна первой напала на другую и ведет наступательную войну, то эта война считается несправедливой. И наоборот: если страна подверглась нападению и лишь обороняется, то такая война якобы должна считаться справедливой. Они искажают главную истину: всякая война, которую будет вести Советский Союз, будет справедливой. Многие политработники забыли указание Ленина: “Как только мы будем достаточно сильны, чтобысразить весь капитализм, мы немедленно схватим его за шиворот”».

В конце этой аналитической сводки подведен итог: Россия собирает силы для будущей войны с Германией. Германия должна поспешить.

Вот тогда, читая эту сводку, я окончательно понял: заключая пакт с Гитлером, Коба толкал его на новые завоевания. И пока Германия разоряла и уничтожала капиталистическую Европу, Коба получил время приготовиться к Большой войне… с Гитлером. Коба был уверен, что Гитлер увязнет в европейских войнах, и, как в наших детских играх, подготовившись к войне, Коба внезапно нападет на него. Победив Гитлера, он станет освободителем Европы. И тогда на очереди – «СССР всей Европы»! А дальше – «только советская нация будет, и только советской нации люди», как обещал поэт. Великая мечта Ленина, мечта всех убитых им большевиков станет явью. Вот что задумал мой великий друг!

Но даже великие шахматисты допускают великие ошибки. Вместо Германии, которую должны были обескровить войны с европейскими странами, с нами теперь граничила мощнейшая Германская империя, поглотившая всю Европу и заставившая ее трудиться на себя. И желающая нас уничтожить! Если Коба выполнял свой план перевооружения на сто процентов, то Гитлер, благодаря миру с Кобой, – на тысячу!

Теперь Коба старался изо всех сил отсрочить столкновение с Гитлером.... продолжая тайно готовиться к неминуемой в будущем войне. Но если тайно, то возникал этот вопрос: зачем он произнес ту речь перед выпускниками военной Академии?

Когда я увидел его на следующий день, он уже все знал про аналитическую сводку (агенты Лаврентия отлично работали). Взглянул на меня и, как часто бывало, усмехаясь, ответил на мой немой вопрос:

– Зачем была речь на выпуске Академии? Чтобы гадал сукин сын Фюрер, как и мы гадаем: а вдруг нападем? Чтобы жизнь ему масленицей не казалась! Чтобы не он один нас пугал, но и мы его немножко попугали. Я ему письмо думаю написать. Рассеем страхи товарища Фюрера. Но и о своих страхах спросим его…

Мой агент вскоре сообщил, что Фюрер получил письмо от Кобы. О содержании узнать не удалось.

В мае пришло сообщение от нашего агента в Японии – некоего Зорге. Этот Рихард Зорге – тайный член немецкой компартии, внук сподвижника Маркса. Он работал в Японии под видом нацистского журналиста и регулярно поставлял нам разведывательную информацию. Зорге писал, что Гитлер определил окончательно срок нападения на СССР – июнь. И просил меня лично передать это товарищу Сталину. Он уже сообщал об этом в Центр, но у него сложилось ощущение, что ему не доверяют и его сообщения Сталину не передают.

Я позвонил Кобе. Он велел приехать на Ближнюю дачу.

В домике, где стоял бильярд, Коба молча гонял шары.

Берия и Молотов сидели около стола рядком и чинно слушали сообщение из черной тарелки радио, прикрепленной на столбе у двери. Немецкие войска высадились на Балканах. Гитлер напал на Грецию и Югославию…

Я сел рядом с ними.

– Надо сказать соответствующим товарищам: поменьше таких сводок по радио. Не следует нервировать советский народ сообщениями о войнах, – обратился Коба к Берии, продолжая гонять шары. И потом ко мне: – Ну, что у тебя стряслось?

Я рассказал о Зорге.

– Как ты понимаешь, его сообщения мне передают тотчас. Думаю, сам Зорге отлично это знает. Знает он также, почему ему не следует верить. У него жена – шпионка, арестована… дала показания, сам он отказался вернуться в СССР.

– Какая же у вас память, Иосиф Виссарионович, – заметил Берия.

Он никогда не стеснялся льстить. Как сам потом объяснял мне: «Здесь не бывает “пере”, бывает только “недо”».

– Твердая память, Лаврентий. И поэтому зададим вопрос: «Должен ли товарищ Сталин верить человеку, отказавшему вернуться на Родину? Жена которого – разоблаченный враг народа?» Кстати, империалист товарищ Черчилль упорно сообщает мне о том же – повторяет этого самого господина Зорге. Но что же мы видим? Скоро наступит лето, а Гитлер… вдруг начал войну на Балканах! Когда ж ему на нас нападать? Если он на Балканах, то на нас сможет напасть не ранее конца лета. Значит, Гитлер должен подготовиться к русской зиме. Значит, ему уже сейчас пора шить зимние тулупы. Для этого нужны бараньи шкуры. Тулупов потребуются миллионы.... А это значит – массовый убой скота, и цены на баранье мясо должны резко пойти вниз. Но резко вверх – цены на бараньи шкуры. Я попросил Лаврентия узнать… Ну и как у нас обстоит с этим, Лаврентий?

– Ничего похожего, – с готовностью ответил Берия, – все как обычно.

– Из этого даже наш мудак Фудзи сумеет сделать правильный вывод…

Он еще погонял шары, потом сказал:

– Неужели не ясно, куда метит Гитлер? Захватив Грецию, он оттуда уничтожит англичан в Египте, затем – марш в Индию, что будет означать конец британской Империи… Вот чего боятся господа империалисты, желая столкнуть нас с Гитлером, остановить Гитлера нашими руками. Вот для чего подбрасывают ложную информацию, а болван Фудзи нас ею кормит. Товарищ Сталин – марксист и потому уважает экономику. Он спрашивает: может ли Гитлер воевать с несколькими странами, чей потенциал в сумме несоизмеримо больше потенциала Гитлера?

– Не может, товарищ Сталин, – ответил Берия.

– Правильно. Товарищ Сталин разговаривал с Гитлером. Гитлер умен и хитер. Может ли умный политик пуститься на такую авантюру? Чтобы избежать битвы на два фронта, умный Гитлер отдал нам половину Польши, всю Прибалтику и часть Румынии… Зачем же ему сейчас становиться идиотом? Итак, зная все это, должен ли товарищ Сталин верить предостережениям империалиста Черчилля и какого-то предателя?

Наступила очередь Молотова поддержать послушный хор:

– Не должен, Иосиф Виссарионович.

– К тому же товарищ Сталин не забыл о давней ненависти Черчилля к стране Советов. Запомните: ему необходимо втянуть нас в войну. Англия сражается из последних сил. Так что же, бросимся помогать Черчиллю?

И все мы торопливо, как школьники, почти крикнули:

– Нет!

– Впрочем, товарищу Черчиллю ошибаться не впервой. Он как-то замечательно сказал: «Хороший политик должен уметь предсказывать события. Но, главное, впоследствии он должен уметь объяснить, почему эти события не произошли!» – Коба прыснул в усы и спросил Молотова: – Ну, что у тебя нового в твоем капиталистическом бардаке?

– Черчилль молит Америку вступить в войну.

– Америку решил втянуть в войну мольбами, а нас – дезинформацией, – не унимался Коба.

(По тому, как вновь и вновь возвращался он к этой несложной мысли, я понял, что он в ней сомневается.)

Коба замолчал и ударил по шару. Шар влетел в лузу. Он несколько раз подряд загнал шары в лузу, почти не целясь.

В это время вошел «прикрепленный»:

– Товарищ Сталин, певцы прибыли.

– Пусть заходят, – сказал Коба и пояснил: – Сейчас – небольшой отдых. Товарищам дали заказ на военные песни. У нас мало хороших песен о войне и, главное, – о победе… – Что-то вспомнив, обратился к Берии: – Вот что, Лаврентий… В «Правде» напечатано выступление летчика Байдукова, – Он взял со стола газету и прочел вслух: – «Какое счастье и радость будут выражать взоры тех, кто здесь, в Кремлевском дворце, примет последнюю Республику в братство народов всего мира! Я ясно представляю наши бомбардировщики, разрушающие заводы, железнодорожные узлы, склады и позиции противника… штурмовики, атакующие ливнем огня… десантные корабли, высаживающие дивизии…» Разберись с дураком из «Правды», который это напечатал. И гони его в шею… Товарищ Байдуков сказал точные слова, но они сейчас не для печати…

– В результате таких глупостей в Берлине и начинают беспокоиться, – ввернул Молотов.

– …Подготовь, Вячеслав, сообщение о закрытии в Москве посольств государств, враждебных Германии… Посольства Бельгии, Норвегии, Греции и Югославии. Гони их тоже в шею из Москвы, и шпионов будет поменьше. Как идет сооружение бомбоубежища в Кремле?

– Работы ведутся круглосуточно, – ответил Берия, – через два месяца все будет готово…

Вошли певцы – все молодые люди. Начали строиться вдоль стены. Шепотом переговаривались, как в храме… На лицах от волнения – ни кровинки.

По знаку старика-хормейстера грянул хор: «Гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход, когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, и первый маршал в бой нас поведет…»

Коба захлопал, и мы, как всегда, за ним. Певцы поклонились и по знаку сопровождавшего офицера НКВД, стараясь ступать на цыпочках, удалились вместе с хормейстером. Хормейстер уходил, пятясь к двери, смешно кланяясь. От усердия и восторга он чуть не упал.

Коба сказал:

– Надо устроить конкурс на лучшие песни о войне и о победе. Награждать будем щедро. Товарищи работники искусств – большие любители денег и орденов. – И пропел: – «Гремя огнем, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход, когда нас в бой пошлет товарищ Сталин…» Неплохо!

Получив успокаивающий ответ Гитлера, Коба поторопился показать, как он верит ему.

14 июня последовало заявление ТАСС: «В советских кругах считают, что слухи о намерении Германии напасть на СССР лишены всякой почвы. Это очевидный абсурд. Что касается намерения СССР напасть на Германию, эти слухи столь же лживы и провокационны…»

Вскоре я получил донесение Корсиканца: 14 июня Гитлер провел заключительное совещание по плану «Барбаросса». Гитлер говорил с одиннадцати часов дня до семи вечера, но что он говорил, для информатора осталось неизвестным.

Я доложил об этом Кобе. Коба обматерил меня и велел мне заткнуться раз и навсегда. После чего рассказал об ответе, полученном от Гитлера:

– Мерзавец ответил доброжелательнейшим письмом. Пишет о важности нашей дружбы. Объясняет, что концентрация войск у советской границы на самом деле направлена против Англии. Это военный контингент, который формируется для решающей высадки на остров, и эти войска выполняют ряд необходимых приготовлений и тренировок. Он собирает их у наших рубежей и широко распространяет дезинформацию о готовящемся нападении на СССР, чтобы уберечь их от налетов английской авиации и обеспечить внезапность нападения. Предлагает вновь встретиться и просит впредь не обращать внимания на слухи, которые, возможно, будут усиливаться. Надеюсь, теперь ты пошлешь своих агентов к ебаной матери! – сказал Коба.

В это время вошел киномеханик.

– Заряжайте, – велел Коба, и мы пошли в просмотровый зал.

Оказалось, в Узбекистане работала научная экспедиция. Тот самый скульптор-антрополог Михаил Герасимов (когда-то восстановивший лицо Ивана Грозного) попросил открыть гробницу Тимура. И восстановить лицо величайшего завоевателя. Большой любитель истории Коба согласился. Вчера Герасимов вскрыл могилу. Коба захотел увидеть всю церемонию. Для этого в Самарканд послали съемочную группу…

Начался показ. На экране – Самарканд и купол мавзолея Гур-Эмир.

Герасимов (сильно постаревший) спускается в склеп, освещенный прожекторами. Рабочие окружают гробницу. Гигантская мраморная плита сдвинута. Камера заглядывает в саркофаг, в темноте его виден гроб, покрытый истлевшим покрывалом. Герасимов объясняет в кадре:

– Тимур умер далеко от Самарканда, и к месту погребения его привезли в этом гробу.

Старик – видно, служитель в мавзолее, что-то страстно говорит по-узбекски. Насмешливый голос Герасимова за кадром:

– Местное суеверие запрещает нарушать покой «Тимура, бога войны». Этот старый узбек просит не открывать крышку гроба. Иначе, по преданию, на третий день вернется Тимур с войною…

До сих пор вижу, как на экране все собравшиеся в мавзолее добро смеются над словами старого узбека…

Из крышки гроба выбивают огромные гвозди. Снимают ее. Герасимов подходит к открытому гробу… Торжественно достает череп Тимура и долго держит его перед камерой. Череп бога войны глядит с экрана, зияя пустыми глазницами…

Экран погас. Но Коба… Коба был бледен! Он тихо сказал Берии:

– Кто позволил им с этим шутить! Какие примитивные идиоты! За всем следить надо самому!

Продолжая усыплять Кобу, Гитлер сделал очередной ход. В Москву приехал немецкий балет и солисты Берлинской оперы.

Посол Шуленбург пригласил Молотова в посольство на торжественный прием по случаю этого события. Коба отправил на прием и меня.

Мероприятие прошло великолепно, среди гостей были наши солистки балета. По моему заданию одна из них попросилась в туалет. Он помещался внизу – в подвале, недалеко от гардеробной сотрудников посольства.

Проходя, она увидела в гардеробной комнате горы чемоданов – сотрудники посольства готовились к отъезду.

Все это я рассказал Кобе. Коба промолчал, но стал темнее тучи.

21 июня в девять вечера Молотов вызвал посла Шуленбурга, и состоялась странная беседа. Молотов прочел ему заявление нашего правительства: «Имеется ряд признаков, что немецкое правительство недовольно советским правительством. Даже ходят слухи, что нависает угроза войны. Советское правительство не в состоянии понять причины недовольства германской стороны и было бы признательно, если бы вы их изложили».

Шуленбург ответил, что не располагает никакой информацией о недовольстве своего правительства. Более того, ему передали слухи о желании Фюрера устроить встречу наших вождей («фюреров» по-немецки).

Молотов тем не менее попросил Шуленбурга срочно передать в Берлин запрос нашего правительства.

В ночь с пятницы на субботу я получил шифровку: «В Берлине стоит отличная погода. Воскресенье обещает быть очень жарким, и многие берлинцы приготовились отправиться за город – в парк Потсдамского дворца». На языке шифра это означало: «Война начнется завтра, в воскресенье».

Я немедленно позвонил на Ближнюю, попросил о встрече. Коба понял, сказал:

– Опять… твои провокаторы. Приезжай.

Когда я вошел, он с порога, без приветствия, поинтересовался:

– Ну, чем еще твой Гитлер решил нас напугать?

Он плохо выглядел, глаза воспаленные, красные, лицо землистое – видно, не спал.

Я рискнул ответить:

– А если все-таки не пугает? Но знает: мы уверены, что он пугает. Ведь ему нужна та самая внезапность, так удававшийся ему прежде блицкриг.

– Замолчи, мудак!..

Мы молча пили чай. Я видел: Коба мучительно думал… и ненавидел меня.

В это время пришел Вася, в летной форме.

– Садись, выпей со стариками чаю.

Вася сел. Коба смотрел на сына нежными влюбленными глазами старого грузина.

Сказал мне:

– Видал, Васька-летчик! Важный человек! Как мчатся годы! Еще недавно под стол пешком ходил. Уже успел, дурак, жениться. Детей успел наделать… сам будучи…

Вася молча улыбался.

– Жена – хорошая женщина. Знаешь, как он за ней ухаживал? Ну, давай, не стесняйся.

– Летал над самым домом на бреющем полете. Сказал, что крышу снесу, если не выйдет, – засмеялся Вася.

– Чкалов под мостом летал, в конце концов погиб. Теперь этот над домом… Но жениться в девятнадцать! Балда! Я сказал ему: «Женился – черт с тобой! Если хорошая девушка, мы все будем любить ее. Только мне ее жаль, вышла за такого идиота».

Вася по-прежнему весело улыбался – пусть ворчит отец, ведь любит…

– Но летчик, говорят, хороший. В Люберцы его отправили на стажировку. – (В Люберцах стоял наш «дворцовый гарнизон» – привилегированный летный полк, участвовавший в воздушных парадах. В полку были собраны истинные асы.) – Цуканов… – (знаменитый летчик), – учит его. Написал мне: «Васька – способный летчик, но из-за пьянства у него будут неприятности…» Кстати… ну-ка дыхни!

– Ну, отец! – взмолился Вася и осторожно дыхнул.

– Представляешь, уже! Днем! Слушай внимательно: будешь продолжать – убью! Ты понял? Пьяный – всегда мудак. Повтори!

Вася повторил.

– Теперь главное. Тебе что, молодой жены мало? Ты почему увел жену у режиссера… – (Коба назвал знаменитое имя).

– Сама захотела.

– Где ты ее спрятал?

– На даче. Не я, она сама спряталась от мужа.

– Значит, так. Твои действия: вернешь мужу жену, сам и пойдешь на гауптвахту за пьянство и блядство. Ступай, сукин ты сын! – приказал Коба все с тем же счастливым лицом.

Васька ушел, очень довольный собой.

– Говорят, герой в глазах своей части… Пьет, баб ебет. Отлично летает. Как нам с тобой понять его? Особенно мне… – И повторил любимое: – Я ведь сын сапожника, а он – сын товарища Сталина. – Помолчал, потом вдруг спросил: – Неужели… нападет?!

Я не успел ответить. В этот момент опять позвонили. Коба выслушал и сказал:

– Пошлите вашего фельдфебеля… – бросил трубку. – Совсем ополоумели! Какой-то немецкий фельдфебель-перебежчик заявил, что война начнется завтра на рассвете. И все верят! – Какая ярость, ненависть… и боль была в его глазах! – Поедешь со мной.

Мы поехали в Кремль.

В приемной его ждали нарком Тимошенко, начальник штаба Жуков и заместитель Ватутин.

Они вошли в кабинет, а я остался в приемной. Через час они вышли, он вызвал меня. Был мрачнее тучи:

– Верят, что Гитлер нападет, мудаки… «Гитлер скопил у нашей границы огромные силы…» Им говоришь: Гитлер нас предупредил и объяснил задумку – чтобы на голову его солдат не падали английские бомбы, он формирует новые дивизии у нашей границы. И распространяет слух, будто делает это, чтобы напасть на нас. Поэтому империалист Черчилль, поверивший в эту дезу, шлет нам свои предупреждения… Он обещал нам, что уже в мае Гитлер нападет на нас. Число тогда даже назвал. Именно в тот день в мае Гитлер напал на Крит и прогнал оттуда англичан… Нет, нет, нет! Наши – мудаки, а Гитлер не мудак. Вся его карьера это доказывает. Он верит в блицкриг! Но не с нами! С нами – это хуйня… Самоубийство для него. Ну, дойдет он со своим «кригом» до Урала. А за Уралом территория – десять Европ… И наступит зима! И выступят наши верные солдаты – бездорожье, морозы – смерть для его блицкрига! Причем все это время ему придется сражаться на два фронта… – Он заходил по кабинету из угла в угол, повторяя, заклиная: – Нет, не может! Не может!

В кабинет вошли Молотов и Берия.

Молотов заговорил первым:

– Иосиф… – (он так называл его наедине, но сейчас очень волновался). – Немцы из посольства массово уезжают из Москвы.

На лице Кобы, клянусь, был ужас! Но он взял себя в руки. Сказал спокойно:

– Утром вызовешь немецкого посла и спросишь в лоб: «В чем причина этого массового отъезда?»

Берия видел состояние Кобы и попытался отвлечь:

– Наши физики Зельдович и Харитон выяснили условия возникновения некоего мощнейшего взрыва. Они называют его «ядерным» и хотят…

Коба зло прервал:

– Сообщи яйцеголовым мудакам, что все эти восторги от бегающих стрелок приборов нас интересуют в спокойное время! Сейчас нам нужны от них совершенные танки и самолеты. А со всеми, кто будет вредительски тратить государственные деньги на научную хуйню… Что с сообщениями твоих агентов?

– Бомбардируют все теми же ложными сведениями о нападении Германии. Я велел передать: будете продолжать снабжать дезинформацией, сотру в лагерную пыль… Особо нужно разобраться с Деканозовым, – (наш посол в Германии). – Он, как мне кажется, отец всей этой дезы. Мы твердо помним ваше предначертание, Иосиф Виссарионович: «В сорок первом году Гитлер на нас не нападет»…

– Замолчи! Мотают, мотают нервы, – вдруг сорвался Коба. Потом сказал мне зло, все так же ненавидя нас всех: – Черт с вами! Садись! Пиши!

Я сел за столик.

Он продиктовал:

– «В течение 22–23 июня возможно нападение немцев на фронтах. Нападение может начаться с провокационных действий, задача наших войск не поддаваться ни на какие провокации, но одновременно быть в полной боевой готовности, чтобы встретить внезапный удар немцев и их союзников. В течение ночи скрытно занять огневые точки укрепленных районов. Рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, тщательно ее замаскировать. ВВС привести в боевую готовность».

Он велел мне отнести текст Поскребышеву. Я встал, но тотчас вслед услышал:

– Не надо! Отставить! Жди!

Опять заходил по кабинету. Я сидел с бумагой в руках. В это время начали собираться члены Политбюро. Видимо, он назначил заседание.

– Ладно. Отнеси бумагу Поскребышеву. Сам отправляйся на дачу, жди меня там…

Я поехал на Ближнюю дачу, а они заседали в Кремле до ночи. За полночь приехали Коба, Молотов и Берия. Накрыли стол. Но с весельем не выходило. Он приказал Молотову отправить шифрограмму Деканозову в Берлин:

– Пусть поставит перед Риббентропом все тот же вопрос: почему уезжает посольство? И заодно намекнет… нет, скажет прямо: если что-то беспокоит Гитлера, мы сделаем все, чтобы беспокойство прекратить. Товарищ Сталин готов встретиться с Фюрером и все решить полюбовно.

Часы в Большой столовой пробили полночь. Наступило 22 июня. Гости уехали непривычно рано, в начале второго. Меня Коба оставил ночевать на даче. Нервничал…

Опять принесли чай. Я, помню, ужасно хотел спать. Но он пил чай и повторял, повторял сказанное прежде:

– Конечно, это дезинформация немцев. Пугают, чтобы я прекратил подготовку к войне. – Потом ходил по комнате, курил трубку и снова повторял: – Нет, он не сумасшедший… Хитрец, мерзавец, лгун, негодяй, но не псих… Однако нервы вымотал! Ладно, давай спать!

Он лег в Малой столовой. Я – в той самой первой комнате по коридору, где обычно фельдъегеря оставляли почту. Дверь из Малой столовой была открыта, и через коридор из своей комнаты я видел столик с бутылкой «Нарзана». Появилась Валечка Истомина, вошла к нему и закрыла дверь…

Я погасил свет. Но заснуть сразу не смог, несмотря на усталость. Я вдруг с ужасом понял, что наступил тот самый третий день с тех пор, как открыли гробницу Тимура. Вспомнил пустые глазницы черепа… Не прошло получаса, как послышались шаги Валечки – быстро он ее выгнал. И я наконец заснул.

Сквозь сон услышал звонок. На столике рядом со мной звонил телефон.

Видимо, Коба решил выспаться, переключил свой телефон на меня. На часах, висевших на стене, было… четверть пятого! В четверть пятого звонили по его телефону! Я вскочил.

– Алло!

– Говорит Жуков. – (Он был тогда начальником Генерального Штаба). – Попрошу к телефону товарища Сталина.

– Сейчас четыре утра! Товарищ Сталин спит, – произнес я, уже зная ответ.

И он сказал:

– Будите товарища Сталина! Немедленно! Немцы бомбят наши города.

Я бросился в Малую столовую. После бессонных ночей в ту историческую ночь он спал крепким сном младенца.

– Коба! Коба!

Он открыл один глаз, с испугом поглядел на меня.

– Звонят, Коба!

И тут он вскочил и заорал:

– Почему…

Но я успел вставить:

– Жуков!

Он понял и в ночной длинной, до пят, рубашке, сутулясь, побрел к телефону.

В аппарате звук был очень громкий. Я отчетливо слышал голос Жукова:

– Товарищ Сталин, немцы бомбят наши города!

Он молчал.

Жуков повторил:

– Вы меня не слышите? Немцы бомбят наши города.

И снова молчание Кобы… Долгое молчание.

Наконец:

– Где ваш нарком? Приезжайте с ним в Кремль. Позвоните Поскребышеву, пусть собирает Политбюро. – Он стоял, нелепый в ночной рубашке, и шептал: – Как же так? – Потом посмотрел на меня бешеным взглядом, сказал с ненавистью: – Одевайся, сукин ты сын!

 

Новое прощание с другом Кобой

На сумасшедшей скорости вереница машин помчалась к Кремлю. Я сидел в третьем автомобиле вместе с ним. За всю дорогу Коба не произнес ни слова. Я понимал, о чем он думает. Было воскресенье. Военные самолеты беззащитно стояли на аэродромах. Экипажи отдыхали. Сколько хмельных голов отсыпались после вчерашних веселий в ночь выходного дня…

У Спасских ворот сопровождавшие машины чуть притормозили. И его машина как всегда въехала в Кремль первой. Рассвело, но в Кремле еще горели фонари.

Мы прибыли раньше остальных.

Я остался в приемной, сел рядом с Поскребышевым и смотрел, как один за другим члены Политбюро входят в его кабинет – Берия, Маленков, Микоян, Каганович… Военные – Тимошенко, Жуков и, кажется, Мехлис – главный идеолог армии.

Потом из кабинета торопливо вышел Молотов: оказалось, приехал Шуленбург – сделать срочное заявление.

Состоялась историческая сцена, о которой я узнал потом.

Шуленбург передал заявление немецкого правительства – обычный набор лжи, составленный Риббентропом: «В то время как Германия безоговорочно соблюдала пакт, СССР осуществлял терроризм, шпионаж и подрывную деятельность. Вступив в сговор с Англией, чтобы напасть на германские войска в Болгарии и Румынии, Правительство СССР боролось против усилий Германии установить стабильный порядок в Европе и проводило все более активную антигерманскую политику…»

– Это война? – спросил Молотов. – Вы считаете, что мы ее заслужили?

Шуленбург молчал. Ему, видно, приказали не вступать ни в какие обсуждения.

В Берлине посол Деканозов был вызван в германский МИД «по важному вопросу». Риббентроп торжественно вручил ему Меморандум о войне…

Молотов торопливо прошел мимо меня в кабинет Кобы.

Я услышал, как Поскребышеву по телефону докладывали первые (и наверняка, как положено, преуменьшенные) результаты внезапного вторжения. Поскребышев повторял вслух, записывая на бумаге:

– Аэродромы… понял… самолеты… понял…

Запись понес в кабинет Кобы.

Я тоже понял: аэродромы разбомблены, авиацию уничтожили прямо на них…

Заседание закончилось. Все вышли из кабинета. Коба – последним.

Посмотрел на меня. Глаза стали желтыми. Произнес по-грузински:

– Ну, что уставился? И почему ты здесь? Я же сказал тебе ясно: пошел вон!

Какая ненависть была в его глазах!

Я приехал домой. Квартира была пустой. Жена с дочкой жили на даче. Я хорошо знал своего друга. Он всегда ненавидел тех, кто оказывался прав, когда он ошибался. Моя судьба была решена. Позвонил жене.

Она уже услышала от сестры: война. Но не знала другой новости…

Я попросил ее срочно отправить Майю-Сулико в Тбилиси к нашим родственникам.

– Почему? – спросила она, хотя уже все поняла по моему голосу.

Я помолчал. Потом сказал:

– Поторопись.

Она заплакала.

Повесив трубку, начал собирать чемоданчик. Мы, грузины, особенно мерзнем. Положил в него зимнюю шапку.

Все «большие начальники» (так нас тогда называли) носили пыжиковые ушанки, их выдавали в кремлевском распределителе. И как-то мы с Кобой обменялись шапками. Причем до этого он обменялся этой шапкой… с Бухариным. Таким образом, у меня была сразу шапка Сталина и расстрелянного им Бухарина… Шапка двух моих знакомцев для моей несчастной головы.

Наступил вечер. Первый вечер в военной Москве. Как всегда перед сном, я вышел погулять. Увидел новое зрелище – прожектора шарили по небу… Ждали бомбежку.

Я долго гулял вдоль Москвы-реки. Когда вернулся, у лифта рядом с лифтершей стоял высокий мужчина в штатском. По обычной одежде «топтуна», по его взгляду я все понял. Когда вошел в квартиру, в коридоре меня встретил другой сотрудник в штатском. На мое «Здравствуйте» молча ринулся ко мне, быстро, грубо ощупал, обшарил карманы. Потом обычный вопрос: «Оружие есть?» Обыскав, втолкнул меня в столовую…

Я застал в ней большое общество: троих в форме НКВД, перепуганную нашу домработницу и дворничиху, взятую в качестве понятой. Предъявили ордер на арест и обыск. Обыск уже шел…

Они вывалили на пол всю переписку. Я сказал:

– Осторожнее, пожалуйста, здесь есть письма ко мне товарища Сталина, а вы их топчете сапогами.

Надо было видеть их ужас! Как я и ожидал, тотчас стали милостивы.

Попросил позвонить жене – позволили:

– Только без подробностей.

Я набрал дачу и сообщил:

– Я… уезжаю.

– А у нас… уборка, – проговорила она потерянно.

Значит, на даче тоже шел обыск.

– Все будет хорошо. Надеюсь, скоро увидимся. Я тебя люблю. Поцелуй Майю.

– Она уехала в Тбилиси…

Успела! Я немного успокоился.

Мы спустились на улицу. Везли без особых почестей, в стандартном «черном воронке» (обычный ГАЗ-61, переделанный в дни массовых арестов для нужд родной Лубянки). Я уселся на скамейку, ноги уперлись в перегородку шоферской кабинки. В ней – «глазок». В нем – морда сопровождающего. Время от времени он смотрел на меня…

Машина подъехала к Лубянке. Знакомый подъезд, куда я входил бессчетное количество раз, – с часовыми, гранитными знаменами и гербами, глядевшими на Лубянскую площадь. Теперь у меня с этим зданием вновь возникали иные отношения…

Мимо подъезда проехали к «тем» воротам. Я услышал грохот. Раздвинулись стальные створки, и меня ввезли во двор. Здесь был вход в скрытую от посторонних глаз внутренность нашего здания… Я забыл описать раньше это секретное чрево, в котором уже побывал. Оно редко кого выпускало назад – на волю. Тюрьма была тайным сердцем Лубянки. И все эти кабинеты, глядевшие окнами на улицу, служили как бы обрамлением, декорацией того, что скрывалось во дворе, – секретной внутренней тюрьмы.

Вышел из машины – «Руки за спину». Во дворе пахло гарью. Как потом узнал – жгли архивы. Меня привели в знакомый подвал. Последовала уже известная мне процедура. «Раздевайтесь!» Потом голого – в знакомый, цементный, беспощадный закуток. Ледяной душ. Несмотря на лето, холод пробирал до костей.

– Вытирайся, – уже на «ты»…

Серое полотенце с биркой «Внутренняя тюрьма». Усадили на стул. Человек в форме, но без погон, молча обрил наголо.

Одеваться не велели, вошла докторша:

– Повернитесь.

И пальцем в задний проход. Этот осмотр придумал еще Ягода – не пронес ли я что-нибудь в жопе, не запрятал ли там какую-нибудь ампулу с ядом, чтобы убежать от предстоящих радостей нашего ада. Из этих же соображений одежду вернули без ремня, ботинки – без шнурков. В заботе, чтобы я не сумел удавиться… Сняли отпечатки пальцев, дали подписать квитанцию о взятых вещах. Забрали очки.

Так возобновилась моя тюремная жизнь.

Открылась дверь одной из одиночных камер. В камере – все та же железная койка, накрытая тонким тюфяком, маленький стол с лубянским тюремным «сервизом»: алюминиевая тарелка, кружка, ложка. Камера узкая, шириной около полутора метров, длиной около трех метров, с противоположной от двери стороны, под самым потолком – зарешеченное окно с покатым подоконником во всю толщу стены. Справа от двери – зарешеченная батарея центрального отопления. И огромное преимущество одиночки: в стене напротив койки – кран с крохотной полукруглой раковиной и стульчак (параша). (Я понял: опять не оставил меня своими заботами друг мой Коба.)

Тюремная тишина, лишь шарканье за дверью надзирателя и иногда – щелчок дверного глазка, а в нем – надзирательский глаз…

Наступила ночь. Я знал обычай, появившийся во времена Ежова: ждут, пока засну. Тогда тотчас разбудят, поведут на допрос. Но меня никто не тронул.

Прошло… не представляю, сколько… может, месяц, может, больше. Никто меня не вызывал, одни сводящие с ума мысли: что с моими? как идет война? идет ли?..

Всегда одно и то же: в шесть утра – подъем. Дальше два часа безделья, но спать не дают. На Лубянке нет «кормушек» (прорези в дверях камер со створкой, которая падает, образуя столик). В восемь открывается дверь, и надзиратель молча подает обычный «завтрак» – пайку (непропеченный хлеб, наполовину из картофельных очисток) и плескает кипяток из ведра в ваш чайник. Но к нему два кусочка сахара – лубянская роскошь. Днем кашица на воде…

В девять утра – проверка. Прогулка – двадцать минут в сыром лубянском дворике, затаившемся между высоких стен, этаком петербургском колодце. Так положено для камер в нижних этажах…

Я уже сходил с ума, когда однажды ночью шумно вошел надзиратель:

– На выход!

Какая это была радость – меня вели мучить, но зато кончилась пытка одиночкой… Мы шли… Повторение пройденного: через бесконечные переходы и пролеты меня вел выводящий (конвоир).

Постучал ключами о пряжку фирменного ремня – значит, другой заключенный шел навстречу. Немедленно скомандовал:

– Лицом к стене!

Не могу не отметить: при Кобе создали образцовую тюрьму-пытку. Тюрьму с большой (хочется сказать «огромной») буквы. И война ее не переменила.

Я сидел в углу за маленьким столиком. Следователь – мордатый молодой (ему бы на фронт), из новобранцев, тех, кто пришел на смену уничтоженным Кобой сотрудникам Ягоды и работничкам Ежова, – расположился в другом углу за огромным столом под портретами Кобы и Берии.

Я подумал: наверное, в моем бывшем кабинете сейчас сидит такой же. Коба набрал новых следователей, на этот раз из крестьянских детей. Как правило, отцы их – кулаки, сидевшие в лагерях или уже расстрелянные. Для них Коба сочинил лозунг: «Сын за отца не ответчик». Но сперва сыну предстояло проклясть отца и забыть его. «Отречься от отца во имя мое», – когда-то учили мы Евангелие. Того же требовал Коба, как и положено новому Богу. Пройдя службу в армии, где им прочищали мозги, они после демобилизации охотно поступали в НКВД оперативными работниками. Вместо тяжкого крестьянского труда – принадлежность к главной власти, к НКВД, высокий оклад, спецпаек, дома отдыха… Они становились верными слугами Кобы.

Жутковатый парадокс: именем убившей их отцов, часто ненавидимой ими Революции они мучили и расстреливали нас, творцов горькой нашей Революции, ее несчастных сыновей.

Вежливо предъявил все те же звучавшие насмешкой обвинения: «Враждебная антисоветская деятельность, злобная клевета на руководителя правительства, шпионская деятельность на службе английской и конечно же все той же японской разведки…»

Я вежливо отрицал.

На следующий день, точнее ночь, следователь встретил меня зверем. Озвучил главное обвинение: фашистский шпион!

Было ясно – расстрел. Друг Коба решил расстаться с другом Фудзи.

Следователь яростно материл меня. Я понял: сейчас будут бить.

Я взбесился. Орал следователю, что, когда его отцы и деды служили контрреволюции, я ее делал. Кричал о том, что по приказу Ленина я создавал разведку, и что-то еще о дружбе с Кобой…

Помню, как после очередных упоминаний о Кобе в кабинет вошел Берия.

Блестя лысиной, встал рядом со следователем. Двое охранников держали меня.

Он сказал по-русски:

– Хочешь сказать, гнида, что тебе обязан наш великий Вождь? Согревший тебя, змею, на своей груди? Когда ты снюхался с врагом, который топчет сейчас нашу землю?!

И тренированным ударом кулака выбил мне верхние зубы.

– Я тебя когда-нибудь убью, клянусь! – взвился я. – Клянусь могилой отца! Запомни: могилой моего отца!

В ответ новый удар – и нет нижних зубов.

Я лежал на полу.

– Ссы на него… ссы на эту мразь! – кричал Берия следователю.

Удар сапога раскроил мне нос… и полилась струя на лицо, мешаясь с моей кровью…

К реальности вернул меня голос врача:

– Пришел в себя. Пульс близок к норме.

Это значило – можно продолжать.

Продолжили. И опять ушло сознание.

Очнулся в камере. Не в общей, по-прежнему в одиночной, с личной парашей – в своих апартаментах. Туда доставили меня в тюремном экипаже – на носилках. Не волоком по полу. Забота! И за нее спасибо верному другу. Видать, не велел до конца зашибить… Хотя на всякий случай уже вызвали врача. Еще разок, другой, третий – и тюремный врач сможет записать в протоколе наше лубянское мирное, понятное: «Скончался от инфаркта» или совсем трогательное, умилительно домашнее: «Умер от воспаления легких».

Дали отдохнуть – тоже наверняка заботами друга! Только через два дня, глубокой ночью, меня повели на допрос. Я беспокоился – зубов осталось немного, а надо будет чем-то есть. К моему изумлению, мой изувер-следователь встретил меня… самой доброй улыбкой. Улыбалось круглое крестьянское лицо с веселым, детским, каким-то застенчивым румянцем.

Он вручил мне бумажку. Пока я лежал в беспамятстве, обо мне позаботились. Чтоб попусту не тревожить, вынесли постановление «тройки»: «Рассмотрев дело (имярек) по обвинению… (шло множество статей и приговор)… к 10 годам…»

Всего-то десять лет! И это вместо «вышки»! Какое добросердечие – мой друг Коба оставил меня жить! Не понимая, к своему несчастью, – зачем.

Следователь осведомил:

– Считайте, вам… – (на «вы»!) – очень повезло… всего-то десятка!

(Именно «всего-то». Потом я узнал, что в ту ночь во всех московских тюрьмах расстреливали заключенных на случай сдачи Москвы.)

Затем следователь угостил меня чаем с сухарями. Пока я пил, рассказал последние новости. Оказалось, немцы подходят… к Москве! Враждебные элементы и шпионы распространили слухи, будто Москву сдадут со дня на день.

– Началось такое… Все шоссе целую неделю были забиты машинами. Уезжали ответственные товарищи, поддавшиеся панике. Народ уходил пешком. Домоуправы грабили опустевшие квартиры или наводили воров, а потом те делились с ними. Чистили магазины посреди дня! Но великий Вождь товарищ Сталин эту панику враз прекратил. Теперь выезд из Москвы только по специальным разрешениям. Пришлось поработать и нам. Начали с домоуправов… – Он весело чиркнул ладонью по шее, – (я узнал потом: каждого десятого домоуправа расстреляли). – Все вмиг взялись за ум. Выехавшие самовольно из Москвы руководящие товарищи моментально вернулись. Теперь у нас здесь порядок! – И он встал, оправляя гимнастерку.

– А сам товарищ Сталин? – спросил я, ожидая, что он обзовет меня и не ответит.

– Товарищ Сталин лично руководит обороной столицы… Ну, вам пора. Допивайте чай.

Я не сомневался: чай тоже был приветом Кобы. Как говорится, «на дорожку»!

Впоследствии Берия рассказал мне, что Коба собирался покинуть Москву.

Это было решено. Он должен был уехать в Куйбышев, там уже приготовили бункер для заседаний правительства. Его библиотеку и личные бумаги перевезли, Ближнюю дачу заминировали. Поезд ждал Кобу в железнодорожном тупике. На аэродроме дежурили его личный «Дуглас» и самолеты сопровождения – на случай, если он все-таки решится лететь. (При мне он лишь однажды летал на самолете, он остался человеком девятнадцатого века.)

Накануне он приказал Берии собрать совещание партийных руководителей – подготовить столицу к сдаче: «Эвакуировать всех. Продукты из магазинов раздать населению, чтобы не достались врагу…» Так что магазины грабить не требовалось – продавцы сами все раздавали. В столице должны были остаться только организаторы партизанского движения в Москве и в области. По его приказу заминировали важнейшие объекты, и «партизанам» вменялось взорвать их. По шоссе потянулись колонны автомобилей – партийные чиновники покидали обреченную столицу.

Короче, сам Коба и устроил эту панику в Москве.

Но после разговоров с военными мой великий друг понял: ошибся! Столицу можно и нужно отстоять. Причем именно теперь, когда весь мир уверен в том, что Гитлер ее захватит. Когда сам Фюрер уже трубит о готовящемся параде на Красной площади!

И после очередного длиннейшего дня, проведенного в Ставке, Коба на рассвете, как ни в чем не бывало, приехал на заминированную Ближнюю дачу. Мне рассказывали охранники, с каким изумлением они увидели Хозяина. Электричество в доме уже отключили, шли последние приготовления к взрыву…

Мой друг, великий актер, отменно сыграл всю сцену. Спросил:

– Почему не горит свет?

Ему доложили о его собственном приказе. Он пожал плечами:

– Что за глупость! Какая чепуха! Немедленно разминировать! И протопите дачу, пока я буду работать в домике охраны… Я остаюсь в Москве, и вы – со мной.

После чего, по словам Берии, он преспокойно позвонил ему по телефону и поинтересовался, откуда взялись слухи об эвакуации города.

Умный Берия тотчас все понял и ответил, что это «безответственные паникеры». Коба велел строго разобраться с паникерами и ворами, расстрелять каждого десятого управляющего домами, «чтобы вернуть всем негодяям потерянное чувство ответственности». Разговор с Берией он закончил кратко:

– Москву отстоим!

И… сел работать. Вот так мой великий друг исправил свою ошибку.

Меня везли на вокзал через Москву на обычной машине. По городу были развешаны огромные плакаты с портретами Любови Орловой – объявления о готовившихся концертах любимой киноактрисы Кобы. Так мой великий друг успокаивал москвичей, остававшихся в городе…

Потом был товарный вагон, переоборудованный под тюремные камеры. На крохотных окошках – решетки, к стенам приколочены нары, а посередине – вонючая дыра, выводная труба, заменявшая парашу. Нестерпимая духота, еда – хлеб, селедка. Оттого – страшная жажда и безответные крики: «Воды!» И, будто счастье, – грязная вода из ведра, как для скота. Когда она заканчивалась, охрана заливала ее прямо из луж во время стоянок на полустанках. Часто на этих полустанках против нас останавливались точно такие же тюрьмы на колесах. Шла война, фронту нужны были солдаты, но тылу по-прежнему требовалась рабская сила, готовая работать, как подобает рабам, – двадцать четыре часа в сутки. И поезда рабов в эти военные годы продолжали идти в тыл, в лагеря Кобы.

Лагерь прервал наши отношения. Но моя повесть – о Кобе, и потому о лагере рассказываю очень кратко.

 

Катя. Последняя встреча

Пересыльный лагерь. Белые ночи. Берег реки, баржа. Выстроили в колонну по четверо. Меня присоединили к колонне жиганов-уголовников. Началась посадка на баржу. Согнали вниз, в вонючий трюм. На палубе остались конвоиры.

И в трюме все случилось…

Помню страшную духоту, вонь немытого потного тела. Голая лампочка качается под потолком, по стене к потолку идут нары. Вожди уголовников (и здесь – вожди!) заняли нары, остальные устроились на полу. И тогда один из них, главный головорез (его слушали беспрекословно), крикнул мне:

– Иди сюда, дед, здесь для тебя – местечко.

Мне освободили нижние нары (и тут Коба не оставил заботами).

Наша посудина долго не отплывала. Потом за переборкой послышались глухие голоса – женские. Я понял: ждали женщин, и теперь загружают в трюм женский лагерь.

– Привезли для нас пизды, – засмеялся главный. – Налетай – подешевело!..

Закачалась жалкая посудина – значит, отплыли. Жиганы сбросили с себя рубашки, разделись до пояса. Мощные торсы в голубых татуировках… И принялись крушить переборку. Били ногами, кулаками – яростно, методично. И… рухнула! Вся обезумевшая свора бросилась в полутьму на женское тело.

Это была обычная партия – жены и дочери вчерашних партийных начальников и недобитых аристократов вперемежку с воровками, проститутками. Вопли, крики о помощи… Жиганы тащили их к нам, лезли к ним на нары или совокуплялись прямо на грязном полу трюма. Все пространство наполнилось содрогающимися телами, вопящими, тщетно отбивающимися женщинами…

И тогда я увидел ее... Была ли это она? Или я боялся ее там увидеть и потому увидел? Как в страшном сне: ее тащил за волосы совершенно голый жиган. Я хорошо знал свое дело, и возраст мне тогда не был помехой. Через мгновение он лежал на полу. Я схватил ее. Катя!

Никогда не забуду ее ужас, гримасу отвращения на любимом лице.

– Пошел вон! Старик! Ублюдок! – она выкрикивала ругательства.

Оттолкнула меня и сама бросилась к вскочившему с пола жигану. Они забарахтались на полу…

А я… я стал подниматься по ступеням, вылез на палубу.

– Стой, паскуда, куда идешь! Стрелять буду… – Маленький караульный, стоявший у лестницы, выставил автомат. – Назад! Вниз, сволочь!

Он уперся дулом мне в живот. Я молча схватился за дуло, мне было все равно.

– Отставить! – крикнул подоспевший начальник. И мне: – Вернись! Немедленно!

Я ничего не ответил, продолжал держаться за автомат и все так же молча глядел на начальника. Он понял: я не вернусь. Но, видимо, и здесь действовали заботы моего великого друга.

Он сказал:

– Ладно, стой на палубе, дед!

Так я и простоял несколько часов, глядя на проплывавшую мимо землю и не видя ее. Наконец повернули к берегу. Пристали.

На берегу выстроились в ряд три пожарные машины.

Выяснилось, что после таких перевозок жиганы обычно выходить не спешат и захваченных женщин не выпускают. Так что церемониал встречи был отработан…

– Выходь, стройся! – тщетно кричал начальник.

Никого!

Тогда внутрь трюма направили брандспойты, и хохочущие жиганы, не забывая материться, повыскакивали на палубу. За ними выползали мокрые, плачущие женщины. Трюм залило водой, в которой плавали человеческие испражнения и несколько женских тел. Оказалось, после того, как жиганы «разок спустили», началась карточная игра. Кого-то из женщин попросту проиграли…

Осталась ли она живой? Была ли она Катей? Не знаю…

Нас увезли первыми. Больше я никогда ее не встречал.

 

Война и лагерь

Лагерь, обнесенный тыном, с часовыми на вышках. Одна из бесчисленных точек на карте великого Архипелага. Запах дерьма (несмотря на мороз) и запах тухлого мяса в столовой. Рваные, истертые ватники, изношенные развалившиеся валенки, похожие на лапти…

Хотя шла война, охрана не ослабела. Здоровые, крепкие часовые. Их бы на фронт, но у них, как считал мой друг, фронт тоже важный – нас стеречь, мучить.

В лагере – вечная тюремная иерархия: всем заправляют блатные. Они нынче убегали отсюда часто. Вокруг за сотни километров мужского населения не сыщешь – выдавать некому, всех забрали на фронт. Бежали обычно по двое, по трое. И с собой прихватывали молодого, еще упитанного, из новеньких. На мясо в пути!

Здесь я получил письмо от тетки. Из письма узнал: жена – в лагере, но дочь – у моей тетки в Тбилиси. Никто писем в это время не получал, а я получил. Чтобы знал я, подыхая: все исполнил мой великий друг. Все, как обещал тогда!

Народу с каждым днем становилось все меньше. Сильным, молодым давали разрешение идти на фронт. Заключенных везли на передовую – в штрафные батальоны. Добрый Коба позволял им погибнуть героями. Слабых и старых теперь не расстреливали, кому-то надо было и трудиться. Подыхали теперь на работах.

По лагерю шли слухи: немцы возьмут Москву со дня на день. Где наша непобедимая армия – «гремя огнем, сверкая блеском стали»?

А потом совсем для меня ужасное: немцы на Кавказе! Что будет с дочкой? Что с женой? Вот с этими страхами жил!

Но ничего, думал я, скоро закончатся мучения. Долго не протяну!

Обычное расписание: утром – перекличка, обыск (шмон) перед отправлением бригады в тайгу.

Красномордый, со смятым рязанским носом, дышащий перегаром, начальник лагеря стоит на крыльце, смотрит, как уходят бригады валить лес… Охрана старается, покрикивает, не дай Бог охраннику проштрафиться – отправят на фронт…

Вывесили транспарант: «Все для фронта, все для победы!»

И рядом транспарантище – на нем гигантская голова Кобы и его мудрое заклинание: «Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Пока развешивали транспарант, красномордый произнес речь: «Фашистские изверги напали на нашу страну. Все мы должны отдавать все силы, помогая сражающимся на фронте…» И обязательное: «Товарищ Сталин учит нас… Товарищ Сталин сказал… Да здравствует товарищ Сталин!» и тому подобное.

Так что и здесь друг Коба не покидал меня ни на секунду!

В рекордные сроки, ежедневно подыхая от холода и голода на работах, построили цех по производству разрывных мин. Успели дать первую продукцию, но подвела электропроводка. Короткое замыкание – цех загорелся… Мины рвались, грохот, как на поле боя, несколько сотен сгорели заживо… Красномордого увезли в Москву расстреливать. Появился другой начальник, точно такой же красномордый.

Через месяц, потеряв половину людей (ничего, прибыла еще партия), построили новый цех. Параллельно продолжали валить лес (я был в этой бригаде). На лесоповале единственная мечта – попасть в этот цех. Занятых на производстве мин кормили. На лесоповале от бескормицы началась цинга. Я уже «доходил», с трудом двигался. Товарищи ко мне присматривались, чтобы забрать мою жалкую долю, когда пайку есть не смогу… Однажды, когда я вернулся (точнее, дополз) с работы, нас, как всегда, выстроили для переклички. Красномордый стоял на крыльце, принимал рапорт бригадира. Потом глянул на меня и что-то сказал бригадиру.

Тот выдернул меня из строя, подвел к красномордому. Начальник как-то оценивающе оглядел меня, потом усмехнулся:

– Пошли!

Я понял: конец. Он вошел в деревянную огромную избу. Я – следом.

Он как-то милостиво сказал:

– Так и не научился? Неужели трудно запомнить: «Товарищ начальник лагеря, заключенный номер такой-то по вашему приказанию…» – Не дав мне повторить, сообщил: – Производство мин расширяем… План спустили огромный. К нам едет пополнение. Чтоб веселее работалось, руководство решило создать у нас театр. С едой на лесных работах пока будет по-прежнему, но хороший театр – тоже еда. Театр ожидается первоклассный, к нам целую группу арестованных артистов посылают. Там и заслуженные, и народные. И певцы, и обычные… – (так он именовал драматических). – При театре будет костюмерная в отдельной сторожке. Вот ты и будешь ею заведовать – ты ведь культурой руководил!

Опять обо мне позаботился Коба. Проследил, чтоб я не сразу подох в его лагере…

После вони, нар барака крохотная сырая отдельная каморка, где я должен был стеречь неизвестно от кого костюмы и декорации, конечно же показалась мне раем. И все оставшиеся годы в лагере я прожил среди гимнастерок нашей армии, голубоватой гестаповский формы, деревянных винтовок и наганов, плащей тореадоров, пачек балерин, сюртуков и камзолов…

Но с удивительной пунктуальностью накануне всех праздников меня обязательно отправляли чистить сортир. И это тоже был привет от моего друга.

Когда-нибудь я опишу житье в лагере. Нет предела мучениям, которые может выдержать человек, нет предела унижениям, которые он может сносить. И это тоже доказал мой великий друг. Но, несмотря на невозможное для человека существование, все мы хотели Победы. Не из патриотизма – про человеческие чувства здесь забыли. Чтоб лучше трудились, Коба пустил по лагерям слух – после победы будет амнистия, всех выпустят, начнется другая жизнь. Маленькая хитрость моего большого друга.

Однако во всем этом ужасе бывало и смешное. Помню, в начале 1944 года в наш лагерь приехали американцы – делегация Красного Креста. Коба предложил им посмотреть, как живут у нас заключенные, чтобы они могли развеять лживые слухи.

Мой друг умел все делать с размахом, куда там Потемкину с его деревнями! Американцев везли из женского лагеря. Потом рассказывали, как женщинам там выдали вольную одежду, как приехали удалые парикмахеры – делать прически. Как вместе с ними, изображая заключенных, появились сотрудницы НКВД.

Америкосы пришли в восторг, и вот сейчас их везли к нам.

В считанные дни лагерь стал похож на первоклассный дом отдыха. Трудились день и ночь. Отремонтировали бараки, привезли новые кровати с чистым постельным бельем и пуховыми подушками, были вычищены туалеты. Нас щедро разбавили многочисленными сотрудниками моего вчерашнего учреждения, и наша масса теперь выглядела совершенно иначе.

Мою костюмерную перевели в лагерный клуб – в просторную комнату. В дополнение к имеющимся костюмам завезли реквизит из Большого театра.

Лагерный театр в спешном порядке приготовил арии из опер. Концерт ставил режиссер из Большого, хорошо знавший многих исполнителей. Наша постановка явилась для иностранцев главным потрясением. В тот вечер на сцене клуба пели вчерашние оперные знаменитости. Выступали они, как положено, под лагерными номерами. Конферансье объявлял: «Арию Хозе из оперы «Кармен» исполняет заключенный номер такой-то», – и выходила сидевшая у нас звезда. Иностранцам сообщали, что перед ними уголовник, успешно развивший свои таланты в советском лагере…

Гости уехали пораженные. Далее, как в нашей сказке: «…опять перед ним землянка; на пороге сидит его старуха, а перед нею разбитое корыто…» Я возвратился в свою каморку, костюмы уехали обратно в Большой театр, «заключенные» – женщины и мужчины из НКВД – на свою работу в Москву.

В своей лачуге я скоротал пять лет. Это была уже вторая мировая война, которую я провел в заключении. Раньше – в царской ссылке, теперь – в советском лагере.

Все эти годы я жил в постоянном холоде, с тупым ноющим желанием есть. Но в здешнем аду моя жизнь считалась «домом отдыха». Вокруг надрывались на работе, умирали. Я же благополучно сидел в сырой каморке среди театральных костюмов и деревянного оружия…

Каждый день, собравшись вокруг громкоговорителя, зэки слушали с замиранием сердца голос диктора Левитана: «От советского Информбюро. Наши войска…»

Я не слушал. Меня ничто не интересовало.

Наконец она пришла – Победа! Ликованье в лагере… и ничего! По-прежнему гнали бригады валить лес, только мины делать перестали, и кормить перестали тоже.

Поступили новые заключенные. Это были наши солдаты и офицеры, захваченные немцами в плен. Их, переживших ужас немецких лагерей, мой друг пригнал в лагеря советские. В лагеря родной страны, за которую они отдавали жизнь.

 

Чудо

Но тогда это не произвело на меня никакого впечатления. Я столько повидал крови, столько смертей… Я окончательно отупел. Перестал думать о несчастной семье. Просто вставал утром, чтобы дожить до вечера. Я будто заснул.

И однажды… случилось! Я заболел… У меня была, наверное, очень высокая температура. Меня перевели в тюремную больницу.

Совсем рядом с кроватью я увидел стоящего на коленях смеющегося Ягоду и плачущего Бухарина.

– Бог есть! – кричал Ягода и, торжествуя, хохотал. Бухарин продолжал плакать.

Я все пытался высказать им некую важнейшую мысль. Невероятную по значительности мысль. Я хотел быстрей донести ее до них, чтобы не забыть… Погиб Ягода, погиб Бухарин… и вот гибну я. Погибли мы все, чтобы понять: Бог есть. Сам того не сознавая, Коба убивал нас, убивавших прежде других, нас, великих атеистов, рушивших храмы, глумившихся над иконами. Убивал нас, вождей и сынов Революции… именем Революции. Мой друг Коба был орудием в Его руке, вечным языческим Атиллой – бичом Божьим. Но как только я это произнес… раздался хохот, неудержимый хохот. Хохот Дьявола. И я услышал свой голос: «Да нет же, нет! Все это обман… Он убил Катю… Миллионы и миллионы! Они погибли и гибнут в этом аду… созданном им аду! И там, в аду – моя жена… Он убивал всю старую жизнь, уничтожал все. Его заповеди – “не предай, не сотвори себе кумира, не лжесвидетельствуй”… Нет ни одной Божьей заповеди, которую он не растоптал бы, создавая страшного нового человека. Своего человека. И он будет это делать дальше. Он не остановится… Не остановится. Если не остановить…»

И вдруг я ясно понял, что не умру… и очнулся!

Была глубокая ночь Я… начал молиться. Все те слова, которые давно забылись, неожиданно зазвучали в мой душе: «…Я пошлю на землю голод, – не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних. И будут ходить от моря до моря и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня, и не найдут его…»

Боже, я отдал бы все… чтобы прочесть ту самую Библию… которую ненавидел читать в семинарии. Воистину пересохшими от жажды губами кричал: «Жажду!»

И вдруг четко различил присутствие в тишине.

И заплакал. Я плакал горько, сладко, как плачут в детстве, и это были счастливые слезы. Будто что-то ужасное, мертвое вышло из меня. Я просил Его оставить меня жить, чтобы я, вновь уверовавший в него, мог искупить… Как же все просто… как же все просто… И в последний час не поздно вернуться к Тебе»…

Я точно знал, что… выйду! Он мне сказал это.

 

И я понял – зачем

Я вновь проснулся под утро и с изумлением осознал: здоров! Здоров!

Как я ждал наступления дня и Чуда. Но пришел день, и… все было, как обычно.

Однако уже вечером, к моему ужасу, из тюремной больницы, казавшейся мне санаторием, меня вернули в мою каморку.

Наступила обычная холодная ночь. Я сумел заснуть на своих ледяных нарах только под утро. И мой короткий сон разрушил голос:

– Товарищ К-дзе… товарищ К-дзе!

Я никак не мог сообразить, где я? Я уже давно не был ни товарищем, ни К-дзе! Я был заключенный номер…

Но все это я понял потом… Тогда же в страхе вскочил. Надо мной склонился сам мордатый начальник лагеря.

Впоследствии, когда у нас с Берией возникли дружеские отношения, он рассказал мне, как все случилось. Коба вспомнил обо мне вскоре после Парада Победы…

На параде, когда он стоял на Мавзолее и маршировавшие по площади солдаты швыряли гитлеровские знамена к подножью Мавзолея (точнее, к его ногам), думаю… нет, уверен: захотелось ему, чтоб и я увидел его торжество. Ведь из той, из прежней жизни, у него остался, пожалуй, один я.

В то счастливое победное время Берия и Молотов были у него ночью на Ближней. Под утро, провожая гостей, Коба вдруг поинтересовался:

– Да, Лаврентий, все хочу спросить, а где наш Фудзи?

– В лагере, Иосиф Виссарионович, – оторопел Берия, который арестовал меня по его приказу!

– Не может быть! Кому в голову пришло это безобразие? Такой человек! Ай-ай! Разве можно так поступать со столь заслуженными людьми. Ты разберись и проследи, чтобы немедленно вернули моего друга Фудзи. – И добавил: – А жена его где?

– Она… тоже, Иосиф Виссарионович…

– В лагере?! – продолжал удивляться Хозяин. – Это надо срочно исправить, и накажи построже олухов, которые это сделали. Чтоб завтра оба были в Москве.

Берия рассказал мне, как, выйдя из кабинета, он долго матерно ругался.

Стоя надо мной, начальник лагеря сообщил испуганно:

– Только что звонил товарищ Берия. Вас срочно этапируют в Москву…

Я засмеялся и громко возблагодарил Его. Начальник в изумлении смотрел, как я… крестился и говорил молитву.

Меня везли в Москву в обычном купейном вагоне. С вокзала доставили прямо на нашу Лубянку.

Берия сидел за столом, когда меня ввели в кабинет.

– Садитесь, товарищ Фудзи, – произнес он, не поднимая головы от бумаг.

Я сел. В этот момент вошел офицер, и я тотчас по привычке вскочил, вытянулся. Берия усмехнулся:

– Неплохо выучили.

Офицер поставил передо мной поднос с виноградом и апельсинами с нашей маленькой Родины и ушел. В этот момент ввели ее…

Жена бросилась ко мне и, плача, стала… ощупывать меня. Мы обнимались и смешно ощупывали друг друга, будто не верили, что это мы. А потом вошла наша Сулико. И тогда мы оба заплакали. Мы обнимали ее, глупо плакали, потом смеялись. Я никогда не думал, что такое возможно, но мы совершенно забыли о хозяине кабинета. Однако он о себе напомнил, вернув нас в действительность:

– Если можно, товарищи… – (вновь «товарищи»!) – попрошу вас немного помолчать.

Поблескивая пенсне, Берия мрачно смотрел на нас.

Мы замолкли, он придвинул к себе телефон. Это был телефон с гербом – так называемая «вертушка». (Телефон для разговоров руководства страны. Их создал обожавший секретность Ильич. Номера соединялись через автоматическую телефонную связь, без помощи операторов, путем вращения диска на телефоне.)

Он набирал номер медленно, чтобы я успел разглядеть герб на аппарате и понять, кому он звонит.

Связь по «вертушке» очень громкая, к тому же, глядя на нас, Берия чуть-чуть отставил от уха трубку.

– Что тебе, Лаврентий? – послышался знакомый голос.

– Товарищ Сталин… куда их дальше?

Молчание. Потом Коба сказал:

– Его – устроить в издательство. Позвони в Политиздат, думаю, товарищи не откажут взять его редактором… он всегда любил книги… Жену – в Третьяковскую галерею. Она искусствовед. И зарплату, – он подумал, – выдай им за полгода.

– А жить им где?

– Дай им комнату, как положено всем москвичам… в коммунальной квартире – все, как у всех. Но комнату получше… У тебя наверняка что-нибудь освободилось… вот такую и дай, – смешок в трубке. – Чтобы напоминала товарищам… откуда они приехали… и как легко туда вернуться.

Раздались гудки. Берия повесил трубку. Он почему-то хотел, чтоб мы слышали весь разговор. Потом поднял трубку другого, обычного телефона и приказал кому-то:

– Принеси все, что освободилось…

Вошел начальник его охраны Саркисов и молча положил несколько ключей с адресами на бирках.

– Ну, что у нас получше? – Берия рассмотрел адреса. – Большая Бронная – это в центре, это хорошо. Вот туда вас и отвезут.

 

Коммунальная квартира

Мы вышли из кабинета свободные и счастливые. Только подумать – еще вчера…

Но нас остановил оперативник, дожидавшийся в приемной:

– Простите, товарищ, вы должны расписаться в ведомости.

Тотчас мелькнула ужасная мысль: неужели все – провокация? Пытка надеждой! Вернут обратно! Жена побледнела. Лишь бедная Сулико оставалась счастливой…

Оперативник привел нас в свой кабинет.

– Сейчас я вам верну…

На столе лежала большущая стопка облигаций государственных займов. Наших облигаций – моих и жены, изъятых при аресте. Он принялся неторопливо записывать в ведомость номера, прося расписаться около каждого номера в получении. Облигаций было множество, и процедура ожидалась на несколько часов… А мы так хотели побыстрее покинуть мое родное учреждение! Выйти на улицу! И идти по улице. Просто свободно идти…

– Я желал бы передать эти облигации нашему родному государству… – начал я.

– Не положено. Сперва получите обратно, потом передавайте, – ответил оперативник, не отрывая глаз от ведомости и записывая в нее очередные длиннейшие цифры (я привычно запомнил номер: 004959 серия 414).

Через три часа мы, наконец, шли втроем по ночной улице и… смеялись. Я вспоминал, как Достоевский хохотал после отмены смертного приговора. Но тут нас догнала черная машина.

– Товарищ Фудзи? – из нее выскочил офицер.

Мы опять в ужасе остановились.

– Мне приказано отвезти вас домой…

Нас доставили на Большую Бронную. Дом был старый, дореволюционный, и квартиры в нем – большие, барские. Теперь они преобразились в огромные коммуналки со множеством комнат и обитателей.

Жильцы в это время спали. В ночной тишине раздавался могучий храп.

В комнате, куда нас привели, постельное белье на двух кроватях не было убрано. Видно, хозяев забрали по правилам – ночью, тепленьких – из постели. Еще вчера здесь жили другие люди, которых отправили туда, откуда приехали мы. Этакая рокировка… Но мы надеялись, что дочка не поняла, и продолжали весело смеяться.

– Здесь все есть! – закричала Сулико. – Как в сказке о коньке-горбунке.

Конечно, это была сказка! Совсем недавно она жила у тетки, мы спали на нарах… И вот – нормальное белье, правда, чужое, несчастных людей.

Но мы забыли, что такое брезгливость. Отец и Учитель нас отучил!

– Это Иосиф Виссарионович о нас позаботился, – сказала дочь. – Недаром я ему писала, папа.

И тут мы с женой узнали невероятное! Оказывается, все эти годы каждый день наша девочка упорно писала Кобе о том, что его верного друга, ее отца, и ее мать несправедливо посадили в тюрьму. И что наверняка это сделали враги народа. Она просила вернуть нас.

– И он вернул! Я знала! Знала, что так будет в конце концов! – она плакала от счастья, от любви к нам и к Кобе…

Мы с женой не посмели даже улыбнуться. Коба нас выучил на «отлично». Мы просто поняли, что наша дочь, как и вся страна, боготворит Его.

В ту ночь мы крепко спали на белье неизвестных несчастных…

Я слишком устал для каких-то эмоций после лагерной жизни и этого сумасшедшего дня. Я был доволен, что буду спать свободным и что рядом со мной – жена и дочь.

Сулико, счастливая, ликовавшая, моментально уснула. Жена тоже легла. А я все стоял у кровати, не раздеваясь, вспоминая этот сказочный день.

– Потуши свет, – сказала жена, – и ложись.

Я понимал: там, в кровати, она ждет меня. Ждет, что я буду с нею – после пяти лет разлуки… А я… я хотел эту женщину, еще молодую, но не мог… Должно быть, из-за проклятого лагеря…

И решил подождать, пока она заснет. Пошел в туалет. Это могло стать оправданием, туалет мог быть занят, притом надолго. И вправду, несмотря на ночь, он оказался занят. Я вышел на кухню. Зажег газовую конфорку. Молча стоял и смотрел на синее пламя.

Не известная мне, чья-то оборванная жизнь.

Вернулся. Постоял в темноте. Жена не спала.

– Я все думаю, как нас встретит завтра квартира, – проговорила она.

– Нормально, уверяю тебя. Сделают вид, что так и надо.

– Раздевайся наконец, – сказала она и тихо прошептала: – Я все понимаю. Не бойся. Я просто обниму тебя.

Она прижалась ко мне, как когда-то после ночи любви…

Было слышно ровное дыхание Сулико. Жена начала мне рассказывать шепотом, как она жила. Про несчастную юную красавицу жену Бухарина, которую встретила в лагере. Как ту возили в Москву к Берии, и как она его кляла и не отреклась от мужа… И еще что-то. Но я уже не слышал. Я спал.

Встал я рано, мои еще не проснулись. Но очередь с семейными сиденьями для унитаза уже стояла в уборную (это была квартира интеллигентов, каждая семья имела собственное сиденье «из гигиенических соображений»). Двое, возглавлявшие очередь, читали газету, причем один через плечо другого… Юноша, стоявший третьим, переминался с ноги на ногу…

Все с любопытством уставились на меня.

– Здравствуйте, товарищи, я, моя жена и дочь… мы ваши новые соседи.

– Вы вместо Малышевых? – спросила словоохотливая дама, стоявшая передо мной. И предложила, пока двигалась очередь, показать малышевский стол, который стал теперь нашим. Это был самый большой стол на кухне. На нем стояли чашки и чайник с заваренным позавчерашним чаем.

– У меня остались две их чашки, я одолжила на свой день рождения для гостей, я вам отдам.

– Спасибо, не надо, мы купим другие.

– Да вы не брезгуйте. Эти чашки не их. Прежде здесь другой жил. Его… тоже! Мы все сюда так въехали…

За завтраком жена мне сказала:

– Надо срочно купить новые кровати, мы не можем спать… на этих.

– Обязательно, когда я получу зарплату. Где Сулико?

– В туалет стоит. Всю ночь просыпалась. Будила меня, боялась, что ей это снится. Ты ничего не слышал, страшно храпел.

Мы заварили чай в чайнике исчезнувших Малышевых, налили его в их чашки, в буфете нашли их бублики, варенье, сладкие сухари. Наевшись, по лагерной голодной привычке мы с женой начали сгребать ладонью крошки. И оба рассмеялись.

 

«Бесы»

Помню, после освобождения я жадно читал газеты, точнее, одну газету – «Правда». Ибо остальные наши издания, как и прежде, попросту перепечатывали главную газету партии.

Потряс Нюрнбергский процесс. На нем цитировали секретные указания Гитлера, о которых не знали мои агенты. За месяц до нападения были разработаны меры тотального уничтожения любого сопротивления – бессудные расстрелы несчастных политработников, коммунистов, солдат, пытающихся бежать из лагерей, вообще всех, смеющих сопротивляться нашествию. Ибо, как учил Гитлер, в стране, на которую они должны были напасть, «человеческая жизнь ничего не значит».

И эти указания Гитлера в виде приказов подписывал Вильгельм Кейтель. Я его видел – немецкий фельдмаршал, человек с моноклем, воплощение вермахта, готовый попрать все законы человечности, офицерской чести во имя идиотской формулы «Честь – это Верность». Верность – это исполнить любой приказ начальника.

Как мне потом рассказывал Берия, когда Кейтеля везли по Берлину, этот робот с моноклем в ужасе скорбел о разрушенном городе, не вспоминая о руинах и крови, которые он оставил в Европе.

Но чем больше я размышлял о Нюрнберге, тем острее чувствовал, как весь мой гнев превращается в страх. Ибо теперь, после кошмаров лагеря, я все чаще думал о себе, о всех нас, кому придется защищаться на Высшем Суде, бормоча, как и наши враги: «Честь – это Верность».

С печалью я узнал из газеты, что Коминтерн распущен. Погоны, уничтоженные Революцией, вернулись на армейские плечи. Погоны – этот символ контрреволюции! Белой армии! Золотопогонников! За эти погоны мы когда-то убивали… Да и сама Красная Армия нынче именовалась Советской. И мой друг Коба, освобожденный при царе от воинской службы, назывался генералиссимусом – это звание носил царский полководец Суворов. На портретах бывший революционер-боевик был в золотых погонах, в мундире с красными царскими лампасами на брюках.

Вернул он и Патриаршество. Как феникс из пепла, воскресла столь хорошо нам с Кобой знакомая «церковь при монархе и послушная монарху». Во всех храмах ему, разрушителю храмов, пели «многие лета».

Однако, вернув Патриаршество, мой друг не забывал о строгом надзоре за Церковью, с которой столько лет беспощадно боролись большевики. За ней внимательно следил Совет по делам Церкви. Официально Совет был образован при правительстве, но на деле Коба конечно же поручил его нашей организации. Во главе его он посадил… начальника отдела НКВД по борьбе с контрреволюционным духовенством, знакомого мне полковника Карпова. Карпов стал теперь вроде двуглавого орла. На Лубянке он боролся с церковью, а в Совете – помогал ей! В этом – весь мой великий друг!

Последнее напоминание о Революции – народные комиссариаты. Коба уничтожит их позже, взамен придут министерства, как при царе. И, как при Николае I, именуемом в наших учебниках Николаем Палкиным, чиновников министерств оденут в мундиры.

Да еще выпустят деньги, весьма напоминающие царские. Вот бы встали из могил расстрелянные Кобой революционеры – полюбоваться на это… Стоило ли стольких убивать, чтобы вернуть все на круги своя? Да, я возвратился… в Империю! В бескрайнюю Империю – новую мировую сверхдержаву.

Тегеранская, Ялтинская, Потсдамская конференции успешно прошли, пока я столь же успешно чистил сортиры и мучился на зоне. На этих конференциях мой великий друг сумел создать новый мир – заложил будущий Социалистический лагерь, покорный его воле. В этом лагере оказались Венгрия, Болгария, Румыния, Чехословакия Югославия – страны-сателлиты. Огромный кусок Европы стал частью его Империи.

Но какое отношение восставшая из прошлого Империя имела к тем бредовым и прекрасным идеям, которые провозгласила наша уничтоженная партия? А, может быть, имела, и прямое? Я не забыл издевательскую фразу Герцена, которую мы когда-то считали кощунственной: «Коммунизм – это всего лишь преобразованная николаевская казарма».

Так что партийный гимн справедливо перестал быть гимном новой Империи. Новый гимн начинался опасными словами: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…» Хотя мы с Кобой когда-то учили: негоже человекам употреблять слова «навеки», «нерушимый»… Будто искушая Господа, чтобы Он мог впоследствии посмеяться над жалкой человеческой гордыней.

Все эти печальные и трудные мысли не мешали мне каждый день благодарить Господа за счастье быть свободным. Мы всей семьей ходили на концерты в Консерваторию. В Москву приехала Анна Ахматова, владычица дум времен нашей с Кобой юности. Я с изумлением узнал, что она жива. Помню ее вечер, проходивший в Колонном зале. Мы пошли всей семьей. На сцене появилась сильно располневшая старая женщина. Зал ее приветствовал стоя. После каждого стихотворения неистово хлопали. Люди умели тогда замечательно хлопать – научили бесконечные партсобрания и митинги, где читались речи и высказывания Кобы.

– Тебе понравилось? – спросил я потом дочь.

– Стихи какие-то непонятные. И она такая старая… и завывает.

Что ж, новые времена – новые песни.

Наша комната была очень большая, и мы решили передвинуть комод в центр. Чтобы как-то отделить пространство – наше и дочери. Втроем весело двигали тяжелый комод. Под ним я увидел потрепанный, покрытый пылью и паутиной, томик. Это было старое, дореволюционное издание «Бесов» Достоевского.

Как ненавидели мы этот роман в своей революционной юности! Кажется, после Революции «Бесов» даже изъяли из библиотек… Может, поэтому неизвестный хозяин комнаты хранил томик под комодом?

Вечером я решил почитать. Сначала шло предисловие, где Достоевский объяснял, что этот роман – предостережение. И смута, показанная в масштабе одного города, завтра может предстать в совсем ином размахе и коснуться всей России.

Я перелистал роман, текст был подчеркнут во многих местах.

Принялся читать подчеркнутое. И как зазвучал проклятый роман, как мучительно понятны стали все эти бесовские мечтания героев…

Они мечтали построить новое общество – общество равенства – через кровь! Как и мы, они верили, что нынешнее (то бишь царское) поганое общество реформировать нельзя, поэтому надо «перескочить через канавку». И чтобы прыжок в светлое будущее – в новый мир – был удачен, придется убить миллионы. Как знаком был этот «новый мир», который они мечтали сотворить. В этом новом обществе все будут равны… в рабском подчинении вождям! И потому это общество не терпит исключительности. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Их изгоняют или казнят. «Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями…» Я помнил пламенные речи Бухарина – об «организованном понижении культуры», пароход, на котором Ильич выслал знаменитых философов, суды и расстрелы интеллигенции!

В этом новом мире трудолюбивых муравьев у людей максимум обязанностей и минимум потребностей. «Необходимо лишь необходимое». И для стабильности этого общества все должны следить за всеми и все доносят на всех. Это были дословно будущие, радостные слова Микояна: «У нас каждый трудящийся – работник НКВД»!

Но самое знакомое и оттого ужасное: в этом обществе Бесов люди были спаяны удивительной верой в величие происходившего с ними.

В предисловии к тому был эпиграф – цитата из романа «Преступление и наказание»: «Будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве… Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей… Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя такими умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные…»

Я решил купить сочинения Достоевского. В букинистическом магазине мне удивительно повезло – я приобрел два разрозненных томика того же издания, первый и последний. В первом томе был наклеен экслибрис владетеля. Я сразу узнал этот вычурный герб: щит, увенчанный княжеской короной, который держали два золотых льва, на щите – серебряный крест. Да, это был герб… князя Д.! Его герб, мой герб!

Я был потрясен. Так, может, и подчеркивал… он? И это он разговаривал со мной из-за гроба? Я опять видел его лицо… в тот последний миг.

В последнем томе я нашел послесловие… и снова с подчеркиваниями. Подчеркнуто было описание смерти Достоевского… Умирая, он позвал детей. Они встали у его кровати – сын и дочь. Он протянул им Евангелие и попросил прочесть вслух притчу о Блудном сыне. Когда чтение закончилось, он сказал: «Дети, не забывайте никогда того, что только что слышали здесь. Храните беззаветную веру в Господа и никогда не отчаивайтесь в Его прощении. Я очень люблю вас, но моя любовь – ничто в сравнении с бесконечной любовью Господа ко всем людям, созданным Им. Если бы даже вам случилось в течение вашей жизни совершить преступление, то все-таки не теряйте надежды на Господа. Вы Его дети, смиряйтесь перед Ним, как перед вашим отцом, молите Его о прощении, и Он будет радоваться вашему раскаянью, как Он радовался возвращению Блудного сына».

…Неужели тот, расстрелянный мною хозяин книги, чьим именем я пользовался столько лет, возвращал меня, великого грешника, блудного сына к Богу? «И никогда не отчаивайтесь в Его прощении…»

Я заплакал с книгой в руках. Помню испуганное лицо жены, когда она вошла в комнату. Я ничего не сказал ей об этом. Я хотел, чтобы это осталось исключительно моим.

Но с тех пор мне стало казаться, будто я слышу в себе Голос. Его нужно было таить… от всех. Знакомое ощущение старого подпольщика. Правда, в моем подполье прятался Бог.

Я начал… молиться по утрам каждый день. Чтобы не пугать жену и дочь, вставал рано. Молился на коленях у подоконника, глядя в небо. Мои делали вид, что спят. Я так и не знаю, как жена объясняла эти «пережитки» пионерке Сулико.

 

Встреча товарища Кобы с его другом товарищем Фудзи

Это случилось через месяц. Я сидел в редакции за работой – читал рукописи. В издательство приходили тысячи графоманских сочинений. Читать их было пыткой. Но это являлось моей обязанностью… У меня даже появилось жутковатое ощущение: когда вечером, возвращаясь домой, я видел свет в окнах домов, был уверен, что там мои враги пишут свои творения. Проклятые, наверняка длиннющие рукописи.

В тот день я сидел над очередным опусом (о каком-то квадратно-гнездовом способе, который не хочет внедрять на поля тайный враг, злобный вредитель), когда услышал в коридоре топот.

Вбежал директор издательства. И с каким лицом! Сколько на нем было эмоций – ужас, подобострастие, восторг! Он прокричал:

– Скорее! За мной!

И мы побежали по коридору. Он ничего не объяснил мне, но я сразу догадался. Я уже видел подобное лицо той ночью, в лагере.

Промчавшись мимо ошарашенной секретарши, мы ворвались в директорский кабинет. На столе лежала снятая трубка. Он подал мне ее, как Самое Священное…

– Сейчас с вами будут говорить, – произнес в трубке знакомый голос Поскребышева.

Наступило молчание. Потом другой знакомый голос спросил:

– Это ты, Фудзи?

– Это я… – Голос мой дрожал. И после мучительной паузы, стоившей мне по меньшей мере года жизни… потому что я не знал, как его назвать… ох, как я боялся ошибиться… промямлил: – Это я… Иосиф Виссарионович… Здравствуйте.

– Здравствуй, – мягко продолжил он. – Ты случайно не свободен сейчас?

– Свободен… конечно, свободен.

– Я рад, что ты свободен. Тогда приезжай ко мне.

– Как, Иосиф Виссарионович? – растерялся я.

– Неумный вопрос, Фудзи, – ласково засмеялся он. – Товарищ Сталин сказал бы, «глупый вопрос».

В трубке раздались гудки. Тотчас раскрылась дверь, и в кабинет вошел вежливый молодой человек в форме майора НКВД.

Меня привезли в Кремль. Здесь мало что изменилось. Все тот же «уголок», где находился его кабинет.

В этом кабинете он обосновался, кажется, незадолго до смерти Нади. Он располагался в бывшем Сенатском дворце (корпусе номер один – как он у нас именовался). Углом Сенатский дворец выходил на Никольские ворота Кремля. Кабинет в просторечии, и опять же для секретности, получил название «Уголок».

Как обычно, я вошел в подъезд номер два (главный парадный подъезд здания) и предъявил пропуск дежурному. Около дежурного я увидел Власика, начальника охраны Кобы. Это означало, что Коба в кабинете. Власик меня узнал, усмехнулся:

– Давно не виделись, здравствуйте!

– Свиделись, тем не менее… здравствуйте.

Я медленно поднялся по мраморной лестнице на второй этаж. Сейчас я все воспринимал глазами постороннего. Я будто впервые видел: высокие двери кабинета, огромная приемная, показавшаяся мне после лагеря и редакционных каморок похожей на бальный зал… Все те же три стола красного дерева, поразившие меня сейчас красотой и размерами. За одним сидел полковник НКВД. Взглянул на меня, и я… тотчас вытянулся, руки по швам! Ничего не мог с собой поделать… За двумя другими столами – блестящая лысина Поскребышева, все того же главы Секретариата, и шевелюра его безликого помощника.

Полковник записал в журнале регистрации, когда я вошел (потом запишет, когда выйду из святилища). Все, как прежде, будто не было этих пяти лет. И все по-новому.

Ровным голосом, в котором мне всегда чудилась скрытая насмешка, Поскребышев сказал:

– Здравствуйте, товарищ Фудзи. Вы можете пройти в кабинет, Иосиф Виссарионович вас ждет.

Вошел… Тот же сводчатый потолок. В углу – те же большие стоячие часы в футляре из черного дерева. Та же тумбочка у окна с посмертной маской Ленина под стеклом. Та же ковровая дорожка, ведущая к столу. Та же картина на стене: Ленин на трибуне – выступает. Те же диван и стеклянный книжный шкаф. Та же, как всегда раскрытая, дверь из кабинета в комнату отдыха, со знакомым огромным глобусом посредине и картами на стенах.

Но Коба! Новый Коба встретил меня в форме генералиссимуса, с вечной трубкой в негнущейся руке. Победитель Коба! Величественный генералиссимус Коба. И я, жалкий старик…

Мы стояли и смотрели друг на друга.

Я поздоровался. Коба указал мне на большой стол для заседаний. Знакомый стол с зеленым сукном, образующий с его столом букву «Т».

Все так же молча он сел за свой стол с аккуратно разложенными бумагами и склонился над какой-то толстой рукописью… Я увидел, как он полысел. Голая макушка товарища Сталина вместо густых волос Кобы. Разглядел я и то, как он стал сутулиться, как мешковато сидели золотые погоны на его опущенных плечах… Время! Представляю, насколько нехорош показался ему я – маленький, жалкий старикашка в дешевом костюме. Как всегда, читая мысли, он тотчас поднял голову, посмотрел на меня задумчиво и сказал печально:

– А ты совсем седой и поплешивел, Фудзи!

Я облился потом и прошептал:

– Годы, Иосиф Виссарионович.

Вдруг он яростно закричал:

– С каких это пор ты стал со мною на «вы»?! Мы разве поссорились? За что обижаешь? Почему забыл мое партийное имя? Может, ты прогнал из партии товарища Сталина?

От ужаса я потерял дар речи. Я знал: одно неверное слово – и я снова буду там! Снова бедствия для моей несчастной семьи! Я поднял глаза и наткнулся на его бешеный взгляд. Сколько раз я видел его: это был он, мой старый друг Коба. И я с любовью, печальной, непритворной любовью, посмотрел на него. Он это почувствовал. Глаза стали ласковыми. Я понял: первое испытание выдержал.

– Никогда не говори мне «вы», никогда! Слышишь, Фудзи! Сколько нас осталось – друзей-соплеменников?

Действительно, нас совсем не осталось. Нас, любивших друг друга, готовых умереть друг за друга удалых грузинских парней! Одних он посадил, других расстрелял, третьих заставил покончить с собой…

Он смотрел внимательно, глаза в глаза. Я с отличием окончил его университеты. В моих глазах он прочел только любовь. Любовь к Вождю, Учителю и старому Другу. Уверен, я выдержал и второе испытание.

И тогда он трубкой указал на рукопись.

– Это «Витязь в тигровой шкуре», русский перевод…

Он помнил мою любовь к этой поэме: когда-то тысячу лет назад в туруханской ссылке я читал ему ее наизусть, а он, зевая, слушал.

И вот теперь, перелистывая рукопись корявыми толстыми пальцами, задал мне несколько наивных школьных вопросов. Я ответил. Он поблагодарил и что-то записал прямо на полях. Потом пояснил:

– Меня попросили товарищи отредактировать русский перевод «Витязя»… Я решил с тобой посоветоваться.

Он действительно редактировал. Он, управлявший гигантской страной, хотел еще править «Витязя». На языке, который плохо знал, на котором до сих пор писал со смешными ошибками. Но он верил, что сумеет сделать и это. А может быть, это опять было испытание? Очередное? Он все еще пристально смотрел в мои глаза. Но, клянусь, там было написано только одно: «Величайший Гений редактирует перевод величайшей поэмы, рожденной на его родине. Как же это прекрасно! Кому же, как не ему…»

Он был доволен.

– Тебе передадут рукопись и мои замечания. Просмотри их – не в службу, а в дружбу. Заранее спасибо за консультацию, Фудзи. Ты знаешь, как я ценю твои знания…

Мы простились.

– Послушай, – вдруг сказал Коба, когда я уже стоял в дверях. – Я сейчас подумал. Сколько лет мы с тобой не виделись! Нехорошо, Фудзи. У тебя ведь было новоселье. Ты должен позвать меня в гости. Посидим, как прежде, поговорим, вспомним прошлое, споем…

– Но, Коба, я живу довольно тесно… – пролепетал я.

– Как тебе не стыдно, Фудзи? Помнишь, как мы жили до Революции? Где мы с тобой только не ютились! Разве это мешало нам веселиться? Тесный дом друга – может ли быть что-нибудь просторней?

– Прости. Я буду очень рад тебя видеть, Коба!

– Да, Фудзи. У меня ведь грядет юбилей… У тебя, по-моему, тоже?

– Да, через год после твоего. – (Впрочем, в лагере у меня был промежуточный – шестьдесят пять лет. В тот день меня отправили чистить сортир. И охранник, гогоча, сказал: «С юбилеем тебя, еб… понский бог!»)

Но в моих глазах читалась лишь радость от встречи!

Коба тоже приветливо улыбался.

– Значит, завтра жди меня к себе.

 

«Так это и есть пионэрка Майя?»

На следующий день с утра в нашей квартире появились молодые люди в одинаковых костюмах. Все мои двенадцать соседей были загнаны в комнаты и не могли, несчастные, даже выйти в туалет. Квартиру обследовали, стены простукали, из коридора убрали все сундуки, все тазы, велосипеды, всю обувь и пальто. Коридор стал девственно чистым, и молодые люди заняли важнейшие стратегические места на подступах к туалету и ванной, в кухне, в повороте коридора.

Они гулко переговаривались между собой. Переулок и дом были оцеплены. Патрульные машины стояли вдоль тротуара. Те же молодые люди бродили по вмиг опустевшей улице, разгуливали по этажам. С трех часов дня движение жильцов по нашей лестнице окончательно прекратилось.

Наконец, в семь часов подъехали машины: сначала две, потом еще три, пять… Коба привычек не менял – все машины выглядели одинаково, чтобы нельзя было понять, в какой из них находится он.

Мы сидели в нашей комнатушке, пили наше грузинское вино, принесенное Кобой, и пели наши грузинские песни. Жена рядом со мной усердно подпевала, боясь глядеть на Кобу.

Коба посадил мою дочь на колени, и она замерла, не смея шевельнуться, на коленях Лучшего Друга советской детворы и детворы всего мира. Он мягко и нежно выкручивал ей ушко своими короткими, толстыми пальцами. Это была его прежняя, любимая ласка…

Мы вспомнили с ним о каторге и ссылке (царской), вспомнили анекдоты (того времени). А потом опять пели. Как хорошо он пел! Не помню, писал ли я, но у Кобы всегда был поразительный слух. Он слышал, о чем шепчутся в соседней комнате за закрытой дверью. И голос у него был несильный, но очень приятный. Слух и голос его остались прежними.

Он ласково глядел на меня, и я любил его. Я любил нашу юность, наши прежние мечты, нашу маленькую солнечную родину. Милый мой друг Коба… И я старался забыть обет, который дал тогда в лагере.

Он внимательно следил, чтобы я не пропускал тосты, чтобы пил до дна стакан за стаканом. Но от вина моя преданная любовь лишь возрастала. Здесь он ошибся. Лишь возрастала моя любовь к нему…

В конце вечера, продолжая выворачивать ушко Сулико, он вдруг пробормотал, как бы невзначай:

– Так это и есть «пионэрка Майя»? – И жадно уставился на меня…

Значит, он читал ее письма? Все эти годы он знал, что ему пишет она – моя несчастная, полуголодная дочь? Я в бешенстве посмотрел на него. Не смог скрыть! Он, зло усмехаясь, глядел на меня.

И под этим взглядом неистовый огонь грузина-отца покорно погас. Теперь на Кобу смотрели жалкие, тусклые, умоляющие глаза старого Фудзи.

В полночь он ушел. Я не спал – ожидал конца. Знал, что это случится на рассвете…

Но наступил рассвет… и ничего не случилось. Точнее, все случилось наоборот.

На следующий день мне позвонил Поскребышев и сообщил, чтобы в издательство я больше не ходил, что ко мне уже выехал фельдъегерь с пакетом из ЦК.

Фельдъегерь привез приказ о моем назначении на должность заместителя министра иностранных дел. Еще через день я получил ордер на квартиру.

Квартира была в том же Доме на набережной, но в другом подъезде. Когда я приехал смотреть ее… смешно и страшно писать, но на кухне на плите опять стоял теплый чайник. И здесь кого-то взяли буквально накануне. Я легко мог узнать, кого, но не захотел.

Я понял, как был не прав в ту страшную ночь. Только когда секундное мое бешенство сменилось угодливым страхом – именно тогда я выдержал испытание. В тот момент Коба окончательно убедился: нет больше опасного, храброго Фудзи. Умер! И никогда более не воскреснет.

Есть трусливый раб, пес, готовый все стерпеть, виляя хвостом. Да, я с честью выдержал его испытание! Злое испытание друга моего Кобы!

Но он, Коба, ошибся! Ибо никогда не говори «никогда».

 

Новые замыслы богочеловека

Я снова стал часто встречаться с Кобой. Все свое время он посвящал осуществлению гигантских, воистину наполеоновых планов. Каждый раз, приходя к нему в кабинет, я видел, как мой друг давал указания в какой-нибудь области…

Помню, однажды он был Великим Архитектором… В кабинете сидели Берия, Молотов и два архитектора. Висел огромный лист ватмана, изображающий странное, фантастических размеров здание с уступами, кончавшееся шпилем. Здание напоминало одновременно неправдоподобно высокую церковную колокольню и вавилонский храм.

Коба расхаживал по кабинету и держал речь.

– Москва теперь не просто столица. Она столица нового мира – лагеря социализма. Между нами говоря, нынче по виду это нищий, грязный город со следами бомбежек. Надо в кратчайший срок поменять облик города. Товарищи спросят: «Как?» Я предлагаю надеть на Москву подобающую корону, которая заставит наших людей гордиться своей столицей. Это корона из семи зубцов – семи высотных зданий.

Молотов и Берия захлопали.

– Перед вами – одно из них. Докладывайте, – сказал Коба.

Архитектор, к которому он обратился, встал, откашлялся и начал читать по бумажке привычное:

– «Опираясь на руководящие указания товарища Сталина, мы создали свой, советский стиль высотных зданий. В нем переплетаются древние исконные традиции русского зодчества, облик древних русских церквей, а также теремная архитектура времен великого царя Ивана Васильевича Грозного. Но никакого подражательства американским небоскребам. Все эти идеи подсказаны нам лично товарищем Сталиным…»

Коба одобрительно кивал. Потом заговорил сам:

– В эту высотку мы переселим Министерство иностранных дел. Здание должно отражать величайшее могущество страны Советов. Послы будут входить в вестибюль, похожий на дворец. Мрамор, гранит, бронза… Пусть восхищаются иностранцы-засранцы!

Города лежали в руинах. Разрушенный Сталинград ютился в подвалах, бараках, но гигантские деньги и силы должны были пойти на эти семь небоскребов.

Берия и Молотов продолжали демонстрировать буйный восторг. Я конечно же присоединился.

В другой раз мой друг был Великим Мелиоратором. В тот день в кабинете собрались министр сельского хозяйства, руководство министерства и те же Берия и Молотов.

Коба у стола держал очередную краткую речь.

– Сколько раз была засуха в Поволжье, товарищи?! Люди старшего поколения – например, мы с товарищем Фудзи – хорошо помнят, как при царизме голод периодически охватывал страну. – (Я усердно закивал.) – Теперь больше не будет голода. Товарищи спросят: «Как?» Станем перекрывать реки. Создадим лесозащитные полосы. Справедливо сказал товарищ Мичурин: мы, большевики, не можем ждать милостей от природы, взять их – наша задача.

Берия, Молотов и я – мы все захлопали.

(На следующий день из всех репродукторов непрерывно неслось: «Мы, большевики, не можем ждать милостей от природы. Взять их – наша задача».)

А тогда Коба спросил:

– Сколько, Лаврентий, в твоем ведомстве рабочих рук?

– Два с половиной миллиона.

– Придется им хорошенько поработать! Предстоит засеять сто двадцать миллионов гектаров леса. Это будут гигантские лесозащитные полосы – до тысячи километров при ширине шестьдесят метров. Одновременно мы повернем вспять некоторые реки. Пусть господа иностранцы-засранцы попробуют осуществить хоть часть плана, за который берется СССР. Не выйдет! Мы, коммунисты, навсегда победим и засуху, и неурожаи… Лаврентий, добавляй себе людей.

Какая короткая фраза! Но за ней – аресты и гибель тысяч…

В конце заседания принесли только что выпущенный плакат. На нем Коба, молодой, красивый, в форме генералиссимуса, с трубкой в руке, склонился над картой лесозащитных полос. Надпись: «Засуху победим. Мы, большевики, не можем ждать милостей от природы. Взять их – наша задача. И.В. Сталин».

Коба плакат одобрил.

Был он, конечно, и Великим Ученым. Его всегда мучило, что прежние вожди партии – Ленин, Троцкий, Бухарин – являлись теоретиками. И вот под старость он сумел встать с ними в ряд, взял и эту высоту.

Безвестные ученые присылали ему множество писем, как правило, пороча своих известных коллег. Когда их несложные мысли ему нравились, он конспектировал их, совершенно искренне забывая впоследствии про несчастного автора.

В результате он, не очень грамотно говоривший на русском языке, написал «основополагающую работу по вопросам языкознания», где заклеймил заблуждения великого языковеда Марра.

Ему понравилось чье-то письмо, разоблачавшее генетику. И он тотчас объявил ее буржуазной лженаукой. Заодно посадил и расстрелял нескольких ученых-генетиков.

Станет он и ведущим экономистом, напишет «основополагающую работу по экономике социализма»…

К сожалению, истинные авторы иногда наивно напоминали о себе.

Но Берия умел позаботиться о них, и впредь они более не огорчали Кобу своими письмами.

Титан-мыслитель в мундире генералиссимуса. Таков он теперь, мой друг. С раннего утра и до ночи гремит его имя. Нельзя без него погулять – имя тотчас помчится за вами из уличного репродуктора, дома оно полезет к вам в мозг из вашего радиоприемника; нельзя за обедом открыть газету – оно ринется со всех страниц прямиком в ваш суп. Разорвите газету, выключите репродуктор – имя донесется через стену из радио соседа, оно будет слышно из-за двери уборной, когда ты запрешься по нужде, от него не укрыться даже под одеялом в кровати – заползет и туда.

Но сам Коба – за занавесом. Только в дни праздничных торжеств страна видит его лицо. Мой великий друг давно понял: тайна – мать величия на Востоке. Азиатский бог таинственен. Гитлер – западный бог. Человек представления, диктатор-мистик, заклинатель. Коба – восточный бог, скрывающийся в темном покое. Гитлер – болтун. Коба немногословен. Но каждая его фраза на вес золота. Она тотчас разлетается по стране, бесконечно цитируемая, написанная на множестве плакатов – на улицах и в парках. И страна учит их наизусть, как прежде учила Евангелие.

Богочеловек Коба!

 

Очередная тайна Кобы

Как и многие тогда, я был уверен, что он помешался в старческом тщеславии.

Но постепенно я начал его понимать. Как и все в его жизни, это безумие имело практическую цель.

Впервые я об этом подумал в 1946 году. Помню, тогда в его кабинет внесли огромную свернутую в рулон карту – «СССР в новых границах».

– Трудимся все, – весело объявил Коба.

В кабинете были Берия и Молотов. Мы втроем дружно и демократично под руководством Кобы взялись прикалывать огромную карту кнопками к стене.

Коба был необычно словоохотлив:

– Запиши в свои писульки, Фудзи, которые ты, конечно, не ведешь… но ведешь… следующее: в победоносном 1944 году, когда мы гнали гитлеровские войска, товарищ Сталин понял – пора начать торговаться о территориях, пока наша армия самая сильная. И предложил встретиться главному империалисту Черчиллю… Черчилль, Рузвельт – большие люди! Рузвельт умер, жалкий Трумэн теперь вместо Рузвельта! Рузвельт, конечно, тоже был империалист, но он был великий империалист. А Трумэн… разве можно их сравнить. Или Черчилль… Да, Черчилль тоже империалист, но и он великий, спас в войну этих ебаных британцев. А они его ногой в жопу – погнали из премьеров! Перед голосованием его предупреждали о возможном поражении, советовали хитро подать в отставку, но он сказал этим мудакам: «Я никогда не ухожу из бара, пока он сам не закроется». И закрыли, мудаки, такой бар… Вот она, гнилая буржуазная демократия в действии! Но тогда в сорок четвертом хитрожопый Черчилль был премьером. И товарищ Сталин предложил ему: «Давайте нарисуем послевоенный мир, чтобы потом не ссориться». Он согласился. Подумал, что лучше поспешить и поделить сейчас, пока армия товарища Сталина только начала освобождать Европу. Империалист хорошо усвоил: если товарищ Сталин займет территорию, он оттуда уже не уйдет. И надо ему успеть получить хоть что-то. Я говорю Черчиллю: условие наше одно – чтоб на наших границах или вблизи них были дружественные нам правительства. Он и здесь соглашается, но говорит: «Я приеду в Кремль со своим министром иностранных дел (Иденом)». Я говорю: «Зря! Тогда я буду вынужден взять своего министра Молотова. С ним нам с вами будет непросто. Это зверь, а не человек. Я его сам боюсь! Я даже когда-то сказал Рузвельту: “Молотова надо отправить в Чикаго. Он там станет своим среди гангстеров”. Я, конечно, постараюсь подтолкнуть его к компромиссу. Но вы стойте насмерть вместе со мной. Втроем против него нам будет легче». И вот они приехали в Кремль. И началось. Вячеслав помнит… Торг у нас шел всю ночь до утра. Черчилль, допустим, писал на листке: «Россия на 90 процентов доминирует в Румынии, Англия имеет то же в Греции…» Тут Вячеслав, по моему знаку, вступает: «Ни за что! В Греции – паритет». Я принимаюсь Молотошвили уговаривать. С трудом соглашается. Ведь Греция на самом деле нас не интересовала. Но Черчилль запомнил, что мы уступили…

Молотов наконец-то издал звук, обозначавший у него смех. Коба продолжал:

– Переходим к Италии. Говорю Черчиллю: «Здесь ваши сто процентов, здесь нам ничего не надо». Но он не успел порадоваться, как по моему знаку голос Вячеслава: «Возражаю!» И опять сражение Черчилля с Вячеславом! Счастливый Черчилль при моей поддержке побеждает. Но зато в Восточной Европе после таких наших уступок все прошло без сучка и задоринки, как нужно было нам! Венгрия – семьдесят пять на двадцать пять в нашу пользу, Болгария – восемьдесят на двадцать. Только с Югославией вышел спор. Правда, потом мы и ее прибрали. С Польшей тоже решили не сразу, но в конце концов в нашу пользу. Джентльменское соглашение с империалистами скрепили пожатием рук. Черчилль сказал: «Господь сотворил мир за неделю, а мы с вами – за одну ночь». Уже уходя – Вячеслав этого не знает, – Черчилль, смеясь, добавил: «С Молотовым хорошо придумали. Именно так поступают картежники. Я с удовольствием взял бы вас в свою команду для любых переговоров».

Пока Коба рассказывал, Берия и Молотов старались – Берия непрерывно восторженно хохотал, Молотов одобрительно посмеивался.

– Товарищ Сталин сумел перехитрить Черчилля и во время Ялтинской конференции, – рассказывал Коба. – Поселил Рузвельта, как человека больного, в Ливадийском дворце, где проходила конференция. Сам поселился в довольно скромном Юсуповском дворце, а Черчиллю предоставил роскошный Воронцовский дворец. Каждое утро мы съезжались в Ливадийский… Но мне туда ехать семь километров, а Черчиллю – пятнадцать. Так что товарищ Сталин успевал один на один с Рузвельтом решить многое!

Соратники аплодировали, я не отставал…

Мы закончили прикалывать карту. Коба отошел, полюбовался и сказал:

– Ну что, по-моему, неплохо потрудились. Да, русские всегда умели хорошо воевать, но выгодный мир заключить не умели. Товарищ Сталин нарушил эту плохую традицию. Скажи, Вячеслав, думал ли ты в Сибири, что будешь делить мир? – Он посмотрел на меня. – Думали ли мы с тобой в Туруханске? – И добавил: – Напиши все в своих «Записьках», Фудзи. Я их у тебя скоро заберу… когда снова туда отправлю! – Прыснул в усы и начал разжигать трубку.

Мы, грузины, тщеславный народ. Нам мало быть великими. Нам нужно постоянно видеть свое величие в глазах другого. Я был этими глазами. Зеркалом, глядя в которое, он видел весь свой длинный путь.

Разжегши трубку, Коба неторопливо пошел вдоль карты.

– Однако поглядим детальней, что у нас получилось. На Севере все в порядке. Финляндия перед нами слишком провинилась, и мы забрали у них немного земли – отодвинули их границу от Ленинграда. Теперь твои агенты, Лаврентий, могут преспокойно вылавливать там белых эмигрантов, сбежавших после Революции. Придется финнам не замечать твоей охоты. Постарайся хорошенько прочесать Финляндию и найти всю белую сволочь. Мерзавцы белогвардейцы должны узнать истину: никому не уйти от нашего возмездия. Такая Финляндия нас устраивает. Прибалтика, эта исконная земля русской империи, снова вернулась к нам, белорусы у нас собраны все, украинцы – тоже все, и молдаване все живут с нами… Итак, на западе у нас нормально… – Он перешел к восточным границам и повел трубкой по карте. – Что у нас здесь? Курильские острова наши, Сахалин полностью… Посмотрите, как хорошо – и Порт-Артур наш! – Он провел трубкой по Китаю: – Китай, Монголия – они с нами. Навсегда. – И вдруг трубка застыла внизу карты, он сказал мрачно: – А вот здесь граница мне совсем не нравится. – Коба постучал трубкой южнее Кавказа. – И Дарданеллы пока не наши – это непорядок. Есть у нас и к Турции большие претензии на армянские земли! Хорошо бы их соединить с нашей Арменией…

Я слушал в ужасе. Видел изумленное лицо Молотова, растерянное – Берии. Коба явно говорил о новом переделе мира!

Он усмехнулся, как это часто бывало, читая мысли. И сказал:

– Пророчество Ильича сбывается. Первая мировая война создала одно социалистическое государство. Вторая мировая родила целый лагерь социализма… Значит, третья война? Да, эта третья война навсегда покончит с капитализмом. Как учит хорошая русская пословица: «Бог троицу любит».

Все стояли в испуганном молчании. Страна лежала в руинах, двадцать шесть миллионов убитых, калеки без числа, а он уже размышлял… о новой Мировой войне!

Коба упоенно продолжал:

– Треть человечества идет в наших рядах… Фудзи помнит: когда приходил наш век, товарищ Сталин работал в обсерватории и смотрел в телескоп на звездное небо. И увидел небывалое свечение. Оно становилось все ярче, постепенно сияние заполнило все небо. Теперь мы с вами знаем – это грядет Великая всемирная Социалистическая Республика. Товарищ Сталин, может быть, даже ее увидит, как Моисей! Мы с Фудзи учили эту легенду в семинарии. Хорошая легенда. Моисей привел свой народ в Землю обетованную, но жить там ему не суждено было. Товарищ Сталин создаст для человечества Всемирную Республику рабочих и крестьян, но управлять ее будут Вячеслав и Лаврентий, они помоложе, – добродушно закончил он.

Оба побледнели.

Когда мы остались одни, он заметил:

– Глазки-то у них заблестели! Ну, добро бы Лаврентий. Он, если зазеваешься, кинжал в тебя всадит, но тишайший Вячеслав… Вот уж не ожидал! Впрочем, есть еще одна хорошая русская пословица: «В тихом омуте черти водятся».

Я понял: и Молотов, и Берия – оба кандидаты.

 

Подарок Черчилля

5 марта 1946 года мир потрясла опаснейшая сенсация… Пока в СССР была ночь и мы спокойно спали, в Америке наступил вечер. И находившийся там с визитом Черчилль произнес в Фултоне свою знаменитую речь.

Начав читать ее, я моментально вспомнил удивительно похожие злые мысли.

22 февраля 1946 года наши службы перехватили невероятную телеграмму в восемь тысяч слов. Ее отправил из Москвы временный поверенный в делах США некто Джордж Кеннан.

Этот американский дипломат работал в России еще в тридцатых при Буллите (кстати, он присутствовал на том знаменитом балу, устроенном безумным послом). Высокий, с сухим лицом аскета, он, в отличие от большинства самодовольных американских дипломатов, в совершенстве выучил русский. Эта телеграмма, как передавал мой американский агент, произвела шоковое впечатление в Вашингтоне.

Помню, как я переводил Кобе ее расшифровку. Его интересовало каждое слово.

Смысл был таков: русские понимают лишь одну политику – политику силы. И потому политика противодействия должна проводиться повсюду, где начинается русская экспансия. Запад должен объединиться в этом тотальном сдерживании.

Отдельные куски телеграммы Коба попросил повторить дважды. Например, этот: «У истоков маниакальной точки зрения Кремля на западную опасность лежит традиционное и инстинктивное для России чувство незащищенности. Изначально это было чувство незащищенности земледельческих народов, живущих на обширных открытых территориях по соседству со свирепыми кочевниками. По мере налаживания контактов с экономически более развитым Западом к этому чувству прибавился страх перед более компетентным, более могущественным, более организованным западным сообществом. Но эта незащищенность внушала опасение скорее российским правителям, а не русскому народу, поскольку российские правители осознавали архаичность формы своего правления, неспособность выдержать сравнение с политическими системами западных стран. По этой причине они все время избегали прямого контакта между западным миром и своим собственным, боялись того, что может случиться, если русский народ узнает правду о внешнем мире или внешний мир узнает правду о жизни внутри России…

Нельзя назвать случайным совпадением то, что марксизм, в течение полувека безрезультатно блуждавший по Западной Европе, задержался и впервые пустил свои корни именно в России. Только в стране, которая никогда не знала дружественного соседства, могло получить отклик это учение, утверждающее, что экономические конфликты общества могут быть разрешены исключительно насилием…»

Здесь Коба прервал меня и сказал:

– Хватит. Об одном жалею: что мы должны делать вид, будто не знаем всех этих мерзостей.

И вот теперь Черчилль повторил в Фултоне похожие мысли.

Как я уже писал, он потерял пост премьера и находился в оппозиции. Но во время визита в США его сопровождал сам президент Трумэн, что придавало поездке оттенок официальности. Черчилль нравился американцам – мягкая шляпа с загнутыми полями, расстегнутый ворот рубашки, сигара во рту… Никакой английской чопорности, свой в доску парень. Когда ему присвоили во Флориде докторскую степень, он, к восторгу американцев, сказал:

– Эта докторская степень у меня не первая. Думаю, никто, заваливший в юности такое количество экзаменов, не получал столько докторских степеней…

Трумэн весело смеялся. Однако по окончании речи Черчилля в Фултоне президент, находившийся в зале, был бледен (все это сообщил наш агент).

Коба тотчас вызвал меня на дачу. Принимал в Большой столовой – я понял, что сейчас привезут остальных «гостей».

Как теперь часто случалось, Коба был в мундире генералиссимуса. Насмешливый и важный. На столе лежали еще не переведенные телеграфные сообщения агентств о речи Черчилля… Я стал переводить:

– «Свою речь Черчилль начал с цитаты из Байрона: “Кто превзошел всех, должен помнить о ненависти тех, кто отстал”…»

– Наша армия стоит по всей Европе, – усмехнулся Коба, – а мы отстали, как считает империалист товарищ Черчилль?! Продолжай…

– «После чего Черчилль заговорил о русской экспансии “От Щецина на Балтике до Триеста на Адриатике над европейским континентом опустился железный занавес”… Он призвал США с Англией объединиться против советской угрозы. “Никто не знает, где пределы и есть ли пределы этой беспощадной коммунистической экспансии… И это уже касается не только Восточной, но и Центральной Европы. Во Франции и Италии влияние коммунистов чрезвычайно велико, там их партии представляют пятую колонну – вызов христианской цивилизации… Из того, что я понял при встречах со Сталиным и русскими, скажу одно: ничто не производит большего впечатления на них, чем сила. И ничто не вызывает у них меньшего уважения, чем слабость”. Далее Черчилль потребовал от Америки и Британии увеличить военную мощь. “От масштаба нашей вооруженности сейчас зависит наша безопасность”…»

Надо было видеть ярость Кобы, когда я переводил. Желтые глаза пылали! Но, когда я закончил, Коба… зааплодировал! Потом сказал:

– Между нами говоря, товарищ Черчилль очень помог нам в войну. Не оставил нас своей заботой и в мирное время. – И добавил, глядя на меня в упор: – Он поможет нам теперь сделать главное – вовремя разъединиться с империалистами! Спасибо ему…

Я заметил:

– У меня до сих пор ощущение, что он хорошо прочел телеграмму Кеннона.

– Да нет, это общий, вечный, завистливый голос Запада, когда он начинает чувствовать нашу силу. Это испытали все русские цари…

В этот момент вошли они – весь новый ареопаг (не было только Молотова, он уехал в Лондон на совещание министров иностранных дел).

Я впервые увидел их всех вместе: Берия, блестя лысиной и старомодным пенсне, стоял напротив Кобы. Рядом с ним – новый главный идеолог Жданов, маленький полный человек с отечным лицом и мешками под глазами (дурное сердце и дурной сон – все это «на лице налицо», как любил говорить Коба). Про Жданова ходили слухи, будто он могущественный, всесильный любимец. Но могу вас уверить, этот Всесильный на самом деле был жалким сердечником, горьким пьяницей, пытавшимся водкой залить постоянный, панический страх перед Кобой. На этом несчастном холуе Коба постоянно вымещал свое дурное настроение.

Рядом со Ждановым – Маленков, еще один новый фаворит, этакая огромная жирная жаба, умелый аппаратчик, новый «каменный зад», которым Хозяин потом заменит старый – Молотова. От постоянного сидения в кабинете – бледное, тусклое мучнистое лицо. Оба новых холуя должны были демонстрировать ненависть друг к другу. Они знали: это вызывает благоволение Кобы и успокаивает его подозрительность.

Поодаль стояли двое «молодых наследников», как их называли тогда в партии, – заместитель главы правительства Вознесенский с умным, приятным лицом (наследник в правительстве), и Кузнецов, вчерашний вождь Ленинграда, внешне напоминавший убиенного Кирова, ныне секретарь ЦК (наследник в партии). Эти «глупцы-молокососы», как окрестил их Коба, постоянно демонстрировали союз, сплоченность и преданную дружбу. Не понимая, что это смертельно опасно.

И сейчас они, над чем-то смеясь, переговаривались друг с другом. Если бы они видели, как смотрел на них Коба! Не замечали они и насмешливый взгляд Берии, хорошо изучившего Кобу. Сбоку от группы топтался главный шут – простодушный весельчак Хрущев с детским наивным лицом. Эта личина веселого Ивана-дурака была, на мой взгляд, самой умной маской.

Всех их объединял безграничный, завораживающий страх перед моим великим другом.

Начал Коба.

– Рассаживайтесь товарищи… – И мне: – Очень кратко записывай содержание выступлений.

Но выступлений не было. Говорил он один.

– Вчера в Америке товарищ Черчилль выступил с провокационной речью. Вы о ней подробней прочтете в завтрашней «Правде». Сей господин призывает братьев-империалистов не церемониться с нами. Товарища Черчилля раздражает победа коммунистической идеологии в странах Восточной Европы. Он хотел бы вернуть предвоенный мир. Поблагодарим товарища Черчилля, давнего поджигателя войны…

Помню, я вздрогнул. «Поджигающие войну» – именно так называл Черчилля и западных демократов… Гитлер!

В это время принесли очередную телефонограмму.

Коба прочел.

– Сообщают, что руководители США и Англии, Трумэн и Эттли, открестились от призывов Черчилля. – Голос Кобы стал металлическим. – Поздно, господа. Мы тоже могли бы сделать вид, будто ничего не случилось, но это не в наших интересах. Мы будем трактовать речь товарища Черчилля как прямой призыв к войне с СССР и лагерем социализма. Сегодня товарищ Сталин даст соответствующее интервью «Правде» и постарается сказать об этом прямо нашему народу и мировой общественности. Повторюсь, очень хорошая и своевременная для нас речь… Мижду нами говоря, после войны у нас в обществе появились неверные настроения. Некоторые представители интеллигенции позволяют себе открыто восхищаться западным образом жизни, преступно забывая, что в мире идет борьба классов. Спасибо тебе, товарищ Черчилль, что ты вернул нас к действительности. И напомнил о нашей главной задаче…

Здесь он остановился и о главной задаче тогда ничего не сказал.

И я, и ареопаг – мы пропустили эту фразу. Мы по-прежнему не понимали, что за главная задача имелась в виду!

Коба продолжал:

– Теперь насчет нашего отставания, о котором упомянул этот мерзавец… Это не так, и это… так! Все мы помним, как Черчилль и империалисты долго не открывали второй фронт, желая как можно больше обескровить нас. Но произошло обратное. Истекая кровью, теряя сотни тысяч в сражениях, мы создали самую сильную армию в мире… У господ империалистов сейчас осталось единственное преимущество – атомная бомба. Это очень серьезное преимущество. Наша задача – в кратчайший срок ликвидировать его. Это раз. И два: с сегодняшнего дня мы возобновляем нашу борьбу. Мы должны пресечь настроения благодушия и идеологической слабости… Я недавно прочел, как один из наших военачальников написал: «Война закончилась, и можно наконец пожить спокойно»! Как бы не так! Если мы заживем спокойно, мы больше не большевики. Мы, большевики, живем для трудностей – вот зачем мы пришли в мир. Мы пришли переделать этот мир. Кто хочет покоя – наш злейший враг. Зарубите себе это на носу. Мы прифронтовое государство – главная крепость социалистического лагеря, окруженная – кем? Врагами!

Берия захлопал. За ним – все присутствующие и я, конечно. Но Коба жестом остановил овацию и продолжил:

– А что мы имеем? Лаврентий докладывает: оказывается, в столице недавно раздавались такие же искренние, жаркие овации! Я говорю о вечере поэтессы Анны Ахматовой. Спрашивается – почему ее так приветствовали? Я к тебе обращаюсь, Андрей.

– Враги, – сказал Жданов, отвечавший в новом Политбюро за идеологию.

Берия улыбнулся.

– Лаврентий правильно улыбается. Если бы хлопали только враги! Вот, например, здесь присутствует мой старый друг, товарищ Фудзи. Он, большевик со дня основания партии, все ладони отбил, хлопал, как наивная институтка. – (Берия снова чуть улыбнулся, а я… я никак не привыкну, что следят повсюду и доносят обо всем.) – Впрочем, после тех мест, где он побывал, и говно – пирожное!.. – (Он впервые упомянул о «тех местах».) – Эти вольнодумы, – продолжал Коба, – между нами говоря, опаснее открытого врага. Они сегодня наши, но завтра могут быть чужие… И если товарищу Фудзи с его революционным прошлым нетрудно осознать свои ошибки, то для других они могут стать роковыми… Теперь о самом тревожном: разболтались военные!

 

Падение маршала Жукова

В комнату вошел молодой, черноволосый, кровь с молоком, красавец. Он держал в руках тоненькую папку (портфели и оружие сдавали при входе на дачу).

– Кто не знаком – познакомьтесь: генерал-полковник товарищ Абакумов. Много и хорошо поработавший в нашей военной контрразведке. Я думаю, мы рекомендуем его на пост нового министра госбезопасности. Возражения есть? Нет… Сейчас наш новый министр товарищ Абакумов прочтет нам выдержки из «прослушки» некоторых телефонных бесед. Вы услышите, о чем болтают между собой два негодяя – генерал-лейтенант Гордов, которому мы с вами присвоили звание Героя Советского Союза, и его начальник штаба, так же увешанный нами высокими наградами. Приступай, Абакумов.

Абакумов как-то торжественно (еще бы – вступление в должность!) начал читать:

– «В квартире гражданина Гордова была установлена «прослушка», как выяснилось, не зря. Оперативной техникой зафиксирован следующий разговор по телефону. С Гордовым говорит его начштаба Рыбальченко: “Вот жизнь настала – хоть ложись и помирай. Как все жизнью недовольны, прямо все в открытую говорят: в поездах, в метро – везде прямо говорят”. Гордов: “Эх, сейчас все построено на взятках и подхалимстве, а меня обставили в два счета, потому что я подхалимажем не занимаюсь”. Рыбальченко: “Да посмотри, что делается кругом, голод неимоверный, все недовольны. Газеты наши – сплошной обман, так все говорят. Министров сколько понасажал, аппарат раздули. Как при царе было – поп, урядник, староста, на каждом мужике семьдесят семь человек сидели, – так и у нас сейчас…”» Стоит ли читать дальше эту контрреволюционную мерзость, товарищ Сталин?

– Стоит или не стоит – не тебе решать, Абакумов, – мрачно ответил Коба, – твое дело читать.

Абакумов продолжил декламировать свою страшноватую пьесу:

– «Оперативной техникой в тот же день в девятнадцать тридцать семь в квартире Гордова зафиксирован следующий разговор между Гордовым и его женой Татьяной. Гордов: “Что сделал этот человек… Разорил Россию и больше ничего. Почему я должен идти к Сталину – просить и унижаться перед…” Далее идут оскорбительные и похабные выражения в адрес товарища Сталина. “Я его видеть не могу, дышать с ним одним воздухом не могу, а ты меня толкаешь, говоришь – иди к Сталину. Инквизиция сплошная, люди же просто гибнут. Эх, если бы ты знала хоть что-нибудь… Ты думаешь, что я один такой? Совсем не один, далеко не один”. Жена: “Люди со своими убеждениями раньше могли пойти в подполье, что-то делать. А сейчас заняться даже нечем. Хотят сломить даже такой гордый дух, как Жуков”…»

– Видите, в подпольщики собираются, – сказал Коба. – Ну, всю эту подпольную группу товарищ Абакумов уже арестовал. Но ведь мерзавец Гордов прав – он такой не один, совсем не один. И разговоры эти не случайны… Дух зародился такой в некоторых из армейской верхушки… Им кажется, что им не додали за победу. Особенно это касается товарища Жукова. В последнее время очень огорчает «прослушка» разговоров Главнокомандующего нашими сухопутными войсками… Давай, Абакумов, изложи, так сказать, краткое содержание.

– Увлеченный собственными амбициями, – начал Абакумов, – товарищ Жуков считает, что заслуги его недостаточно оценены. Позволяет себе открыто заявлять это в разговорах с подчиненными, приписывать себе все успехи во всех операциях Великой Отечественной войны…

Коба походил по комнате. Наконец сказал:

– Возникает понятный вопрос: может ли он оставаться Главнокомандующим нашими сухопутными войсками и к тому же заместителем министра и начальником Военной администрации в Германии? Не закружилась ли голова у способного военачальника от такого количества постов? И не слишком ли он оказался молод и неподготовлен, чтобы быть членом ЦК нашей партии?

(Коба не прощал, когда человек начинал чувствовать свою значимость. Значимостью должен был награждать только он, Коба. Его ревность к Жукову, главному маршалу Отечественной войны, возникла, уверен, задолго до победы. Не случайно Коба захотел сам принимать Парад. Соратники конечно же сделали вид, что они в восторге. Кобу стали учить ездить верхом. Он взгромоздился на самую смирную лошадь, но она… тут же понесла! Мой друг вылетел из седла. Забывший за войну про всеслышащие кремлевские уши, Жуков посмел пересказать эту комическую историю, и это тоже явилось его большой ошибкой.)

– А я думаю, что не все так просто. Недаром злобные враги народа Гордов и Рыбальченко так славят товарища Жукова, – поспешил вставить Жданов.

– И входят в его окружение, – добавил Абакумов.

– Продолжай, Абакумов, – велел Коба.

– В последнее время участились случаи крушений самолетов. Оказалось, в руководстве ВВС орудует целая преступная группа американских шпионов. Нами арестован маршал Худяков, получена санкция на арест командующего ВВС маршала Новикова, есть еще громкие имена. Они принимали с заводов самолеты заведомо с дефектами. Это привело к катастрофам и человеческим жертвам. Кстати, все они числятся большими друзьями Святого Георгия Победоносца – как в подхалимском рвении один из них назвал товарища Жукова.

 

Холодная война

-Неплохо было бы Абакумову допросить самого товарища Жукова, – усердствовал Жданов.

Берия непроницаемо молчал. Но Коба будто не слышал Жданова. Он сказал:

– Видите, как много мы с вами сразу заметили. Все потому, что товарищ Черчилль нас мобилизовал. Зрение вмиг стало острее. Напомнил нам империалист, спасибо ему, что в нашу нынче плохо закрытую дверь сильно дуют капиталистические ветры. Я хочу, чтобы вы осознали новую и главную задачу – эту дверь мы сейчас закроем, и накрепко. Покойный мерзавец Геббельс был прав. В области идеологии врага должна встречать такая же армия, как на поле боя. Ни одного дня без разоблачения чуждых идей! Ты понял, Андрей? – обратился он к Жданову. – Идеология – твоя епархия. Наводи порядок! Иностранцы – засранцы… Этого, между нами говоря, не понимает наша интеллигенция, постоянно преклоняющаяся перед Западом. К сожалению, традиция низкопоклонничать идет у нас со времен Петрухи, – (так он часто называл Петра I). – Особенно к этому склонна интеллигенция еврейской национальности…

(Как засверкали глаза присутствующих! У нас на Кавказе, в нашем Вавилоне, никогда не было антисемитизма. В России – совсем другое дело. В народе говорят: «С антисемитизмом и водка крепче, и сахар слаще».)

– Следует напомнить народу, – говорил Коба, – что самый последний советский человек стоит на голову выше любого высокопоставленного буржуазного чинуши… – (Уже завтра сей афоризм зазвучит из всех радиоприемников.) – Подведем итоги, товарищи. С сегодняшнего дня мы начинаем нашу мирную войну. Беспощадное разоблачение господ космополитов, пресмыкающихся перед иностранцами. Придется крепко ударить по некоторой нездоровой части интеллигенции. Наша недоработка – мы не успели хорошенько ее почистить перед войной. Займемся этим сейчас. Мы напомним забывчивым товарищам про диктатуру пролетариата. Борьба должна вестись на всех направлениях. Вот почитал я наши исторические труды… Тебе, Андрей, надлежит выяснить, кто там пишет все это безобразие: паровой котел изобрел англичанин, электрическую лампочку – американец, радио – итальянец, самолет первыми испытали американцы… Разберись с бездельниками-историками. Надо выявлять приоритеты русской науки. Чтобы талантливый наш народ мог гордиться своим великим прошлым…

Мне показалось тогда, что я ухватил главное – возобновлялась знакомая идеологическая война с привкусом антисемитизма. Но как же я ошибся! Как всегда, я не понял планетарного замысла моего великого друга.

Пойму я его только потом.

– Что же касается Жукова… – продолжал Коба, – Он способный маршал. И тут спешить не надо. Я предлагаю отправить его командующим на юг в Одесский округ. Пусть отдохнет у моря, поймет свои ошибки.

Наш греческий хор дружно закивал.

(Впоследствии Черчилль объявил свою речь началом холодной войны между Западом и Востоком. Но ни он, ни мы не знали, что она явилась началом еще одной войны. Мой неутомимый друг-революционер собрался в очередной поход на собственную страну.)

 

Великий музыковед

– А теперь, – сказал Коба, – немного развлечемся. Садись за рояль, Андрей.

Великолепный «Стейнвей» стоял в Большой столовой рядом с радиолой. (Эту радиолу подарил Кобе «империалист Черчилль». У Кобы была огромная коллекция пластинок, на которых он сам делал отметки: «Дрянь», «Здорово!» и так далее.)

Жданов послушался.

– Сыграй нам Чайковского… допустим, из «Пиковой дамы»…

И Жданов начал играть. Все с уважением глядели на него (он был единственный в Политбюро, игравший на рояле). Правда, скоро он сбился.

– Простите, Иосиф Виссарионович. Играть умею, а вот хорошо не умею. Но вы сказали – сядь…

– Сесть все успеют, и ты тоже! – Острил Коба всегда нехитро. – Теперь сыграй нам, как договорились.

Жданов снова заиграл, но тотчас был прерван:

– Что играешь, объяви.

– Шостакович. Симфония.

– Это симфония? – усмехнулся Коба. – Это какофония. И потому господам империалистам нравится. Следует обсудить творчество указанного товарища. Эти выкрутасы чужды народному вкусу! Не так, как мы с вами только что слышали, сочинял Чайковский. Продолжай, Андрей! Теперь сыграй товарища Прокофьева.

И опять заиграл несчастный Жданов. И опять был прерван Кобой:

– А это другой вольнодум… Товарищ Прокофьев слишком долго жил за границей и вот решил навязать нашему народу свои эксперименты. Я думаю, ты, товарищ Жданов, дашь им справедливую оценку. Но вправлять мозги нашим горе-интеллигентам будем постепенно. Начнем с писателей. Ты отправишься в Ленинград, соберешь интеллигенцию и обстоятельно покритикуешь товарища Ахматову – эту музейную редкость из мира теней. К ней пристегнешь в пару кавалера – какого-нибудь литератора-антисоветчика. К сожалению, долго искать не придется. Их нынче пруд пруди. И в конце речи спроси зал, строго спроси: «А почему они до сих пор разгуливают по садам и паркам священного города Ленина?»

– Арестуем старуху прямо в зале, – сказал Жданов.

– Не надо… Пока этих слов достаточно… После чего примешься за музыку, за парочку – Прокофьев и Шостакович…

– Но кого-то надо арестовать? – не унимался Жданов.

– Лаврентий предлагает арестовать первую жену Прокофьева. Она испанка – чуждый элемент. Есть другие мнения?

Других мнений не было.

– Разоблачения вредной идеологии должны теперь печататься в газетах каждый день.

Вошел Поскребышев.

– Привез товарищей Шостаковича и Прокофьева.

– Товарищей Шостаковича и Прокофьева, пожалуй, отправьте домой. Пусть тревожатся, почему их не приняли. Ими займемся позже.

– Они давно тревожатся, товарищ Сталин, – усмехнулся Берия. – Шостакович в воскресенье жег свой дневник, а Прокофьев вчера до утра сжигал годовой комплект журнала «Америка».

– Твоя мысль понятна, Лаврентий. Но повторяю: арестовывать не будем. Они еще пригодятся в хозяйстве.

– Прибыл также товарищ Эйзенштейн с актером товарищем Черкасовым и министром товарищем Большаковым, – доложил Поскребышев.

 

Великий историк

-Пусть подождут. – И Коба обратился к соратникам: – Зачем я пригласил товарища Эйзенштейна? Вы все знаете его фильм об Иване Грозном. Замечательная работа. Теперь Эйзенштейн снял вторую серию… лучше бы остановился на первой. Товарищ ничего не понял в Истории. Изобразил опричников как последних бандитов. Иван Грозный, этот великий человек со стальным характером, в фильме то лютый зверь, то безвольный Гамлет…

– Товарищ Абакумов предлагает выяснить, для чего он это сделал, – сказал Берия.

– Сморозил глупость, Лаврентий. Товарищ Эйзенштейн нужен.

Он нажал на звонок.

Они вошли – кругленький, полный Эйзенштейн с совершенно лысой, непомерно большой головой и длинный, узкий с медальным профилем самый популярный актер страны – Черкасов. За ним, сгорбившись, стараясь быть как можно меньше, шагал несчастный, вечно испуганный министр кинематографии Большаков.

Соратники сидели за столом и во время беседы не проронили ни слова. Они будто вымерли. Но Коба к ним и не обращался, словно их не было.

Перед ним лежала бумага, он иногда в нее заглядывал…

Он прошелся по комнате, потом спросил:

– Хорошо ли знаете отечественную историю, товарищ Эйзенштейн?

После роли Великого Мелиоратора, Великого Архитектора и Великого Музыковеда он играл Великого Историка.

– Известно ли вам, к примеру, – продолжал Коба, – что Иван Грозный ввел монополию на внешнюю торговлю? После Ивана ее введет только великий Ленин. Известно ли вам, что Иван до нас, большевиков, беспощадно воевал с оппозицией внутри государства? В разгроме оппозиции была огромная заслуга созданного Иваном опричного войска. Это, если хотите, предшественник нашего ЧК. Известно ли вам, что главный опричник Малюта Скуратов был крупным военачальником, геройски павшим в войне с Ливонией? Но в вашем фильме опричное войско – это какие-то убийцы, дегенераты, что-то вроде их ку-клукс-клана. Мы верим, что это не был злой умысел, вы просто плохо изучили историю, товарищ Эйзенштейн. Мы посоветовались в Политбюро и решили поручить вам исправить ваши серьезные ошибки и кардинально переработать фильм. Нам очень важно теперь, – здесь Коба остановился и, внимательно посмотрев на Эйзенштейна, повторил: – теперь показать прогрессивную роль опричнины, беспощадно уничтожавшей врагов народа. Мы не просим вас лакировать или фальсифицировать историю. Мы требуем от вас правды, суровой, но нужной нам, революционерам, правды. Иван не был жесток. Интересы страны заставляли его быть беспощадным… При этом не бойтесь говорить о действительных ошибках товарища Ивана. И говорить во весь голос! Его главная ошибка – он не сумел довести до конца свою борьбу с оппозицией… не сумел дорезать несколько оставшихся феодальных семейств. Тут товарищу Грозному помешал товарищ Бог. Ликвидирует, к примеру, Иван семейство князя – оппозиционера, а потом год кается, замаливает эти, с позволения сказать, «грехи». Вместо того чтобы продолжать непрерывно, беспощадно действовать. Проводить в жизнь свой собственный лозунг… – Коба посмотрел в бумажку. – «Как конь под царем без узды, так и царство без грозы»… Что делать, он не сумел стать до конца большевиком, – он улыбнулся.

– Все выполним, Иосиф Виссарионович, – заторопился министр.

– Это выполнять не вам. А вы что же молчите, товарищ Эйзенштейн?

– Постараюсь, товарищ Сталин, – глухо прозвучал его голос.

– Уж постарайтесь, и очень постарайтесь, это в ваших интересах, поверьте, – мрачно отозвался Коба.

– Нужны будут средства, – заметил министр.

– О средствах не беспокойтесь. Средства, любые, на подобный фильм у нас есть.

Эйзенштейн был бледен. Соратники тоже не порозовели. Только сейчас мы начали понимать, что присутствуем при крутом повороте Истории. Коба не просто возвращал страх. В наглухо закупоренной стране он собирался беспощадно дорезать… И каждый из нас тогда подумал: кого?

Правда, Эйзенштейн Кобу обманул. Он, говоря образно, поспешил сбежать, то бишь вскоре умер.

 

«И дам им отроков в начальники…»

После ухода киношников Коба опять развеселился (вообще весь этот последний период у него были постоянные перепады настроения).

– А ну-ка, Андрей, сыграй нам что-нибудь пободрее. Лезгинку, что ли!

Жданову это, видно, было не впервой. Он заиграл легко, весело.

Коба вскочил. И медленно, важно перебирая ногами, начал изображать нечто, напоминавшее танец. При этом остальные члены ареопага (и я, конечно!) громко били в ладоши, стараясь попадать в такт музыки, и столь же дружно выкрикивали:

– Товарищ Сталин, какой же вы крепкий!

Настроение его переменилось так же внезапно. Он вдруг остановился и сказал мрачно:

– Нет, нет, я долго не проживу.

– Вы еще очень долго будете жить, вы нужны народу! – дружно кричали мы.

Но Коба покачал головой:

– Физиологические законы необратимы. – Он посмотрел на Вознесенского и Кузнецова. – А на хозяйстве останутся вместо меня они. Им принимать хозяйство…

Вознесенский и Кузнецов заулыбались… вместо того, чтобы облиться потом от страха.

– Ну как… готовы? – усмехнулся Коба.

Глупцы радостно закивали. Они плохо знали Кобу.

Берия улыбался. Он знал его хорошо.

После окончания этого нашего заседания Политбюро я отдал ему краткий конспект. Я хотел уходить, но он меня задержал.

– Видал, как обрадовалась наша молодежь? «Всегда готовы наши пионэры!» Помнишь Библию? Высшее наказание, которое придумал Бог, – каково оно?

Я молчал.

– Плохо учился, оттого не помнишь. «И дам им отроков в начальники, и дети будут господствовать над ними… и юноша будет нагло превозноситься над старцем…»

Я понял: они обречены.

 

С правом на убийство

Коба заходил по комнате, раскуривая трубку. Он начал рассуждать. Приступы старческой говорливости теперь стали у него частыми. Но в этот раз рассказывал интересно:

– Политик должен уметь обращаться с людьми. Да, люди легко обкатываются, как камешки в океане. Но это все разные камешки. Например, с Эйзенштейном, как со всеми интеллигентами, надо страхом. Они большие трусы… А с военными – или пулей или… лаской. Вот маршал Василевский, как сообщили мне осведомленные товарищи, терпеть меня не мог. Ну, если бы это происходило в мирное время… там понятно, что с ним делать. Но это были первые дни войны, когда подобных блестящих военачальников следовало особо ценить. Я попросил его дело. У него отец оказался сельским священником. Товарищ Василевский, как и положено партийцу, с отцом – служителем культа не общался, но конечно же очень страдал… все-таки отец. И вот я как-то вызываю товарища Василевского. В конце беседы вдруг ему говорю: «А вы мой должник». И пишу на бумаге серьезную сумму. Он вылупился, смотрит – не понимает. «Ну как же, говорю, жизнь сейчас трудная, идет война, и я вашему старику регулярно высылаю деньги будто бы от вас». И кладу перед ним квитанции о переводах. «Вы уж давайте, помогайте сами, не разоряйте меня… у меня ведь тоже семья». Василевский, клянусь, заплакал и стал весь мой. С тобой, Фудзи, я тоже часто бывал добр. Я ведь тебя хорошо знаю: с тобой или пулей или лаской… Кстати, Лаврентий… он очень не любит тебя… он понял, что перед арестом ты условился со своими агентами. Оттого они не шли ни с кем на контакт. Лаврентий предложил допросить тебя крепко, чтобы все выяснить. Но я сказал: «Фудзи боится только черта и меня. Если вы начнете его пытать, вам придется его убить… Потому что Фудзи – железный парень. А я не хочу его терять»… Короче, товарищ железный парень, точнее, железный старик, я вновь беру тебя к себе на работу.

Оказалось, пока я сидел, Коба провел реорганизацию разведки. До этого специальные службы разведки и диверсий были и в Министерстве обороны (ГРУ), и в Министерстве госбезопасности. Теперь их работой должен был руководить единый Комитет информации во главе с министром иностранных дел Молотовым. Таким образом, весь аппарат МИД так же становился легальной частью разведки.

Но одновременно были созданы два особых Бюро.

Бюро номер один – для операций террора и диверсий за границей. И Бюро номер два – для ликвидации нежелательных лиц внутри СССР. Оба Бюро официально подчинялись министру госбезопасности. Но в обоих секретнейших Бюро Коба создал особые сверхсекретные Подразделения Х, подчинявшиеся только ему и выполнявшие только его задания.

В этих Подразделениях Х служили всего по два десятка постоянных сотрудников плюс полсотни негласных, работавших под крышей МИД и различных учреждений.

В Подразделении Х числился отныне и я. Мы имели право устранять любых лиц как вне, так и внутри страны.

Я не знал, что делать, когда Коба объявил мне об этом. Я не хотел больше убивать. Но теперь опять был должен.

Я уходил, когда он спросил меня:

– Слыхал, какой идиот этот империалист?

Я с изумлением посмотрел на него.

– Не понял? Черчилль, – засмеялся Коба. – Человек Лаврентия в Штатах сообщил, что после речи в Фултоне Черчилль поперся на какой-то обед. Там была черная икра. Империалист, набрав ложку икры, сказал: «А знаете, дядюшка Джо присылал мне эту вкуснейшую штуку регулярно и помногу. Но теперь черта лысого получу хоть зернышко!» Товарищ Сталин велел посылать ему двойную порцию. Может, мудак поймет, как он нам помог своей речью!

Еще бы! Ведь именно после этой речи Коба задумал начать.

 

И опять началось!

Все эти годы… Они для меня сливаются в одно грандиозное, кровавое…

Поползли слухи об арестах все новых генералов из окружения Жукова. Взяли начальника его штаба. Об этом говорили шепотом военные. Но дальше случилось то, о чем шепотом заговорила вся страна. Исчезла любимица Жукова – знаменитая певица Русланова.

Русланова была не просто певица – она являлась одним из символов нашей Победы. После взятия Берлина у стен рейхстага Жуков приказал собрать баянистов со всей армии… На ступенях разбомбленного немецкого парламента под победный оркестр тысячи баянистов и восторженный рев солдат Русланова пела наши народные песни!

Она была женой друга Жукова, казацкого генерала.

Генерала арестовали дома и привезли к нам на Лубянку. Ее, кажется, взяли на гастролях… Помню, в эти дни Коба, перебирая пластинки, поставил знаменитые руслановские «Валенки»… Прослушал до конца, вздохнул:

– Типичная кабацкая песня! Кабацкая, крестьянская Русь… Недаром Русланова из крестьян… Сколько дерево не красить, будет дерево зеленым… К себе в дом тащить барахло, проклятое «мое»! – это в крестьянстве неистребимо. Вот где – главная угроза для нас в будущем. Русланова у стен рейхстага пела, а в это время ее муженек, советский генерал, вагоны с мебелью и фарфором отправлял в свой дом, в Москву. Оба они дружки Жукова. И это она, советская артистка, придумала называть Жукова Георгием Победоносцем. Икону подарила ему Святого Георгия. И коммунист товарищ Жуков взял икону! Он ведь тоже крестьянин в душе… Дочь Кагановича притащила домой великолепную люстру. Оказалось, маршал Жуков выбросил ее за ненадобностью – столько добра навез из Германии… Как же ему не стыдно! Большевик-маршал – мародер! – негодовал Коба.

Но я вернулся из лагеря, помню, Берия докладывал ему о генералах, вывозивших из Германии целые вагоны с добром. Мой друг Коба тогда лишь вздохнул:

– Что делать, так положено на войне. Варварское это занятие – война, и делает варварами участников.

Сейчас же Коба объявил это мародерством, невозможным для офицера-большевика… Так они попались в этот капкан, поставленный великим предусмотрительным Кобой… Всем арестованным «генералам-мародерам» задавали теперь обязательные вопросы о мародерстве опального маршала. Было ясно: Жукову – крышка, это вопрос ближайшего времени.

Но когда торжествующий Берия пришел с очередными показаниями на опального маршала, Коба вдруг мрачно посмотрел на него. И Берия замолчал.

Никто из нас не мог осмыслить в тот момент всей шахматной партии, которую разыгрывал Коба. Не понимали мы, в какие бездны он уже тогда глядел.

 

Конец Бенеша

Моим первым заданием в Подразделении Х Бюро номер один стала Чехословакия.

После письма Черчилля Коба решил не церемониться.

– Мы уложили на поле боя миллионы солдат, чтобы иметь безопасные границы в Восточной Европе, – сказал он мне.

(Теперь «наши границы» оказались… в Центральной Европе – в Чехословакии!)

Закончил Коба кратко:

– Хватит с ними нянькаться! В Чехословакии был жестокий неурожай. Мы спасли их в этом году от голода. Но как, ты знаешь, товарищ Сталин не меценат. Пусть расплачиваются. Короче, Политбюро… – (так он себя все чаще называл), – решило дать пинок под жопу буржуазному правительству. Президентом Чехословакии станет хорошо знакомый тебе коммунист товарищ Готвальд. – (Я знал Готвальда по работе в Коминтерне, перед войной он долго жил в Москве.) – Привезешь его ко мне в воскресенье.

Я отправился в Прагу. В воскресенье, когда члены буржуазного правительства, не зная о «пинке под жопу», отдыхали за городом на своих виллах, с аэродрома нашей воинской части под Прагой вылетел самолет. На нем я вез в Москву товарища Готвальда. Он сильно нервничал, весь полет курил и много пил.

В Кремле его принял Коба. Краткое содержание беседы: «Никаких социал-демократических прикрытий больше не потерпим, в Чехословакии должен быть коммунистический строй. После взятия вами власти, думаю, вам следует выдвинуть хороший лозунг: “С Советским Союзом на вечные времена”. Уверен, этот ваш лозунг обязательно подхватят все дружественные страны Восточной Европы. Мы вам верим, товарищ Готвальд».

Готвальд был очень испуган. Он долго благодарил Кобу за доверие. Потом начал «мэкать-экать», мялся, но все-таки сказал, что не хочет крови, а президент Бенеш, конечно, не согласится добровольно уступить власть.

Коба прервал зло:

– Сказали глупость, товарищ Готвальд. Вы – коммунист. Коммунизм не строят в белых перчатках. Кровь будет, если потребуется. Хотя, думаю, товарищ Фудзи все организует по возможности мирно.

Повторюсь: я, как и Готвальд, не хотел крови. Я попросил Кобу выпустить из тюрьмы нашего старого друга Вано Цхакая – он как никто годился для подобных дел. К тому же в конце тридцатых работал нелегалом под крышей посольства в Праге. Вано был старым большевиком, участвовал с нами в знаменитом захвате золота в Тифлисе. Великой ярости был боевик. Коба мрачно согласился.

– Может, примешь его перед поездкой? Для него это будет таким подарком…

– Я выпустил тебе этого троцкистского шпиона… достаточно!

Видеть старого друга он не хотел!

Я улетал в Прагу. Вместе со мной летел Вано Цхакая. Он был без зубов. Его руки были сильно воспалены – надевали наручники с шипами… К счастью, он вовремя согласился признать себя английским шпионом (хотя это было нелогично, он всегда работал в Чехословакии), так что руки остались целы.

(До сих пор гадаю, зачем Кобе нужны были эти признания. Но уверен: для того, чтобы презирать тех, кого он сажал.)

В Праге мы вставили Цхакая отличные зубы. Вскоре из Москвы прибыл специальный поезд с тремя тысячами наших солдат, переодетых в штатское.

Я поехал уговаривать президента Бенеша… Он принял меня ночью в Пражском Кремле. Говорить пришлось немного. Я положил перед ним его долговое обязательство. Оно было подписано им в сороковом году после прихода немцев в Прагу. Он тогда взял у нас большую сумму, чтобы, покинув Чехословакию, безбедно жить в эмиграции (его счета в Чехословакии были арестованы Гитлером).

Далее разговор был самый банальный.

– Эта бумага сильно подорвет образ независимого политика Бенеша, любимого вашим народом. Но зачем? Сопротивление бесполезно. Подготовлены рабочие дружины. К ним присоединятся переодетые в гражданское наши солдаты. Короче, вам решать: уйдете без крови или с большой кровью, но все равно уйдете?

Бенеш выполнил наши условия, и Готвальд стал президентом.

Так что обошлись без крови. Что же касается загадки самоубийства министра иностранных дел Массарика, выбросившегося в эти дни из окна своей квартиры, сказать ничего определенного не могу. Но я к этой крови отношения не имею. Возможно, мой друг Цхакая мог бы рассказать об этом куда подробнее.

Коба наградил меня орденом. Однако наша с ним идиллия вскоре была нарушена. Все началось с истории Валленберга.

 

Тайна Валленберга

В 1947 году я узнал о Рауле Валленберге. Этот шведский дипломат в Будапеште спас тысячи евреев. Передавал им шведские охранные паспорта, изготовленные им собственноручно, на самом деле никакой силы не имевшие. По этим паспортам евреи выезжали в Швецию. Чтобы немцы верили этим документам, платил большие взятки. Такой конвейер спасения наладил этот замечательный швед.

Был он из знаменитого рода Валленбергов – богатейших шведских магнатов. В свое время наши агенты похитили у них секрет производства подшипников. Тем не менее семья Валленбергов оставалась к нам расположена и в сороковом даже помогала заключить мирный договор с Финляндией. Перед войной с Гитлером их банк содействовал нам в покупке столь нужного для самолетов никеля.

Валленберг исчез сразу после освобождения Будапешта нашими войсками. Говорили, что его пригласили в наш штаб и более его никто не видел. По грубой страстности, с которой мы это отрицали, я конечно же все понял.

Семейство Валленбергов неоднократно посылало в СССР запросы, но тщетно – мы объявили, что ничего не знаем о его судьбе.

Я сумел выяснить, что арест действительно был, и осуществлен он по распоряжению высшего военного руководства. Кого-то волновала личность Валленберга, а скорее, информация, которой он владел.

Я много думал о том, что же это была за информация? Попытаюсь изложить свои суждения…

Как известно, накануне гибели Рейха его вожди пытались спастись с тонущего корабля. Вождь Рейха номер два Гиммлер решил наладить связи с Западом через шведа графа Бернадотта, торгуя судьбой евреев в концлагерях.

Но были в Рейхе люди, уверенные, что надо вести переговоры не с Западом, а со Сталиным. Так считал самый таинственный человек Рейха – «человек без тени», как его называли, гитлеровский Фуше, могущественный шеф гестапо Мюллер. На нем, как и на Гиммлере, лежала вина за гибель миллионов евреев и за концлагеря.

И с 1943 года он начинает вести удивительные беседы… После гибели несчастной «Красной Капеллы» у него состоялся интересный разговор с Шелленбергом, который тот опубликовал в мемуарах.

Мюллер с тоской говорил этому главе немецкой военной разведки о… притягательности русских коммунистических идей для немецких интеллектуалов: «Наше интеллектуальное руководство со своим неясным внутренним миром (это он о Геббельсе) не может спорить с коммунистическим Востоком…» И делает удивительный вывод: «Я все больше склоняюсь к тому, что Сталин находится на правильном пути. И если бы я мог как-то повлиять на ход дела, то мы объединили бы со Сталиным свои силы. Это был бы удар, от которого Запад со своим проклятым притворством никогда не смог бы оправиться!»

И, видимо, с конца 1944 года всеведущий Мюллер, отлично зная о деятельности Валленберга и не пресекая ее, попытался через Валленберга установить контакты с нашим руководством, точнее, со своим зеркальным отражением, нашим Фуше – Лаврентием.

Плата была та же: жизнь узников лагерей – для Валленберга и невероятные знания супершпиона Мюллера – для Берии.

Насколько состоялась эта сделка, получили ли мы Мюллера или он был убит в хаосе наступления, а может, расстрелян уже в нашем плену – я не знаю… Все мои попытки говорить об этом впоследствии с Берией решительно пресекались. Хотя, как вы увидите дальше, наши отношения впоследствии станут самыми доверительными.

Одно ясно: Валленберга с подобной информацией мы не хотели оставлять на свободе.

Между тем я был совершенно уверен, что, заручившись честным словом шведа о сохранении тайны, подобного человека можно было смело выпустить.

Освобождение Валленберга необычайно помогло бы мне наладить контакт с могущественнейшим кланом, дало бы возможность сильно укрепить позицию моей фирмы, через которую я создавал нашу агентурную сеть в Скандинавии… Время для работы было самое удачное, и, пользуясь беспомощностью Финляндии, работать в Скандинавии было одно удовольствие.

Я решил переговорить с Кобой.

(Кстати, после войны я уже не был князем Д., пользовался совсем другой легендой. Но подробности своей послевоенной работы и то, под чьим именем я работал, сообщать не имею права.)

 

Лаборатория Х

Однако прежде чем говорить с Кобой, следовало выяснить, жив ли Валленберг. Мне удалось узнать немного: с 1946 года швед был закреплен за Лабораторией Х, но остался ли он в живых?

В Варсонофьевском переулке стояло тогда некое строение (кажется, под номером одиннадцать). Здесь и находилась Лаборатория Х, преемница той самой ленинской лаборатории ядов, основатель которой (как я уже рассказывал) отдыхает в Кремлевской стене.

В конце сороковых ее возглавлял человек, внешне напоминающий тех, кого изображали на антисемитских гитлеровских плакатах. В научном мире он был известен работами по лечению рака. Но в Лаборатории Х создавал и испытывал новые яды. М-ий (так его звали) изобретал так называемые бесследные яды. Они могли вызвать самые разные последствия – мгновенную смерть или смерть отсроченную, то есть инфаркт, инсульт. Они могли повлиять на психику и довести до самоубийства. Они могли спровоцировать симптомы, похожие на острое пищевое отравление, оканчивающееся смертью. Как было с Крупской или Федором Аллилуевым. Думаю, эти смерти явились одной из причин, заставившей Кобу убрать исполнителей – Ягоду и Ежова.

Короче я решил переговорить с М-им. Я увидел его в нашей столовой. Он всегда много, жадно и как-то неаккуратно ел. И всегда – с книгой, читал во время еды. В этот раз он ел окрошку, и скатерть была забрызгана кровавыми (свекольными) пятнами. Я подсел и затеял разговор о футболе. Он был страстный болельщик и ходил на стадион в любую погоду. М-ий отложил книгу и молча смотрел на меня скорбными еврейскими глазами. Он ждал начала главного разговора. Я спросил его о Валленберге. Сказал, что судьба этого человека «напрягает моих агентов-евреев». Он тотчас принялся все яростно отрицать… с легкой усмешкой, чтобы я точно понял: он у нас! Уже уходя, я сказал ему:

– Я понял, его у нас нет… Вопрос: жив?

М-ий помолчал, затем ответил:

– Хороша окрошка.

Итак, Валленберг был жив.

Прошло какое-то время, и вдруг М-ий в столовой прошептал мне:

– Завтра на «Динамо» (стадионе) перед футбольным матчем.

Он решился. Но почему?

В тот день играли две сильнейшие команды страны – «Динамо» и «ЦДКА» (Центральный дом Красной Армии, или, как еще ее называли, «Команда лейтенантов»).

Оцепление из солдат и милиции окружало стадион. Билеты спрашивали уже внизу, в метро. Милиция на конях теснила людей, выходивших из подземки, заставляя сбиваться в одну колонну. И эта бесконечная колонна двигалась на стадион.

Наконец появился М-ий. Мы прошли через служебный вход на северную трибуну. Нас встретил рев стадиона.

– Как кричат, – заметил я.

– Что делать: дома на них кричат, на работе кричат, хотя бы здесь мужики сами кричат, – удало сказал он.

М-ий конечно же пришел с постоянным «сопровождением». Они сидели за нами – двое молодых ребят. Когда «Динамо» забило гол, в реве стадиона М-ий успел прошептать:

– Ссать.

В туалет в перерыве мы отправились порознь с небольшим интервалом. Сопровождение, проводив его, встало в длинную очередь за пивом.

В щедро загаженном болельщиками туалете было множество людей. Стоя в очередь к писсуару, М-ий успел произнести еще одно слово:

– Покажу.

На следующий день я написал официальную просьбу начальству о консультациях с М-им «по поводу инъекции для ликвидации враждебного чешского политика». И вскоре получил разрешение посетить Варсонофьевский…

Из своего кабинета через подземный ход М-ий провел меня в так называемую «гостиницу».

О ней ходило много слухов. В этом специальном блоке лубянской внутренней тюрьмы сидели особо важные лица. Еду сюда носили из нашей столовой НКВД… Говорили, что в «гостиницу» к арестантам даже приводили женщин… Однако из нее обычный путь был в так называемую «Камеру Лаборатории Х», где «постояльцы» получали смертельную инъекцию.

Проходя по коридору, он толкнул меня у одной из камер, и я посмотрел в глазок. Камера и вправду напоминала гостиничный номер: высокие потолки, импортная мебель. Сидевший в кресле у столика старый человек читал книгу. Ко мне он был повернут в профиль. Голова с сильно поредевшими седыми волосами… Демонстрация конечно же была мгновенной…

Я не задал М-ому никаких вопросов. Мы просто расстались.

Встретились через день в парке Сокольники.

– Сколько ему сейчас?

– Тридцать пять, кажется, – ответил М-ий. – Перешагнул возраст Христа… Так что задержался на земле. Но, уверен, ненадолго.

И М-ий рассказал, наконец, всю историю несчастного шведа.

Когда мы заняли Бухарест, они приехали к шведу домой с приглашением прибыть в штаб группы советских войск для очень важного разговора. Хотели побеседовать по-хорошему. Но Валленберг сказал: «Если приглашаете в гости, то я не хочу к вам ехать. Если попытаетесь задержать – будет скандал». И попросил убираться.

Тогда М-ий, стоявший сзади, вколол ему инъекцию. Валленберг тотчас «вырубился» – заснул. В Москву его привезли с удобствами, в спальном вагоне, обращались как с гостем, еду носили из вагона-ресторана. Поместили в «гостиницу».

Для начала ему предложили подписать «сотрудничество». Но Валленберг наотрез отказался. Пробовали психотропные меры воздействия. Ничего!.. Что с ним делать? Обратно же не повезешь!

И вот недавно М-ий узнал, что Берия собрался «доложить» дело. После подобного «доклада» обычно следовала резолюция: «согласовано с…». (Решения об инъекциях в Лаборатории Х принимались самим Кобой и Молотовым. Так и писалось: «Согласовано с тт. Молотовым и Сталиным».)

– Я не хочу его убивать, – продолжал М-ий. – Он спас тысячи евреев. Вы говорили, что он вам нужен. У вас есть ход к Хозяину. Поспешите.

Все случившееся было невероятным. У товарища М-го проснулась совесть. Я отлично знал, что у подобных людей совесть – это, как говорится, узкий поясок вокруг бедер. Неужели у М-го она оказалась удавкой на шее?.. Сильно его душившей… Я не верил в это. Так же, как не поверил в его откровенность. И в эту странную нерасторопность «сопровождения» на «Динамо», и в легкость моего посещения Варсонофьевского и «гостиницы», и в его рассказ в Сокольниках…

Тем не менее я знал главное: Валленберг жив, но его, возможно, должны ликвидировать.

Он мне был нужен. Следовало спешить.

Я попросил Кобу принять меня на Ближней.

Коба принял через неделю. Сидел на большой веранде, пил чай. Был в отличном настроении. Шутил. Я подумал, что это подходящее время начать разговор о Валленберге.

Сказал:

– Коба, я не знаю, почему взяли Валленберга. Но знаю о богатстве и связях его семьи. Валленберга можно использовать, чтобы добиться с ними большого сотрудничества. Через них мы сможем заручиться доверием международного капитала, получить кредиты. И, наконец, моя работа в Скандинавии…

Коба прервал меня матом!

– Неужели ты такой болван и до сих пор ничего не понимаешь? Мне не нужны их кредиты! Сейчас чем хуже отношения с Западом, тем для нас лучше. – И добавил жестко: – Дело шведа закрыто… вчера вечером. Этого господина уже кремировали. – Он усмехнулся. – Вот все, что осталось от международного шпиона, – он кивнул на стол – там лежали портсигар, очки, блокнот и Библия!

Я понял: Коба предвидел мою просьбу и приготовился для беседы.

Мы молча пили чай, как вдруг он спросил:

– Говорят, твоя фирма в Праге процветает, ты стал богатеньким? Люди так ценят эти глупые деньги. И ты тоже научился? И вот я размышляю: может, потому тебе и нужен был Валленберг? Точнее, его связи. Связи с кровопийцами-капиталистами для обогащения Фудзи. Даже к М-му бросился, об осторожности позабыл. Слепит злато!

(Теперь я прозрел. Это была провокация! Привет от Лаврентия! Но как же я глуп!)

Коба продолжал:

– Удачливый бизнесмен товарищ Фудзи! Зачем ты только к нам возвращаешься? Вот смотри, мне ничего не надо. – Он указал толстым пальцем на обстановку комнаты. – У меня даже стулья покрыты чехлами, чтобы сохранять имущество, принадлежащее государству и партии. А вы все мечтаете о собственности. Вам бы опять капитализм. Поглядел бы на вас Ильич – сколько барахла вы навезли из Германии! – Он осекся. Понял, что я никак не мог возить из Германии «барахло», ибо в то время таскал совсем другое барахло – в его лагере! – По-моему, ты хочешь мне возразить? – прищурился Коба.

– Я похож на тебя, Коба, мне также плевать на деньги.

– Похож, но только внешне… Интересно, когда от нас убежишь, капиталист? И куда?

– Я повторяю, Коба: мне плевать на деньги. Я – коммунист.

Я слишком хорошо его знал. Теперь не отвяжется. У него появилась эта мысль, и она будет разрастаться в его мозгу, пока… «Два раза случилось – третьего не миновать» – любимая Кобой русская пословица.

Дома я долго думал над его словами: чем хуже отношения с вчерашними союзниками, тем лучше. Коба хочет окончательно рассориться? Чтобы завинтить гайки, вернуть страх? Но я хорошо знал: в его играх бывает понятно лишь начало. А что же нас ждет в конце?

 

Атомная бомба

Некоторое время он меня не вызывал.

Я должен был ехать в Париж на встречу с агентом. Позвонил Кобе, меня с ним соединили. Он спросил весело:

– Разве тебя еще не арестовали, гражданин капиталист? – засмеялся, добавил: – Не надо тебе в Париж. Жди новостей здесь. – И повесил трубку.

Я (в который раз!) приготовился. Нанико опять не спала – плакала. Но чемоданчики мы с ней собрали на всякий случай. Позвонили тетке в Тбилиси насчет Майи, купили для нее билеты.

Однако все вышло иначе.

В тот день Коба вызвал меня в Кремль – записывать очередное заседание Политбюро. Заседали насчет неотложных мер по созданию атомной бомбы. По окончании велел мне остаться. Прошелся по кабинету.

– С бомбой опростоволосились. Наши ученые поняли ее возможности еще перед войной. Были в двух шагах от нее. Но Лаврентий… так невнятно мне доложил… – (Нашел виновного!) – Теперь исправляет. Мы должны ее получить. У нас есть год-два. Больше – нет. Мы должны их хотя бы догнать… чтобы потом перегнать.

(Я только в общих чертах знаю, что происходило, пока я сидел с выбитыми зубами. Слышал, что на нас много потрудился некто Ф. Это был еврей, коммунист, сбежавший из Германии после прихода к власти Гитлера. Работал в Англии в секретной группе по разработке ядерного оружия. Узнав, что исследования ведутся втайне от нас, сам связался с нашим посольством, информировал о ведении такой работы. Этого было достаточно. Его завербовали (агентурная кличка «Чарльз»).)

На этот раз Коба верно оценил перспективы нового оружия. Отныне бомба стала его главной целью. Почти наваждением. Он лихорадочно включился в ядерную гонку, пусть с большим опозданием, но это всегда его подстегивало. Он любил и умел через чужие муки огромным скачком догнать конкурентов. Коба тотчас придумал лозунг: «Если мы вовремя не испытаем атомную бомбу, ее испытают на нас». И заработали наши известные ученые-физики и не столь известные агенты. Западные ядерщики, создавая бомбу, мучились угрызениями совести – вдруг Америка в борьбе с коммунизмом захочет воспользоваться ею! Ведомство Берии придумало для них формулу: единственное условие, при котором у обладателей бомбы не возникнет соблазна ее бросить, – если бомба будет и у нас. Парадокс имел успех.

Наши агенты встретились с совестливыми Оппенгеймером и Ферми. Совестливые допустили утечку информации. Сам великий Бор принял наших ученых и в беседе помог многое понять в работах над бомбой. Уже вскоре Коба знал каждый шаг американцев.

Впоследствии он любил рассказывать соратникам о первом испытании американцами бомбы. Я слышал от него этот рассказ множество раз, он часто старчески повторял его: «Империалист товарищ Трумэн решил потрясти товарища Сталина во время Потсдамской конференции. Он ждал телеграммы об успешном испытании первой бомбы и получил ее. Он не знал, что товарищ Сталин получил точно такую же телеграмму от наших агентов: «Бэби родился благополучно». Все три делегации по очереди устраивали приемы. В тот вечер прием был у англичан. Товарищ Сталин хотел увидеть, когда и как станет торжествовать Трумэн. На приеме товарищ Сталин добро и простодушно решил попросить своих великих союзников поставить автографы на их собственных фотографиях. Сначала подошел к Черчиллю с его фотографией и авторучкой. Империалист калякнул подпись на фото и предложил выпить. Он запомнил, что я из маленьких стопочек пью коньяк, и бывалый пьяница предложил товарищу Сталину большой фужер с коньяком. Не понимая, что грузину его фужер как наперсток. Товарищ Сталин спокойно выпил и стал следить краем глаза за Трумэном. Увидел: сияет он, как начищенная сковорода. Приготовился открыть товарищу Сталину свой успех, огорошить сюрпризом. Товарищ Сталин подошел к нему брать автограф. Тот подписал и торжественно объявил: «Господин Сталин, нами успешно испытано новое сверхоружие – атомная бомба!» Товарищ Сталин невозмутимо выслушал сообщение и… заговорил о другом! Империалист попытался описать товарищу Сталину устрашающее чудо-юдо. А товарищ Сталин опять перевел разговор на другую тему. Наивный мудак решил, что тупой Сталин попросту не понял, каким сокровищем обладают американцы… И очень… очень терзался», – в этом месте Коба прыскал в усы.

На самом деле не прошло и двух недель после сборки первой атомной бомбы в Лос-Аламосе, как мы уже имели два (!) описания ее устройства. Одно из них прислал все тот же Чарльз, которому вскоре после этого пришлось переехать в Лондон.

Но вернемся в тот день. Коба сказал мне:

– Пока ты отдыхал в лагере, товарищ Берия, туда тебя посадивший, работал не покладая рук. Да, мы отстали. Но мы знаем об их работе все, а они о нашей – ничего. Это преимущество, и весомое. Итак, ты со своей агентурой поступаешь в распоряжение Лаврентия. С этой минуты вы работаете вместе. Нашим ученым не надо сейчас изобретать новое. Изобретать будем потом. Нынешняя задача – повторить их бомбу, и как можно быстрее. Или, попросту говоря, украсть у империалистов всю технологию для нашего Проекта. Мы не скряги, готовы платить любые деньги.

В этот момент в кабинет вернулся Берия. И с порога заговорил о Проекте.

– Завтра, Иосиф Виссарионович, мы завербуем очень ценного сотрудника для Проекта.

– Но сейчас я дам тебе другого ценного сотрудника, моего друга Фудзи вместе с его людьми в Америке. Он работал там еще в двадцатых и очень успешно.

(Свой американский период я опустил в этом повествовании. Соображения секретности явились для меня решающими.)

– К сожалению, меня будут ждать большие трудности в Америке, Коба, – сказал я. – У меня особые агенты. Они работают не за плату. Мои агенты – это Карл Маркс…

Коба засмеялся. Это было его изречение. «Нет такого буржуазного деятеля, которого нельзя подкупить, – поучал он меня когда-то. – Только надо понять чем. Для большинства – это деньги. Если он остался неподкупен, может быть, пройдут драгоценности. Если и камешки не помогут, тогда пройдет женщина. А где не пройдет даже женщина, там пройдет… Карл Маркс».

– После того, как мы расстреляли многих из тех, кого мои леваки знали и уважали, – продолжил я, – работать станет непросто. Боюсь, что в Америке меня ждут проблемы с прежними моими информаторами, которые не прощают нашего постоянного подавления инакомыслия.

– Ты что такое говоришь? – возмутился Берия. – По-моему, ты зря вставил зубы.

– Помолчи, Лаврентий. Оставь нас одних.

Когда он вышел, Коба долго попыхивал трубкой, не произнося ни слова.

– Объяснишь своим, что все совсем не так. Что в научных кругах СССР существуют и поныне крупнейшие ученые с независимыми политическими убеждениями. Они считают, будто они над государством, однако все еще на свободе. Назовешь примеры – Капица, Ландау, Вернадский… – помолчал, произнес задумчиво: – И, хотя объективно с точки зрения диктатуры пролетариата они вредные люди… субъективно они люди честные, живущие в созданном их воображением мире. Они не хотят понять аксиомы: независимость ученого, вовлеченного в работы громадной государственной важности, является иллюзией… И товарищ Сталин им эту иллюзию не только прощает, он не раз награждал их…

– Я думаю, они мне ответят так: «Если их сейчас не посадили, значит – посадят потом».

Я наслаждался редчайшей возможностью сказать ему правду.

Коба посмотрел на меня с ненавистью, но сдержался, продолжил спокойно:

– Берия принес мне анекдот. «Человек умирает и попадает на небо. Видит надписи «Ад» и «Рай». Куда идти? Сначала ангелы показывают рай. В раю серафимы летают, пение херувимское…», – усмехнулся: – Помнишь, как мы пели? «Потом появляется черт – показывать ад. В аду – оргия с блядями, вино льется рекой. Покойник орет: «Хочу туда!» И тотчас черти потащили его на костер. Он вопит: «А где же девки? Где вино?» Ему отвечают: «Дурак, это был агитпункт». Так вот, сумей создать свой агитпункт. Ты скажешь им: «В конце концов Сталины приходят и уходят, а первое в мире социалистическое государство остается». Я разрешаю тебе так говорить. Но до пятидесятого года у меня должна быть бомба. Если не будет… тогда ты и вправду «зря вставил зубы».

Я знал: даже если бомба будет – случится то же самое. Ни этого разговора, ни фразы, которую он разрешил мне говорить, он никогда не простит. И еще я наконец понял, зачем он меня выпустил из лагеря. Коба воистину был Хозяин…

– Итак. С сегодняшнего дня вы работаете вместе – ты и Лаврентий… Он старший, и ты подчиняешься ему, – и добавил: – Пока… Человек он неискренний, как все мингрелы… Если что заметишь… учить тебя не надо. Ты по-прежнему личный агент твоего друга Кобы.

Он проводил меня до выхода из огромного кабинета – знак высшего благоволения.

Эстафету почитания принял Поскребышев, довел до лифта:

– Вы к нам, смотрю, опять зачастили… А то вас что-то не видно было, – с усмешкой (точнее, насмешкой) сказал он.

– Занят был. Чистил сортиры, – ответил я в тон, зная, что донесет. Но я должен был как-то рассчитаться за то, что меня назначили холуем этого мерзавца Берии.

 

Мой новый друг

Берия ждал в машине.

– Я вашу машину отпустил. Подвезу, если не возражаете.

Еще недавно он выбивал мне зубы. Сейчас мы сидели в его огромном ЗИСе и молчали. Начал я:

– Вы здорово придумали с М-им.

– Это не я. Это он. Мы должны быть, как пауки в банке, – миролюбиво пояснил он. – Ему нужно, чтоб драчка между нами не прекращалась…

Я не успел удивиться, почему он так смело говорит. Не успел даже подумать, не провокация ли это, как он пристально посмотрел на меня.

Здесь я мог бы написать: «И инстинктивно я почувствовал…». Но это будет неправдой.

Просто в глазах его читалась такая ненависть к моему другу, которая могла сравниться только с моей. И вновь наступило молчание.

Наконец он сказал:

– Это я попросил вас к себе. Мне показалось, что я… вас понимаю. Мы ведь оба грузины… Гордые, униженные грузины.

Я молчал.

Он продолжил по-грузински:

– Теперь о деле. Приехал английский министр Х. У него переводчик. У этого переводчика брат работает в Лос Аламосе. Их покойный отец – коммунист. Мы завербуем переводчика завтра… – Далее он изложил мне план завтрашней операции и спросил: – Ну как?

– Нехитро.

– Но вы не хуже меня знаете: хитрые планы редко успешны… Впрочем, иногда приходится задействовать мозги. – И он тотчас словоохотливо поведал об одной своей довольно остроумной операции: – Когда брали Берлин, Хозяин уже был помешан на бомбе. Я доложил фамилии немцев-физиков, работавших над этим проектом у Гитлера. Он распорядился всех перевезти в Союз. Но наши генералы, к сожалению, интересовались немецким барахлом, а не немецкими мозгами. Потому самый главный физик нобелевский лауреат Гейзенберг успел удрать из Берлина к американцам на велосипеде. Надо было ловить остальных, пока не удрали вослед. Я приказал вывесить объявление: «Все население Берлина мобилизуется на разбор завалов и захоронение трупов. Освобождаются лица, обладающие научными степенями и представившие документы в комендатуру. Тотчас голубчики явились с дипломами для освобождения. Мы их быстро рассортировали, ненужных выпустили, нужных отправили вместе с семьями в Сухуми. Я там переоборудовал в лаборатории пару пригородных санаториев. В них сейчас трудятся Герц, лауреат Нобелевской премии… короче, много их там…

Еще помолчали. Не выдержал, поправил пенсне и сказал грубо:

– А ты не выбил бы зубы, если бы он приказал? То-то! Так что носи пока свои зубы. Боюсь, недолго он тебе это позволит.

(Доверительно, на «ты»!)

Я почувствовал, что эта хитрейшая, жестокая гадина, ненавидевшая моего друга Кобу, возможно, единственный человек в мире, который был мне сейчас нужен.

Мы подъехали. Особнячок с белой колоннадой едва выглядывал из-за высокого забора. Вкатились во двор. Здание оказалось маленьким дворцом конца XVIII века, одним из немногих не сгоревших во время московского пожара в дни Наполеона.

Это был особняк госбезопасности для встреч с агентурой.

Он сказал:

– Я покажу барышню, которая будет завтра главной артисткой в операции. Кстати, селить приезжающих связников нужно здесь, в этом особняке. Наша барышня будет ими заниматься. Ей нет равных в этом деле. – Он с усмешкой смотрел на меня: – Так что если и вас она заинтересует…

Он изо всех сил предлагал союз. Все-таки я ему не верил, хотя интуиция подсказывала: верь. Он был из тех людей, которые, обняв вас, заведут на минное поле и там оставят. Все это выглядело смертельно опасным и… очень обещающим!

Вошли в особняк, поднялись на второй этаж. Здесь в маленькой комнате на кровати лежала блондинка. Она лежала на животе, полуодетая, в прозрачном немецком пеньюаре, и покачивала длинной, немного полноватой ногой в ажурном (конечно, немецком) черном чулке с черной подвязкой. Лениво потягиваясь, она повернулась к нам, и из золотых волос глянули неправдоподобно огромные темные глаза. Лицо будто нарисованное, идеально правильное, только рот великоват – крупный, чувственный, с хищными блестящими зубками. Я никогда не видел такой красавицы.

– Джентльмены предпочитают блондинок. – Лаврентий усмехнулся.

Она пристально поглядела на него и захохотала.

– Ты что, сука?

– Ну, все-таки я Даша… Даша – лучше. А то товарищ и вправду подумает, будто это мое имя. Они что, нарочно здесь вешают? – так же лениво она показала ногой в окно.

Гигантское лицо Берии величественно проплыло вдоль окна и замерло на здании напротив. (Приближался майский праздник, и огромные портреты членов Политбюро, как всегда, вывешивались на домах.)

Она весело смеялась.

Берия начал объяснять ей завтрашнюю операцию (продолжал показывать, что мы вместе и у него нет от меня тайн). Она слушала, по-прежнему поигрывая ногой. И постепенно его маленькие глазки загорались, лицо багровело. Наконец он нажал кнопку на столе. Вошел офицер.

Прерывисто, торопливо Берия сказал мне:

– Я, с твоего… – (опять на ты!) – позволения, тут задержусь. В этом доме у тебя теперь тоже кабинет, ты здесь тоже хозяин. Он проводит… все покажет.

Огонь разгорался, лицо стало безумным. Уже уходя, в зеркало я видел, как он пригнул ее голову. И громко со страстной ненавистью прохрипел:

– Шлюха… Блядь… Повернись!

Офицер спешил уйти, я – нет… Я слышал ее голос, спокойный, насмешливый:

– Вы меня всегда представляете кобылой, дорогой друг. Но в этот раз это даже забавно. Чувствовать вас сзади, а видеть спереди… в окне. – И ее смех.

Дверь захлопнулась с грохотом! Он закрыл ее ногой.

Ее смех преследовал меня.

 

Коктейль-холл

После военной нищеты в столице шел пир трофейной роскоши.

В то время как разрушенная страна еще не поднялась из развалин и женщины по всей России ходили в ватниках и обносках, а мужчины донашивали военную форму, комиссионки были буквально набиты дорогой немецкой одеждой и немецким ширпотребом. Их привезли победители, точнее, высшие офицеры. Их дети и дети партийной номенклатуры стали столичными модниками. Молодые люди щеголяли в длинных немецких плащах, шляпах с очень широкими полями. Молодые женщины соблазняли трофейными шелковыми чулками, платьями, игривыми шляпками, вуалетками и мушками. Порой на улице Горького передо мной возникал призрак довоенного Берлина, который я так хорошо помнил. Рассказывали истории о генеральских женах, которые принимали немецкие пеньюары за вечерние платья и появлялись в них в театрах…

Продуктовые магазины по всей стране были пусты, а Елисеевский магазин в Москве ослеплял. Приехавшие в командировку в Москву из голодной провинции ходили сюда как в музей. Изукрашенный золотом и лепкой потолок, гигантские люстры, горящие тысячами огней… Здесь можно было купить розовую, нежную, «довоенную» колбасу, белый хлеб, сыр, икру, отличное грузинское вино (Коба как-то передал мне комплимент Рузвельта: «Если бы я не был президентом, я стал бы коммивояжером по продаже грузинских вин»). Продавали кофе, но домашние кофемолки были редкой роскошью, так что большинство покупателей просили «помолоть». В Елисеевском всегда витал восхитительный кофейный аромат.

Однако за всем этим пиром, за привезенной западной «роскошью» наблюдали внимательные глаза моего друга.

Уже на следующий день после речи Черчилля началось безумие – свирепая, яростная антизападная компания. Иностранные названия исчезали. «Бары» теперь назывались «пивными» и «рюмочными», но «Коктейль-холлу» на улице Горького, куда ходили в основном иностранцы, Коба велел оставить прежнее название.

В этот манящий мир сладкой капиталистической жизни всегда выстраивалась очередь из наших граждан и иностранцев. Очередью управлял стоявший за стеклянной дверью огромного роста швейцар. Он конечно же работал на Лубянке. Для «советских» очередь была длинная и неподвижная. Иностранцев швейцар пускал без очереди. Некоторые посвященные «наши» проходили мимо ожидающих и стучали кулачком в дверь (из кулачка торчала смятая солидная купюра, не заметная для очереди, но видимая швейцару). Счастливца впускали. Его встречали глаза и уши: за столиками постоянно сидели несколько «посетителей» – дежурных агентов Госбезопасности. Каждый вошедший брался на заметку. Все разговоры фиксировались.

В это время в Москву приехал мой американский «связник».

Чтобы не пугать его угрюмостью столицы, я решил встретиться с ним в «Коктейль-холле», на этом более привычном ему островке западной жизни.

Швейцару было приказано в тот день: никаких трехрублевок и, главное, никаких иностранцев, в «Коктейль-холле» должны быть только «свои» (то есть наши сотрудники) и несколько завсегдатаев – знаменитых представителей творческой интеллигенции (для антуража). Уверен, что Коба уже готовил некоторых из них для будущего процесса интеллигенции, и беседы подвыпивших деятелей культуры старательно записывались.

Я вошел. В зале за столиком сидели «творцы»: в белом смокинге с бабочкой – автор самых популярных тогда песен композитор Богословский, усатый с армянским лицом – знаменитый поэт Константин Симонов, щеголявший фронтовой гимнастеркой с орденами… К ним подсел человек в грязноватом шарфе и в шляпе, из-под которой глядели длинные усы и хищный нос. Шляпу он не снял, так и оставался в ней. Это был писатель Олеша, когда-то знаменитый, а нынче совсем не печатающийся и сильно пьющий…

Увидев меня, Симонов вздрогнул и даже на мгновение привстал. Но уже в следующее мгновенье с облегчением опустился на свое место. (Я сбрил бороду, оставил усы и стал вновь похож на Кобу. Но не на его бесконечные портреты, а на реального, нынешнего узкоплечего, старого Кобу. Только те, кто видел его в жизни (как Симонов), вот так же вздрагивали и срывались со стульев.)

Я поднялся по винтовой лестнице в отдельный кабинет.

За занавеской ждал господин в клетчатом пиджаке. «Связник» радостно узнал меня, расцвел в улыбке. Он был в восторге от «Коктейль-холла». Перешли к делу. Он привез мне бумаги из Лондона от Чарльза.

– Почему вы молчали все эти годы? Мы уж начали думать, что вас…

– Как видите, это не так, – перебил я сухо. – Что с Чарльзом?

«Связник» рассказал. Пока Чарльз работал в Лос-Аламосе, он постоянно долбил тамошним ядерщикам «о политической ответственности ученых в ядерную эпоху». И очень уважающие его Ферми, Оппенгеймер и Сцилард стали решительно настроены против создания водородной бомбы. Нынче Чарльз, к сожалению, покинул Лос-Аламос. Уезжая, он составил бесценный список работавших над бомбой сотрудников. Этот список – тридцать страниц текста с подробными характеристиками – «связник» и привез мне.

Мы расстались до завтра. Такси повезло его в особняк. Даше предстояло поработать и с ним. Там был установлена фотокамера, и их утехи должны были быть сняты. На всякий случай, если когда-нибудь придется «прищемить ему хвост»…

Эта Даша… глупо, даже смешно… но с того первого дня она не давала мне покоя. Я постоянно видел восторженные огромные глаза, белую плоть над черным чулком и мучившую меня ленивую, тигриную грацию. Я представлял… что там сейчас будет, и мне не хотелось жить. Потому расставшись со «связником», я сошел вниз, уселся у барной стойки и попросил коктейль покрепче.

Писатели играли в пословицы. Слово «дело» заменяли в них словом «тело» и пьяно хохотали…

– «Телу время – потехе час», – картавил Симонов.

– «Тело мастера боится», – отвечал Богословский.

– «Кончил тело – гуляй смело»! – кричал Симонов…

Олеша слушал мрачно. Наконец, все так же молча, встал и пошел к бару. Уселся рядом со мной. За барной стойкой трудились три наших сотрудника – двое молодцов и дама в перманенте с необъятной грудью (эти труженики до глубокой ночи составляли коктейли, а на следующий день писали отчеты в Комитет).

Олеша обратился к барменше:

– У Достоевского написано: «Вошел черт», и я верю. Эти напишут, – он показал на Симонова и собутыльников, – «Вошла официантка», а я не верю!

Он порылся в кошельке, но, видно, ничего не нашел. Я тотчас попросил у барменши:

– Два коктейля.

Он понял, молча ждал. Она готовила, а я смотрел, как по лезвию ножа стекали в стакан струйки виски, ликера. Я подвинул один из коктейлей ему. Он мрачно посмотрел на меня, но поблагодарил. Вместо потягивания через соломинку выпил коктейль залпом, как чарку водки. Потом слез со стула, пошатнулся… и упал (видно, хорошо потрудился до этого). Его тотчас подняли два сотрудника, изображавшие посетителей. Он с ненавистью посмотрел на поднявших и сказал:

– Ненавижу! – Затем закричал: – Стрелять в низкий лоб!

Его повели к выходу.

– Члены! – хохотал он, уходя. – Они не просто хуи, а члены… Члены Союза Советских Писателей. Когда-нибудь, наконец, издадут Полные Собрания сочинений Членов… Там будет последний том, тисненый золотом: «Письма… и доносы».

Его выводили, когда в зал вошли две молоденькие женщины.

Все деятели культуры дружно на них оглянулись. Это и вправду было странно. Дамы не ходили одни в «Коктейль-холл», а проституток сюда не пускали.

Они заняли столик в глубине. Одну женщину я узнал сразу и понял, почему их пропустили. Это была жена министра Ш., высокого сорокалетнего красавца с седыми волосами. Я видел ее на новогоднем приеме в Кремле. Кажется, она была актрисой.

Я пил и любовался ею. Откровенно, открыто любовался. Загорелая, хотя на дворе только апрель месяц, в прелестном открытом шерстяном платьице… В ней была такая чистота, такое очарование… После третьего коктейля мне стало казаться, что она смотрит на меня. Впрочем, количество выпитых коктейлей ни при чем, профессия не позволяет мне пьянеть.

Когда тебе скоро семьдесят, а ты желаешь женщин, как в двадцать, это очень опасно. Ибо в голову приходят идиотские мысли. Я отважился быть смешным. Слез с высокого стула, подошел к ним. К моему изумлению, молодая дама, сидевшая с ней, тотчас встала, сказала:

– Ну, мне пора. – И, попрощавшись, явно нарочно оставила нас вдвоем.

Смешинки в уголках рта… Смешинки в глазах. И сильное, маленькое смуглое тело… Она произнесла:

– Наконец-то! Я очень хотела, чтоб вы подошли. Я еще в Кремле хотела, но постеснялась…

После чего она заговорила… о несчастной поэтессе Н.! Она спросила, слышал ли я о ней? Я, естественно, ответил, что не слышал. (Хотя знал, что несчастная давняя моя подруга все-таки вернулась в СССР, и у нее тотчас арестовали и мужа, и дочь! Знал, что ее саму не тронули… Но оказалось, я не знал финала.)

– Как, вы не в курсе? – собеседница наморщила лоб. – Она покончила с собой… Она была великая поэтесса! Мы с вами всего лишь ее современники. Сейчас это трудно понять. Вот Николай I – всемогущий царь был, да? А теперь он известен лишь потому, что был современник Пушкина, – говорила она с радостной догадкой школьницы.

Начала читать ее стихи. Надрывался джаз (единственное место в Москве, где Коба разрешил играть эту капиталистическую музыку). Оттого, к счастью, ее чтение плохо было слышно.

Она накрыла ладонью мою руку и проникновенно сказала:

– Я слышала от мужа, что вы близки к «самому». Попросите за ее дочь. Она ведь погибнет в лагере. Попросите, что вам стоит. Это благородное дело!

Наш сотрудник за соседним столиком сильно перегнулся, чуть не упал, пытаясь слушать.

Я предложил ей:

– Давайте я вас провожу. Погода отличная.

Мы вышли на улицу.

– Запомните раз и навсегда: в этом месте не надо говорить… Все, что вы говорите, записывается…

Она посмотрела на меня удивленно:

– Но вы ведь знаете, кто мой муж.

– Поверьте, это не имеет значения.

– Но я ничего такого не говорю…

– И это тоже не имеет значения.

– Вы не забудете, о чем я вас попросила?

– Нет, – ответил я, понимая, что не стану говорить с Кобой, потому что боюсь и потому что бесполезно.

– Спасибо. Ну, я пошла. Муж уже проснулся, пора ему обедать и на работу. Они ведь работают по ночам…

– У меня машина. Давайте подвезу.

Она мне очень нравилась. И я пытался забыть ту, страшную.

– Спасибо, я лучше пешком, немного прогуляюсь. Сегодня редкий день, нет спектакля.

– Жаль.

Она улыбнулась:

– Не жалейте. Вы необычайно обаятельный товарищ, но мы с мужем, как это нынче ни странно, безумно любим друг друга.

Бедная поэтесса Н.! Я шел, пытаясь вспомнить все, что у нас было. Но помнил очень смутно. Так у меня всегда, я их не помню.

 

Вербовка

На следующее утро я был в Кремле. В кабинете у Кобы докладывал Берия:

– Проститутки, работающие у нас, установили устройства в нескольких номерах английской делегации. Но главное – в номере самого министра…

– Погорели на базе бабской части, – развеселился Коба. – Включай!

Берия замялся:

– Министр беседует за завтраком по-английски.

– Я в курсе: англичане, как ни странно, говорят по-английски, – усмехнулся Коба. – Ничего, нам помогут. – И приказал мне: – Переводи… но только все.

Надо сказать, министр говорил интересно. Он пересказывал своему помощнику то, что слышал о Кобе от приезжавшего в СССР де Голля. (Я в это время проживал в лагере.)

«Де Голль предупредил меня, – говорил министр, – Сталин – человек, привыкший маскировать свои мысли, безжалостный, не верящий в искренность других. Сплотить славян, распространиться в Азии, получить доступ в свободные моря – это его сегодняшние цели. Он и нынче удачлив среди бесконечных руин и могил своей страны. Ему повезло: народ в России до такой степени живуч и терпелив, что самое жестокое порабощение его не парализовало. В России земля полна таких ресурсов, что самое ужасное расточительство не смогло ее истощить… Сталин – коммунист в маршальской форме, коварный диктатор с добродушным лицом. Но прежде всего – он жестокий монстр…»

– Спасибо, – прервал Коба. – А о тебе, Лаврентий, тоже есть?

– Конечно, Иосиф Виссарионович. Чуть дальше.

– Ну ладно, насладимся потом. Сейчас пора мне поспать, – (он теперь всегда спал после обеда). – Сегодня вечером мы будем встречаться с этим аналитиком моей души. Я «монстр»! – И прыснул в усы. – Ну, что с его переводчиком?

Берия посмотрел на часы:

– Сейчас его уже должны арестовать и везти ко мне.

– Ладно, действуйте.

Мы поехали в особняк. После нескольких дней апрельского тепла вдруг наступил холод и… пошел снег! Берия был в шляпе, надвинутой на глаза. Шарфом укутал часть лица. Толстый, огромный, он очень походил на этакого гангстера по прозвищу «Малютка» из американского фильма.

В особняке ждала Даша… Весело глядела шальными глазами, протянула пленку:

– Товарищ Берия, ваше задание выполнено и даже перевыполнено.

– Заткнись. – Берия включил магнитофон.

Раздался Дашин голос:

– Мальчики после войны у нас в большой моде… Мы мальчиков теперь очень ценим. – И вдруг запела:

– «Ах ты, Гитлер косоглазый, тебе будет за грехи.

На том свете девки спросят: «А где наши женихи?..»

Раздался мужской смех.

Ее голос:

– Ну, раздевайся, миленький… – и продолжила петь:

– «Вот и кончилась война!

Как бы нам не прозевать:

По желаньям, по талантам будут мальчиков давать».

Ее смех и смех мужской.

А она все пела – нагло, бесшабашно:

– «Девок много, девок много!

Девок некуда девать!

Если лошади подохнут,

Будем девок запрягать!» – ее шепот: – Ну!.. Запрягай, милый мальчик!..

Долго слышались звуки любви…

Его голос по-русски с легким акцентом:

– Так! Так! Так!

Ее голос:

– Слушай, ты такой страстный мальчик. Я ведь сидеть потом не смогу.

И снова – звуки любви…

– Ну и тварь, – сказал Берия.

– Самое смешное – ревнуете.

И опять те же звуки. Наконец ее крик:

– Ой! Ой!.. Мне плохо…

Мужской голос все с тем же акцентом:

– Милая… что с тобой?

– Боже, я умираю!

Он испуганно, торопливо:

– Может быть, уйдешь в свой номер, вызовешь скорую помощь?

Она:

– Душно! Умираю, родненький. Звони гостиничной врачихе. Не бойся, она моя подруга. Она знает, что мне нужно… Скажи, погибаю! Звони девять три! Клаву!

Его голос:

– Алло, Клава? Вашей подруге очень плохо. Мы… я… она у меня в номере.

Уже через минуту другой голос молодой женщины:

– Даша… Дашенька! Она умирает. Вы что, не видите… Ее нужно в больницу… У нее припадок астмы. – Кричит, видно, в телефон: – Алло, «Скорая»? Здесь девушка умирает. Боже мой… Даша! Милая! Держись!..

В этот момент появился офицер с погонами майора.

Берия выключил запись.

Офицер доложил:

– Привезли.

Мы спустились на первый этаж и вошли в большую комнату.

Несчастный переводчик сидел у стола. Он был в черном костюме – через два часа начинался прием в Кремле. Было ему на вид чуть больше двадцати, совсем мальчишка. Насмерть перепуганный.

Я расположился на стуле у двери, Берия – за столом, будто бы просматривая бумаги. Наконец поднял глаза, строго начал:

– Вам уже сообщили, молодой человек, что ваша знакомая, точнее, близкая знакомая умерла в больнице? Вы знаете, от чего она умерла?

– У нее случился припадок астмы.

– Если бы. Астма тут не при чем. У нее в желудке найден яд.

Переводчик побледнел:

– Как это может быть?

– Этот вопрос и нас интересует. Прочтите медицинское заключение.

Он протянул ему лист бумаги. Все шло как по маслу.

– Я должен вернуться в гостиницу, – лепетал несчастный. – У нас сегодня прием в Кремле…

– Надо сказать, что и я тоже приглашен в Кремль. Дело в том, что моя фамилия Берия…

– Боже мой! – воскликнул переводчик.

– Но я туда попаду, – продолжал Берия. – А вы, боюсь, нет. Вы понимаете, я должен обвинить вас в убийстве проститутки. Она ведь проститутка… Сколько вы заплатили ей? Впрочем, об этом вас спросят на следствии. Вы, как мне сообщили, требуете вызвать людей из посольства или консула? Мы удовлетворим вашу просьбу…

– Нет, нет, ради Бога! – вскрикнул бедняга. – Придумайте что-нибудь другое…

– Вижу, вы догадались, что я придумал.

Переводчик глухо сказал:

– Да.

Он заплакал. Мне было смертельно жаль этого птенца.

– По-моему, расстраиваться не стоит, – добро улыбнулся Берия. – Жизнь продолжается, положение ваше не так уж плохо. Вам удастся выйти отсюда не только свободным, но и с немалыми деньгами… если будете помогать стране, которую так любил ваш покойный отец. В вашей стране немного горячих коммунистов, он был одним из них. Ваш отец был нашим товарищем. И, повторюсь, много нам помогал. Теперь ваша очередь. Вот главная причина, по которой мы обратили внимание на вас. Короче, решайтесь. Ваше право – сказать «да» или «нет».

Как же долго он думал над ответом, надо было видеть его несчастное лицо.

Я так хотел, чтобы он отказался. Но он произнес:

– Да.

– Хочу вас познакомить с человеком, хорошо знавшим вашего отца.

Я занял место за столом, а Лаврентий вышел из кабинета.

– Я действительно хорошо знал вашего отца… Уверяю вас, будь он жив, он объяснил бы вам почетность вашей задачи. Как нам известно, ваш брат работает в группе, занимающейся атомным проектом. Превосходство западных держав, имеющих сверхмощное оружие, создает у ваших правителей соблазнительную идею – использовать его. Применить против единственного в мире оплота социализма. Против СССР. Это порождает огромную угрозу не только нашей мирной жизни, но всей мировой цивилизации. Поэтому наша с вами задача, как граждан мира, ликвидировать это превосходство. Нам помогают все независимые настоящие ученые…

С каждой минутой переводчик все больше… успокаивался! Он уже не чувствовал себя жалким предателем. Нет, ему предстоял почти подвиг. Короче, он получил задание (детали я не вправе разглашать, ибо люди, участвовавшие в той истории, до сих пор живы), и в результате мы должны были получить еще одно описание американской атомной бомбы. Самое нужное. Последнее.

В этот момент вернулся Берия с двумя великолепными немецкими цейсовскими фотоаппаратами. Он обратился к переводчику.

– Когда приедете на прием в Кремль, скажите охраннику внизу, что вот этот аппарат – подарок для господина Власика от вашей делегации.

– Кто такой господин Власик?

– Этого вам знать не надо. Фамилию его вам напишу, чтоб вы не забыли.

– А если охранник не захочет принять?

– Охранник захочет. Остальное вас не касается. – И добавил: – Второй фотоаппарат возьмете себе. На память о начале вашей новой жизни. Берегите его. Он когда-то принадлежал самой Еве Браун.

В заключение нашей беседы переводчик подписал бумагу о сотрудничестве.

 

Шутки Кобы

Переводчик успел присоединиться к делегации, отправлявшейся в Кремль. Берия все рассчитал точно.

Мы с ним вместе поехали в Кремль, опять на одной машине.

Прием был в разгаре. Коба, само дружелюбие, беседовал с министром англичанином. Беседу переводил как-то сразу осунувшийся переводчик.

– В этом зале мы принимаем самых дорогих гостей, – сказал Коба министру, – знакомим их с лучшими людьми страны и нашими обычаями.

– Лазарь, – обратился Коба к Кагановичу, – подойди к нам.

Каганович подошел.

– Знакомьтесь, Лазарь Каганович. Замечательно руководит нашими железными дорогами. Выпьем за него, – Коба подождал, пока министр выпил. – Но если он не будет замечательно руководить нашими дорогами, мы его повесим, – закончил Коба совсем добро.

В это время к ним подвели толстого Маленкова.

– Это Маленков… Человек номер два в партии. Важный товарищ. Хорошо руководит нашими партийными органами. Выпьем и за него.

Министр с некоторой опаской выпил.

Коба со вздохом добавил:

– Если он не будет хорошо руководить, – приятно улыбнулся, – мы его расстреляем.

Англичанин смотрел на него почти с ужасом.

– Обо мне говорят, будто я чуть ли не монстр, – сказал Коба, – но, как видите, я шучу по этому поводу. Может быть, я не так уж ужасен?

Растерянный министр понял и счастливо расхохотался. Коба нежно улыбался.

– Я слышал, вы беседовали обо мне с генералом де Голлем. И даже цитировали его. Я тоже решил процитировать… но себя. Точно такую же сцену я разыграл когда-то для храброго генерала де Голля.

Когда прием заканчивался, Коба сказал англичанину:

– Я хотел бы подарить вам на память о посещении Кремля… – Он позвонил.

Тотчас вошел охранник с огромным свертком, торжественно развернул – это была великолепная шкура барса.

– Я очень ценю этого хищника, – заметил Коба, – Настоящие революционеры должны быть храбры, как барсы. Впрочем, их осталось немного – и барсов, и подлинных революционеров – в нынешнем тусклом мире.

Помню, той ночью я никак не мог заснуть, все прикидывал, все анализировал разговор с Берией. Если это была провокация, то все его откровенные рассказы, все эти приемы уж очень простодушны. Нет, он не мог действовать так тупо. Но, может быть, он и рассчитывал на мое подобное заключение? Однако чувство, которое есть у каждого разведчика, говорило: здесь другое. Лаврентий задумал нечто очень серьезное. И для этого «серьезного» ему требовался Фудзи.

 

Маргарита и Альберт

Итак, я включился в работу над бомбой. Как я и обещал, обо всем, что касается моих служебных дел, я рассказываю крайне схематично. Причем рассказываю только о тех делах, которые связаны с Кобой. Эта история – из таких.

Все началось с того, что переводчик оправдал надежды. Его брат часто приносил чертежи домой (ему приходилось работать ночью дома, когда не успевал на работе днем). Уже вскоре переводчик сумел переснять нужное нам. Вместе с ним поработал до сих пор оставшийся не раскрытым еще один агент в Лос-Аламосе. Так возникло подробное, последнее описание американского «Бэби». Этот последний чертеж бомбы был для нас важнейший – проверочный. Ибо все время оставались сомнения, не являлись ли провокацией чертежи, полученные прежде.

Этот должна была доставить из Лос-Аламоса некая Мери Х.

Помню, Берия показал мне ее большую фотографию.

– Хороша, – сказал он.

– Крашеная блондинка… Вообще-то она черненькая, – пояснил я.

Я узнал ее сразу. Хотя познакомился с нею, когда она была совсем девочкой. Училась она тогда, по-моему, в Принстоне. Для развлечений посещала салон Маргариты Коненковой, где мы ее и завербовали. Теперь с фотографии смотрела красавица, ослепительная блондинка, очень похожая на женский идеал Кобы – актрису Любовь Орлову.

У меня тотчас возникла идея.

Маргарита Коненкова была женой знаменитого скульптора. Они вернулись в нашу страну после многих лет жизни в Штатах, почти тогда же, когда я вернулся из лагерей…

Очаровательно вздернутый носик, губки чувственным бантиком… Нет, не могу ее хорошо описать, я ведь не писатель… Но главное – тот самый зов в глазах, от которого впадает в безумство истинный мужчина.

Теперь о Коненкове… Уже в начале века он был модным скульптором. Как и положено в то время, придерживался либерального направления. Его дипломная работа «Самсон (читай – народ), разрывающий оковы» показалась настолько революционной, что, кажется, была уничтожена. Это весьма способствовало удачному началу его карьеры в предреволюционной России. Гигант-красавец Коненков был героем бесконечных романов, но однажды в мастерскую вошла девушка из провинции. Он сразу потерял голову, как и все ее мужчины…

Коненкова называли тогда «русским Роденом». Союз немолодого скульптора и юной девушки напоминал роман Родена и юной Клодель. Коненков, как и Роден, бесконечно лепил нагое тело возлюбленной. Но, в отличие от безумной подруги Родена, Маргарита оказалась очень практична. Коненков – далеко не последний в ее любовной коллекции. Ее тогдашние любовники – это многочисленные звезды, от Рахманинова до Шаляпина. Причем она владела высшим искусством – не только заполучить их, но и умело расстаться. Любовники становились «полезными друзьями».

Уже перед Революцией Коненкова избрали в Академию. После Революции его мастерская стала центром московско-петроградской богемы. Коненков пил, ходил в домотканых одеждах, божился, что умеет разговаривать с деревьями и гладить поющих соловьев. Участвовал в наглядной большевистской пропаганде, сделал гигантскую памятную доску «Жертвам и героям Революции». Доска, по-моему, до сорок седьмого года висела у Сенатской башни, на Кремлевской стене. Он был тогда доволен жизнью, но не она. Голодная Россия ей наскучила, и она пришла к нам. Это был лучший способ легально покинуть страну. Держалась предельно деловито. Сразу объяснила: они хотят жить в Америке с возможностью вернуться. За это она будет присылать нужную информацию, а мы ей – нужные суммы.

Я должен был в это время ехать в Америку, меня это очень устраивало. Я переговорил с Кобой. Коненкову разрешили участвовать в выставке русского и советского искусства в Нью-Йорке. После выставки они остались в Америке и объявили себя «невозвращенцами».

Моя поездка в Америку состоялась в конце двадцатых.

(Из своего американского прошлого расскажу лишь о том, что связано с Коненковыми.)

В Нью-Йорке я понял, что мы не прогадали. Коненков стремительно завоевал славу. Он умело пугал эксцентричностью, расхаживал по Бродвею в косоворотке, с неизменным котом на плече. Его нью-йоркская мастерская получила такую же экстравагантную популярность, как прежде – флигель на Пресне. Марго полностью вписалась в стиль богатой американской богемы – роскошные платья, украшения из драгоценных камней, сделанные по эскизам Коненкова. Бывать в мастерской Коненковых стало модно. Когда я к ним пришел, он, пьяный, играл на гармони. Было множество столь же пьяных левых интеллектуалов. Помню, Коненков кричал:

– Поглядите на ее руки с изящнейшими пальцами… Таких рук не видел никто!.. Моя жена и я – вот и все, чем славен Нью-Йорк!

Потом поехали к Гудзону, и Коненков чуть не утонул, пожелав забрать из воды отражение луны.

Регулярное посещение мастерской принесло мне тогда нескольких новых агентов. Да и Маргарита, благодаря положению, снабжала полезнейшей информацией. Но, к сожалению, все изменилось буквально в один день.

Тогда Маргарита привела в мастерскую, на свое и наше несчастье, какого-то безумца-теософа. Побеседовав с ним, назавтра Коненков стал другим человеком. Он заплатил огромные неустойки и отказался от многих выгодных заказов. Перестал пить и, к сожалению, лепить и рисовать. Теперь все время и деньги он тратил на книги. Это были особые книги – по теософии, астрологии, каббале. Он практически отгородился от мира. Мастерская потеряла для нас всякий интерес. Как объяснила нашему агенту Маргарита, он помешался на предсказаниях о конце мира. Подобно великому Ньютону, Коненков решил исчислить день грядущего Апокалипсиса.

Однако с середины тридцатых годов Маргарита вновь сумела стать очень нам нужной. Именно в тот период Коненков согласился вылепить один портрет. Он не смог отказаться, ибо это был портрет самого Эйнштейна (заказал знаменитый Принстонский университет)! Вот тогда великий ученый и великий донжуан Эйнштейн увидел Маргариту. Он позировал, когда вошла она, и был повержен мгновенно.

Она была решительна и переспала с ним чуть ли не в день знакомства. Уже вскоре они не могли жить друг без друга. Узнав о ситуации, я тотчас ее вызвал. Встретились в Центральном парке. Я почувствовал сразу: она не в восторге от встречи. И решил вернуть ее на землю с небес любви – поздравил с удачной работой. Слово «работа» ее явно покоробило. Но я настойчиво говорил в том же ключе.

Следующую встречу внезапно назначила она сама. Оказалось, Коненков откуда-то узнал о ее романе и пришел в ярость.

– До этого он никогда не вмешивался в мои увлечения, как и я в его. – Она помолчала и добавила: – Он, видно, понял, что это очень серьезно, и требует, чтоб я больше не виделась с Альбертом, угрожает разводом… – (Она не хотела бросать Коненкова, да и не могла, мы ей не разрешили бы.)

Все было написано на ее лице – безумие, страсть. И счастье! И страх! Она рассказывала мне и смеялась… сквозь слезы! Видимо, Эйнштейн тоже обезумел. Он придумал… как им жить вместе, не разводясь. Именно жить, не просто встречаться. Великий ученый оказался великим авантюристом. Коненков должен был получить письмо от врача, в котором сообщалось, что Маргарита серьезно больна. К письму предполагалось приложить медицинские справки, по которым мадам Коненковой рекомендовалось проводить большую часть времени в благоприятном климате курортного Саранак-Лейка, любимого местечка Эйнштейна.

Но как добыть справки? Это Нью-Йорк! Здесь фальшивый документ мог поставить крест на карьере врача.

Помню, с какой мольбой она смотрела на меня…

Я усмехнулся:

– Видимо, ваш муж прав, это – серьезно. Но это не избавляет вас от необходимости выполнять наши задания. Мы достанем вам справки от врачей.

Мы изготовили для нее подложные бумаги. Обеспокоенный Коненков тотчас отправил ее на отдых в Саранак-Лейк. Туда же вскоре приехал и Эйнштейн. Теперь влюбленные могли жить вместе. Домик, где поселились, они называли «гнездышком». Вещи, которые дарили друг другу, считались общими и именовались «Альмар» – по первым буквам их имен. Было и «Альмарово одеяло», и «Альмарово кресло», и «Альмарова трубка»… Что делать, подлинная любовная лирика безвкусна даже у великих… И счастливая Маргарита успешно мыла ученому его знаменитую густую шевелюру, которую не могла расчесать ни одна расческа…

Однако в тот момент я был вызван в СССР и вскоре посажен. По этой уважительной причине дальнейшие события романа развивались в мое отсутствие.

Сейчас мне требовалась полная информация о них. Я встретился с нашим тогдашним резидентом в Нью-Йорке, который работал с Маргаритой после моего отъезда. Он рассказал о том, что я пропустил…

Естественно, он решил завербовать Эйнштейна. Во время очередной беседы посоветовал Маргарите рассказать Эйнштейну правду о своей работе. Она ни за что не хотела, боялась, что это станет концом. Он объявил, что это приказ, иначе расскажем сами. Он справедливо решил ковать железо, пока роман в разгаре. Если Эйнштейн после ее покаяния не бросит ее, это будет шагом к его вербовке.

Она рассказала ему и конечно представила себя жертвой любви к родителям, а родителей – заложниками. Объяснение закончилось слезами и безумными объятиями. Тогда «наш товарищ» сделал второй шаг – заставил ее упросить Эйнштейна встретиться с ним. Эйнштейн согласился. Однако встреча разочаровала «нашего товарища». Эйнштейн был агрессивен, зло потребовал, чтобы его и ее навсегда оставили в покое. Угрожал: если этого не случится, он сделает так, что все консульство вышлют из страны (официально резидент был заместителем консула). Тогда тот начал придумывать, как надавить на Эйнштейна помощнее. Но неожиданно Москва приказала оставить парочку в покое…

Маргарита продолжала встречаться с Альбертом до 1945 года. Но как только закончилась война, Коненков объявил ей, что намерен вернуться в СССР. Возможно, так он решил покончить с романом. Она не хотела ехать. Да и наш резидент не желал терять такого агента. Но, к его изумлению, за скульптором был прислан из СССР целый корабль, который вывез Коненковых и все его работы. Это могло означать лишь одно: их возвращения захотел сам Коба!

На мой вопрос: продолжают ли любовники переписываться (вопрос, на который я знал ответ), резидент сказал, что переписка продолжается – активная, бурная и страстная. Он показал мне копии последних писем… Я выписал оттуда пару цитат для разговора с Кобой.

Такова была Маргарита Коненкова, о которой я решил поговорить с другом, чтобы предложить ему довольно забавный план.

Я приехал на Ближнюю в воскресенье.

На веранде сидели Коба и Берия. Стояло жаркое московское лето. Полыхали зарницы, приближалась гроза. Хорошо в такие дни сидеть на веранде и пить чай.

Коба был в отличном настроении (значит, был здоров) и напевал тогдашний шлягер «Казаки, казаки! Едут, едут по Берлину наши казаки».

Берия доложил об успешной вербовке переводчика.

– Что-то у тебя все ловко выходит. А не врешь ли нам, Лаврентий?

– Иосиф Виссарионович, я никогда не вру вам.

– Хватило ума или юмора добавить «вам».

Берия засмеялся и продолжал:

– У нас есть некоторые проблемы с доставкой чертежей, но мы их уладим.

Тут вступил я:

– Я думаю использовать в этой истории жену Коненкова…

– Как интересно, – заметил Коба, – мы о ней как раз говорили с Лаврентием. Ну, слушаем.

Я изложил довольно подлый план. (Я даже подумывал в этих своих Записках передать его авторство Берии. Как быстро я забыл все, что открылось мне в лагере. Впрочем, это так банально. Во время тяжкой болезни кажется: если выздоровеешь – начнешь жить по-другому. Но выздоравливаешь – и все забываешь, и живешь, как жил.)

Я сказал:

– Она до сих пор получает безумные любовные письма от Эйнштейна. Он не может без нее жить, пишет, что готов сделать все, чтобы ее вернуть. Вот какая у меня идея. Чертежи бомбы мы доставим сами. Но после того как мы их привезем к нам… начнем игру. Коненкова напишет Эйнштейну, что ее выпустят в Штаты лишь в обмен на его участие в доставке чертежей… Организуем дело так, чтобы он думал, будто участвует в их похищении. И конечно же после этого он у нас в руках!

Берия слушал меня с восторгом. Но Коба…

– Нет, – сказал он. – Ловкий ход, но… забудьте! И не трогайте больше знаменитостей. Никаких новых попыток завербовать Эйнштейна, Ферми, Оппенгеймера и Ко. – Он велел принести еще чаю. И объяснил: – Оппенгеймер, Эйнштейн и прочие будут впоследствии много полезней, если мы их не замажем. Уверен, как только мы испытаем бомбу и американцы поймут, как мы их провели, начнется такое! Скорее всего, товарищи американцы разгромят нашу агентуру. Тогда мы приготовим ответ – «движение за мир во всем мире». Наверняка его поддержат или примут в нем участие все эти либеральные знаменитости. Так что после разгрома наших нелегальных агентов «сторонники мира» станут нашими легальными политическими агентами. – И он повторил: – Потому никакой компрометации великих. Они должны быть безупречны, как жена Цезаря.

– А что же Коненковой писать Эйнштейну? – спросил Берия.

– Я думаю, то же, что прежде. О любви. Как мне доложили, именно это она и делает. – (Все знает мой великий друг!) – Получать чертежи в Штаты поедет наш товарищ Фудзи. Он давно у нас не был за границей. Посетит своих старых друзей, обновит связи. Мы заодно еще раз увидим, как он умеет ловить мышей. Ну а если попадется, менять не станем. Пусть посидит в их тюрьме, в нашей он уже сидел. Интересно ему будет сравнить, – закончил шутник Коба.

Когда Берия уехал, Коба сказал мне:

– Эта Коненкова недавно написала мне письмо. Жалуется, что о них говорят черт знает что, их травят… Ты, я слышал, собрался ее навестить. Скажешь, ваше письмо товарищ Сталин получил и просил передать: «Интеллигенция у нас всегда завистливая, и не стоит на нее обращать внимание. Но меры примем, никто более ничего плохого о вас не произнесет». Однако в конце намекни, что, возможно, все эти разговоры о них не случайны. Возможно, они с мужем делают какие-то ошибки… – Он помолчал, потом добавил: – Это очень не простая парочка… Товарищ Коненков с конца тридцатых начал писать мне письма… В них он показался мне помешанным. Я не отвечал, он продолжал писать. Но в 1939 году он сообщил, что, исходя из движения светил, Германия на нас нападет в 1941 году. И когда напала, я получил от него второе письмо, где он предсказал победу и дату, когда она случится, – май сорок пятого. Мижду нами говоря, я тогда очень разозлился. Письмо пришло в августе сорок первого, когда ты чистил нужники в лагере, а мы крепко обосрались на фронте, немцы подходили к Москве. Как видишь, не только твой жидок… оказался великим прорицателем. Когда весной сорок пятого Коненков попросился вернуться, я за ними послал целый пароход. Он заслужил. Вывезли все его скульптуры, мебель. Он мне продолжает иногда писать… Искренний человек. Но не совсем понимает, где нынче живет. Он называет товарища Сталина «братом во Христе». Разъясни ему, что большевики не очень жалуют эту легенду. Недавно он написал «брату во Христе», что закончил рисовать цикл графических композиций. Работающие у него обслугой ваши товарищи доложили, что эта, с позволения сказать, графика представляет какие-то зашифрованные пророческие послания. О них он постоянно треплется с посещающими его товарищами интеллигентами. Посоветуй ему немедля перестать болтать чепуху. Объясни, что мы страна атеистов…

Теперь я понял, откуда появились эти «таинственные злопыхательства» на Коненковых! Это было предостережение моего всезнающего друга.

На прощанье Коба сказал:

– Ты, Фудзи, слишком давно не был в Штатах, а у коненковской жены осталось много информации. Расспроси ее поосновательней. Я не учу тебя – просто не хочу тебя потерять.

Мне показалось, он сам был растроган своею заботой.

 

«Вернись!»

Я отправился к Коненковым.

Жили они на первом этаже в новом доме на углу улицы Горького и Тверского бульвара. На крыше дома на постаменте стояла знаменитая скульптура Мотовилова – балерина в пачке с изящно поднятой ногой (из-за чего дом прозвали «Домом под юбкой»). В окна их квартиры глядел памятник Пушкину… Короче, местечко было самое что ни на есть художественное. С их квартирой позже будет соседствовать магазин «Армения». Окно-витрина было и в коненковской квартире. Видно, это помещение также предназначалось для магазина. Но щедрый Коба отдал его необыкновенной чете.

Коненков сам открыл мне дверь. Седой богатырь, борода пророка. Из-под кустов седых бровей – молодые горящие глаза. В семьдесят с лишком лет! Увидев меня, вздрогнул и отступил. Я решил, что в полумраке маленькой прихожей он принял меня за Кобу. Теперь думаю, что совсем по иным причинам…

Из прихожей прошли в так называемую гостиную. Здесь стояли кресла – скульптуры. Кресло в виде удава, кресло в виде лебедя и громадное кресло-трон. Я видел их прежде – в их квартире в Нью-Йорке. И так же, как в нью-йоркской квартире, под пятиметровым потолком шла галерея, откуда можно было сверху оглядеть гостиную. На галерее находились жилые комнатки с низенькими потолками.

– Вы побеседуйте пока с женой. У нее к вам важное дело, – и Коненков удалился.

Она спустилась ко мне в гостиную. Боже мой, как изменилась! Лицо постаревшее, не накрашенное, затрапезное платье – она явно перестала следить за собой. Села в кресло «Лебедь» и, не поздоровавшись, набросилась на меня с градом негодований:

– Эти мерзавцы открыто обвиняют нас в том, что мы «пересидели войну за рубежом», а теперь получили мифические богатства! Я прошу оградить нашу семью от подлых нападок. У нас у обоих заслуги перед Родиной – его искусство и моя работа!

Бедная Марго не понимала, что у нас «просто так» ничего не бывает. Я должен был объяснить ей. И я объяснил:

– Да, я слышал, на вас гнусно нападают. Но это будет прекращено раз и навсегда. Если… – Я изложил ей все «если». – Вашему мужу необходимо прекратить заниматься предсказаниями в стране атеистов. Никто больше не должен видеть его работ на эту тему. Он сам не должен о них говорить. Я надеюсь, вы поняли?

Умная Марго все поняла. Приятно иметь дело с подобными людьми.

Она сказала кратко:

– Сделаю.

Позвонила в колокольчик. Как когда-то в Нью-Йорке, принесли кофе, коньяк и фрукты.

Она приступила к главному:

– Я хочу, чтоб вы послушали его письма…

На столе лежала гора писем. Она вынула из нее, будто наугад, несколько явно приготовленных к встрече.

Начала читать по-английски, тут же переводя. Это были стихи. К счастью, моя память впитывает, как промокательная бумага, которой в школьном детстве сушили чернила в тетрадках.

В переводе они звучали так:

«Милая! Тебе не вырваться из семейного круга. Это наше общее несчастье. Сквозь небо неотвратимо Проглядывает наше несчастное будущее, Голова гудит, как улей, Обессилели сердце и руки… Ты говоришь, что любишь меня, Но это не так. Я зову на помощь Амура, Чтобы уговорил тебя быть ко мне милосердной. Вернись! Вернись!»

Она читала и молодела. Глаза горели. Я видел прежнюю Марго!

– Вы слышите крик раненой души! Он хочет, чтобы я приехала к нему. Он пишет об этом и только об этом!

Изящно и бережно взяла другое письмо. И продолжала читать его мольбы:

– «Вернись! Вернись! Без тебя я просто одинокий старик. Я жду того момента, когда ты приедешь, когда поднимешь глаза, и я увижу в них Бога. Без тебя обессилели сердце и руки, ты для меня вся Вселенная… Вернись. Вернись!» – Она посмотрела на меня выразительно. – Он очень страдает. И если я приеду… – Она не закончила.

Как я и предполагал, она готова была обещать нам Эйнштейна, луну с неба! Что угодно! Ей смертельно надоела любимая родина, но, к сожалению, она не знала о новой установке Кобы. Я ей кратко объяснил, что знаменитых физиков следует нынче оставить в покое, и на этом фронте она нам не нужна. Она нам нужна при своем беспокойном муже. Чтобы он перестал наконец совершать опасные глупости.

Она молчала. У нее вновь стали глаза раненого зверя, как-то вмиг опять она постарела.

Я заговорил о моей поездке. Она вяло сообщила сведения о женщине, которая должна была передать мне чертежи в Штатах. Я не ошибся, это была та самая особа, бывавшая у них совсем молоденькой коммунисткой и тогда же нами завербованная. Закончив рассказ, посмотрела на золотые часы. Поймала мой взгляд, пояснила:

– Его подарок перед моим отъездом.

Долго сидела молча. Потом добавила:

– Наверное, надо уехать далеко от него, чтобы понять, как больно любить.

Она, видно, была очень одинока, если говорила это мне.

В гостиную вошел Коненков. Он повел меня смотреть мастерскую.

 

«Запомните хорошенько – пятьдесят третий»

Мастерская оказалась огромной светлой залой с очень высоким потолком. Она была заставлена скульптурами из дерева.

– Я покупал пни, поваленные деревья в Центральном парке, – басил он. – Я не хотел, чтобы их сожгли. Помните в Библии: человек умер – распался, истлел, прошел, как тень. Он горстка праха. Те, кто разроют могилу, найдут тление. Но срубленное дерево-пень оживает, как только получает воду. И когда выкорчевывают пни и корни, убивают притаившуюся жизнь. Срубленные деревья полны грез, и пни прячут в себе образы. Я их разгадываю…

Мы медленно шли мимо его «разгадок».

Христос с босыми ножками, выступавшими из деревянного сруба, деревянный Иуда, очень напоминавший «Крик» Мунка – лицо, запрокинутое в вопле. И, наконец, Эйнштейн – лукавый, со вздыбленными волосами. Тот самый портрет, с которого и начался ее роман.

Все эти деревянные скульптуры размещались на фоне странных изображений, которыми были буквально завешаны стены мастерской, – графических работ, приблизительно метра два шириной и метр в высоту. Я насчитал их семнадцать штук. Это и был предмет опасений Кобы.

Я остановился.

Он улыбнулся.

– В них – итог размышлений всей жизни. Вся серия рисунков обладает смысловым единством. Я назвал ее «Космогония» – панорама мира, составленная из изображений созвездий и планет, ветхозаветных и евангельских сюжетов. В графической форме вы видите взаимосвязь событий земной истории с начертанным в космосе Божественным Планом Веков. Здесь – события прошлого и будущего. Прежде чем приступить к ним, я работал несколько десятилетий. Я собрал уникальные трактаты по древней метрологии, начиная с пирамиды Хеопса, редчайшие труды европейских теологов и астрономов прошлых веков. В том числе тайный труд Исаака Ньютона «Замечания на книгу Пророка Даниила и Апокалипсис Иоанна». Великий Ньютон долгие годы пытался при помощи вычислений увязать пропорции храма Соломона, отражающие, как он считал, «божественный замысел, план грядущих веков», с космической гармонией и смыслом библейских сюжетов. Его тайная рукопись предсказывает конец света в 2060 году. Но Ньютон ошибся…

Помню, как стоял этот гигант с ослепительно седой бородой, освещенный заходящим солнцем, падавшим в огромное окно. И вещал:

– Всеобщая ошибка (в том числе и Ньютона) состоит в том, что в основу расчетов берутся измерения храма Соломона. Следует же брать строение куда более древнее – пирамиду Хеопса. Здесь вы видите результат моих размышлений. Эти семнадцать графических композиций представляют уникальный опыт эзотерического изобразительного текста. Этому нет аналогов в мировой культуре. На основании своих исчислений я предсказал начало войны и ее конец. Теперь предсказываю Апокалипсис. Это не одномоментный акт, а процесс, начавшийся, как я открыл, в 1874 году и длящийся по сей день. Думаю, ваш друг и мой брат во Христе вам это рассказал… – (Я был так захвачен увиденным и услышанным, что лишь выйдя из мастерской, изумился: откуда он знает о моей дружбе с Кобой? Уж не говоря о нашем с Кобой разговоре…) – Сейчас перед вами первое графическое изображение, – продолжал Коненков. – Прежде чем вы на него взглянете, вы должны усвоить истину: звезда Алцион в созвездии Плеяд есть неподвижный центр Вселенной – космическое олицетворение Бога. Именно это доказывает труд астронома Н. – (Забыл его имя). – Он рассчитал, что наша Солнечная система движется к центру Вселенной, коим является звезда Алцион. Алцион и служит тем « троном» – божественным центром, откуда осуществляется управление нашей Вселенной. Из этого становится понятно, почему сцены истории я расположил на картине между фигурой Творца (Алцион) и изображением Солнца, олицетворяющего Христа… Иными словами, все исторические события зависят от божественного закона и являются отражением всеобщего космического движения. Поскольку орбиты и траектории космически