Поступь хаоса

Несс Патрик

Часть шестая

 

 

32

Вниз по реке

Плеск воды.

И птичье пение.

Где безопасно? поют они. Где безопасно?

А за чириканьем звучит музыка.

Клянусь, это музыка.

Многослойная, мелодичная, странно знакомая…

На фоне черноты возникает свет… Простыни света, белого и желтого.

И мне тепло.

Вокруг что-то мягкое.

А рядом тишина, как никогда громкая.

Я открываю глаза.

Я лежу в кровати под одеялом в небольшой квадратной комнатке с белыми стенами. В открытые окна льется солнечный свет. Снаружи доносится плеск реки и пение лесных птиц (и музыка… так ведь? это же музыка?). Несколько секунд я не могу сообразить, где я, кто я и что случилось и почему так болит моя…

И тут я вижу Виолу. Она свернулась калачиком в кресле напротив моей кровати и спит, дыша открытым ртом.

Я все еще не могу пошевелить губами и произнести ее имя, но мой Шум, видимо, делает это за меня, причем довольно громко: веки Виолы начинают дрожать, она ловит мой взгляд, вскакивает с кресла и стискивает меня в объятьях, такшто мой нос впечатывается в ее ключицу.

— Ох, господи, Тодд! — восклицает Виола. Она так меня сжимает, что даже больно.

Я кладу руку ей на спину и вдыхаю аромат.

Цветы.

— Я уж думала, ты никогда не очнешься! Я боялась, что ты умер!

— А разве я не умер? — хриплю я, пытаясь вспомнить…

— Ты был очень болен, — говорит Виола, откидываясь на спинку кресла, но колени с моей кровати не убирает. — Очень-очень. Доктор Сноу не знал, выживешь ты или нет, а уж если доктор в таком признается…

— Что за доктор? — спрашиваю я, осматриваясь. — Где мы? В Хейвене? Что это за музыка?

— Мы в городке под названием Карбонел-даунс, — говорит Виола. — Мы приплыли по реке и…

Она умолкает и видит, что я смотрю в изножье кровати.

Туда, где нету Манчи.

Я все вспоминаю.

В горле застревает огромный ком. В своем Шуме я слышу лай Манчи. «Тодд?» — говорит он, не понимая, с какой стати я его бросаю. Тодд? именно так, с вопросительным знаком, удивляясь, что я ухожу без него.

— Он умер, — говорю я как бы сам себе.

Виола вроде хочет что-то сказать, но ее глаза наполняются слезами, и она только кивает — вот и правильно, вот и хорошо, не надо ничего говорить.

Он умер.

Мой пес умер.

И я понятия не имею, что тут можно сказать.

— Неужели я слышу Шум? — спрашивает чей-то голос, впереди которого тоже летит Шум, и у изножья моей кровати открывается дверь. Входит мужчина — очень большой мужчина, высокий и широкий, в толстых очках, из-за которых кажется, что глаза у него все время навыкате. Еще у него встрепанные волосы и растерянная улыбка, а Шум так полон радости и облегчения, что мне хочется выползти в окно, ей-богу.

— Доктор Сноу, — говорит Виола, слезая с моей кровати и освобождая место для врача.

— Очень рад наконец с тобой познакомиться, Тодд, — приветствует меня доктор Сноу, широко улыбаясь и садясь на краешек кровати. Он достает из кармана халата какой-то хитрый прибор: два наконечника засовывает себе в уши, а один без спросу прикладывает к моей груди:

— Вдохни-ка поглубже.

Я ничего не делаю, только молча смотрю на него.

— Я проверю, очистились ли твои легкие, — поясняет он, и тут до меня коечто доходит: акцент у него практически как у Виолы. В Новом свете я такого еще не слыхал. — Ну не совсем такой же, — говорит врач в ответ на мое удивление, — хотя действительно похож.

— Это доктор Сноу тебя вылечил, — добавляет Виола.

Я ничего не говорю и делаю глубокий вдох.

— Замечательно. — Врач прикладывает кончик устройства к другой части моей груди. — Еще раз.

Я выдыхаю и вдыхаю снова. Наконец-то я могу набрать полные легкие воздуха.

— Ты был очень серьезно болен, — говорит врач. — Я не знал, сможешь ли ты выкарабкаться. До вчерашнего дня у тебя даже Шума не было. — Он смотрит мне в глаза. — А такого я уже очень давно не видел.

— Пожалуй, — говорю я.

— Да и спэки много лет ни на кого не нападали. — На это я ничего не отвечаю, только молча дышу. — Молодец, Тодд! Теперь сними рубашку, пожалуйста.

Я перевожу взгляд с него на Виолу.

— А, я подожду снаружи, — спохватывается она и выходит из комнаты.

Я тянусь за спину, снимаю рубашку и замечаю, что боли между лопатками больше нет.

— На рану пришлось наложить несколько швов, — говорит доктор Сноу, подходит ко мне сзади и прикладывает устройство к спине.

Я дергаюсь:

— Ой, холодно!

— Она от тебя ни на шаг не отходила, — продолжает врач, прослушивая мои легкие в разных местах. — Даже спала тут.

— И долго я здесь пробыл?

— Севодня пятое утро.

— Пять дней?! — вскрикиваю я, и он едва успевает кивнуть, как я уже сбрасываю с себя одеяло и выбираюсь из кровати. — Нам надо идти, — говорю я, немного пошатываясь, но всетаки стою.

Голова Виолы высовывается из-за двери.

— Я пыталась им объяснить!

— Здесь вам ничто не угрожает, — говорит доктор Сноу.

— Ага, где-то я уже это слышал. — Я с надеждой смотрю на Виолу, но та только хихикает. До меня доходит, что я стою перед ней в одних дырявых трусах, которые прикрывают далеко не все, что положено.

— Эй! — вскрикиваю я, закрывая руками важные места.

— Скажу иначе: здесь опасности не больше, чем и любом другом месте. — Доктор Сноу протягивает мне штаны из груды выстиранной одежды на стуле. — Во время войны наш город оказался на главном фронте. Мы знаем толк в обороне.

— Вы воевали со спэками. — Я отворачиваюсь от Виолы и натягиваю штаны. — А тут люди. Тыща людей.

— Это только слухи, — возражает доктор Сноу. — По факту у них не может быть такой армии.

— Ничего не знаю о фактах, — говорю я, — но у них есть ружья.

— У нас тоже.

— И лошади.

— У нас тоже.

— А есть кому встать на их сторону? — с вызовом спрашиваю я.

На это врачу нечего ответить — вот и славно. Верней, скверно. Я застегиваю штаны.

— Нам пора.

— Ты должен отдыхать.

— Мы не можем сидеть тут и поджидать армию. — Я машинально поворачиваюсь за поддержкой к Виоле и Манчи.

На миг мой Шум наполняет комнату громким собачьим присутствием: Манчи скачет на месте, тявкает, просится «ка-ка» и тявкает снова.

И умирает.

И мне снова нечего сказать.

(Он умер, умер.)

Внутри у меня пусто. Сплошная пустота.

— Никто ни к чему тебя не принуждает, Тодд, — ласково произносит доктор Сноу. — Но старейшины деревни хотели бы с тобой поговорить, пока ты не ушел.

Я стискиваю зубы.

— О чем?

— Нам пригодятся любые сведения, которые могут помочь.

— Да чем тут поможешь? — вопрошаю я, хватая рубашку. — Армия придет, перебьет всех жителей, которые не встанут на ее сторону, и дело с концом.

— Это наш дом, Тодд, — говорит доктор Сноу, — и мы будем его защищать. Другого выхода у нас нет.

— Тогда на меня не рассчитывайте… — начинаю я.

— Пап? — перебивает меня детский голосок.

В дверях рядом с Виолой стоит маленький мальчик.

Самый настоящий мальчик.

Он смотрит прямо на меня, глаза широко распахнуты, а Шум такой смешной, яркий, просторный… Я разбираю в нем слова тощий, шрамы и спящий мальчик, и множество теплых чувств к отцу, выраженных единственным словом папа, которое он твердит на разные лады, и в этом слове все: признание в безграничной любви и расспросы обо мне.

— А… привет, малыш! — говорит доктор Сноу. — Джейкоб, это Тодд. Видишь, очнулся!

Сунув в рот палец, Джейкоб поднимает на меня серьезный взгляд и легонько кивает.

— Коза не доится, — тихо говорит он.

— Правда? — Доктор Сноу встает. — Что ж, пойдем и попробуем ее уговорить, а?

Папа папа папа, стучится в Шуме Джейкоба.

— Я схожу посмотрю на козу, — обращается ко мне доктор Сноу, — а потом соберу старейшин.

Я не могу оторвать взгляд от Джейкоба. А он от меня.

Так близко я детей еще не видел, даже в Фарбранче.

Какой же он кроха!

Неужели я тоже был таким крохой?

— Приведу старейшин сюда, — не умолкает доктор Сноу, — тогда и посмотрим, сможешь ты нам помочь или нет. — Он нагибается все ниже, пока не ловит мои взгляд. — И сможем ли мы помочь вам.

Шум у него искренний и доверительный. Мне кажется, он говорит правду. И еще мне кажется, что он ошибается.

— Может быть, — улыбается врач. — А может, и нет. Ты еще даже не видел нашу деревню. Пойдем, Джейк. — Он берет сына за руку. — На кухне есть еда. Ты наверняка умираешь с голоду. Я вернусь через час.

Я подхожу к двери и провожаю его взглядом. Джейкоб с пальцем во рту до последнего оглядывается на меня, пока они с папой не выходят из дома.

— Сколько ему лет? — спрашиваю я Виолу, все еще глядя в коридор. — Даже не знаю, как определить такой возраст.

— Четыре годика. Он мне уже раз триста это сказал. Маловат еще для дойки коз, а?

— В Новом свете совсем нет.

Я оборачиваюсь: Виола стоит, уперев руки в боки, и очень серьезно на меня смотрит.

— Пойдем есть. Надо поговорить.

 

33

Карбонел-Даунс

Она проводит меня на кухню, такую же чистую и светлую, как спальня. С улицы по-прежнему доносятся рев реки, птичье пение и музы…

— Что это за музыка? — спрашиваю я, подходя к окну. Иногда мелодия кажется смутно знакомой, но стоит прислушаться, как голоса наслаиваются друг на друга, и разобрать уже ничего нельзя.

— Из динамиков в центре поселения, — отвечает Виола, доставая из холодильника тарелку с холодным мясом.

Я сажусь за стол:

— Праздник у них, что ли?

— Нет, — произносит Виола так, словно самое интересное впереди. — Не праздник. — Она достает хлеб, какие-то диковинные оранжевые фрукты и сладкий напиток красного цвета со вкусом ягод.

Я набрасываюсь на еду.

— Говори уже!

— Доктор Сноу очень славный, — сообщает Виола, как бутто я должен уяснить это первым делом. — Он хороший, добрый и много работал, чтобы тебя спасти. Это правда, Тодд.

— Понял. Дальше что?

— Музыка играет днем и ночью, — говорит Виола, глядя, как я ем. — Здесь, в доме, ее почти не слышно, но в центре деревни она грохочет так, что собственных мыслей не разберешь.

Я прекращаю жевать:

— Как в пабе.

— В каком еще пабе?

— Ну в нашем пабе, в Прент… — Я вовремя спохватываюсь. — Откуда мы родом?

— Из Фарбранча.

Я вздыхаю:

— Хорошо, постараюсь не думать об этом. — Откусываю оранжевый фрукт. — Чтобы заглушить Шум, в пабе моего города постоянно крутили музыку.

Виола кивает:

— Я спросила доктора Сноу, зачем они это делают, и он ответил так: «Чтобы мысли мужчин оставались при них».

Я пожимаю плечами:

— Грохот жуткий, но ведь помогает, согласись. Чем не способ борьбы с Шумом?

— Мысли мужчин, Тодд, — говорит Виола. — Мужчин. И старейшины, которые придут за твоим советом, тоже все мужчины.

Меня посещает жуткая мысль.

— Неужели и здесь все женщины умерли?

— Да нет, женщины тут есть, — отвечает Виола, вертя в руках столовый нож. — Они готовят, убирают, рожают детей — и все живут в одном большом общежитии за городом, чтобы не мешать мужчинам.

Я кладу вилку с мясом обратно в тарелку:

— Слушай, я что-то в этом роде видел выше по реке, когда искал тебя. Мужчины спали в одном здании, а женщины — в другом.

— Тодд, — говорит Виола, глядя мне в глаза, — они не желают меня слушать. Ни слова всерьез не воспринимают. На армию им плевать. Как сговорились: называют меня девонькой и чуть по головке не гладят, черт возьми! — Она скрещивает руки на груди. — А с тобой они согласились поговорить только потому, что заметили на дороге караваны беженцев.

— Уилф, — говорю я.

Она удивленно и внимательно изучает мой Шум.

— Вот как… Нет, его я не видела.

— Погоди минутку. — Я запиваю мясо сладким напитком. У меня такое чувство, бутто я триста лет ничего не пил. — Как мы умудрились настолько обогнать армию? Если я здесь пять дней, почему они до сих пор нас не настигли?

— Мы плыли в лодке полтора дня, — говорит Виола, скребя ногтем по столу.

— Полтора дня!.. — задумчиво повторяю я. — Наверное, много миль проплыли.

— Очень много, — кивает Виола. — Я нарочно не останавливала лодку, мы плыли и плыли… Я боялась останавливаться в тех местах. Ты не поверишь, что там было… — Она качает головой.

Я вспоминаю предупреждения Джейн.

— Голые люди? Стеклянные дома?

Виола отвечает изумленным взглядом.

Нет. — Она кривит губы. — Просто жуткая нищета. Ужасная. Иногда мне казалось, что эти люди сожрали бы нас, если бы могли. Словом, я плыла и плыла, тебе становилось все хуже и хуже, а на второе утро и увидела на берегу реки доктора Сноу и Джейкоба: они вышли порыбачить. Из их Шума я поняла, что он врач. Знаешь, как бы странно местные жители ни относились к женщинам, здесь хотя бы чисто.

Я оглядываю идеально чистую кухню:

— Нам нельзя оставаться.

— Верно. — Виола кладет подбородок на руки и с чувством говорит: — Я так боялась за тебя! И еще я боялась, что вот-вот нагрянет армия, а меня никто не хочет слушать! — Она бьет кулаком по столу. — И мне было так плохо из-за… — Ее лицо искажает гримаса боли, и она отворачивается.

— Из-за Манчи, — договариваю я, впервые произнося его имя с тех пор…

— Прости меня, Тодд! — В глазах Виолы стоят слезы.

— Ты не виновата. — Я быстро встаю, отодвигая стул.

— Он бы убил тебя, — продолжает она. — А потом убил бы и Манчи — просто так.

— Давай не будем об этом, очень прошу, — говорю я, выходя из кухни и направляясь обратно в спальню. Виола идет за мной. — Ладно, я поговорю со старейшинами. — Я поднимаю с пола Виолину сумку и набиваю ее выстиранной одеждой. — А потом пойдем дальше. Не знаешь, далеко мы от Хейвена?

Виола улыбается:

— Идти всего два дня!

Я удивленно выпрямляюсь:

— Мы что, столько проплыли?

— Вот именно!

Я присвистываю. Два дня! Осталось каких-то два дня, и мы увидим Хейвен, что бы нас там ни ждало.

— Тодд…

— Да? — Я вешаю на плечо ее сумку.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сдался и пришел за мной.

Все вокруг замирает.

— Ерунда, — отвечаю я, краснея и отворачиваясь. Больше Виола ничего не говорит. — Ты как сама? — спрашиваю, по-прежнему не глядя на нее. — Очень испугалась?

— Да я-то… — начинает Виола, но тут хлопает входная дверь, и по коридору плывет мелодичное папа папа папа. Джейкоб не решается войти и виснет на дверном косяке.

— Папа велел тебя привести, — говорит он.

— Да ты что? — Я поднимаю брови. — Выходит, это я должен к ним прийти?

Джейкоб кивает с очень серьезным видом.

— Ну что ж, давай их навестим. — Я перевешиваю сумку и смотрю на Виолу. — А потом в путь.

— Точно, — кивает Виола, и ее тон меня очень радует. Мы уже выходим в коридор, когда нас останавливает Джейкоб.

— Только ты, — говорит он, глядя на меня.

— Не понял?

Виола опять сердито скрещивает руки.

— Он имеет в виду, что со старейшинами ты будешь разговаривать один.

Мальчик кивает — опять до ужаса серьезно. Я перевожу взгляд с него на Виолу и обратно.

— Вот что, — говорю я, садясь на корточки. — Ступай к своему папе и скажи, что мы с Виолой сейчас подойдем. Лады?

Джейкоб открывает рот.

— Но он сказал…

— Неважно, что он сказал, — тихо и ласково говорю я. — Беги.

Малыш охает и выбегает за дверь.

— Пожалуй, хватит остальным решать за меня, что делать, — говорю я с неожиданной усталостью в голосе. Отчего-то мне хочется лечь в постель и проспать еще дней пять.

— Сможешь дойти до Хейвена? — спрашивает Виола.

— Попробуй останови, — говорю я, и она снова улыбается.

Я иду к входной двери.

И уже в третий раз думаю увидеть путающегося под ногами Манчи.

Его отсутствие так огромно, что похоже на присутствие… Из моих легких резко выходит весь воздух, я немного выжидаю и осторожно делаю глубокий вдох.

— Вот черт.

Его последнее Тодд? зияет в моем Шуме открытой раной.

Это еще одна особенность Шума: любое событие остается в нем навсегда.

Впереди оседают клубы пыли, поднятые Джейкобом на тропинке, ведущей через небольшой сад к центру деревни. Я оглядываюсь по сторонам. Дом доктора Сноу совсем небольшой, зато с верандой, выходящей на реку. Внизу виднеются небольшой док и низкий мостик, соединяющий главную улицу Карбонел-даунс с дорогой на другом берегу — той самой, по которой мы так долго спускались и которая через два дня должна привести нас к Хейвену.

— Боже, — говорю я. — Да тут прямо рай по сравнению с остальным Новым светом.

— В раю должны быть не только красивые домики, — говорит Виола.

Я присматриваюсь внимательней. Вокруг тропинки, ведущей к деревне, доктор Сноу разбил ухоженный сад. За деревьями виднеются какие-то постройки и играет музыка.

Та самая странная музыка. То и дело меняющаяся, чтобы к ней нельзя было привыкнуть. Мелодию я не узнаю — да и не должен узнавать, — но здесь она звучит громче, и клянусь, я уловил в ней что-то знакомое, когда только очнулся…

— В центре деревни почти невозможно находиться, — продолжает Виола. — Большинство женщин вапще не выходят из общежития. — Она хмурится. — Наверное, в этом и смысл.

— Жена Уилфа рассказывала мне про одну деревню, где…

Я резко замолкаю. Музыка меняется.

Нет, ничего подобного. Она все та же.

Музыка, которая доносится сюда из деревни, не меняется — все та же беспорядочная, извивающаяся и скачущая в разные стороны мелодия, похожая на обезьянку.

Но я слышу коечто еще.

Другую музыку.

И она становится все громче.

— Ты слышишь? — спрашиваю я Виолу.

И оборачиваюсь.

И еще раз. Виола тоже вертится кругом.

Мы пытаемся понять, что это за звуки и откуда они.

— Может, на другом берегу тоже установили динамик, — говорит Виола. — На случай, если какая-нибудь нахалка вздумает бежать.

Но я не слушаю ее.

— Нет, — шепчу я, — нет, не может быть…

— Что такое? — Голос у Виолы меняется.

— Ш-ш… — Я снова прислушиваюсь, силясь успокоить собственный Шум.

Там, за плеском воды и голосами птиц, слышится…

— Пение, — тихо говорит Виола. — Кто-то поет.

Да, кто-то поет.

И слова у песни такие:

Как-то ранним у-у-утром, на восходе солнца-а-а…

Мой Шум взрывается родным именем:

Бен!

 

34

Не оставь меня

Я сбегаю к берегу, останавливаюсь и прислушиваюсь снова.

Не предай меня…

— Бен? — одновременно шепчу и кричу я.

Меня нагоняет Виола:

— Твой Бен? Да?

Я жестом велю ей замолчать и слушаю, пытаясь отделить рев реки, птичье пение и собственный Шум, пытаясь различить за всем этим гвалтом…

Не оставь меня…

— На другом берегу, — говорит Виола и бросается по мосту через реку, громко топая по доскам. Я бегу за ней по пятам, обгоняю и слушаю, слушаю и смотрю, смотрю, смотрю и вижу…

Там, в густых кустах на берегу…

Бен.

Это правда Бен.

Он стоит, согнувшись, за кустами, одной рукой опирается на ствол дерева и настороженно смотрит, кто это бежит по мосту… Вот я уже близко, его лицо внезапно смягчается, Шум раскрывается широко-широко, как объятья, и я лечу через кусты прямо в них, едва не сшибая Бена с ног. Мое сердце выворачивается наизнанку от счастья, Шум ослепительно яркий, как целое небо, и…

Все будет хорошо.

Теперь все точно будет хорошо.

Все будет хорошо.

Это Бен.

Он крепко стискивает меня в объятьях и говорит только: «Тодд», — а Виола держится в сторонке, чтобы не мешать, и я обнимаю его обнимаю обнимаю это Бен ох Боже всемогущий это Бен Бен Бен!!!

— Да, это я, — говорит он и смеется, потомушто я сейчас выжму весь воздух из его легких. — Ох, как же я рад тебя видеть, Тодд!

— Бен, — говорю я, отстраняясь и глядя на него. Мне некуда деть руки, поэтому я хватаю его за грудки и тря су что есть мочи — вроде бы так мужчинам полагается выражать любовь. — Бен!

Он кивает и улыбается.

Вдруг вокруг его глаз пролегают складочки, и я уже вижу начало истории, которая вот-вот появится в Шуме.

— Киллиан? — спрашиваю я.

Он ничего не говорит, лишь показывает мне Шум: вот он бежит к догорающей ферме, внутри которой остались не только приспешники мэра, но и Киллиан Бен горюет, до сих пор очень горюет.

— О нет. — Мое сердце уходит в пятки, хоть я и догадывался, что произошло на ферме.

Догадываться и знать всетаки разные вещи.

Бен снова кивает, медленно и грусно, и тут я замечаю, какой он грязный, тощий — бутто не ел неделю, — а на носу у него запеклась кровь. Но это по-прежнему Бен, который умеет читать меня лучше всех на свете, и его Шум уже спрашивает меня о Манчи, а я уже показываю ему, что стряслось, и тут из моих глаз наконец-то брызгают слезы, и он обнимает меня, и я плачу, по-настоящему плачу от горя по моему псу, Киллиану и прежней жизни.

— Я его бросил! — рыдаю я, кашляя и шмыгая носом. — Я его бросил.

— Знаю, — говорит Бен. В его Шуме уже отдаются мои слова: Я его бросил.

Через минуту Бен осторожно отстраняется, смотрит на меня и говорит:

— Послушай, Тодд, у нас нет времени.

— На что?

Бен переводит взгляд на Виолу.

— Здрасьте, — говорит она, в глазах сплошная тревога.

— Здраствуй, — кивает Бен. — А ты, стало быть, та самая девочка.

— Та самая.

— Ты помогала Тодду?

— Мы помогали друг другу.

— Славно. — Шум Бена становится теплым и грусным. — Славно.

— Пошли, — говорю я, хватая его за руку и пытаясь тащить за собой к мосту. — Там есть еда и врач…

Бен не двигается с места.

— Можешь немного покараулить? — спрашивает он Виолу. — Дай знать, если кого-нибудь увидишь. Неважно, с какой стороны.

Виола кивает, мы переглядываемся, и она выходит из кустов на тропу.

— Дела совсем плохи, — говорит мне Бен, тихо и очень серьезно, как бутто речь идет о жизни и смерти. — Вы должны как можно скорей добраться до Хейвена.

— Я это знаю, Бен, — говорю я. — Почему ты…

— За вами гонится армия.

— Это я тоже знаю. Армия и в придачу Аарон. Но теперь, когда ты с нами, мы…

— Я с вами не пойду.

У меня отваливается челюсть.

— Что?! Не пойдешь?

Он качает головой:

— Не могу.

— Надо чтонибудь придумать! — восклицаю я, а мой Шум уже вовсю вертится, соображает и вспоминает.

— Мужчин из Прентисстауна никто не любит, — говорит Бен.

Я киваю:

— Да и мальчиков тоже.

Бен снова берет меня за руку:

— Тебя обижали?

Я молча поднимаю на него взгляд:

— И не раз!

Он прикусывает нижнюю губу, его Шум становится еще печальней.

— Я искал тебя, — говорит Бен. — Днем и ночью шел за армией, потом обогнал ее, ходил по деревням и слушал сплетни о двух детях, путешествующих в одиночку. И вот наконец-то я нашел тебя, с тобой все хорошо — я знал, что так и будет. — Он вздыхает, и в этом вздохе столько любви и печали, что я понимаю: сейчас будет горькая правда. — Но в Новом свете тебе со мной опасно. — Он показывает на кусты, в которых мы прячемся. Прячемся как воры. — Остаток пути ты должен пройти один.

— Я не один, — тут же вставляю я.

Бен улыбается по-прежнему грусной улыбкой:

— Да, точно. Теперь ты не один. — Он снова оглядывается по сторонам и сквозь листья присматривается к дому доктора Сноу. — Ты болел? Я услышал твой Шум вчера утром, но он был лихорадочный и сонный. С тех пор я сижу здесь и жду. Думал, тебе совсем худо.

— Так и было, — киваю я, и стыд густым туманом застилает мой Шум.

Бен смотрит на меня пытливым взглядом.

— Что случилось, Тодд? — спрашивает он, как всегда бережно вчитываясь в мой Шум. — Что случилось?

И я открываюсь, показываю ему все события, начиная с болота, где кроки напали на Аарона: как я дрался за Виолу, как мы нашли ее корабль, и как за нами гнался отряд мэра, и как мы попали в Фарбранч, взорвав мост, и что там с нами случилось, и как мы вышли на развилку, а потом встретили Уилфа и зверей, поющих слово здесь, как нас догнал Прентисс-младший и как Виола меня спасла.

Еще я показываю ему спэка.

И что я с ним сделал.

Я не могу глядеть на Бена.

— Тодд, — говорит он.

Я все еще гляжу в землю.

— Тодд, посмотри на меня.

Я поднимаю голову. Его глаза, синие как никогда, ловят мой взгляд и не отпускают.

— Мы все совершаем ошибки, Тодд. Все.

— Я убил, — говорю я. Проглатываю слезы. — Убил его.

— Ты знал о спэках только дурное и поступил так, как счел нужным.

— По-твоему, это меня оправдывает?!

Тут я замечаю в его Шуме что-то новое, что раньше было скрыто от меня.

— Бен?

Он с шумом выдыхает:

— Тебе пора все узнать, Тодд. Пора узнать правду.

Вдруг раздается хруст веток, и к нам подбегает Виола.

— Там всадник! На дороге! — задыхась, говорит она.

Мы вслушиваемся. С дороги доносится топот копыт — конь летит очень быстро. Бен отползает еще дальше в кусты, мы крадемся за ним, но всадник несется на такой скорости, что ему нет до нас никакого дела. Мы слышим, как он с грохотом поднимается на мост и скачет прямиком в Карбонел-даунс: копыта стучат сперва по дереву, потом опять по земле, а затем вовсе растворяются в музыке из динамиков.

— Вряд ли он несет хорошие новости, — говорит Виола.

— Это армия, — кивает Бен. — Они в нескольких часах отсюда.

— Что?! — Я вскакиваю на ноги. Виола тоже.

— Я же говорил, у нас нет времени.

— Тогда надо бежать! — кричу я. — Пойдем с нами, Мы предупредим людей…

— Нет, — отрезает Бен. — Нет! Отправляйтесь и Хейвен прямо сейчас. Вам еще может улыбнуться удача.

Мы тут же забрасываем его кучей вопросов:

— А в Хейвене безопасно? — спрашивает Виола. — Армия ничего им не сделает?

— Это правда, что там есть лекарство от Шума? — подключаюсь я.

— А средства связи у них есть? Я смогу связаться со своим кораблем?

— Там точно безопасно? Точно?

Бен поднимает руки, чтобы нас остановить.

— Я ничего не знаю! Я двадцать лет там не был!

Виола выпрямляется.

— Двадцать лет? Двадцать лет?! — Она повышает голос. — Как тогда узнать, что нас ждет в Хейвене? Может, его больше нет!

Я тру руками лицо и думаю о пустоте, оставшейся вместо Манчи. Тут до меня доходит то, о чем до сих пор мы старались не думать.

— Мы этого не узнаем. И никогда не знали.

Виола едва слышно охает и вешает голову:

— Похоже, ты прав…

— Но надежда есть, — говорит Бен. — Никогда нельзя терять надежду.

Мы оба смотрим на него таким взглядом… как-то он должен называться, но я не подберу слова. Мы смотрим на него так, бутто он говорит на чужом языке, бутто он только что предложил нам полететь на луну или сказал, что все это нам приснилось и на кухне нас ждет гора конфет.

— Какая еще надежда, Бен?

Он качает головой:

— А что, по-вашему, все это время толкало вас вперед? Что привело вас сюда?

— Страх, — отвечает Виола.

— Отчаянье, — добавляю я.

— Нет, — возражает Бен нам обоим. — Нет, нет и нет! Вы добились куда большего, чем многим людям на этой планете удавалось добиться за всю жизнь. Вы храбро преодолевали препятствия, рисковали жизнью и побеждали. Вы обогнали целую армию, справились с безумцем, смертельной болезнью и повидали такое, что остальным и не снилось. Разве без надежды все это возможно?

Мы с Виолой переглядываемся.

— Бен, я тебя понимаю, но…

— Надежда. — Он стискивает мою руку. — Все благодаря надежде. Даже сейчас я смотрю в твои глаза и вижу, что она живет в тебе, живет в вас обоих. — Бен переводит взгляд на Виолу, потом снова на меня. — И в конце этой дороги вас тоже ждет надежда.

— Откуда вам знать? — спрашивает Виола, и мой Шум, как бы мне ни хотелось думать иначе, с ней согласен.

— Наверняка не знаю. Но верю. Это и есть надежда.

— Бен…

— Даже если вы сами не верите, — перебивает меня он, — хотя бы поверьте, что верю я.

— Я бы поверил скорей, если бы ты пошел с нами.

— А он не идет?! — удивленно переспрашивает Виола.

Бен смотрит на нее, открывает рот и опять закрывает.

— Что за правда, Бен? Ты хотел рассказать нам какую-то правду.

Он медленно втягивает носом воздух и так же медленно выдыхает.

— Хорошо, смотрите.

Но тут мы все замечаем, что музыку из Карбонел-даунс начинает перебивать громкий Шум мужчин. Они уже идут по мосту.

И их много.

Наверное, это еще одно назначение музыки: никто не должен слышать, если за ним идут.

— Виола! — зовет доктор Сноу. — Что вы там оба делаете?

Я встаю и смотрю прямо на них. Доктор Сноу идет по мосту, держа за руку маленького Джейкоба. За ним шагают несколько мужчин — очень похожих на него, но куда менее дружелюбных. Они смотрят на нас, и замечают Бена и видят, что мы с Виолой с ним разговариваем.

Их Шум начинает менять цвета, когда до них постепенно доходит, что это значит.

И у некоторых из них ружья.

— Бен? — тихо говорю я.

— Бегите, — едва слышно выдыхает он. — Сейчас же!

— Я тебя не брошу. Однажды бросил, хватит.

— Тодд…

— Слишком поздно, — говорит Виола.

Потомушто они уже рядом, идут прямиком к кустам, где мы… больше не прячемся.

Доктор Сноу подходит первым и окидывает Бена внимательным взглядом:

— Это еще кто?

И Шум у него совсем не благодушный.

 

35

Закон

— Это Бен, — говорю я, пытаясь своим Шумом заблокировать вопросы, сыплющиеся на нас со всех сторон.

— И кем он тебе приходится? — спрашивает доктор Сноу, пытливо глядя мне в глаза.

— Бен мой па. — И правда ведь, по большому счету? — Мой отец.

— Тодд, — слышу я голос Бена из-за спины. Его Шум превратился в ураган разных чувств, но лучше всего в нем читается предостережение.

— Твой отец? — переспрашивает бородач, стоящий позади доктора Сноу. Его пальцы обхватывают приклад винтовки, но с плеча он ее не снимает.

Пока.

— Не называй отцом кого попало, Тодд, — говорит доктор Сноу, прижимая к себе Джейкоба.

— Ты же говорил, что мальчик родом из Фарбранча, — вмешивается третий мужчина с багровым пятном под глазом.

— Мне так девочка сказала. — Доктор Сноу смотрит на Виолу. — Правда, Ви?

Она не прячет глаза, но и не отвечает.

— Слову женщины верить нельзя, — говорит бородач. — Как пить дать, прентисстаунец!

— И он ведет к нам армию, — добавляет пятнистый.

— Мальчик ни в чем не виноват! — Я оборачиваюсь и вижу, что Бен поднял руки. — Вам нужен я, а не он.

— Поправочка, — злобно выплевывает бородач, — ты нам как раз не нужен.

— Погоди минуту, Фергал, — останавливает его доктор Сноу. — Здесь что-то неладно.

— Ты прекрасно знаешь закон, — говорит пятнистый.

Закон.

В Фарбранче тоже говорили о каком-то законе.

— А еще я вижу, что обстоятельства необычные. — Доктор Сноу поворачивается к нам. — Давайте хотя бы дадим им шанс объясниться.

Бен делает вдох:

— Ну я…

— Не ты, — обрывает его бородач.

— Что происходит, Тодд? — спрашивает меня доктор Сноу. — Скажи нам правду, это очень важно.

Я перевожу взгляд с Виолы на Бена и обратно.

Какую сторону правды лучше открыть?

Щелкает затвор: бородач поднял винтовку. И не только он.

— Чем дольше вы тянете, — говорит бородач, — тем больше смахиваете на шпионов.

— Мы не шпионы! — выпаливаю я.

— На речной дороге всего в часе или двух отсюда наш разведчик заметил армию, о которой предупреждала твоя девочка, — говорит доктор Сноу.

— О нет… — шепчет Виола.

— Она не моя, — тихо проговариваю я.

— Что? — переспрашивает доктор Сноу.

— Что? — переспрашивает Виола.

— Она сама по себе и никому не принадлежит.

Наконец-то Виола смотрит на меня с уважением!

— Неважно, — говорит пятнистый. — Сюда идет прентисстаунская армия, в кустах возле деревни прячется прентисстаунец, а еще один, поменьше, жил среди нас всю неделю. Уж очень это все подозрительно, если хотите знать мое мнение.

— Он болел, — говорит доктор Сноу. — Его привезли без сознания.

— По твоим словам.

Доктор Сноу медленно поворачивается к пятнистому:

— Ты назвал меня лжецом, Дункан? Не забывай, я возглавляю совет старейшин.

— А по-твоему, ничего подозрительного нет, Джексон? — спрашивает пятнистый, ни капли не смутившись и тоже вскинув винтовку. — Мало ли что они уже выболтали своей армии? — Он наводит винтовку на Бена. — Но мы положим этому конец. Сейчас же.

— Мы не шпионы, — повторяю я. — Мы со всех ног бежим от этой армии и вам советуем.

Мужчины переглядываются.

В их Шуме звенят мысли об армии и о том, что лучше: убежать или остаться защищать родную деревню. Еще я чувствую бурлящий гнев — они злятся, что не знают правильного выхода, лучшего способа защитить близких. И этот гнев постепенно сходится в одной точке. Вот только точка эта — не армия, не собственная глупость (Виола ведь давнымдавно их предупреждала!) и не устройство этого мира.

Весь свой гнев они направляют на Бена.

На Прентисстаун в обличье одного-единственного человека.

Доктор Сноу встает на колени и обращается к Джейкобу:

— Сынок, ты прямо сейчас беги домой, хорошо?

Папа папа папа — стучит в Шуме малыша.

— Зачем? — глазея на меня, спрашивает он.

— Нашей козе, наверное, очень одиноко, — говорит доктор Сноу. — А от одинокой козы пользы никакой.

Джейкоб смотрит на отца, на меня и на Бена, потом обводит взглядом всех собравшихся мужчин:

— А почему все так злятся?

— Не обращай внимания, — отвечает доктор Сноу. — Сейчас мы все уладим, вот увидишь. А пока беги домой и посмотри, как там поживает коза.

Джейкоб на секунду задумывается, потом кивает:

— Хорошо, пап!

Доктор Сноу целует сына в макушку и ласково ерошит ему волосы. Джейкоб убегает по мосту к дому. Когда доктор Сноу вновь поворачивается к нам, вместе с ним поворачивается целая уйма взведенных винтовок.

— Тодд, ты понимаешь, как подозрительно это все выглядит? — В его голосе звучит неподдельная грусть.

— Он ничего не знает, — говорит Бен.

— Заткни пасть, убийца! — Бородач наводит дуло прямо на него.

Убийца?!

— Скажи правду, — обращается ко мне доктор Сноу. — Ты из Прентисстауна?

— Он спас меня из Прентисстауна! — вмешивается Виола. — Если бы не он…

— Тебя никто не спрашивал! — обрывает ее бородач.

— Сейчас разговаривают мужчины, Ви, — поясняет доктор Сноу.

— Но… — Лицо Виолы багровеет от злости.

— Прошу тебя. — Доктор Сноу переводит взгляд на Бена. — Что ты сообщил своей армии? Сколько мужчин в деревне? Какие у нас оборонительные…

— Да ничего я не сообщал, я бегу от этой армии! — Бен по-прежнему стоит с поднятыми руками. — Посмотрите на меня! Разве я похож на здорового, откормленного солдата? Ничего я им не сказал. Все это время я искал своего… — Он умолкает, и я знаю почему. — Своего сына.

— Ты бежал из Прентисстауна, зная закон? — спрашивает доктор Сноу.

— Да какой еще ЗАКОН??! — ору я. — О чем вы все твердите?

— Тодд ни в чем не виноват, — говорит Бен. — Можете сколько угодно прощупывать его Шум — вы убедитесь, что я говорю правду.

— Им нельзя доверять. — Бородач глядит на Бена поверх дула. — Ты это прекрасно знаешь.

— Ничего мы не знаем, — возражает доктор Сноу. — Прошло уже десять лет.

— Ага, и за это время они вырастили армию.

— Я не вижу в мальчике ни намека не преступление, — говорит доктор Сноу. — А вы?

Несколько разных Шумов начинают прощупывать мои мысли.

Он поворачивается к Виоле:

— А эта девочка солгала, чтобы спасти жизнь своему другу.

Все еще красная от злости, Виола отворачивается.

— Кроме того, у нас беда посерьезней, — продолжает доктор Сноу. — Сюда идет армия, которой может быть известно, что мы не готовы защищаться.

— Мы не ШПИОНЫ!

Доктор Сноу уже повернулся к остальным:

— Уведите мальчика и девочку обратно в деревню. Виола побудет с остальными женщинами, а Тодд вполне может сражаться вместе с нами.

— Да погодите же! — воплю я.

Доктор Сноу обращается к Бену:

— Я верю, что ты только искал своего сына. Но закон есть закон.

— Это твое последнее решение? — спрашивает бородач.

— Если старейшины со мной согласны — да. — Остальные неохотно и мрачно кивают. Доктор Сноу поворачивается ко мне: — Прости, Тодд.

— Стойте! — ору я, но пятнистый уже хватает меня за руку и тащит за собой. — Пусти, пусти!

Еще один мужчина хватает Виолу, и она тоже сопротивляется изо всех сил.

— Бен! — кричу я, оглядываясь. — Бен!

— Ступай, Тодд, — говорит он.

— Нет, Бен!

— Помни, я люблю тебя.

— Что они задумали?! — кричу я, все еще пытаясь вырваться из рук пятнистого. Оборачиваюсь к доктору Сноу: — Что вы с ним сделаете?

Он ничего не говорит, но я все вижу в его Шуме.

Они сделают то, чего требует закон.

— ЧЕРТА С ДВА! — ору я, свободной рукой выхватив из-за спины нож и полоснув им по руке пятнистого. Он вскрикивает и отпускает.

— Беги! — кричу я Бену. — Беги уже!!!

Виола кусает за руку человека, который ее держит, тот кричит, и она в ужасе пятится назад.

— Ты тоже! — кричу я ей. — Беги!!!

— Я бы на вашем месте не двигался с места, — говорит бородач, и в нас утыкается сразу несколько винтовок.

Пятнистый сыпет проклятиями и замахивается кулаком, но я выставляю перед собой нож.

— Давай, — цежу я сквозь стиснутые зубы. — Попробуй!

— ХВАТИТ! — раздается властный крик доктора Стоуна.

И в воцарившейся тишине мы слышим топот копыт.

Тук-дук, тук-дук, тук-ДУК.

Всадники. Пять. Может, десять. А то и все пятнадцать.

Несутся по дороге, как бутто за ними гонится сам дьявол.

— Разведчики? — спрашиваю я Бена, прекрасно понимая, что никакие это не разведчики.

Он качает головой:

— Передовая группа.

— Они наверняка вооружены, — говорю я доктору Сноу и всем остальным, лихорадочно соображая. — Ружей у них столько же, сколько у вас.

Доктор Сноу тоже соображает. Я чувствую, как жужжит его Шум, как он подсчитывает оставшееся время и неприятности, которые можем принести мы с Беном и Виолой.

А потом он принимает решение:

— Отпустите их.

— Что? — переспрашивает бородач. Его Шум так и чешется от желания кого-нибудь пристрелить. — Он предатель и убийца!

— А нам еще предстоит оборонять деревню, — твердо отвечает доктор Сноу. — Я должен защищать своего сына. Как и ты своего, Фергал.

Бородач хмурится, но ничего не говорит.

Тук-дук тук-дук тук-дук

Топот копыт летит с дороги.

Доктор Сноу поворачивается к нам:

— Бегите. Надеюсь только, что этим я не накликаю еще больше бед.

— Нет, можете мне поверить, — отвечаю я.

Доктор Сноу поджимает губы:

— Мне бы очень хотелось. — Он поворачивается к своим людям: — Занимаем позиции, живо!

Они разделяются и бегут обратно в Карбонел-даунс. Бородач и пятнистый все еще буравят нас злобными взглядами, пытаясь найти хоть один повод, чтобы воспользоваться винтовками, но мы его не даем. Мы молча смотрим им вслед.

Я немного дрожу.

— Вот черт! — восклицает Виола, сгибаясь пополам.

— Бежим отсюдова, — говорю я. — Армии куда интересней мы, чем они.

У меня на плече Виолина сумка, в которой по-прежнему лежат бутылки для воды, чистая одежда и дневник моей мамы в пластиковом пакете.

Вот и все наше имущество. Больше у нас ничего нет.

А значит, мы готовы отправиться в путь.

— Это произойдет снова, куда бы мы ни пришли, — говорит Бен. — Мне нельзя идти с вами.

— Можно, — отвечаю я. — Разделимся позже, а сейчас побежим вместе. Мы не бросим тебя на растерзание армии. — Я смотрю на Виолу: — Так ведь?

Она решительно выпрямляется:

— Так.

— Значит, решено.

Бен морщит лоб:

— Хорошо, но я уйду, как только вам станет со мной опасно.

— Слишком много болтаем, — говорю я, — и слишком мало бежим.

 

36

Ответы на вопросы

По понятным причинам мы держимся подальше от реки и продираемся сквозь чащу леса, двигаясь, как и раньше, в сторону Хейвена. Под треск веток и шелест листьев мы как можно быстрее удираем прочь от Карбонел-даунс.

Не проходит и десяти минут, как до нас долетают первые выстрелы.

Мы не оглядываемся. Мы не оглядываемся.

Мы бежим и бежим, и постепенно звуки стихают.

Мы бежим дальше.

Бен бежит медленнее нас с Виолой, и иногда нам приходится его ждать.

Мы пробегаем через одно пустое поселение, потом еще через два поменьше — очевидно, здешние жители, не в пример Карбонел-даунс, поверили слухам об армии проклятого города. Время от времени между деревьями мы видим дорогу, но караванов на ней нет. Наверное, они уже подбираются к Хейвену.

Бежим дальше.

Наступает ночь, а мы все бежим.

— Ты как? — спрашиваю я Бена, когда мы останавливаемся у реки наполнить бутылки.

— На меня не смотрите, — задыхаясь, отвечает он. — Бегите дальше.

Виола бросает на меня встревоженный взгляд.

— Жаль, еды нет, — говорю я, но Бен только мотает головой.

— Бегите дальше.

И мы бежим.

Настает полночь, мы не останавливаемся.

(Черт знает, сколько дней осталось… Да и какая теперь разница?)

В конце концов у Бена иссякают силы.

— Стойте. — Он опирается на колени и как-то нездорово, слишком тяжело дышит.

В свете лун я оглядываюсь по сторонам. Виола тоже оглядывается и показывает пальцем направление:

— Туда!

— Надо туда забраться, Бен, — говорю я, указывая на небольшой холм, который увидела Виола. — Оттуда можно что-нибудь разглядеть.

Бен не отвечает, только отдувается, кивает и идет за нами. Весь холм сплошь покрыт деревьями, между ними вьется ухоженная тропинка, а на вершине видна широкая поляна.

Когда мы туда забираемся, до меня доходит, что все это значит.

— Клатбище, — говорю я.

— Чего? — Виола удивленно глазеет на квадратные могильные плиты.

Их здесь добрая сотня, а то и две, все стоят ровненько и окружены аккуратными газонами. Жизнь переселенцев трудна и коротка, и многие обитатели Нового света проиграли битву со смертью.

— Место, где закапывают мертвых, — поясняю я.

Виола таращит на меня глаза:

— Место, где что?!

— Хочешь сказать, в космосе люди не умирают?

— Умирают, — отвечает Виола. — Но мы их сжигаем, а не в ямы закапываем. — Она скрещивает руки на груди, кривя губы и морща лоб. — Это же антисанитарно!

Бен по-прежнему молчит: он привалился к могильной плите и пытается отдышаться. Я делаю глоток воды и передаю бутылку Бену. Оглядываюсь. Отсюда видно небольшой отрезок дороги впереди и реку, ревущую теперь слева от нас. Над головой у нас ясное небо, усыпанное звездами, и две молодые луны.

— Бен? — зову я, глядя в ночь.

— Да? — Он жадно пьет воду.

— Ты как?

— Нормально. — Его дыхание постепенно восстанавливается. — Я привык гнуть спину на ферме, а не бегать по лесам.

Я опять поднимаю взгляд: луна поменьше как бутто гонится за луной побольше, два ярких пятна на черном небе, совершенно безразличных к человеческим бедам.

Я заглядываю глубоко в себя, в свой Шум.

И понимаю, что готов.

Это последний шанс.

Я готов.

— Сейчас самое время, — говорю я, поворачиваясь к Бену. — Другого случая может не представиться.

— О чем ты? — не понимает Виола.

— С чего мне начать? — спрашивает Бен.

Я пожимаю плечами:

— С чего угодно. Лишь бы это была правда.

Шум Бена начинает гудеть, собирая по частям прошлое и выделяя из общего потока одну-единственную струйку — ту самую, что покажет мне правду, запрятанную так глубоко и так давно, что за всю свою жизнь я ни разу не догадался о ее существовании.

Тишина Виолы становится совсем тихой, как бутто она вдруг затаила дыхание.

Бен делает глубокий вдох.

— Шумный микроб создали не спэки, — наконец начинает он. — Это первое. Он уже был здесь, когда мы прилетели. Такой вот естественный микробный фон планеты. Мы вышли из кораблей, и на следующий день все стали слышать мысли друг друга. Легко представить, каково было наше удивление…

Он умолкает, что-то припоминая.

— Разве Шум слышали все? — уточняет Виола.

— Только мужчины, — говорю я.

Бен кивает:

— Никто так и не понял почему. До сих пор не понимают. Наши ученые ведь были агрономами, врачам тоже не удалось установить причину, и первое время везде царил хаос. Ей богу, настоящий, невообразимый хаос. Всеобщее смятение и Шум, Шум, Шум. — Он скребет подбородок. — Люди стали разъезжаться из Хейвена — второпях прокладывать дороги и разъезжаться. Но вскоре мы поняли, что поделать ничего нельзя, и стали просто жить, по мере возможностей борясь с Шумом. Разные сообщества пошли разными путями. Примерно в то же время мы обнаружили, что разговаривает и весь наш скот, и домашние животные, и местные твари.

Бен поднимает голову к небу, потом оглядывает клатбище, смотрит на реку и на дорогу.

— Все живое на этой планете разговаривает друг с другом. Все. Таков Новый свет. Бесконечный поток информации, который ничем нельзя остановить. Спэки знали это, они приноровились к такой жизни, а мы нет. Даже близко. Такое количество информации может свести человека с ума. Она превращается в сплошной шум, не затихающий ни на секунду.

Бен умолкает, но наш с ним Шум конечно же никуда не девается, а тишина Виолы только делает его громче.

— Шли годы, — продолжает он, — жизнь в Новом свете легче не становилась. Урожаи гибли, люди едва сводили концы с концами, умирали от страшных болезней — словом, никакой это был не Эдем. По миру стали расходиться проповеди — злые, нехорошие проповеди, которые во всех бедах винили…

— Коренных жителей, — догадывается Виола.

— Спэков, — говорю я, и меня опять захлестывает стыд.

— Да, во всем обвинили спэков, — кивает Бен. — Со временем проповеди переросли в общественное движение, а движение — в войну. — Он качает головой. — У спэков не было ни единого шанса. Мы были вооружены, они нет. Так спэкам пришел конец.

— Не всем, — уточняю я.

— Да, не всем. Но после войны они поняли, что к людям лучше не приближаться.

Вершину холма оглаживает легкий ветерок. Когда он утихает, мне начинает казаться, что мы остались одни на всем белом свете. Мы да клатбищенские призраки.

— Однако войной дело не кончилось, — шепчет Виола.

— Нет, — говорит Бен. — Война была даже не половиной беды.

И я это знаю. Знаю, куда он клонит.

Мне вдруг становится дурно. Нет, я не хочу слушать остальное!

И одновременно хочу.

Я заглядываю в глаза Бена, в его Шум.

— Война не кончилась на спэках, — говорю я. — В Прентисстауне не кончилась.

Бен облизывает губы, и я чувствую неуверенность в его Шуме, и голод, и горечь предстоящей разлуки.

— Война — это чудовище, — говорит он чуть ли не про себя. — Война — это дьявол. Она зарождается и растет, растет, растет… — Бен смотрит прямо на меня. — И нормальные люди тоже превращаются в чудовищ.

— Они не выдержали тишины, — спокойно произносит Виола. — Им было невыносимо думать, что женщины знают о них все, а они о женщинах — ничего.

— Только некоторые, — говорит Бен. — Не все. Не я, не Киллиан… В Прентисстауне были и хорошие люди.

— Но тех, кто так думал, оказалось достаточно.

— Да, — кивает Бен.

Опять повисает тишина, и правда начинает выходить на поверхность.

Наконец-то. И навсегда.

Виола качает головой:

— Вы хотите сказать?.. Вы что, серьезно?..

И вот она, правда.

Вот из-за чего все началось.

Вот что росло в моей голове с тех самых пор, как я покинул болото, вот что я мельком видел в мыслях всех встречных мужчин, особенно в Шуме Мэтью Лайла, но и в остальных тоже, стоило им услышать слово «Прентисстаун».

Вот она.

Правда.

И я не хочу ее знать.

Но все равно говорю:

— Перебив спэков, мужчины Прентисстауна убили всех женщин.

Виола охает, хотя и сама уже догадалась, в чем дело.

— Не все мужчины в этом участвовали, — говорит Бен. — Но многие. Они поверили увещеваниям мэра Прентисса и проповедям Аарона, который утверждал, что все тайное скрывает в себе зло. Они убили женщин и мужчин, пытавшихся их защитить.

— Мою ма.

Бен только кивает.

К горлу подступает тошнота.

Мою маму убили люди, которых я видел каждый день.

Ноги подкашиваются, и я приседаю на ближайший надгробный камень.

Надо срочно подумать о чем-нибудь другом, иначе я просто не выдержу.

— Кто такая Джессика? — спрашиваю я, вспомнив Шум Мэтью Лайла. Теперь-то мне ясно, откуда в нем столько гнева, — и вместе с тем неясно ничего.

— Кое-кто начал догадываться, куда дует ветер, — отвечает Бен. — Джессика-Элизабет была нашим мэром. Она одной из первых поняла, что нас ждет.

Джессика-Элизабет. Нью-Элизабет.

— Некоторых девочек и мальчиков удалось спасти: с помощью Джессики они бежали из города через болото, — продолжает Бен. — А когда она хотела бежать сама, прихватив с собой женщин и тех мужчин, что не успели обезуметь, люди мэра нанесли удар.

— И настал конец, — говорю я, чувствуя, как немеет все тело. — Нью-Элизабет превратился в Прентисстаун.

— Твоя мама не хотела верить, — говорит Бен, печально улыбаясь своим воспоминаниям. — В ней было столько тепла и любви, столько надежды и веры в доброту людей… — Улыбка исчезает с его лица. — Потом стало поздно, а ты был еще слишком мал, чтобы бежать в одиночку через болото. Твоя мама отдала тебя нам на попечение, чтобы мы заботились о тебе, чтобы у тебя была нормальная жизнь.

Я поднимаю голову:

— Нормальная жизнь? В Прентисстауне?!

Бен смотрит мне в глаза, его Шум настолько пропитан скорбью, что непонятно, как он под такой тяжестью еще держится на ногах.

— Почему вы не сбежали? — спрашиваю я.

Он потирает лицо:

— Мы тоже до последнего не верили, на что способны люди мэра. По крайней мере, я не верил. Надо было поднимать ферму, и я думал, что весь этот шум — пустые слухи и паранойя — скоро утихнет и что твоя мама тоже немного спятила, раз верит в такую чушь. Я думал так до последнего. — Бен хмурится. — Я оказался дураком и слепцом по собственной воле. — Он отводит глаза.

Тут я вспоминаю, как он пытался утешить меня после убийства спэка.

«Мы все совершаем ошибки, Тодд. Все».

— А потом стало поздно, — продолжает Бен. — Дело было сделано, и слухи о Прентисстауне понеслись по миру, как лесной пожар. Распространяли их те, кому удалось бежать. Всех мужчин Прентисстауна объявили преступниками. Бежать стало некуда.

Руки Виолы по-прежнему скрещены на груди.

— Почему же за вами никто не пришел? Почему Новый свет не вмешался?

— А что бы они сделали? — устало спрашивает Бен. — Развязали бы очередную войну, только на сей раз между вооруженными людьми? Бросили бы нас в тюрьму? Нет, они просто издали закон: любой мужчина, который покинет пределы прентисстаунского болота, должен быть немедленно казнен. И поставили нас в известность.

— Они должны были… — Виола всплескивает руками. — Не знаю, ну хоть что-нибудь предпринять!

— Если чужая беда не касается тебя напрямую, — говорит Бен, — проще о ней не думать. Между нами и Новым светом раскинулось болото. Мэр известил остальные поселения, что отныне мы — город-изгой. Обреченный на медленную смерть, разумеется. Мы согласились никогда не покидать Прентисстаун, в противном случае нас догонят и убьют.

— Неужели никто не пытался? — спрашивает Виола. — Никто не пробовал сбежать?

— Пытались, конечно, — многозначительно отвечает Бен. — В наших краях люди нередко пропадали без вести.

— Но если вы с Киллианом были не виноваты… — начинаю я.

— Мы были виноваты, — решительно и горько отвечает Бен. — Еще как.

— То есть?! — Я вскидываю голову. Тошнота все не отступает. — Что значит «виноваты»?

— Вы позволили этому случиться, — отвечает Виола за Бена. — Вы не умерли вместе с остальными, кто пытался защитить женщин.

— Да, мы не стали сражаться и не умерли. — Бен качает головой. — Значит, мы виноваты.

— Почему же вы не сражались? — спрашиваю я.

— Киллиан хотел, — быстро отвечает Бен. — Ты должен это знать: он хотел сражаться, он готов был умереть, лишь бы остановить мэра!.. Но я ему не позволил.

— Почему?

— Понимаю, — шепчет Виола.

Я в растерянности смотрю на нее:

— Что понимаешь?

Она глядит на Бена, не отрываясь.

— Они могли погибнуть за свои идеалы и бросить тебя умирать либо стать пособниками мэра и дать тебе нормальную семью.

Слово «пособники» я слышу первый раз в жизни, но догадаться, что оно значит, нетрудно.

Они сделали это ради меня. Весь этот ужас из-за меня.

Бен и Киллиан. Киллиан и Бен.

Они пошли на преступление, чтобы я выжил.

Не знаю, что мне думать и чувствовать.

Почему же так сложно сделать правильный выбор?

Поступать правильно должно быть легко. А на деле выходит наоборот — как всегда.

— Словом, мы стали ждать, — продолжает Бен. — И жить в городе-тюрьме, полном самого гнусного Шума на свете: раньше ведь Шум был гораздо лучше — до того, как мужчины начали отрицать собственное прошлое, а мэр стал морочить им головы своими грандиозными планами. Мы ждали дня, когда ты повзрослеешь и сможешь убежать, ничего не зная о страшном прошлом Прентисстауна. — Бен трет рукой голову. — Но ждал и мэр.

— Когда я повзрослею?

— Когда последний мальчик Прентисстауна станет мужчиной, — кивает Бен. — Мальчикам, ставшим мужчинами, рассказывали всю правду. Точней, особую версию правды. И тогда они тоже становились пособниками.

Я вспоминаю его Шум на ферме — о моем дне рождении и взрослении.

О том, что такое пособничество и как оно передается.

Как оно ждет своего часа, чтобы перейти ко мне.

И о мужчинах, которые…

Я выбрасываю это из головы.

— Чушь какая!

— Ты был последним, — говорит Бен. — Если бы мэр смог внушить свои идеи каждому прентисстаунскому мальчику, он бы стал Богом, так? Как создатель, он имел бы над нами полную власть.

— Если падет один… — говорю я.

— Падут все, — заканчивает за меня Бен. — Вот почему ты так ему нужен. Ты символ его всевластия. Последний невинный мальчик Прентисстауна. Если падешь и ты, его армия будет готова.

— А если нет? — спрашиваю я, раздумывая, не пал ли я уже.

— Если нет, он тебя убьет, — отвечает Бен.

— Выходит, мэр Прентисс такой же безумец, как Аарон, — говорит Виола.

— Не совсем. Аарон просто сумасшедший, а мэр знает, как использовать безумие для достижения своей цели.

— Это какой же? — спрашивает Виола.

— Власти над миром, конечно, — спокойно отвечает Бен. — Ему нужен весь Новый свет.

Я открываю рот, чтобы спросить еще о чем-нибудь, чего знать не хочу, но тут — кто бы мог подумать? — мы все слышим знакомые звуки.

Тук-дук, тук-дук, тук-дук.

Беспощадный и неотвратимый топот копыт — как шутка, над которой никто и никогда не станет смеяться.

— Не может быть… — выдыхает Виола.

Бен уже вскочил на ноги и прислушивается.

— Похоже, всадник всего один.

Мы дружно смотрим на дорогу, немного поблескивающую в лунном свете.

— Бинокль! — кричит Виола прямо мне в ухо.

Я без слов достаю его из сумки, включаю ночное видение и смотрю на дорогу в направлении звука, звенящего в ночном воздухе.

Тук-дук, тук-дук.

Я смотрю все дальше, дальше…

И наконец вижу.

Вот он.

Ну конечно, это он, кто же еще?

Мистер Прентисс-младший, целый и невредимый.

— Черт, — слышу я голос Виолы, прочитавшей мой Шум. Передаю ей бинокль.

— Дейви Прентисс? — восклицает Бен, тоже прочтя мои мысли.

— Единственный и неповторимый. — Я кладу бутылки с водой обратно в сумку. — Бежим отсюдова.

Виола дает бинокль Бену, и тот тоже смотрит на дорогу, потом отводит бинокль и быстро окидывает его взглядом:

— Хитрая штука!

— Нам пора бежать, — говорит Виола. — Как обычно.

Бен поворачивается к нам, все еще держа в руке бинокль. Он переводит взгляд с меня на Виолу и обратно, и я уже вижу, что крутится у него в голове.

— Бен… — начинаю я.

— Нет, — обрывает меня он. — Здесь мы должны расстаться.

— Бен…

— Уж с клятым Дейви Прентиссом я как-нибудь справлюсь, не переживай.

— Он вооружен — говорю я. — А ты нет.

Бен подходит ко мне:

— Тодд…

— Нет, Бен! — уже громче говорю я. — Даже слушать ничего не хочу!

Он смотрит мне в глаза — я замечаю, что для этого ему больше не надо нагибаться.

— Тодд, — начинает он заново, — я должен искупить грех, который взял на душу ради твоей безопасности.

— Не бросай меня, Бен! — кричу я, в голосе уже слышатся слезы (заткнись!). — Никогда больше меня не бросай!

Он качает головой.

— Я не могу пойти с вами в Хейвен. Ты это знаешь. Я враг.

— Мы объясним людям, что случилось.

Но он все качает и качает головой.

— Всадник уже близко, — говорит Виола.

Тук-дук, тук-дук, тук-дук.

— Единственное, что делает меня мужчиной, — говорит Бен твердым, как камень, голосом, — это ты, который становишься мужчиной.

— Я еще не мужчина, Бен! — говорю я, чуть не захлебываясь (заткнись!). — Я даже не знаю, сколько дней осталось до моего дня рождения…

Тут он улыбается, и эта улыбка говорит мне, что спорить бессмысленно.

— Шестнадцать, — отвечает он. — Шестнадцать дней осталось. — Он берет мой подбородок и приподнимает. — Но ты уже давно стал мужчиной. И никому не позволяй говорить, что это не так.

— Бен…

— Ступай, — говорит он, отдает Виоле бинокль и крепко меня обнимает. — Ни один отец так не гордился своим сыном, — шепчет он мне на ухо.

— Нет! — хнычу я. — Так нечестно!

— Да, нечестно. — Бен отстраняется. — Но в конце дороги тебя ждет надежда. Никогда об этом не забывай.

— Не уходи!..

— Я должен. Опасность уже рядом.

— Все ближе и ближе, — добавляет Виола, глядя в бинокль.

Тук-дук, тук-дук, тук-ДУК.

— Я его задержу. Бегите, пока не поздно! — Бен смотрит на Виолу: — Дай мне слово, что и дальше будешь помогать Тодду.

— Даю слово, — отвечает она.

— Бен, прошу тебя… Ну пожалуйста…

Он в последний раз хватает меня за плечо:

— Помни о надежде.

Больше он ничего не говорит: разворачивается и бежит с холма на дорогу. Внизу он оглядывается и видит, что мы никуда не ушли.

— Чего вы ждете?! — кричит он. — Бегите!

 

37

В чем смысл?

Я не стану говорить, что я чувствую, когда мы сбегаем по другому склону холма и уходим от Бена — теперь уж точно навсегда, потомушто разве можно после такого жить?

Жизнь превращается в бег, и если мы перестанем бежать, наверное, это будет означать конец жизни.

— Давай, Тодд! — окликает меня Виола, оглядываясь через плечо. — Быстрее!

Я молчу.

И бегу.

Мы спускаемся с холма и снова оказываемся на речном берегу. Опять. Дорога с другой стороны от нас. Опять.

Все время одно и то же.

Река ревет громче обычного, с силой неся вперед свои мощные воды, но кому какое дело? Какая разница?

Жизнь несправедлива.

Вапще.

Она бессмысленна, глупа и полна боли, страданий и людей, которые хотят сделать тебе плохо. Все, что ты полюбишь, обязательно отнимут, сломают или разрушат, а ты останешься один-одинешенек и будешь только сражаться и бежать, бежать, чтобы выжить.

Нет в этой клятой жизни ничего хорошего. И не будет никогда.

Так в чем смысл?

— А смысл вот в чем! — кричит Виола, резко останавливаясь на полном ходу, и с размаха бьет меня по плечу. — Он ради тебя жизнью рискует, и если ты просто СДАШЬСЯ, — последнее слово она выкрикивает очень громко, — его жертва будет напрасной!!!

— Ай! — Я потираю ушибленное плечо. — Но зачем он собой жертвует? Почему я снова должен его терять?

Виола подходит ближе.

— Думаешь, ты один тут потерял близких? — злобно шепчет она. — Забыл, что и у меня родители умерли?

Она права.

Я забыл.

Молчу.

— Теперь у меня есть только ты, — по-прежнему сердито говорит Виола, — а у тебя — только я! И мне тоже больно, что Бен ушел, а еще мне больно, что родители умерли и что мы вообще решили лететь на эту планету, но так уж оно вышло, ничего не поделаешь!

Я по-прежнему молчу.

Виола стоит передо мной, и вдруг я смотрю на нее — смотрю по-настоящему, впервые с тех пор, как увидел ее на болоте и принял за спэка.

С тех пор прошла целая вечность.

После Карбонел-даунс вид у Виолы еще довольно опрятный (это было вчера, только вчера), хотя на щеках уже появились грязные разводы, она заметно похудела, под глазами темные круги, волосы спутаны в комок, руки покрыты черной грязью, на груди зеленое пятно (недавно она упала в траву), а нижняя губа рассечена (вчера, когда мы еще убегали из деревни вместе с Беном, ее хлестнула ветка). И она смотрит на меня.

И говорит, что, кроме нее, у меня больше никого нет.

А у нее — кроме меня.

Я немножко понимаю, каково это.

Мой Шум меняет окраску.

Голос Виолы смягчается — самую малость.

— Бена нет, Манчи нет, моих родителей нет, — говорит она. — И это ужасно. Ужасно! Но мы почти дошли до конца дороги. Мы почти на месте. Если ты не сдашься в последний момент, я тоже не сдамся.

— Ты веришь, что в конце дороги нас ждет надежда?

— Нет, — просто отвечает Виола и прячет глаза. — Нет, не верю, однако останавливаться не собираюсь. Ты со мной?

Отвечать мне не нужно.

Мы просто бежим дальше.

Но…

— Мы можем бежать прямо по дороге, — говорю я.

— Так ведь армия… — возражает Виола. — Они на конях.

— Они знают, что мы здесь. И мы знаем, что они здесь. Похоже, мы выбрали одну дорогу к Хейвену.

— Ну да, и мы услышим, когда они будут близко, — кивает Виола. — А идти по дороге гораздо легче.

— Да и быстрее.

Тут Виола говорит:

— Ну, тогда выходим на твою клятую дорогу! Скорее в Хейвен!

Я ухмыляюсь:

— Ты сказала «клятую». Ей-богу, сказала!

Вопщем, мы выходим на клятую дорогу и бежим по ней, сколько хватает сил. Дорога не изменилась: все тот же пыльный извилистый путь, каким он был множество миль назад, а вокруг все тот же зеленый, лесистый Новый свет.

Если приземлиться тут и ничего не знать о планете, она и впрямь сойдет за Эдем.

Вокруг расстилается широкая долина: внизу, у реки, она ровная, а потом начинает бугриться холмами. Они залиты лунным светом, и до самого горизонта не видно ни малейшего намека на поселение — по крайней мере, огни нигде не горят.

Хейвена тоже нет. Мы находимся на самой ровной части долины и за поворотами дороги — ни до нас, ни после, — ничего толком не видим. Оба берега реки покрывает лес, и невольно возникает мысль, что весь Новый свет собрал вещи и бежал, оставив за собой только голую дорогу.

Мы идем дальше.

И дальше.

Лишь с первыми полосками света на горизонте мы останавливаемся набрать воды.

Вокруг, если не считать моего Шума и рева реки, не слышно ни звука.

Ни топота копыт. Ни чужого Шума.

— Ты понимаешь, что это значит? Бен его остановил, — говорит Виола, не глядя мне в глаза. — Не знаю как, но он одолел всадника.

Я только мычу и киваю.

— И выстрелов мы не слышали.

Опять мычу.

— Прости, что наорала на тебя, — говорит Виола. — Иначе ты бы не пошел дальше. А я не хотела, чтобы ты останавливался.

— Знаю.

Мы прислоняемся к стволам двух разных деревьев: дорога теперь позади нас, а за рекой видны только деревья. Конец долины здесь поднимается, и впереди ничего не видно, кроме неба, которое становится все светлее, голубее, больше и пустее, пока с него не исчезают даже звезды.

— Когда мы с родителями улетели с корабля, — говорит Виола, глядя вместе со мной на другой берег реки, — я очень переживала, что расстаюсь с друзьями. Это были обыкновенные дети из простых семей таких же хранителей, как мои папа с мамой, и все же… Я боялась, что целых семь месяцев буду единственным ребенком на планете.

Я делаю глоток воды:

— А у меня не было друзей в Прентисстауне.

Она поворачивается ко мне:

— Как это не было друзей? Совсем?

— Ну сначала было несколько, на пару месяцев старше. Когда мальчики становятся мужчинами, с другими детьми они больше не разговаривают. — Я пожимаю плечами. — А я был последним мальчиком. В конце концов, мы с Манчи остались одни.

Виола смотрит на гаснущие звезды:

— Ужасно глупое правило.

— Да уж.

Больше мы ничего не говорим, просто стоим на берегу и отдыхаем, глядя на разгорающийся горизонт.

Вдвоем.

А через минуту опять начинаем собираться в путь.

— Завтра мы можем уже быть в Хейвене, — говорю я. — Если не останавливаться.

— Завтра, — кивает Виола. — Надеюсь, там будет еда.

Я отдаю сумку Виоле — теперь ее очередь нести. Из-за возвышенности в конце долины выглядывает краешек солнца, и кажется, что река втекает прямо в него. И вдруг, когда свет озаряет холмы на другом берегу, мне в глаза бросается что-то странное.

Почуяв неладное в моем Шуме, Виола резко оборачивается:

— Что такое?

Я заслоняю глаза от солнца. Над вершиной одного из далеких холмов впереди поднимается пыльный след.

Он двигается.

— Что это? — спрашиваю я.

Виола вытаскивает из сумки бинокль:

— Толком не видно: деревья мешают.

— Какие-то путешественники?

— Может, вторая дорога. По которой мы не пошли.

Минуту или две мы наблюдаем за пыльным следом, медленно двигающимся в сторону Хейвена. Странно наблюдать за ним и не слышать никаких звуков.

— Знать бы, где сейчас армия, — говорю я. — Насколько, интересно, мы оторвались?

— Может, в Карбонел-даунс им дали хороший бой. — Виола смотрит в бинокль туда, откуда мы пришли, но дорога слишком извилиста, а мы стоим слишком низко. Куда ни кинь взгляд, везде сплошные деревья. Деревья, небо и пыльный след, беззвучно ползущий по склону далекого холма.

— Надо поторапливаться, — говорю я. — Что-то мне не по себе.

— Идем, — тихо соглашается Виола.

И мы снова выходим на дорогу.

Снова в бега.

Еды у нас нет, такшто завтраком служат непонятные желтые фрукты, которые Виола заметила на одном дереве — якобы она ела точно такие же в Карбонел-даунс. Их же мы едим на обед — все лучше, чем ничего.

Я снова вспоминаю про нож.

Будь у нас время, смог бы я охотиться?

Но времени нет.

Мы бежим все утро и весь день. Пустой мир вокруг по-прежнему наводит жуть. В нем только мы с Виолой, бегущие по дну долины: никаких деревень вокруг, никаких караванов или телег, никаких звуков, которые могли бы пробиться сквозь рев реки, с каждым километром становящийся все громче и громче. Я даже свой Шум с трудом разбираю, и нам с Виолой приходится чуть ли не кричать, чтобы расслышать друг друга.

Но мы слишком голодны, чтобы говорить. И слишком устали. И слишком долго бежим.

Я ловлю себя на том, что наблюдаю за Виолой.

Пыльный след на далеком холме тоже не останавливается и в конце концов исчезает вдали. Я наблюдаю, как Виола то и дело смотрит на него, как морщится от боли в ногах, как растирает их на привалах и как пьет воду из бутылки.

Увидев ее по-настоящему, я больше не могу не видеть.

Наконец она это замечает:

— Ты чего?

— Ничего. — Я отвожу взгляд, потомушто сам не знаю ответа.

Вскоре долина перестает быть такой ровной, и по обеим сторонам от нас поднимаются холмы, а дорога и река выпрямляются: теперь видно, что происходит сзади. Ни армии, ни отдельных разведчиков пока нет. Тишина наводит на меня почти такой же страх, как постоянный Шум.

Смеркается. Сонце начинает закатываться в долину нам за спину, грея последними лучами армию и то, что осталось от Нового света после сражения.

Виола бежит впереди меня.

Я смотрю, как она бежит.

Сразу после наступления темноты мы наконец-то подходим к очередному поселению — здесь тоже есть доки и тоже безлюдно. В общей сложности деревенька состоит из пяти домов, выстроившихся вдоль дороги. У одного из них на первом этаже что-то вроде сельского магазина.

— Погоди. — Виола резко останавливается.

— Ужин? — затаив дыхание, спрашиваю я.

Она кивает.

Шести пинков хватает, чтобы распахнуть входную дверь в магазин, и хотя в деревне ни единой живой души, я все равно воровато оглядываюсь по сторонам, готовясь получить по шее. Внутри почти ничего нет, одни консервы, но мы умудряемся найти черствую булку, какие-то фрукты с бочками и несколько полосок вяленого мяса.

— Продукты почти свежие, — говорит Виола с полным ртом. — Люди уехали отсюда вчера или позавчера.

— Слухи об армии — сильная штука, — отвечаю я, толком даже не жуя с голодухи.

Мы набиваем животы, а потом я запихиваю остатки еды в Виолину сумку, которая теперь висит на моем плече. Тут мне попадается на глаза книжка. Она все еще там, все еще завернута в пакет и прорезана посередине.

Я сую руку в пакет и глажу пальцами обложку, мягкую на ощупь и до сих пор немного пахнущую кожей.

Дневник. Дневник моей мамы. Он проделал с нами весь этот долгий путь. Пострадал от ножа, но выжил. Прямо как мы.

Я поднимаю взгляд на Виолу.

Она снова замечает мой взгляд:

— Что?!

— Ничего. — Я убираю книжку обратно в сумку. — Пошли.

Мы опять на дороге, опять спускаемся по реке к Хейвену.

— Между прочим, это наша последняя ночь, — говорит Виола. — Если доктор Сноу не ошибся, завтра будем в Хейвене.

— Ага, — киваю я. — И мир изменится.

— Опять.

— Опять.

Мы делаем еще несколько шагов.

— Ну как, надежда просыпается? — с любопытством спрашивает Виола.

— Нет, — отвечаю я, заглушая Шум. — А у тебя?

Она вскидывает брови, но качает головой:

— Нет, что ты…

— Но мы все равно пойдем.

— Конечно. Хоть в огонь, хоть в воду.

— Боюсь, нас ждет и то и другое, — говорю я.

Сонце окончательно садится, восходят луны — гораздо тоньше, чем вчера. Небо по-прежнему ясное, звездное, мир вокруг по-прежнему тих, если не считать рева воды, который упорно становится громче.

Наступает полночь.

Пятнадцать дней.

Пятнадцать дней до…

До чего?

Мы идем всю ночь, мимо медленно плывут звезды, а слова постепенно утихают, когда усталость вновь берет свое. Незадолго до рассвета мы натыкаемся на две перевернутые телеги: по дороге рассыпана пшеница, а на обочине валяется несколько пустых корзин.

— Они так торопились, что даже не стали собирать зерно, — замечает Виола.

— Что ж, можно тут и позавтракать, — говорю я, переворачиваю одну корзину вверх дном и сажусь на нее лицом к реке.

Виола берет вторую корзину, приносит ее ко мне и тоже садится. В небе на востоке начинает мерцать свет, дорога уходит прямо туда, и река тоже мчит свои воды к восходящему солнцу. Я открываю сумку и достаю еду из магазина: часть отдаю Виоле, остальное съедаю сам. Запиваем водой из бутылок.

На моих коленях лежит открытая сумка. Чистая одежда, бинокль…

И мамина книжка.

Я чувствую рядом с собой тишину Виолы, чувствую знакомую пустоту в груди… в животе, в голове. Мне вспоминается ужасная боль, которую я испытывал рядом с Виолой: настоящее горе, похожее на боль утраты, как бутто я падаю в никуда, и очень хочется плакать, плакать навзрыд.

Но сейчас…

Нет, сейчас уже не так.

Я смотрю на нее.

Виола наверняка знает, что творится в моем Шуме. Вокруг никого, а она уже наловчилась читать мои мысли даже сквозь рев реки.

Но она просто сидит и жует. Ждет, когда я заговорю.

Когда обращусь к ней с просьбой.

Потомушто думаю я именно об этом.

Скоро взойдет сонце и настанет новый день — день, когда мы доберемся до Хейвена, где живет целая уйма народу и где столько Шума, что никак нельзя побыть одному — если, конечно, они не изобрели лекарство. В таком случае Шум будет только у меня, а это еще хуже.

Мы доберемся до Хейвена и станем его частью.

Мы будем уже не просто Тодд и Виола, которые сидят на берегу реки и смотрят на восход сонца, доедая завтрак, — единственные люди на всем белом свете.

Мы сольемся с остальными.

Возможно, другого случая не представится.

Я отворачиваюсь и, не глядя на Виолу, спрашиваю:

— Ты говорила, что умеешь подделывать акценты…

— Ну да, — тихо отвечает она.

Я достаю книжку:

— А прентисстаунский подделать сможешь?

 

38

Песню услыхал я из долины

— «Тодд, любимый… — читает Виола, изображая акцент Бена. Получается, скажу я вам, отлично. — …мой ненаглядный сын».

Голос моей мамы. Это говорит моя мама.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на рассыпанную по дороге пшеницу.

— «Я начинаю вести дневник в день твоего рождения, день, когда ты впервые оказался у меня на руках, а не в животе. Здесь ты пинаешься ничуть не меньше! А еще — ты самое прекрасное, что может быть во Вселенной, уж в Новом свете наверняка, а в Нью-Элизабете и подавно. Здесь тебе нет равных, это точно».

Я заливаюсь краской, но вокруг еще довольно темно, и мой румянец скрыт от чужих глаз.

— «Как жаль, что твой па тебя не увидел: Новому свету и Господу Богу зачем-то понадобилось, чтобы он заболел и умер, поэтому нам придется ждать встречи с ним в другом мире.

Ты на него похож. Младенцы, вообще ни на что не похожи, но ты почти копия папы. Ты будешь высоким, когда вырастешь, потому что твой па был высоким. А еще ты будешь сильным — потому что он был сильным. А еще — очень-очень красивым наверняка. Девушки Нового света оглянуться не успеют, как влюбятся в тебя по уши».

Виола переворачивает страницу, а я все прячу глаза. Чувствую, она тоже на меня не смотрит, и меньше всего мне бы хотелось сейчас увидеть на ее лице улыбку.

Потомушто происходит очень странная вещь.

Ее слова уже не ее слова. Как бы притворно и лживо они ни звучали, для меня они создают новую правду, новый мир, в котором со мной разговаривает моя ма. Виола говорит чужим голосом, а мир вокруг — пусть и на несколько минут, — мир вокруг существует только для меня.

— «Позволь рассказать тебе о месте, где ты родился, сынок. Планета называется Новый свет, и она целиком сделана из надежды…»

Виола на мгновение умолкает, потом продолжает читать:

— «Мы приземлились здесь почти ровно десять лет назад, надеясь на новую жизнь — чистую, простую и честную, то есть прямо противоположную той, что была в Старом свете. Мы думали, люди заживут в мире и гармонии, по заповедям Божьим, и возлюбят ближнего своего.

Было трудно. Я не стану начинать эту истории со лжи, Тодд. Но отсюдова…

Ох, погляди-ка, я уже набралась просторечий! Вот что делает с людьми жизнь колониста. На изящную словесность нет времени, и постепенно ты опускаешься до уровня людей, которым плевать на манеры. Но уж слово “отсюдова” никому еще не повредило, так ведь? Тогда решено. Моя первая материнская ошибка: можешь говорить “отсюдова” сколько душе угодно, Тодд. Обещаю тебя не поправлять».

Виола поджимает губы, но читать не прекращает.

— «Словом, в Новом свете и Нью-Элнзабете нас ждали одни невзгоды и болезни. Да еще этот жуткий Шум, с которым наши мужчины борятся с самых первых дней, но поделать ничего не могут. Как странно — ты и твои ровесники даже не знают, что такое жить без Шума. И тебе будет нелегко понять, какой жизнь была раньше и почему нам так трудно теперь. Но мы стараемся не унывать.

Однажды, человек по имени Дэвид Прентисс, у которого тоже есть маленький сын — чуть постарше тебя, Тодд, — блестящий организатор и руководитель, служивший раньше (если мне не изменяет память) простым хранителем на корабле, уговорил Джессику Элизабет, нашего мэра, построить на дальнем конце огромного болота, вдали от Шума остального мира, крошечный городок. Конечно, здесь тоже Шумно, как и везде в Новом свете, но, по крайней мере, это Шум людей, которым мы доверяем.

Мое дело — выращивать пшеницу на нескольких полях к северу от поселения. С тех пор как твой па умер, мне помогают соседи и близкие друзья — Бен и Киллиан. Жду не дождусь, когда ты с ними познакомишься. Хотя подожди, вы ведь уже знакомы! Они подержали тебя на руках, сказали "привет" — смотри-ка, ты и дня не прожил на этом свете, а уже обзавелся двумя друзьями. Прекрасное начало, сынок.

Это даже хорошо, что ты родился на две недели раньше срока. Насидевшись в животе, ты захотел скорей посмотреть, что предлагает тебе мир. Что ж, понимаю. Небо здесь огромное, синее, деревья изумрудно-зеленые, а все животные разговаривают, по-настоящему разговаривают, Тодд! И даже понимают нашу речь. Словом, здесь столько чудес, сынок, что я и не знаю, как показать тебе все это разом. Придется немного обождать и показывать потихоньку».

Тут Виола переводит дух и говорит:

— Здесь текст прерывается и написано: «Продолжу позже». — Она поднимает глаза: — Ты как?

— Нормально, нормально. — Пожалуй, я киваю чересчур быстро. Руки все еще скрещены у меня на груди. — Давай дальше.

Становится светлей, сонце скоро взойдет. Я немного отворачиваюсь от Виолы.

Она продолжает читать:

— «Прости, сынок, ко мне заходил наш проповедник, Аарон…»

Виола опять прерывается и облизывает губы.

— «Нам с ним очень повезло, хотя я должна признать, что последнее время он говорит неприятные мне вещи — о коренных жителях этой планеты. Их, кстати, называют спэками. Они стали для нас ОЧЕНЬ большим сюрпризом; ни наши первые проектировщики со Старого света, ни разведчики даже не догадывались об их существовании.

Такие милые существа! Да, они не похожи на нас, примитивны, и, насколько нам известно, у них нет ни письменного, ни устного языка, но я не согласна с теми, кто утверждает, будто спэки — скорее животные, чем разумные создания. Аарон в последних проповедях только и твердит, что Господь провел между нами и спэками черту…

Ой, да что же я, разве о таких вещах надо говорить с человеком в первый день его жизни? Вера Аарона крепка и непоколебима, все эти годы он был для нас примером, и я должна сказать, на случай если кто-нибудь однажды найдет этот дневник и прочитает, что визит и благословение Аарона — огромная честь для меня.

И все-таки в первый же день жизни тебе стоит узнать о притягательной силе власти. Власть — это то, что отличает мужчин от мальчиков, правда, совсем не так, как думают многие.

И больше я ничего говорить не стану. Мало ли вокруг любопытных.

Ах, сынок, в мире столько чудес! Не верь людям, которые считают иначе. Да, жизнь в Новом свете — не сахар, и я даже признаю — раз уж я начала вести дневник, то должна писать только правду, — что я чуть было не впала в отчаяние. Положение дел в нашем городке очень сложное, и я вряд ли смогу все тебе объяснить. Скоро ты вырастешь и сам все поймешь, хочу я того или нет. Однако знай: болезни и голод терзали нас еще до смерти твоего па, а потом он умер, и я чуть не сдалась.

Но не сдалась. Потому что у меня уже был ты, мой красивый, чудесный, волшебный сын, которому наверняка удастся сделать этот мир лучше и которого я обещаю воспитывать в любви и надежде. Клянусь, ты своими глазами увидишь, как жизнь в нашем мире наладится. Клянусь!

Ведь когда я впервые увидела тебя сегодня утром и покормила собственным молоком, у меня внутри проснулась такая огромная любовь, что ее почти можно сравнить с болью, резкой и невыносимой.

Но только почти.

И я спела тебе песню, которую пела мне мать, а ей пела бабушка. Слова в ней такие…»

И тут — надо же! — Виола начинает петь.

Ей-богу, она поет.

— «Как-то ранним утром, на восходе солнца, песню услыхал я из долины: „Не предай меня, не оставь меня, ах, не отпускай меня, любимый”».

Я больше не могу на нее смотреть.

Не могу.

Я закрываю лицо руками.

— «Это очень грусная песня, Тодд, но еще это обещание. Я никогда не предам тебя и не оставлю. Я даю тебе это обещание, чтобы ты однажды дал его другим — и сдержал.

Ха, а вот и ты, Тодд! Плачешь в колыбельке после первого сна в первый день своей жизни и призываешь к себе весь мир.

Что ж, на сегодня дневник придется отложить».

Виола замолкает, и вокруг снова только рев реки и мой Шум.

— Там еще есть, — говорит Виола, листая страницы. Я все не поднимаю головы. — Полно еще. — Она смотрит на меня. — Хочешь, чтобы я прочла дальше? До конца?

До конца.

Прочесть последние слова в жизни моей мамы…

— Нет! — выпаливаю я.

Ты зовешь меня, сынок, и я иду к тебе.

Навсегда в моем Шуме.

— Нет, — повторяю я. — На севодня хватит.

Я смотрю на Виолу: лицо у нее такое же грусное, как мой Шум. Глаза мокрые, подбородок дрожит — едва заметный трепет в свете восходящего сонца. Виола видит, что я на нее смотрю, чувствует это в моем Шуме и отворачивается к реке.

А потом — ранним утром, в начале нового дня, — я впервые понимаю коечто очень важное.

Очень.

Настолько важное, что от этого осознания я вскакиваю на ноги.

Я знаю, что думает Виола.

Знаю, что она думает.

Я даже не вижу ее лица, но знаю, что происходит у нее внутри.

Поворот ее тела, наклон головы, положение рук и книжки на коленях, легкое напряжение в спине, когда она слышит эти мысли в моем Шуме…

Я могу это прочесть.

Я читаю ее.

Виола думает о своих родителях, которые летели сюда с теми же надеждами, что у моей матери. И еще она гадает: неужели надежда в конце нашей дороги тоже не сбудется, как не сбылись надежды моей мамы? А потом Виола вкладывает прочитанные слова в уста собственных родителей — они говорят ей, что любят, скучают и хотят открыть ей все чудеса мира. И еще Виола берет песню моей мамы и сплетает ее со своими чувствами, такшто в итоге она становится ее собственной.

И ей больно от этого. Это правильная боль, хорошая, но всетаки боль, пусть хорошая, но боль.

Ей больно.

Я знаю.

Знаю наверняка.

Потомушто я могу читать ее мысли.

Я могу читать Виолин Шум, хотя его у нее нет.

Теперь я знаю, кто она.

Я знаю Виолу Ид.

Я хватаюсь за голову, чтобы все это переварить.

— Виола, — шепчу я дрожащим голосом.

— Знаю… — тихо говорит она, крепко обхватывая себя руками, все еще не глядя на меня.

И я смотрю, как она сидит на берегу реки и глядит на воду, и мы вместе ждем восхода сонца — зная друг друга.

Мы оба теперь знаем друг друга.

 

39

Водопад

Сонце ползет вверх по небу, а рев становится просто и оглушительным: река стремительно несет свои воды к концу долины, бурля и брыжжа пеной на порогах.

Виола нарушает повисшую между нами зачарованную тишину.

— Ты уже понял, что впереди? — спрашивает она, вытаскивая бинокль и глядя вниз по течению. Оттуда встает сонце, поэтому она заслоняет линзы рукой.

— Что?

Виола жмет какие-то кнопки и снова смотрит:

— Да что там?

Она передает бинокль мне.

Я гляжу на пену и пороги до самого…

Конца.

В нескольких километрах от нас река внезапно обрывается. Повисает в воздухе.

— Еще один водопад! — выдыхаю я.

— И гораздо больше, чем тот, что мы видели с Уилфом.

— Ну и что? Где-то должен быть спуск, дорога же проложена. Не волнуйся…

— Да я не об этом.

— А о чем тогда?

— Я о том, — объясняет Виола, недовольная моей тупостью, — что у подножия такого огромного водопада непременно должен быть город. О том, что если выбирать на новой планете место для первого поселения, то долина под таким водопадом может показаться из космоса раем, ведь здесь плодородная почва и нет недостатка в воде.

Мой Шум немного вскидывается.

Потомушто ни о чем таком я и думать не смел.

— Хейвен…

— Готова поспорить на что угодно, мы его нашли. Готова поспорить, что, когда мы доберемся до водопада, внизу будет Хейвен.

— А если побежим, — добавляю я, — то даже поспеем к завтраку.

Виола смотрит мне в глаза — впервые с тех пор, как открыла дневник моей мамы.

А потом говорит:

— Если побежим?

И улыбается.

Искренне, по-настоящему.

И я опять понимаю, что значит эта улыбка.

Мы хватаем вещи и припускаем вперед.

Куда быстрее, чем раньше.

Мои ноги жутко болят. У Виолы наверняка тоже. Всюду волдыри и царапины, сердце ноет от бесконечных утрат и потерь. И у нее тоже.

Но мы бежим.

Как мы бежим!

Потомушто вдруг в конце дороги (заткнись!)…

Вдруг там и впрямь (не думай об этом!)…

Вдруг там нас и впрямь ждет надежда.

Река становится шире и прямее, а склоны холмов, образующих края речной долины, как бутто вот-вот сомкнутся над нами. С реки начинают долетать мелкие брызги: у нас намокают лица, руки, а потом и одежда. Грохот становится оглушительным, заполняя собой весь мир, но это хороший, нестрашный грохот. Он как бутто омывает тебя и уносит с собой весь Шум.

А думаю я вот что: пожалста, пусть у подножия водопада будет Хейвен.

Пожалста.

Потомушто я вижу радостное лицо Виолы — она то и дело оглядывается на меня и все время торопит, то кивками, то улыбками… Надежда может толкать вперед, может заставить тебя жить дальше, но все же она очень опасна, ведь, когда она не оправдывается, это больно и страшно… Все равно что брать мир на слабо, но разве мир когда-нибудь позволял выигрывать споры?

Пожалста, пусть там будет Хейвен.

Ну пожалста пожалста пожалста!

У нас уходит больше часа на то, чтобы добраться до водопада, хотя мы почти все время бежим. Дорога начинает подниматься, немного возвышаясь над рекой, а вода с неимоверным грохотом несется по скалистым порогам. Между рекой и дорогой теперь вапще нет деревьев, а склон справа становится все круче и отвеснее: долина смыкается над нами, такшто впереди остаются только река и водопад.

— Еще немного! — кричит Виола на бегу, ее волосы прыгают по спине и плечам, все вокруг заливает солнечный свет.

А потом…

А потом мы оказываемся на краю обрыва, и дорога резко уходит вниз и направо.

Мы останавливаемся.

Водопад огромный, полкилометра в ширину, не меньше. Вода летит вниз с обрыва грохочущим потоком белой пены, а брызги и туман от него расходятся на сотни метров во все стороны, отбрасывая бесчисленные радуги и насквозь пропитывая влагой нашу одежду.

— Тодд… — едва слышно произносит Виола.

Могла бы ничего не говорить.

Я и так все вижу.

Сразу после водопада долина вновь раскрывается, широкая и просторная, как само небо, а ревущая белая пена вновь превращается в спокойную полноводную реку.

Которая втекает в Хейвен.

Хейвен.

Ошибки быть не может.

Город расстилается перед нами, точно заваленная едой скатерть.

— А вот и он… — шепчет Виола.

И я чувствую, как ее пальцы сжимают мои.

Слева от нас водопад, брыжжущий водой и радугами, над головой яркое сонце, а внизу огромная долина.

И Хейвен в трех или четырех километрах от водопада.

Прямо перед нами.

Клятый Хейвен прямо у нас под носом.

Я оглядываюсь по сторонам: дорога резко уходит из-под ног вниз и направо, а потом начинает спускаться в долину такими ровными зигзагами, что кажется, бутто это застежка-молния бежит по крутому склону.

И ведет прямиком в Хейвен.

— Хочу посмотреть, — говорит Виола, отпуская мою руку. Она достает бинокль, подносит к глазам, вытирает влагу с линз и смотрит еще. — Красивый! — Больше она ничего не говорит, только смотрит и вытирает линзы.

Через минуту, не говоря ни слова, она протягивает бинокль мне, и я первый раз в жизни смотрю на Хейвен.

Туман очень густой, поэтому мелких подробностей — людей там и прочее — нельзя разобрать, сколько ни три линзы, зато я вижу кучу зданий и построек. В центре стоит что-то вроде огромной церкви, но есть и другие большие здания, и настоящие улицы, петляющие между деревьями и скоплениями построек.

А построек там минимум пятьдесят.

Может, и все сто.

Такого огромного поселения я в жизни не видал.

— А я, между прочим, — кричит Виола сквозь грохот водопада, — думала, что он гораздо больше!

Но я ее почти не слышу.

Я веду взгляд обратно по речной дороге и замечаю на подходе к Хейвену что-то вроде дорожной заставы с укрепленной стеной по обе стороны.

— Они готовятся к сражению, — говорю я.

Виола с тревогой смотрит на меня.

— Думаешь, им хватит людей? Думаешь, там безопасно?

— Зависит от того, врут слухи или нет.

Я машинально оглядываюсь назад, отчасти думая увидеть там затаившуюся армию. Потом поднимаю взгляд на высокий холм рядом с нами: с вершины должен открываться хороший вид.

— Давай узнаем, — предлагаю я.

Мы идем назад в поисках какого-нибудь места, где можно забраться наверх, находим его и поднимаемся. Вся тяжесть из моих ног куда-то улетучилась, Шум ясный, как никогда. Да, мне грусно из-за Бена, грусно из-за Киллиана, грусно из-за Манчи и грусно оттого, что случилось со мной и Виолой.

Но Бен был прав.

У подножия гигантского водопада нас ждет надежда.

Может, не так уж все и плохо.

Мы пробираемся между деревьев. Склон довольно крутой, и нам приходится хвататься за сорняки и камни, чтобы влезть на ту высоту, с который открылся бы вид на пройденный нами путь.

Я подношу к глазам бинокль и, без конца вытирая линзы, смотрю назад, вдоль реки и дороги, над верхушками деревьев.

Смотрю, смотрю…

— Ты их видишь? — спрашивает Виола.

Я смотрю. Река становится все тоньше и тоньше, убегая вдаль.

— Нет.

Смотрю еще.

И еще.

И…

Вон они!

В самом дальнем уголке долины, из-за самого далекого и темного поворота дороги, выходят они.

Сплошная масса — явно армия — марширует по долине, но так далеко, что разобрать ничего нельзя. Как бутто темная вода втекает в сухое русло. С такого расстояния не видно ни отдельных людей, ни даже лошадей.

Просто масса, текущая по дороге.

— Много их? — спрашивает Виола. — Армия сильно выросла?

— Не знаю. Триста, четыреста человек? Мы слишком дале…

Я умолкаю. И улыбаюсь.

— Мы слишком далеко. В десятках миль.

— Мы победили. — Виола тоже улыбается. — Они гнались за нами, но мы оторвались и победили!

— Надо скорей добраться до Хейвена и предупредить их главного, — выпаливаю я. Мой Шум от волнения начинает колыхаться. — Они построили линию обороны, и подход к городу очень узкий, а армия будет идти сюда еще целый день, если не больше. И клянусь, там нет тысячи человек. Этого не может быть.

Клянусь.

(Но…)

На губах Виолы появляется самая усталая и самая счастливая улыбка из всех, какие я видел. Она опять берет меня за руку.

— Мы победили.

Тут я снова начинаю думать о том, как опасно надеяться, и мой Шум немного сереет.

— Мы еще не добрались до Хейвена и не можем знать…

— Не-а. — Виола качает головой. — Мы победили. Слушай меня, Тодд Хьюитт, и будет тебе счастье. Все это время мы бежали от армии, и угадай что?.. Мы их обогнали!

Она все улыбается и смотрит на меня выжидательно.

Мой Шум жужжит от счастья, тепла, облегчения, усталости и немножко от страха, но всетаки я начинаю думать, что, может быть, Виола права, мы выиграли, и я крепко обнимаю ее (странно как-то), и посреди всего этого наконец понимаю, что да, я с ней согласен.

— Мы победили, — говорю я.

А потом она тоже обхватывает меня руками и крепко сжимает, и несколько мгновений мы просто стоим, обнявшись, на мокром склоне.

Пахнет от нее уже не цветами, но это ничего.

Я смотрю в сторону, на грохочущий водопад и мерцающий сквозь туман Хейвен, и на реку, сверкающую в лучах солнца, точно стальная змея, и…

Нет.

Каждый мускул моего тела сжимается в пружину.

— Что? — Виола подпрыгивает на месте и начинает вертеть головой, пытаясь понять, что я такое увидел.

— Что?! — повторят она.

А потом видит.

— О нет… Нет, только не это!

По реке плывет лодка.

Ее видно даже без бинокля.

Можно запросто разглядеть винтовку и рясу.

А еще шрамы и лицо, искаженное праведным гневом.

К нам приближается сама Божья кара.

В лице Аарона.

 

40

Жертвоприношение

— Он нас заметил? — напряженно спрашивает Виола.

Я навожу бинокль на лодку. Перед глазами возникает лицо Аарона, свирепое и ужасное. Я нажимаю несколько кнопок и отдаляюсь. Нет, Аарон не смотрит на нас, просто гребет, как машина, пытаясь выплыть к берегу.

Лицо у него разорвано в клочья и покрыто запекшейся кровью, в щеке дыра, на месте носа дыра, но за всем этим горит яростный взгляд, беспощадный и несокрушимый: ничто и никогда не остановит этого человека.

«Война превращает людей в чудовищ», — произносит у меня в голове голос Бена.

Как раз такое чудовище движется сейчас к нам.

— Нет, вряд ли заметил. Пока нет.

— Мы сможем от него убежать?

— У него винтовка, — говорю я, — и отсюда вся дорога до Хейвена как на ладони.

— Тогда бежим через лес!

— Между нами и дорогой он не очень-то густой. Бежать надо быстро.

— Это я могу, — говорит Виола.

Мы летим вниз по склону, скользя по мокрым листьям и траве, цепляясь за камни. Лесной покров тут совсем жидкий: мы все еще видим реку и гребущего по ней Аарона.

А значит, он увидит нас, если посмотрит в нужную сторону.

— Быстрей! — кричит Виола.

Вниз…

Вниз…

Вылетаем на дорогу…

И плюхаемся в грязь на обочине…

Когда мы вновь оказываемся на дороге, Аарона опять не видно…

Но лишь на секунду…

Потомушто вот он, вот…

Течение быстро несет его к нам…

Вниз по реке…

Мы видим его целиком…

А он смотрит на нас.

Водопад грохочет так, что в этом реве можно утонуть, но я все равно слышу его вопль.

Я бы услышал его даже с другого конца света.

— ТОДД ХЬЮИТТ!!!

Аарон тянется за винтовкой.

— Бежим!!! — кричу я.

Виола со всех ног бросается вперед, я за ней — к кромке дороги, за которой начинается зигзагообразный спуск.

Еще шагов пятнадцать, может, двадцать, и нас уже не будет видно…

Мы несемся так, словно отдыхали последние две недели…

Бум бум бум по дороге…

Я оглядываюсь назад…

Аарон пытается взять винтовку одной рукой, одновременно сохраняя равновесие в лодке…

Она скачет на порогах, мотаясь из стороны в сторону…

— Не выйдет! — кричу я Виоле. — Он не сможет и грести, и стрелять…

БАХ!!!

Впереди меня, рядом с Виолой, в воздух подпрыгивает кусочек грязи…

Я кричу, Виола тоже кричит, и мы оба невольно пригибаемся к земле…

Быстрей, быстрей…

Бум бум бум…

Беги беги беги беги беги

пыхтит мой Шум как паровоз…

Не оглядывайся.

Пять шагов…

Беги беги

…Три… БАХ!!!

И Виола падает, как подкошенная…

— НЕТ!!! — ору я.

Она переваливается через кромку дороги и кубарем летит по склону…

— НЕТ!!! — снова кричу я и прыгаю следом за ней…

Бегу, спотыкаясь на крутом склоне…

Бегу за ней…

Нет…

Только не это…

Только не теперь…

Мы ведь почти…

Пожалста нет…

Виола влетает в какие-то невысокие заросли…

И останавливается. Лежит лицом вниз.

Я подбегаю к ней, едва держась на ногах, падаю в кусты на колени, хватаю Виолу, перекатываю на спину и ищу следы крови, без конца повторяя «Нет нет нет нет…».

Я почти ослеп от гнева и отчаяния и боли, я все твержу нет нет нет…

И вдруг Виола открывает глаза…

Она открывает глаза, хватает меня за руку и говорит:

— Я жива, жива! Меня не ранило!

— Нет? — встряхивая Виолу, переспрашиваю я. — Точно?

— Просто упала, — отвечает она. — Клянусь, пуля пролетела у меня прямо перед носом, и от страха я упала… Меня не ранило.

А я только дышу, тяжело-тяжело дышу…

— Слава богу! — наконец выдыхаю я. — Слава богу!

И мир начинает кружиться, а мой Шум превращается в ураган.

Виола уже встает на ноги, я за ней, и мы вместе смотрим на уходящую вниз дорогу.

Водопад ревет слева от нас, а дорога впереди начинает зигзагами спускаться к его подножию.

Она вся видна как на ладони.

Деревьев нигде нет, только низкие кусты.

— Он нас подстрелит, — говорит Виола, глядя наверх. Аарона мы не видим, но он наверняка уже подплыл к берегу и бредет в ревущей воде — а может, и по воде, я бы не удивился.

— ТОДД ХЬЮИТТ!!! — доносится его крик, едва различимый сквозь грохот воды и вместе с тем оглушительный, как целая вселенная.

— Спрятаться негде, — говорит Виола, оглядываясь по сторонам. — Только внизу.

Я тоже озираюсь. Склон слишком крутой, дорога слишком открытая, а островки между ее участками покрыты слишком низкими кустами.

Спрятаться негде.

— ТОДД ХЬЮИТТ!!!

Виола показывает пальцем куда-то наверх.

— Можем спрятаться в тех деревьях на вершине холма.

Но склон чересчур крутой, мы туда не заберемся, и я по голосу слышу, как тает ее надежда.

Снова оглядываюсь по сторонам…

И коечто замечаю.

Тонюсенькая тропинка, почти невидимая, отходит от первого изгиба дороги в сторону водопада. Через несколько метров ее уже не видно, но я мысленно продолжаю ее и упираюсь в скалу.

В скалу прямо перед водопадом.

В небольшой уступ прямо перед водопадом.

Я вылезаю из кустов и возвращаюсь на дорогу. Тропинки отсюда не видно.

И уступа тоже.

— Что там? — спрашивает Виола.

Я возвращаюсь к ней.

— Вон, гляди. — Я показываю пальцем на уступ. — Видишь?

Прищурившись, Виола смотрит в нужную сторону. Водопад отбрасывает на уступ небольшую тень.

— Отсюда его видно, — говорю я, — а с дороги нет. Мы спрячемся!

— Он тебя услышит, — возражает Виола. — И поймает нас.

— В таком грохоте, если мои мысли не будут слишком громкими, ничего он не услышит.

Она морщит лоб, еще раз смотрит на дорогу внизу и на вершину холма, откуда в любую секунду может показаться Аарон.

— Мы так близко…

Я беру ее за руку и тяну:

— Пойдем. Мы дождемся, когда он уйдет, дождемся темноты. Если повезет, он решит, что мы спрятались в тех деревьях на вершине.

— А если нет? Мы угодим в ловушку.

— Если побежим, он нас подстрелит. — Я смотрю Виоле в глаза. — Это наш шанс. У нас хотя бы будет шанс…

— Тодд…

— Пойдем, — говорю я, заглядывая как можно глубже в ее глаза, вливая в нее всю свою надежду. Не оставь меня. — Обещаю, севодня вечером мы будем в Хейвене. — Я стискиваю ее руку. Не предай меня. — Обещаю.

Она смотрит на меня, слушая мои слова и Шум, а потом отрывисто кивает, и мы бросаемся по тропинке к уступу.

— ТОДД ХЬЮИТТ!

Аарон почти у водопада…

Мы карабкаемся по крутой насыпи у самой воды…

И соскальзываем вниз…

Водопад уже прямо перед нами…

Я подбираюсь к краю и отшатываюсь, врезаясь в Виолу, потомушто земля внезапно обрывается под моими ногами…

Виола вцепляется в мою рубашку…

Вода ревет прямо перед нами, ударяясь о скалы внизу…

И уступ, который мы видели из кустов, тоже рядом…

Но до него надо допрыгнуть…

— А вот этого я не видел, — бормочу я. Виола держит меня за талию, чтобы мы не свалились в пропасть.

— ТОДД ХЬЮИТТ!

Он уже близко, так близко…

— Сейчас или никогда, Тодд, — шепчет Виола мне на ухо.

И отпускает…

И я прыгаю…

Я в воздухе…

Край уступа прямо у меня перед глазами…

И я приземляюсь…

Оборачиваюсь…

И Виола прыгает за мной…

И я хватаю ее, и мы оба валимся на уступ…

И лежим, отдуваясь…

И прислушиваемся…

И какоето время слышим только рев воды у нас над головой…

А потом едва различимое…

— ТОДД ХЬЮИТТ!

Виола лежит на мне, я тяжело дышу ей в лицо, и она тоже тяжело дышит.

И мы смотрим друг другу в глаза.

И грохот вокруг стоит такой, что моего Шума не слышно.

В следующий миг она упирается руками в землю и встает. Оглядывается. Изумленно таращит глаза:

— Ух ты…

Я перекатываюсь на живот и тоже встаю.

Ух ты!

Уступ, на который мы перепрыгнули, не просто уступ. Он уходит за водопад — далеко за водопад. Мы стоим в начале туннеля, у которого одна стена из камня, а вторая — из чистой воды, которая падает сверху с такой скоростью, что и впрямь кажется стеной.

— Пошли, — говорю я и начинаю идти вперед по скользким, склизским камням. Мы стараемся шагать вдоль стенки и держаться подальше от ревущей воды.

Грохот стоит неимоверный. Всепоглощающий. Его как бутто можно потрогать или попробовать на вкус.

Вокруг так громко, что о Шуме и речи нет.

Громко… и тихо, как никогда.

Мы коекак шагаем дальше, подскальзываясь и спотыкаясь, обходя скалистые наросты и лужицы со склизким зеленым дном. Из камней над нашими головами свисают корни бог знает каких растений.

— По-твоему, это ступеньки?! — кричит Виола сквозь рев воды.

— ТОДД ХЬЮИТТ! — Такое чувство, что Аарон надрывается в миллионах миль от нас.

— Он нас найдет? — спрашивает Виола.

— Не знаю! — отвечаю я. — Вряд ли!

Стена у обрыва неровная, и уступ под нашими ногами все время виляет туда-сюда. Мы оба промокли насквозь и уже порядком устали хвататься за корни деревьев, чтобы не свалиться в пропасть.

А потом уступ внезапно ныряет вниз и делается широким, явно похожим на лестницу.

Кто-то здесь уже был.

Мы спускаемся дальше, вода грохочет буквально в нескольких сантиметрах от нас.

Наконец мы добираемся до конца.

— Обалдеть! — выдыхает Виола, глядя наверх (я этого не вижу, просто чувствую).

Туннель резко заканчивается, а уступ расширяется внутрь скалы, образуя водяную пещеру. Каменные стены тянутся высоко вверх, а над ними дугой пролетает вода, такшто выходит вроде живого паруса, соединяющего стенку за нашими спинами и уступ под нашими ногами.

Но это еще не «обалдеть».

— Да это же церковь! — осеняет меня.

Это церковь. Кто-то вырезал прямо в скале четыре ряда простых скамеек с проходом посередине. Все они обращены в сторону высокого камня со срезанной верхушкой — кафедры, с которой мог бы обращаться к людям проповедник, стоя на фоне сияющей белой стены из воды. Снаружи ее подсвечивает утреннее сонце, такшто она похожа на звездную простыню, отбрасывающую солнечные зайчики на все блестящие от влаги поверхности. В глубине пещеры на стене изображено кольцо, вокруг которого вращаются два кольца поменьше: Новый свет и его луны, новый дом переселенцев, обитель надежды и Божьей благодати. Планета и спутники нарисованы белой водостойкой краской и прямо светятся, ей-богу.

Церковь за водопадом.

— Какая красивая… — говорит Виола.

— И заброшенная, — добавляю я. Когда первое удивление проходит, я замечаю, что некоторые скамейки разбиты, а стены чем-то исписаны. Некоторые надписи вырезаны в скале, другие сделаны той же водостойкой краской. По большей части это всякая непонятная чушь: «П.М. + М.А.», «Уиллз + Чиллз — любовь», «Оставь надежду всяк…» и т. д. и т. п.

— Подростки, — говорит Виола. — У них тут тайник.

— Что, у детей так принято?

— На корабле у нас тоже было что-то вроде тайника. В заброшенной вентиляционной шахте, — поясняет Виола, оглядываясь по сторонам. — Только разукрасили ее похлеще.

Мы бродим по церкви с разинутыми ртами и смотрим. Водопад образует крышу в добрых десяти метрах над нами, а уступ шириной все пять.

— Наверное, пещера была тут с самого начала, — говорю я. — Люди ее нашли и решили, что это чудо.

Виола поеживается и обхватывает себя руками:

— Ну да, а потом быстро поняли, что для церкви это чудо не годится.

— Слишком мокро, — киваю я. — И холодно.

— Готова поспорить, ее обнаружили и преобразили в первый же год, — говорит Виола, разглядывая изображение Нового света. — Сразу после прилета. Все были полны надежд и радовались чудесам нового мира. — Она опять смотрит по сторонам. — Увы, идиллия быстро рухнула, вмешалась реальность…

Я тоже медленно кручусь на месте и прямо слышу мысли тех первых переселенцев. Яркие солнечные пятна на стенах, грохот и тишина одновременно… Да тут и кафедра со скамейками не нужны: все равно кажется, что вошел в церковь. Что это место священно само по себе, без людей.

Тут я понимаю, что за кафедрой ничего нет, дальше начинается пропасть.

Так вот где нам придется ждать.

Вот где мы должны обрести надежду.

В подводной церкви.

— Тодд Хьюитт… — летит по туннелю едва слышный зов.

Виола содрогается:

— Что нам теперь делать?

— Ждать наступления темноты, — говорю я. — Ночью вылезем отсюда и пойдем в город. Будем надеяться, Аарон нас не заметит.

Я сажусь на каменную скамью. Виола опускается рядом, снимает с плеча сумку и кладет на пол:

— А если он найдет тропинку?

— Надеюсь, не найдет.

— И все-таки?

Я вытаскиваю из-за спины нож.

Нож.

Мы оба смотрим, как белая вода отражается в стальном клинке, а капельки влаги уже собираются на лезвии, и оно горит, как факел.

Нож.

Мы молча смотрим, как он сверкает посреди церкви.

— Тодд Хьюитт!

Виола поднимает взгляд и закрывает лицо ладонями, но мне все равно видно, что она стиснула зубы.

— Да что ему надо?! — вдруг взрывается она. — Если армия гонится за тобой, зачем Аарону я? Почему он стрелял в меня? Не понимаю…

— Сумасшедшим не нужны объяснения.

Но мой Шум помнит, как Аарон пытался принести Виолу в жертву.

Знамение — так он ее называл.

Божий дар.

Не знаю, услышала Виола мои мысли или сама все вспомнила, но она говорит:

— Вряд ли я жертва.

— Чего?

Она поворачивается ко мне. Лицо у нее озадаченное.

— Жертва не я. Большую часть времени он накачивал меня снотворным, но когда я просыпалась, то видела в его Шуме ужасно странные вещи.

— Он безумец, — напоминаю я Виоле. — Безумней всех остальных.

Больше она ничего не говорит, только смотрит на грохочущую воду.

И берет меня за руку:

— ТОДД ХЬЮИТТ!

Ее рука дергается, и сердце чуть не выскакивает у меня из груди.

— Он приближается! — вскрикивает Виола.

— Он нас не найдет.

— Найдет!

— Тогда мы с ним разделаемся.

Оба смотрим на нож.

— ТОДД ХЬЮИТТ!!!

— Он нашел туннель, — выдавливает Виола, хватая и стискивая мою руку.

— Пока нет.

— А ведь мы почти добрались… — Ее голос начинает немножко дрожать. — Почти добрались!

— Еще доберемся, вот увидишь.

— ТОДД ХЬЮИТТ! — Зов точно стал громче.

Аарон нашел туннель.

Я стискиваю рукоять ножа и смотрю на Виолу. Ее взгляд уперся в туннель, и в нем столько страха, что мне больно смотреть.

Стискиваю нож еще крепче.

Если он хоть пальцем ее тронет…

Тут мой Шум возвращается к началу наших странствий. Я вспоминаю, как Виола упорно молчала, а потом всетаки назвала свое имя, как она разговаривала с Хильди и Тэмом, как изображала акцент Уилфа, как ее похитил Аарон, как я проснулся в доме доктора Сноу и увидел ее рядом, как она пообещала Бену помогать мне, как говорила голосом моей мамы и ненадолго изменила для меня весь мир.

Вопщем, я вспоминаю все, что мы пережили.

Как она кричала, когда мы бросили Манчи.

И твердила, что, кроме меня, у нее никого больше нет.

И как я понял, что могу читать ее мысли.

И как испугался, что Аарон ее подстрелил.

Как я чуть не умер от боли и страха.

Как это ужасно — потерять ее.

Боль, обида, ярость…

Гнев.

И как я жалел, что пуля досталась не мне.

Смотрю на нож.

И понимаю: Виола права.

Безумие, безумие… Как я раньше не догадался?

Виола не жертва.

Нет.

Если падет один, падут все.

— Я знаю, что ему нужно, — говорю я, вставая.

— Что?

— ТОДД ХЬЮИТТ!

Вот теперь крик точно доносится из туннеля.

Бежать некуда.

Он идет.

Виола тоже поднимается, а я встаю между ней и туннелем.

— Спрячься за скамьей, — говорю я.

— Тодд…

Я отхожу, до последнего не отпуская ее руку.

— Куда ты?! — чуть не кричит она.

Я смотрю в водяной туннель, откуда мы пришли.

Аарон пожалует с минуты на минуту.

— ТОДД ХЬЮИТТ!

— Он же тебя увидит! — кричит Виола.

Я выставляю нож перед собой.

Нож, который причинил мне столько горя.

Нож, в котором столько силы.

— Тодд! — окликает Виола. — Что ты задумал?

Я оборачиваюсь к ней:

— Он тебя не тронет. Если узнает, что я все понял, он тебя не тронет.

— И что же ты понял?

Я вглядываюсь в Виолу, стоящую между скамьями в свете белой планеты, лун и зыбкого сияния водопада, я вглядываюсь в ее лицо, позу, глаза и понимаю, что по-прежнему знаю эту девочку, что она все еще Виола Ид, а тишина вовсе не означает пустоту. Никогда не означала.

Я смотрю ей прямо в глаза:

— Я встречу его, как мужчина мужчину.

И хотя вокруг стоит ужасный грохот и Виола точно не слышит моих мыслей, она отвечает мне таким же решительным взглядом.

Она тоже все поняла.

Виола расправляет плечи и становится чуточку выше.

— Я не стану прятаться. Раз ты не прячешься, я тоже не хочу.

И больше мне ничего не нужно знать.

Я киваю:

— Готова?

Она поднимает взгляд.

И коротко, решительно кивает.

Я снова поворачиваюсь к туннелю.

Закрываю глаза.

Делаю глубокий вдох.

И весь воздух, какой есть в моих легких, все мысли и чувства вкладываю в единственный крик…

— ААРОН!!!!!!

А потом открываю глаза и жду.

 

41

Если падет один

Сначала я вижу его ноги: они неторопливо спускаются по ступенькам. Узнав, что мы здесь, Аарон уже никуда не спешит.

Нож я держу в правой руке, но левая тоже наготове. Я стою в проходе между скамьями, прямо посреди церкви, Виола немного дальше и в стороне.

Я готов.

Я действительно готов.

Все события последних дней вели меня к этому: чтобы я пришел в церковь, взял нож и защитил то, ради чего не жалко отдать жизнь.

Вернее, ту.

И если уж делать выбор, кто умрет — Аарон или Виола, — то никакого выбора у меня нет, а армия пусть катится к чертям.

Вопщем, я готов.

И всегда буду готов.

Потомушто теперь я знаю, что ему нужно.

— Давай, — шепчу я.

Сначала я вижу ноги Аарона, потом руки: в одной винтовка, другая держится за стенку.

А потом появляется его лицо.

Чудовищное лицо.

Наполовину разорванное, сквозь щеку торчат зубы, на месте носа зияет страшная дыра. Сразу и не поймешь, что это человек.

Но он улыбается.

И вот тут-то на меня накатывает страх.

— Тодд Хьюитт, — спокойно говорит он, бутто здороваясь со старым приятелем.

Я отвечаю громким голосом, прикладывая все силы, чтобы он не дрожал:

— Можешь опустить винтовку, Аарон!

— Неужели? — удивленно говорит он, замечая за моей спиной Виолу. Оглядываться на нее необязательно: она смотрит на Аарона в упор, собрав в кулак всю свою храбрость.

И это придает мне сил.

— Я знаю, что тебе надо, — говорю я. — Догадался.

— Правда, малыш Тодд? — Я чувствую, как Аарон машинально прощупывает мой Шум.

— Жертва не она.

Он молча входит в церковь и быстро оглядывает крест, скамьи, кафедру.

— И не я.

Свирепый оскал Аарона становится еще шире. Рана на щеке рвется дальше и брыжжет свежей кровью.

— Проворный ум — дар Сатаны, — говорит он. Видимо, таким странным образом он признает мою правоту.

Я расставляю ноги чуть шире и не свожу с него глаз: Аарон продвигается к той половине пещеры, где установлена кафедра. То есть ближе к обрыву.

— Это ты, — продолжаю я. — Жертва ты.

Я распахиваю свой Шум как можно шире: и Аарон, и Виола должны увидеть, что я говорю правду.

Потомушто перед моим побегом с фермы Бен успел мельком показать, как мальчики Прентисстауна становятся мужчинами, и почему они больше не разговаривают с другими мальчиками, и как они становятся пособниками всех страшных преступлений…

Мне трудно это произнести…

Но…

Они становятся мужчинами, когда убивают.

Без помощи взрослых, сами, в одиночку.

Все те пропавшие без вести…

Никуда они не пропадали.

Мистер Ройял, мой старый школьный учитель, который однажды перепил виски и застрелился, на самом деле не застрелился. В свой тринадцатый день рождения его убил Сэб Манди: встал и спустил курок на глазах у остальных мужчин Прентисстауна. Мистер Голт, чье стадо перешло к нам два года назад, хотел пропасть без вести. Но мэр Прентисс догнал его и — в полном согласии с законом Нового света — казнил. Правда, сначала он дождался тринадцатого дня рождения своего сына, а уж тот в одиночку замучил мистера Голта до смерти.

И так далее, и так далее. Мальчики убивали мужчин и сами становились мужчинами. Если людям мэра удавалось поймать какого-нибудь беглеца, его припрятывали до очередного дня рождения. А если нет — что ж, тогда они выбирали неугодного им прентисстаунца и объявляли что он пропал без вести.

Жизнь мужчины отдавали в руки мальчика.

Мужчина умирает, мужчина рождается.

Все виновны. Все пособники.

Кроме меня.

— О господи! — слышу я голос Виолы.

— Но я не захотел подчиниться, так? — говорю я.

— Ты был последним, Тодд Хьюитт, — говорит Аарон. — Последним солдатом безупречной армии Господа Бога.

— Бог никакого отношения к вашей армии не имеет, — говорю я. — Опусти винтовку. Теперь я знаю, что мне нужно сделать.

— Но убийца ли ты, Тодд? — спрашивает Аарон, склонив голову набок и все шире растягивая невозможную улыбку. — Может, просто врунишка?

— А ты прочти меня. Прочти — и узнаешь, на что я способен.

Аарон теперь стоит за кафедрой, глядя прямо на меня и протягивая ко мне жадные щупальца своего Шума. Жертвоприношение, слышу я, и божий промысл, и святой мученик.

— Может, ты и прав, малыш Тодд.

И он кладет винтовку на кафедру.

Я сглатываю слюну и стискиваю рукоять ножа.

Но тут он глядит на Виолу и издает тихий смешок.

— Нет уж! — говорит он. — Маленькие девочки такие хитрые!

И непринужденно спихивает винтовку в водопад.

Мы даже не успеваем заметить, как она исчезает.

Но ее больше нет.

Есть только я и Аарон.

И нож.

Проповедник разводит руки в стороны и принимает свою обычную позу. Да-да, он как бутто вновь оказался за кафедрой прентисстаунской церкви: прислоняется к камню, поднимает ладони кверху и воздевает глаза к белой сияющей крыше над нашими головами.

Его губы беззвучно шевелятся.

Он молится.

— Ты сумасшедший, — говорю я.

— Что ты, я блаженный.

— Ты хочешь умереть.

— А вот и нет, Тодд Хьюитт, — говорит Аарон, делая шаг по проходу в мою сторону. — Ключ ко всему — ненависть. Ненависть движет людьми. Ненависть — это огонь, очищающий душу солдата. Солдат должен ненавидеть.

Аарон делает еще шажок.

— Я хочу не просто умереть, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты меня убил.

Я начинаю пятиться.

Его улыбка меркнет.

— Неужто наш мальчик заврался?

— Зачем?! — говорю я, продолжая пятиться. Виола идет со мной, а сверху сияет рисунок Нового света. — Зачем ты это делаешь?! Какой в этом смысл?

— Господь указал мне путь, — отвечает Аарон.

— Мне почти тринадцать лет, — говорю я, — и всю свою жизнь я слушал только мужчин.

— Потому что Господь увещевает через нас.

— Дьявол тоже, — добавляет Виола.

— Ну надо же, оно разговаривает! Это слова соблазна, призванные усыпить…

— Заткнись! — обрываю его я. — Не смей с ней заговаривать.

Пятясь, я уже прошел мимо всех рядов и теперь сворачиваю направо. Аарон следует за мной. Виола тоже. Мы медленно движемся по кругу. Я держу нож перед собой. Все покрывают мелкие брызги. Зал вращается вокруг нас, уступ по-прежнему очень скользкий, а стена воды по-прежнему белая от яркого солнца.

И грохот, непрекращающийся грохот.

— Ты последнее испытание, — говорит Аарон, — последний элемент совершенной мозаики. Когда ты встанешь на сторону армии, в ней не останется слабых звеньев. На нас снизойдет истинная Божья благодать. Если падет один, падут все, Тодд. А пасть должны все. — Он стискивает кулаки и опять поднимает голову. — Только тогда мы переродимся! Только тогда мы сможем переделать этот проклятый мир…

— А я испортил вам планы, — говорю я, и он недовольно хмурится. — Не захотел никого убивать.

— Вот именно, — кивает Аарон. — Поэтому ты у нас такой особенный. Мальчик, который не умеет убивать!

Я украдкой кошусь на Виолу, шагающую в стороне от меня. Мы продолжаем двигаться по кругу.

И сейчас мы с Виолой подходим к той части пещеры, откуда начинается туннель.

— Но Господу нужна жертва, — продолжает Аарон. — Мученик. И кто, как не глашатай Божий, лучше всего подойдет на эту роль?

— Никакой ты не глашатай, Бог ничего тебе не говорит! Хотя смерти желает, это точно.

Взгляд у Аарона такой пустой и безумный, что мороз дерет по коже.

— Я стану святым, — говорит он голосом, в котором полыхает огонь. — Так мне уготовано.

Аарон дошел до конца прохода и теперь идет за нами вдоль невысоких скамей.

Мы с Виолой продолжаем пятиться.

Туннель совсем близко.

— Но как мне подтолкнуть мальчика? — продолжает Аарон, глядя на меня пустыми дырами глаз. — Как подвести его к взрослой жизни?

И тут он обрушивает на меня свой Шум — громоподобный, всеохватный.

Мои глаза распахиваются.

Сердце уходит в пятки.

Плечи сгибаются под страшным грузом.

Я вижу картину. Выдуманную, ненастоящую картину, но ложь не менее наглядна, чем правда, и я вижу все в мельчайших подробностях.

Он хотел убить Бена.

Так он надеялся принудить меня к убийству. Так они задумали все провернуть. Чтобы создать идеальную армию и сделать из меня убийцу, они решили расправиться с Беном.

И заставить меня смотреть.

Чтобы я всей душой возненавидел Аарона.

Мой Шум теперь так ревет, что его слышно даже через грохот водопада.

— Ах ты клятый…

— Но потом Господь послал знамение, — говорит Аарон, глядя на Виолу. Его глаза таращатся еще сильней, кровь льет из раны, дыра на месте носа растягивается. — Девочку, — поясняет Аарон. — Девочку с неба.

— Не смей на нее смотреть! — ору я. — Не смей смотреть!!!

Аарон поворачивается ко мне с прежней улыбкой.

— Да, Тодд, да, — говорит он. — Таков твой путь. Мальчик с добрым сердцем, мальчик, который не умеет убивать. Ради чего он пойдет на убийство? Кого защитит любой ценой?

Еще шаг в сторону туннеля.

— Когда ее проклятая, нечистая тишина осквернила наше болото, я решил, что Господь послал мне ее в качестве жертвы, которую я должен принести сам. Я принял ее за последнее исчадие зла и хотел уничтожить. — Аарон опять опускает голову набок. — Но потом мне открылась истинная цель ее появления в нашем мире. — Он переводит взгляд с нее на меня. — Тодд Хьюитт защитит беспомощную.

— Она не беспомощная, — говорю я.

— А ты взял и сбежал. — Глаза Аарона распахиваются, якобы от изумления. — Сбежал, вместо того чтобы исполнить свое предназначение. — Он снова поднимает взгляд к водяному потолку церкви. — И оттого победа будет еще слаще!

— Ты пока не победил.

— Неужели? — Он опять улыбается. — Иди ко мне, Тодд. Наполни сердце ненавистью и иди.

— Так и сделаю, — говорю я.

А сам пячусь.

— Ты и раньше был близок к цели, малыш Тодд, — говорит Аарон. — Помнишь, на болоте? Я чуть не убил девчонку, и ты уже занес нож, но нет… В последний миг ты испугался. Ранил меня, но не убил. А потом я похитил ее и сбежал, ты преследовал нас, страдая от ран, однако и этих мук оказалось недостаточно. Ради девчонки ты принес в жертву любимого пса и смотрел, как я ломаю его хрупкие кости, вместо того чтобы убить меня!

— Заткнись!!! — кричу я.

Аарон показывает мне ладони:

— Вот он я, Тодд. Исполни свое предназначение. Стань мужчиной. — Он опускает голову и смотрит мне прямо в глаза. — Пади.

Я поджимаю губы.

Выпрямляюсь.

— Я уже мужчина! — говорю я.

Мой Шум говорит то же самое.

Аарон смотрит на меня, буравя взглядом насквозь.

А потом вздыхает.

Как бутто он разочарован.

— Еще нет, — говорит он, меняясь в лице. — Возможно, никогда и не станешь.

Я больше не пячусь.

— Вот жалость, — говорит он.

И прыгает прямо на меня…

— Тодд!!! — кричит Виола.

— Беги! — ору я.

Но не пячусь…

Наоборот, шагаю вперед…

И начинается схватка.

Я бросаюсь на Аарона, он на меня, я замахиваюсь ножом, но в последнюю секунду отпрыгиваю в сторону, такшто он с размаху влетает в каменную стену пещеры…

Аарон разворачивается, злобно скалясь, хочет ударить меня, я пригибаюсь и бью ножом по руке, вспарывая кожу, однако боль нисколько его не задерживает…

Он уже заносит для удара другую руку и попадает кулаком прямо мне в челюсть…

Я отлетаю…

— Тодд! — снова кричит Виола…

Я падаю на скамейку в последнем ряду…

А потом поднимаю голову…

Аарон оборачивается к Виоле…

Она стоит у подножия лестницы…

— Беги!!! — воплю я…

Но у нее в руке огромный булыжник, который она швыряет прямо в Аарона: тот пытается увернуться и отразить камень рукой, но он попадает ему в лоб, и Аарон летит прочь, к краю уступа…

— Давай! — кричит мне Виола…

Я поднимаюсь на ноги…

Но и Аарон встал…

Кровь стекает по его лицу…

Рот разинут в страшном вопле…

Он прыгает вперед, точно паук, и хватает Виолу за правую руку…

Она с размаху бьет левой, пачкая кулак его кровью…

Но Аарон не пускает…

Я с криком бросаюсь на него…

С ножом…

И в последнюю секунду опять отвожу клинок…

Просто врезаюсь в него плечом…

Мы падаем на каменные ступени, Виола отлетает в сторону, я приземляюсь на Аарона, и он молотит меня кулаками по голове, а потом тянется вперед и зубами вырывает, кусок мяса из моей шеи…

Я с воплем отскакиваю в сторону, стискивая рану…

Отползаю обратно в церковный зал…

Аарон снова кидается на меня…

Бьет кулаком в глаз…

Моя голова дергается от удара…

Я лечу по проходу мимо скамеек, обратно в центр зала…

Еще удар…

Я поднимаю руку с ножом, чтобы защититься от кулаков…

Но лезвием вниз…

Аарон бьет опять…

Я ползу по мокрому полу…

По проходу в сторону кафедры…

И на третий раз его кулак достает до моего лица…

Вышибает мне два зуба…

Я чуть не падаю…

Потом всетаки падаю…

Спиной и головой врезаюсь в каменную кафедру…

И роняю нож.

Он со звоном скользит к краю уступа.

Бесполезный, как всегда.

— Шум тебя выдает! — вопит Аарон. — Шум тебя выдает! — Он делает шаг вперед и встает надо мной. — Когда я только вошел в это священное место, я сразу понял, что все случится именно так! — Он стоит у моих ног, смотрит на меня, его кулаки сжаты и перемазаны моей кровью, лицо — его собственной. — Ты никогда не станешь мужчиной, Тодд Хьюитт! Никогда!

Краем глаза я замечаю, что Виола лихорадочно ищет еще булыжник…

— Я уже мужчина! — говорю я, но ведь я упал, уронил нож, голос у меня дрожит, рука сжимает кровоточащую шею.

— Ты помешал мне стать мучеником! — Глаза проповедника превратились в горящие бриллианты, Шум так пылает, что от самого Аарона чуть ли не идет пар. — Тебе конец. — Он склоняет ко мне голову. — Умирая, знай: я буду убивать ее медленно.

Я стискиваю зубы.

И начинаю медленно подниматься на ноги.

— Давай уже, — рычу я.

Аарон с воплем шагает вперед…

Тянет ко мне руки…

Я поднимаю голову навстречу…

И тут — БАХ! — Виола бьет его по голове огромным камнем, который и поднять-то еле смогла…

Он пошатывается…

Но не падает: хватается за скамьи…

Пошатывается снова…

И не падает.

Черт, он ни в какую не падает.

Аарон шатается, но стоит — между мной и Виолой — и медленно расправляет плечи, огромный как башня, как страшный сон, из виска у него течет кровь, но ему плевать…

Это чудовище.

— Ты не человек, — говорю я.

— Я ведь уже говорил, малыш Тодд, — страшным грудным голосом произносит Аарон, обдавая меня таким свирепым Шумом, что я чуть не валюсь с ног. — Я святой.

Не глядя, Аарон выбрасывает в сторону правую руку и бьет Виолу в лицо: та вскрикивает и падает падает падает, спотыкается о скамью, с размаху ударяется головой о камни…

И не встает.

— Виола! — ору я.

И кидаюсь к ней…

Аарон меня не держит…

Я подбегаю…

Ее ноги лежат на каменной скамье…

Голова на каменном полу…

Из нее вытекает тоненькая струйка крови…

— Виола! — Я поднимаю ее…

Голова не держится, падает назад…

— ВИОЛА!!! — воплю я…

И тут за моей спиной раздается низкое клокотание…

Это смех.

Аарон смеется.

— Мне с самого начала было ясно, что ты ее предашь, — говорит он. — Так уготовано.

— ЗАТКНИСЬ!!!

— А знаешь, почему?

— Я УБЬЮ ТЕБЯ!!!

Он понижает голос и шепчет…

Но этот шепот продирает меня насквозь…

— Ты уже пал.

И тут мой Шум вспыхивает алым.

Алым, как никогда.

Убийственно алым.

— Давай, Тодд, — шипит Аарон. — Так держать!

Я осторожно кладу Виолу на пол и встаю, расправляя плечи.

Моя ненависть так огромна, что не помещается в пещеру.

— Ну же, мальчик, — говорит Аарон. — Очисти свою душу!

Я смотрю на нож…

Он валяется в луже воды…

Рядом с кафедрой за спиной у Аарона…

И я слышу зов клинка…

Возьми меня, говорит он.

Возьми и используй, говорит он.

Аарон раскрывает объятья.

— Убей меня, — шепчет он. — Стань мужчиной.

«Не оставляй меня, — говорит нож. — Никогда меня не отпускай».

— Прости, — шепчу я едва слышно, хотя сам не понимаю, перед кем и за что извиняюсь…

Прости…

И прыгаю…

Аарон и бровью не поводит, руки раскрыты навстречу мне…

Я врезаюсь в него плечом…

Он не сопротивляется…

Мой Шум взрывается красным…

Мы летим мимо кафедры к краю уступа…

Я падаю сверху…

Он все не сопротивляется…

Я бью его по лицу…

Еще…

И еще…

И еще…

Разбивая в кашу этот жуткий оскал…

Дробя на мелкие кровавые кусочки…

Ненависть хлещет из моих кулаков…

И я все бью…

Бью…

Сквозь хруст костей…

И треск хрящей…

Под кулаком лопается глаз…

А потом я уже ничего не чувствую…

Но продолжаю бить…

Его кровь заливает меня с ног до головы…

И мой Шум точно такого же цвета…

Потом я отстраняюсь, все еще сидя на Аароне, залитый его кровью…

А он смеется, по-прежнему смеется…

И клокочет сквозь разбитые зубы:

— Да! Да!

Во мне снова поднимается красная волна…

Я не могу ее сдержать…

Ненависть…

Я оборачиваюсь…

Нож…

Всего в метре отсюда…

На краю…

Возле кафедры…

Зовет меня…

Зовет…

И на этот раз я знаю…

Я сделаю все как надо…

Кидаюсь к ножу…

Тяну к нему руку…

Мой Шум такой алый, что я почти ничего не вижу…

«Да» — говорит мой нож…

Да.

Возьми меня.

Моя сила будет в твоих руках.

Но первой до ножа дотягивается чужая рука.

Рука Виолы.

И пока я лечу к ножу, внутри меня встает новая волна…

Волна в моем Шуме…

Волна радости…

Она жива!..

И эта волна сильнее алой…

— Виола, — говорю я…

Только ее имя, больше ничего.

Она хватает мой нож.

Я по инерции лечу дальше, к самому краю, и пытаюсь схватиться за что-нибудь и оборачиваюсь и вижу как Виола поднимает нож и шагает к Аарону а мои пальцы все скользят по мокрому полу и Аарон уже сел и смотрит на Виолу единственным глазом, а она замахивается ножом и бежит вперед и я не могу ее остановить, а Аарон пытается встать и Виола летит прямо на него… Я врезаюсь плечом в край уступа и чудом не падаю в пропасть… Шум Аарона излучает ярость и страх и говорит НЕТ…

Шум говорит НЕТ

НЕ ТЫ…

Виола заносит нож…

И опускает.

Опускает…

Он втыкается прямо в шею Аарона…

С такой силой, что проходит насквозь…

Раздается хруст, который я запомню навсегда…

Аарон от удара падает на спину…

И Виола отпускает нож…

И отшатывается.

Лицо у нее белое.

Я слышу ее дыхание. Слышу даже сквозь рев воды.

Я приподнимаюсь на руках…

И мы смотрим.

Аарон встает…

Он встает, одной рукой стискивая нож, но не в силах его выдернуть. Единственный глаз широко распахнут, язык вываливается изо рта.

Он встает на колени.

Потом на ноги.

Виола тихо вскрикивает и пятится.

Пока не подходит ко мне.

Мы слышим, как он пытается сглотнуть.

Пытается дышать.

Аарон шагает вперед, но натыкается на кафедру.

Смотрит на нас.

Его язык распухает и извивается.

Он хочет что-то сказать.

Хочет что-то сказать мне.

Выдавить хоть слово.

Но не может.

Не может.

Его Шум — сплошь безумные краски, образы и картины, которые я никогда не смогу описать.

Аарон ловит мой взгляд.

И его Шум замолкает.

Насовсем.

Наконец-то.

Его тело заваливается на бок.

И падает с края уступа.

И исчезает под стеной воды.

Нож исчезает вместе с ним.

 

42

Последний рывок

Виола резко и быстро садится рядом со мной, бутто падает.

Она тяжело дышит и смотрит на то место, где стоял Аарон. Солнечный зайчик освещает ее лицо, но больше на нем ничто не движется.

— Виола? — Я сажусь рядом на корточках.

— Он умер.

— Да, — киваю я. — Умер.

И она просто дышит.

Мой Шум грохочет, как терпящий крушение космический корабль, в нем столько всего разного, что голова вот-вот разорвется на части.

Я бы сам это сделал.

Я бы сделал это ради нее.

Но она…

— Я мог и сам, — говорю я вслух. — Я был готов!

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами:

— Тодд?

— Я бы сам его убил. — Мой голос немного повышается. — Я ведь был готов!

И тут ее подбородок начинает трястись, но не так, бутто она сейчас разревется, а по-настоящему трястись, а потом и плечи, глаза распахиваются шире и шире, и Виола вся ходит ходуном. В моем Шуме появляется новое чувство, я хватаю Виолу за плечи и обнимаю, и мы вместе качаемся туда-сюда, такшто она может трястись сколько угодно.

Виола долго молчит, только тихонько стонет, а я вспоминаю убийство спэка: как жуткий хруст прошел через всю мою руку, как я без конца видел его кровь, как он умирал у меня в голове снова и снова.

И умирает до сих пор.

(Но я бы мог.)

(Я был готов.)

(Ножа больше нет.)

— Я столько историй слышал про убийства, а в жизни это совсем по-другому, — говорю я Виолиной макушке. — Совсем по-другому.

(Но я бы мог.)

Виола трясется, мы по-прежнему сидим у ревущего водопада, солнце поднялось, и в пещеру теперь попадает меньше света, мы насквозь мокрые и в крови, в крови и мокрые.

Нам холодно, мы дрожим.

— Пошли, — говорю я, коекак вставая. — Первым делом надо высохнуть.

Я помогаю ей подняться. Потом иду за сумкой, которая лежит на полу между скамейками, возвращаюсь к Виоле и протягиваю ей руку.

— Солнце уже печет, — говорю я. — Снаружи мы мигом согреемся.

Виола минуту смотрит на мою руку, прежде чем взять.

Но все-таки берет.

Мы обходим кафедру, невольно глядя на то место, где стоял Аарон. Его кровь уже смыло брызгами.

(Я бы смог.)

(Вот только нож.)

Я чувствую, как моя рука трясется в ее ладони, но не знаю, кто именно из нас дрожит.

Мы начинаем подниматься по ступеням, и на полпути наверх Виола наконец заговаривает:

— Меня тошнит.

— Знаю.

Мы останавливаемся, она нагибается поближе к водопаду, и ее тошнит.

Очень сильно.

Видимо, так и должно быть, когда убиваешь кого-то взаправду.

Виола выпрямляется, волосы у нее мокрые и спутались в комок. Она сплевывает на землю.

Но глаза не поднимает.

— Я не могла тебе позволить, — говорит она. — Тогда бы он победил.

— Я был готов, — говорю я.

— Знаю, — шепчет она в свои волосы, в струи воды. — Потому я и сделала это.

Я шумно выдыхаю:

— Лучше бы ты позволила мне…

— Нет. — Виола поднимает голову. — Я не могла. — Кашляет и вытирает рот. — Хотя дело даже не в этом.

— А в чем?

Она смотрит мне прямо в глаза. Ее собственные глаза широко раскрыты и налиты кровью.

И они стали намного, намного старше.

— Мне хотелось, Тодд, — говорит Виола, морща лоб. — Мне хотелось его убить. — Она закрывает лицо руками. — О боже! боже боже боже…

— Хватит. — Я отнимаю ее руки от лица. — Перестань. Он был злой. И сумасшедший…

— Знаю! — кричит Виола. — Но я все время его вижу. Вижу, как нож втыкается в…

— Ладно, хорошо, ты хотела его убить, — обрываю я ее, пока не стало хуже. — И что? Я тоже хотел. Он нарочно все так устроил! Либо он, либо мы, так было задумано. Поэтому он и злой. Мы с тобой ни в чем не виноваты, он виноват, ясно?

Виола поднимает на меня взгляд и уже тише произносит:

— Он исполнил задуманное. Вынудил меня пасть.

Она опять стонет и зажимает рот руками, в глазах стоят слезы.

— Нет, — решительно отвечаю я. — Ты послушай меня, хорошо? Послушай, что я скажу.

Я смотрю на воду, на туннель — и не знаю, о чем думаю, но Виола стоит рядом, я ее вижу и не слышу ее мыслей, но всетаки знаю, о чем она думает, я ее вижу, она балансирует на уступе и смотрит на меня и просит ее спасти.

Спасти ее, как однажды она спасла меня.

— Вот что я думаю, — говорю я уверенным голосом, и моя голова наполняется мыслями, и они просачиваются в Шум, точно шепот правды. — Мне кажется, рано или поздно мы все падаем. Все, понимаешь? Но вопрос не в этом.

Я осторожно тяну ее за руки — убедиться, что она меня слушает.

— Вопрос в другом: сможем ли мы снова подняться?

Вода с грохотом несется мимо нас, и мы дрожим от холода и всего остального, и Виола смотрит на меня, и я жду и надеюсь.

Наконец она делает шаг от края.

И возвращается ко мне.

— Тодд, — говорит она.

Это не вопрос. Это просто мое имя.

— Пошли, — говорю я. — Хейвен ждет!

Я снова беру ее за руку, и мы выходим назад, балансируя на скользких камнях. Прыжок через пропасть на этот раз дается тяжелей, потомушто мы промокли и ослабли, но я разбегаюсь и перепрыгиваю, а потом ловлю и Виолу.

Мы оказываемся на солнце.

Несколько минут мы просто дышим, избавляясь от пробирающей до костей влаги, затем собираемся с силами и вылезаем из кустов на тропинку, а потом и на дорогу.

Мы смотрим вниз, куда ведет зигзаг.

Он по-прежнему там. Хейвен никуда не делся.

— Последний рывок, — говорю я.

Виола растирает себя руками, чтобы хоть немного обсохнуть. А потом, щурясь, глядит на меня:

— Тебе здорово досталось, ты в курсе?

Я поднимаю руки к лицу. Глаз начинает распухать, а во рту не хватает нескольких зубов.

— Спасибо, — говорю я. — Ничего не болело, пока ты не сказала.

— Прости. — Она немножко улыбается, кладет руку на свой затылок и тоже морщится.

— Ты-то как?

— Голова трещит, но жить буду.

— Смотрю, тебя ничем не проймешь.

Виола опять улыбается.

А в следующий миг что-то со СВИСТОМ пролетает в воздухе, и Виола тихонько охает. Просто «ох» — и все.

Секунду мы молча смотрим друг другу в глаза, сверху жарит солнце, и мы оба словно чем-то удивлены.

А потом я опускаю глаза.

На ее рубашке выступила кровь.

Ее кровь.

Свежая.

Льется из маленькой дырочки справа от пуговицы на животе.

Виола трогает кровь и показывает мне пальцы:

— Тодд?

И падает ничком.

Сам едва держась на ногах, я всетаки успеваю ее поймать.

И оглядываюсь.

На вершине холма, у самого начала дороги стоит…

Мистер Прентисс-младший.

Верхом на коне.

В вытянутой руке пистолет.

— Тодд? — бормочет Виола, уткнувшись мне в грудь. — Тодд, кажется, меня подстрелили.

Нет слов.

В моей голове и Шуме нет слов.

Мистер Прентисс-младший пришпоривает коня и начинает спускаться.

Все еще целясь в нас из винтовки.

Бежать некуда.

И ножа у меня нет.

Мир разворачивается, медленно и ясно, как самая жуткая боль, Виола начинает тяжело дышать, Прентисс-младший едет по дороге, а мой Шум взрывается осознанием, что нам конец, на сей раз мы погибли, потомушто, если уж мир решил тебя уничтожить, он будет пытаться до последнего.

И кто я такой, чтобы это изменить? Кто я такой, чтобы помешать миру? Кто я такой, чтобы остановить конец света, если уж он собрался наступить?

— По-моему, ты очень ей нужен, Тодд, — смеется мистер Прентисс-младший.

Я стискиваю зубы.

Мой Шум вспыхивает красным и багровым.

Меня зовут Тодд Хьюитт, черт подери!

Вот кто я такой, мать твою.

Я смотрю ему прямо в глаза, обрушиваю на него весь свой Шум, а вслух хриплю:

— Будь любезен, отныне называй меня мистер Хьюитт.

Мистер Прентисс-младший вздрагивает, ей-богу вздрагивает, и невольно тянет поводья, поднимая коня на дыбы.

— Брось, — уже не так уверенно говорит он.

Прекрасно зная, что это слышно нам обоим.

— Руки вверх! Я отвезу вас к отцу.

И тут я делаю нечто удивительное.

Самый удивительный поступок в моей жизни.

Просто игнорирую его.

Я встаю на колени и осторожно опускаю Виолу на землю.

— Жжет, Тодд! — тихо говорит она.

Я кладу ее, снимаю сумку, стягиваю с себя рубашку и прижимаю комком к пулевому отверстию.

— Держи крепко, слышишь? — Внутри меня бурлит гнев, раскаленный, как лава. — Я мигом.

Я поднимаю глаза на Дейви Прентисса.

— Вставай, — говорит он. Его конь дергается и переступает с ноги на ногу от страха, чувствуя исходящий от меня жар. — Я повторять не стану, Тодд.

Я встаю.

Делаю шаг вперед.

— Руки вверх я сказал! — кричит Дейви, а его конь громко ржет и дергается.

Я начинаю двигаться к ним.

Быстрей и быстрей.

Уже бегу.

— Я тебя пристрелю! — орет Дейви, размахивая винтовкой и пытаясь угомонить коня, в Шуме которого бьется одно слово: Враг! Враг!

— Черта-с-два! — ору я, подбегая к коню и обрушивая на него свой Шум:

ЗМЕЯ!!!

Конь встает на дыбы.

— Ах ты!.. — вопит Дейви, едва держась в седле и пытаясь обуздать животное.

Я подскакиваю, двумя руками хлопаю коня по груди и мгновенно отпрыгиваю назад. Тот опять взвивается в воздух.

— Ты покойник! — орет Дейви, кружа на месте.

— Ты наполовину прав.

И вдруг я понимаю, что надо делать…

Конь громко ржет и вертит головой туда-сюда…

Я жду…

Дейви натягивает поводья…

Я изворачиваюсь…

И опять жду…

— Клятая тварь!!! — орет Дейви.

И снова пытается дернуть поводья…

Конь опять поворачивается кругом…

Я жду…

Испуганное животное, кренясь и подгибая задние ноги, подставляет мне наездника…

Вот он, мой шанс…

Я замахиваюсь со всех сил…

БУМ!!!

Бью Дейви прямо в лицо, точно кувалдой…

Клянусь, я сломал ему нос…

Он вопит от боли и падает с седла на землю…

Роняя в пыль винтовку…

Я отскакиваю в сторону…

Нога Дейви застревает в стремени…

Бедный конь все кружит и кружит…

Я с размаху шлепаю его по задним ногам…

И все, коню это надоело.

Он кидается обратно на вершину холма, волоча за собой Дейви. Его тело бьется о землю и камни, летя вверх по склону…

А винтовка так и лежит в пыли…

Я делаю шаг…

— Тодд?

Нет времени.

Совсем нет времени.

Ни думая ни о чем, я бросаюсь обратно к Виоле, лежащей возле кустов.

— Кажется, я умираю, Тодд…

— Не умираешь, — говорю я, одной рукой хватая ее под плечи, а другой под колени.

— Мне холодно.

— Ты не умрешь!!! — кричу я. — Не сегодня!

Я встаю с Виолой на руках. Впереди вьется зигзагом дорога к Хейвену.

Путь будет неблизкий.

Времени нет.

И я кидаюсь прямиком вниз, сквозь заросли кустарника и камни. Плевать на дорогу.

— Давай!!! — громко кричу я. Шум как бутто исчезает, и во всем мире остаются только мои бегущие ноги.

Давай!

Я бегу.

Сквозь заросли…

Через дорогу…

Опять сквозь заросли…

И опять через дорогу…

Вниз, вниз…

Взметая клубы пыли и перепрыгивая кусты…

Спотыкаясь о корни…

Давай.

— Держись, — говорю я Виоле. — Держись, слышишь?

Виола стонет от каждого толчка.

Но это ведь значит, что она дышит. Она жива.

Вниз…

Вниз…

Давай!

Пожалста!

Я подскальзываюсь на каком-то папоротнике…

Но не падаю…

Опять дорога и заросли…

Ноги болят от напряжения.

Заросли и дорога…

Вниз…

Пожалста…

— Тодд?

— Держись!!!

Я прибегаю к подножию холма и не останавливаюсь.

Виола такая легкая.

Как перышко.

Я бегу к тому месту, где дорога вновь соединяется с рекой. Дорога к Хейвену. Вокруг нас снова зеленеют деревья и плещет река.

— Держись! — повторяю я, изо всех сил припуская по дороге.

Давай.

Пожалста.

Изгибы и повороты…

Под деревья, вдоль берега реки…

Впереди уже маячит укрепленная стена, которую я видел в бинокль с вершины холма: по обеим сторонам дороги вдоль забора свалены огромные железные «иксы».

— НА ПОМОЩЬ!!! — ору я на бегу. — ПОМОГИТЕ!!!

Я бегу.

Давай.

— Кажется, я не выдержу… — едва слышно бормочет Виола.

— ВЫДЕРЖИШЬ! — кричу я. — Не СМЕЙ сдаваться!

Бегу дальше.

Укрепление уже рядом…

Но там никого…

Никого нет…

Я пробегаю сквозь открытые ворота.

Останавливаюсь, смотрю по сторонам.

Здесь никого.

— Тодд?

— Мы почти на месте, — говорю я.

— Я теряю сознание, Тодд…

И ее голова заваливается назад…

— Нет, НЕ ТЕРЯЕШЬ! — кричу я в лицо Виоле. — ОЧНИСЬ, Виола Ид! Не закрывай глаза, черт тебя побери!

И она пытается. Я вижу, как она пытается.

Ее глаза открыты — самую малость, но открыты.

И я снова, как можно быстрей, бросаюсь вперед.

И кричу:

— НА ПОМОЩЬ!

Пожалста.

— НА ПОМОЩЬ!

Она начинает задыхаться.

— ПОМОГИТЕ!

Пожалста, только не это.

И я НИКОГО не вижу.

Дома, мимо которых я пробегаю, пусты. Проселочная дорога переходит в мостовую, но вокруг по-прежнему никого.

— НА ПОМОЩЬ!

Мои ноги стучат по мостовой…

Дорога ведет к большой церкви, которая виднеется из-за деревьев. Шпиль отбрасывает блики на городскую площадь.

Там тоже никого.

Нет!

— ПОМОГИТЕ!

Я вбегаю на площадь, пересекаю ее, озираюсь по сторонам, прислушиваюсь…

Нет.

Нет.

Пусто.

Виола тяжело дышит у меня на руках.

В Хейвене никого нет.

Я подбегаю к центру площади.

Вокруг ни души.

Я снова верчусь на месте.

— ПОМОГИТЕ!

Никто не отзывается.

Хейвен совершенно опустел.

Никакой надежды здесь нет и в помине.

Виола начинает выскальзывать из моих рук, и мне приходится встать на колено, чтобы ее удержать. Мою рубашку она выпустила, и одной рукой я прижимаю ее к ране.

У нас ничего не осталось. Сумка, бинокль, мамин дневник — все это на вершине холма.

У нас с Виолой больше ничего нет, на всем белом свете есть только мы.

И у нее так сильно идет кровь…

— Тодд? — тихо, заплетающимся языком говорит она.

— Пожалста… — В моих глазах стоят слезы, голос ломается. — Пожалста.

Пожалста пожалста пожалста пожалста…

— Ну раз уж ты так просишь, — раздается голос с другого конца площади. Спокойный голос, даже близко не похожий на крик.

Я вскидываю голову.

Со стороны церкви ко мне идет один-единственный конь.

С одним-единственным наездником.

— Нет… — шепчу я.

Нет.

Нет.

— Да, Тодд, — говорит мэр Прентисс. — Увы, все именно так.

Он непринужденно, почти нехотя направляет копя и мою сторону. Как всегда невозмутимый и безупречный: никаких пятен пота на одежде, на руках чистые перчатки, на ногах блестящие сапоги.

Это невозможно.

Такого не может быть.

— Как вы сюда попали? — говорю я, почти срываясь на крик. — Как…

— Любой дурак знает, что в Хейвен ведут две дороги, — спокойно и вкрадчиво говорит мэр, почти усмехаясь.

Мы видели пыль. Вчера мы видели впереди, на дороге в Хейвен, пыль.

— Но как?.. — Я настолько поражен, что едва выговариваю слова. — Вам еще минимум день оставался…

— Иногда слухи об армии не менее эффективны, чем сама армия, мальчик мой, — говорит мэр. — Мы выдвинули городу весьма мягкие условия капитуляции. Одним из них было очистить улицы, чтобы я мог приветствовать тебя лично. — Он смотрит на вершину холма. — Правда, я надеялся, что тебя приведет мой сын.

Я оглядываю площадь и теперь вижу лица, множество лиц в окнах и дверях.

Из-за церкви выезжает еще четверо всадников.

Я снова перевожу взгляд на мэра Прентисса.

— Ах да, кстати, теперь я президент Прентисс, — говорит он. — Советую тебе запомнить.

И тут до меня доходит.

У него нет Шума.

Ни у кого из них нет Шума.

— Верно, — говорит мэр. — Ты совершенно прав, хотя это отдельная, очень любопытная история, и вряд ли ты себе такое представлял…

Виола вновь соскальзывает вниз; это движение причиняет ей боль, и она едва слышно стонет.

— Пожалста! — говорю я. — Спасите ее! Я сделаю все, что прикажете! Встану на вашу сторону! Да что уго…

— Вот видишь, ты сам пришел ко мне в руки. Терпенье города берет, — говорит мэр. Наконец-то в его взгляде появляется намек на досаду.

Он легко спешивается и начинает аккуратно снимать перчатки — по очереди с каждого пальца.

И тут я окончательно понимаю, что мы проиграли.

Все пропало.

Все кончено.

— Как новый президент этой славной планеты, — говорит мэр, широким жестом обводя все вокруг, как бы впервые показывая мне свой мир, — я, если позволишь, первым поприветствую тебя в новой столице.

— Тодд? — шепчет Виола с закрытыми глазами.

Я крепко прижимаю ее к себе.

— Прости, — говорю я. — Прости.

Мы угодили в ловушку.

Мы прибежали ровно к концу света.

— Добро пожаловать, — говорит мэр, — в Нью-Прентисстаун!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ