Поступь хаоса

Несс Патрик

Часть пятая

 

 

26

Конец света

Падение нет!

ПАДЕНИЕ нет прошу помогите Падение Нож Нож Нож Спэк спэки умерли, спэков больше нет , ВИОЛА прости умоляю прости у него копье ПАДЕНИЕ прошу прошу Сзади Аарон! Осторожно! Ты мне больше не нужен, мальчик Виола падает, Виола Ид, спэк крики кровь о нет СМОТРИТЕ-СМОТРИТЕ нет прошу смотрите он бы нас убил Бен умоляю прости Аарон! Беги ! ВИОЛА ИД Он тут не один бежим отсюда ПАДЕНИЕ падение темная кровь Нож смерть беги я убийца прошу нет СПЭК виола виола виола …

— Виола! — пытаюсь выкрикнуть я, но вокруг только чернота, беззвучная чернота, в которую я упал. У меня нет голоса…

— Виола. — Вторая попытка. В легких вода, кишки ноют и боль везде, везде…

— Аарон, — шепчу я самому себе. — Беги, там Аарон.

А потом снова падаю в черноту…

— Тодд?

— Тодд?

Манчи.

— Тодд?

Я чувствую мокрый собачий язык на своем лице. Значит, я чувствую свое лицо и могу определить, где оно. В легкие врывается воздух, и я открываю глаза.

Рядом с моей головой стоит Манчи. Он переступает с ноги на ногу и взволнованно облизывается. Глаз у него все еще перевязан, но вапще я плохо его вижу, перед глазами все плы…

— Тодд?

Я пытаюсь произнести его имя, чтобы он успокоился, но только начинаю кашлять — и тут спину пронзает резкая боль. Я все еще лежу на животе, в грязи, там, где Аарон…

Аарон.

Там где Аарон ударил меня по голове дубинкой. Я пытаюсь поднять голову, и нестерпимая боль пробивает всю правую сторону черепа до самого подбородка. Я лежу, скриплю зубами и жду, пока утихнет боль, погаснет пламя, и я снова смогу заговорить.

— Тодд? — скулит Манчи.

— Я тут, — наконец выдавливаю я, хотя это больше похоже на хрип или рык, и меня снова сотрясает кашель…

Который приходится тут же унять — из-за резкой боли в спине.

Спина…

Подавив очередной приступ кашля, я чувствую, как по телу, начиная с живота, разливается липкий ужас.

Последнее, что я видел, перед тем как…

Нет.

О нет, нет!

Я кашляю горлом, пытаясь не шевелить ни единым мускулом, но ничего не выходит: боль вспыхивает и становится нестерпимой. Потом немного утихает, и я предпринимаю новую попытку заговорить, шевеля одними губами:

— Из меня торчит нож, Манчи?

— Нож, Тодд, — обеспокоенно лает он. — В спине, Тодд.

Манчи опять подходит и лижет мое лицо — в собачьем притставлении это спасает от всех бед. Я только дышу и минуту не двигаюсь вапще. Закрываю глаза и набираю в легкие побольше воздуха, хотя они ноют и уже как бутто полны.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я. Напрасно: на меня тут же наваливаются воспоминания о последних событиях. Кровь спэка, испуганное лицо Виолы, Аарон, выходящий из леса…

Я начинаю плакать, но боль от сокращения мышц такая сильная, что меня на секунду парализует. В руках и спине вспыхивает живой огонь, и остается только молча страдать, пока он не утихнет.

Медленно, медленно, медленно я вытягиваю из-под себя одну руку. От дикой боли в голове и спине ненадолго вырубаюсь, потом снова прихожу в себя и так же медленно тяну руку назад, осторожно ощупывая пальцами мокрую грязную рубашку и мокрый грязный рюкзак, который — странно — до сих пор на мне. В конце концов я нащупываю, что искал.

Рукоять ножа. Она торчит у меня из спины.

Но этого не может быть. Я бы уже умер.

Я бы умер.

Я умер?

— Не умер, Тодд, — лает Манчи. — Мешок! Мешок!

Нож торчит из моей спины, аккурат промеж лопаток, и боль в спине явно указывает на то, что он там. Но сперва клинок проткнул рюкзак, и какой-то предмет не дал ему пройти до конца…

Книжка.

Мамин дневник.

Я снова нащупываю рукоять. Да, в самом деле, Аарон пронзил ножом рюкзак и книжку, но не смог проткнуть меня насквозь…

(как я проткнул спэка)

Я снова закрываю глаза и пытаюсь набрать в легкие как можно больше воздуха — не очень-то это много. Потом я покрепче обхватываю рукоять ножа и опять перевожу дыхание, дожидаясь, пока утихнет боль. Вытащить нож оказывается ужасно тяжело — приходится снова пережидать боль, — но со второго захода я дергаю со всех сил, и спину как бутто пронзает выстрел, я ору и… нож выходит.

Минуту или две я задыхаюсь от боли, пытаясь сдержать слезы и не выпуская из руки нож, все еще засевший в рюкзаке.

Манчи снова облизывает мое лицо.

— Хороший пес, — неизвестно зачем говорю я.

Кажется, я целую вечность пытаюсь стащить с себя рюкзак и отбросить его в сторону вместе с ножом. Но даже тогда я не нахожу в себе сил подняться и, видимо, опять отключаюсь — потомушто в следующую секунду Манчи опять лижет мне лицо, и мне приходится открывать глаза и пытаться дышать заново.

Валяясь в грязи, я больше всего на свете жалею о том, что Аарон не проткнул меня насквозь, что я не умер, как тот спэк, и не упал на самое дно черной ямы, в никуда, где никто не стал бы ругать Тодда за глупость и никчемность, за смерть Бена и потерю Виолы, где я мог бы просто исчезнуть и больше ни о чем не волноваться.

Но вот передо мной стоит Манчи и лижет мое лицо.

— Отстань! — Я поднимаю руку и отмахиваюсь.

Аарон мог убить меня, это ничего ему не стоило.

Проткнуть мне шею, глаз или перерезать горло. Я был в его распоряжении, но он не убил. Видимо, так и было задумано. Иначе просто не может быть.

Наверное, он оставил меня для мэра. Но зачем он шел впереди армии? И как он мог настолько опередить их без коня? Сколько он за нами шел?

Сколько он крался за нами, прежде чем вышел из кустов и забрал Виолу?

Я испускаю тихий стон.

Вот зачем он оставил меня в живых. Чтобы я каждую минуту думал, что он украл у меня Виолу. В этом его победа, верно? Он заставил меня страдать. Жить и каждую минуту видеть в собственном Шуме, как он забирают Виолу.

Какая-то новая сила наполняет меня, и я сажусь, несмотря на страшную боль, подаюсь вперед и дышу, дышу, пока не начинаю думать о том, чтобы встать на ноги. От хрипа в легких и боли в спине меня опять разбирает кашель, но я стискиваю зубы и унимаю его.

Потомушто я должен ее найти.

— Виола! — лает Манчи.

— Виола, — говорю я, стискивая зубы еще сильней, и пытаюсь встать.

От невыносимой боли ноги отнимаются, и я падаю обратно в грязь. Я лежу, сжавшись в комок и силясь дышать, перед глазами все плывет, в голове горячо, а в мыслях я бегу, бегу бегу неизвестно куда и зачем мне жарко я потею и бегу бегу и слышу голос Бена из-за деревьев и бегу на этот голос, а он поет песенку ту самую песенку из моего детства которую он пел мне перед сном песню для мальчишек, а не для мужчин, но все равно от этих звуков мое сердце сжимается… Как-то ранним утром, на восходе сонца…

Я прихожу в себя. Песня по-прежнему звучит.

И поется в ней так:

Как-то ранним утром, на восходе солнца, Песню услыхал я из долины: Не предай меня, не оставь меня…

Я открываю глаза.

Не предай меня, не оставь меня.

Я должен ее найти во что бы то ни стало.

Должен.

Поднимаю голову. Сонце уже встало. Я понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как Аарон забрал Виолу. Это случилось еще до рассвета. Небо хмурое, хотя светло как поздним утром или даже днем. А может, прошло уже больше суток… но эту мысль я гоню прочь. Закрываю глаза и прислушиваюсь. Дождь перестал, вокруг тихо, Шум я слышу только свой и Манчи — да еще где-то далеко лесные твари живут своими жизнями, не имеющими никакого отношения к моей.

Ни звука от Аарона. Ни кусочка тишины от Виолы.

Я открываю глаза и вижу ее сумку.

Уронила, когда боролась с Аароном, а тот бросил ее валяться на земле, как бутто она ничейная, как бутто Виоле она не нужна.

Сумка, битком набитая всякими полезными штуковинами.

Грудь сдавливает, и меня опять разбирает мучительный кашель.

Раз встать я не могу, приходится ползти. Я задыхаюсь от боли в спине и голове, но все же двигаюсь вперед, а Манчи без конца повторяет: «Тодд? Тодд?» Через целую вечность я добираюсь до чертовой сумки и несколько секунд сижу рядом, скрючившись, пока не отступает боль. Когда ко мне возвращается дыхание, я открываю сумку и нахожу внутри аптечку. Остался всего один чудо-пластырь. Ничего не поделаешь, придется обойтись одним. Я начинаю медленно стаскивать с себя рубашку, то и дело останавливаясь передохнуть и подышать. Наконец мне удается содрать ее со своей горящей спины и снять через горящую голову — она вся в крови и грязи.

Найдя в аптечке маленький скальпель, я разрезаю пластырь на две части. Одну половинку прикладываю к голове и жду, пока он приклеится, а вторую, медленно заведя руку назад, шлепаю на спину. На минуту боль только усиливается: материал, из которого сделан пластырь, человеческие клетки или что там — не помню, проникает в рану и сращивает ее. Я стискиваю зубы, но очень скоро лекарство начинает действовать, и по венам разливается приятная прохлада. Жду, когда оно подействует окончательно, чтобы встать. Поначалу меня немного шатает, но всетаки я стою.

А потом делаю шаг. И еще один.

Только куда же мне идти?

Я понятия не имею, где искать Виолу. Понятия не имею, сколько прошло времени. Вдруг Аарон уже добрался до армии?

— Виола? — скулит Манчи.

— Я не знаю, дружок, — говорю я. — Дай подумать.

Хотя пластырь работает, я по-прежнему не могу стоять прямо, но все же оглядываюсь по сторонам. Краем глаза замечаю труп спэка и сразу отворачиваюсь.

Не предай меня, не оставь меня…

Я издыхаю. Мне ясно, что делать дальше.

— Деваться некуда, — говорю я Манчи. — Придется идти обратно и сдаваться армии.

— Тодд? — скулит он.

— Деваться некуда, — повторяю я и выкидываю из головы все мысли, кроме одной: надо идти.

Для начала мне нужна новая рубашка.

Не глядя на спэка, я поворачиваюсь к своему рюкзаку.

Из него все еще торчит нож, проткнувший насквозь мамин дневник. Мне не очень-то хочется брать нож в руки, и даже в таком затуманенном сознании я боюсь смотреть, что стало с дневником, но делать нечего: я хватаюсь за рукоять, упираюсь ногами в рюкзак и со всех сил дергаю. Раза с третьего нож выскакивает, и я бросаю его на землю.

Он еще весь в крови. Васнавном это темная кровь спэка, но кончик ярко-красный. Значит ли это, что кровь спэка попала в мою? И можно ли подхватить от этих тварей еще какой-нибудь вирус?

Времени на размышления нет.

Я открываю рюкзак и достаю книжку.

Она продырявлена насквозь, но клинок был настолько острый (или Аарон оказался настолько силен), что дневник практически не пострадал. Тонкая прорезь со спэкской и моей кровью по краям не мешает читать текст на страницах.

Я все еще мог бы прочесть его — или дать прочесть другим.

Да, видать, не заслужил.

Отгоняю эту мысль подальше и достаю из рюкзака сменную рубашку. Все это время я кашляю — несмотря на чудо-пластырь, мне очень больно, такшто приходится постоять и дождаться, пока кашель утихнет. В легких как бутто скопилась вода, грудь как бутто набили мокрыми камнями, но делать нечего: я надеваю рубашку, вынимаю из рюкзака оставшиеся нужные вещи, не пострадавшие от дождя и Прентисса-младшего (это аптечка и коекакая одежда) и перекладываю их вместе с маминым дневником в сумку Виолы — потомушто рюкзак я нести точно не смогу.

Но вопрос остается, верно?

Куда мне идти?

Назад по дороге — прямиком в лапы мэра.

Надо вернуться к армии и каким-то образом спасти Виолу — может, обменять ее жизнь на свою.

И пойти без оружия я не могу, верно?

Нет, не могу.

Снова смотрю на нож: он лежит себе на мшистом пригорке как самая обычная железная штуковина, ничего сама по себе не значащая и ни в чем не виноватая. Виноват во всем только мальчик, который ею воспользовался.

Я не хочу трогать этот нож. Никогда. Ни за что. Однако выбора нет: надо подойти, вытереть кровь мокрыми листьями и убрать нож обратно за спину.

Я должен все это проделать. Иначе нельзя.

Краем глаза я снова замечаю труп спэка, сразу отвожу взгляд и берусь за нож.

— Пошли, Манчи. — Я как можно аккуратней вешаю на плечо сумку Виолы.

Не предай меня. Не оставь меня.

Пора в путь.

— Мы ее найдем, — говорю я вслух.

Лагерь остается за спиной, и я устремляюсь к дороге. Проще всего идти прямо по ней — и идти как можно быстрее. Заслышав приближение армии, я спрячусь в кустах и попробую что-нибудь предпринять.

Возможно, даже выйду им навстречу.

Продираясь сквозь заросли, я вдруг слышу лай:

— Тодд?

Оборачиваюсь через плечо, стараясь не глядеть на лагерь:

— Пошли, Манчи!

— Тодд!

— Я сказал пошли. Не отвлекайся.

— Сюда, Тодд! — лает Манчи, виляя обрубком хвоста.

Тут уж я окончательно разворачиваюсь:

— Что ты сказал?

Он показывает в другую сторону:

— Сюда! Сюда!

А потом лапой стаскивает с головы повязку и щурится на меня больным глазом.

— Что значит «сюда»?! — вопрошаю я.

Манчи кивает и продолжает звать меня не только в лесную чащу, но и в обратную от армии сторону.

— Виола! — лает он, бегая по кругу и глядя в лес.

— Ты взял след? — спрашиваю я, чувствуя, как грудь распирает от радости.

Манчи согласно тявкает.

— Ты ее учуял?!

— Сюда, Тодд!

— Нам точно не надо на дорогу? Обратно, к мэру? — спрашиваю я на всякий случай.

— Тодд! — лает Манчи, чувствуя смену моего настроения и тоже ликуя.

— Ты уверен? Надеюсь, ты уверен, Манчи. Очень надеюсь.

— Сюда! — последний раз повторяет мой пес, срывается с места и мчится дальше вдоль реки, прочь от армии.

В сторону Хейвена.

Не знаю почему — да и какая, к чертям, разница? — я бросаюсь за ним и бегу, насколько позволяют раны, без конца повторяя про себя: «Хороший пес. Хороший пес, черт возьми».

 

27

Вперед, вперед!

— Сюда, Тодд! — снова лает Манчи, огибая очередную скалу.

С тех пор как мы покинули лагерь спэка, местность вокруг становится все более и более неровной. Лес то и дело взбирается на холмы, а мы поднимаемся и спускаемся следом, такшто наше бегство больше похоже на туристический поход. На вершине очередного холма я осматриваюсь и вижу перед собой все новые и новые возвышенности, поросшие деревьями: некоторые так круты, что легче будет обойти их кругом. Дорога и река змеями вьются между холмов справа, и иногда я совсем теряю их из виду.

Хотя пластырь вовсю заживляет раны, каждый шаг причиняет жуткую боль. И время от времени меня хотя рвать давно нечем.

Но мы все равно идем дальше.

Быстрей, думаю я про себя. Шевелись, Тодд Хьюитт.

Аарон опережает меня почти на полдня — если вапще не на полтора, — и я понятия не имею, куда он идет и что планирует делать, когда доберется до нужного места. Такшто надо поторапливаться.

— Ты уверен? — то и дело спрашиваю я Манчи.

— Сюда! — настойчиво повторяет он в ответ.

В голове не укладывается, но мы по сути идем той же дорогой, которой шли бы с Виолой и так: лесом вдоль реки и дороги, на восток, в сторону Хейвена. Не знаю, зачем туда понадобилось Аарону и зачем он уходит от армии, но Манчи напал на их след, и мы идем за ними.

День уже в самом разгаре: мы поднимаемся на холмы, спускаемся и идем дальше. Лиственные деревья постепенно сменяются хвойными, высокими и прямыми, как стрела. Они даже пахнут по-другому, острый аромат оседает у меня на языке. Мы с Манчи перепрыгиваем бесконечные ручейки и протоки, впадающие в реку, и я то и дело останавливаюсь, чтобы набрать воды в бутылку.

Я стараюсь не думать — вапще. Все мои мысли о том, чтобы идти вперед, к Виоле. Я стараюсь не вспоминать, какое у нее было лицо, когда я убил спэка. Я стараюсь не думать, как она боялась меня и пятилась, бутто я мог ее обидеть. И как, наверное, она испугалась, когда увидела Аарона, а я не смог ее выручить.

И еще я стараюсь не думать о Шуме того спэка, о страхе и о том, как он удивился, что его убивают просто так, ни за что, и как хрустнула под ножом его плоть, и как на меня брызнула темная кровь, а из Шума брызнуло непонимание, и он умер умер умер…

Обо всем этом я не думаю.

Мы идем дальше.

День сменяется ранним вечером, а лес и холмы вокруг все не хотят заканчиваться. И тут перед нами встает новая проблема.

— Кушать, Тодд?

— Еды больше нет, — отвечаю я Манчи, взбираясь на скользкий склон очередного холма. — Мне и самому есть нечего.

— Кушать?

Не знаю, когда я последний раз ел. Раз уж на то пошло, спал я тоже неизвестно когда — потеря сознания за сон не читается.

И я уже не помню, сколько дней осталось до моего дня рождения, дня, когда я стану мужчиной. У меня такое чувство, что этот день теперь далек, как никогда.

— Белка! — вдруг лает Манчи и бросается за ближайшее дерево, в заросли папоротников. Сам я белки даже не видел, но теперь слышу Ну-ка, ну-ка, пес, потом снова «Белка!» и Ну-ка, ну-ка, ну-ка… которое внезапно прекращается.

Манчи выпрыгивает из зарослей с восковой белкой в зубах — только мех у нее темней, а сама она куда больше, чем те, что водились на нашем болоте. Он роняет ее к моим ногам — костлявый окровавленный трупик, — и я сразу теряю аппетит.

— Кушать! — лает Манчи.

— Молодец, дружок. — Я стараюсь не смотреть на труп. — Ешь сам.

Я потею сильней обычного и жадно глотаю воду, пока Манчи ест. Вокруг нас клубятся почти невидимые рои мелких комаров, и мне приходится то и дело от них отмахиваться. Я опять кашляю, уже не обращая внимания на боль в спине и голове, а когда Манчи доедает, я встаю и чуть пошатываюсь, но все равно иду дальше.

Не останавливайся, Тодд Хьюитт. Не останавливайся.

Спать я не решаюсь. Аарон наверняка не спит, значит, и я должен. Дальше и дальше. Над головой проходят тучи, которых я уже не замечаю, встают луны, выглядывают первые звезды. Я подхожу к подножию и. невысокого холма и распугиваю стадо каких-то зверей — вроде оленей, только рога у них совсем не те, что у оленей в окрестностях Прентисстауна. Под лай Манчи они мгновенно разбегаются — как бутто и не было.

Уже за полночь, но мы идем (сколько же дней осталось? двадцать четыре? двадцать три?) За все это время мы ни разу не слышали Шума и не видели других поселений — я, по крайней мере, не видел, даже когда подходил довольно близко к дороге и реке. Но когда мы поднимаемся на вершину очередного поросшего лесом холма и луны оказываются прямо над нашими головами, я наконец различаю Шум — четкий и ясный.

Мы машинально припадаем к земле, хоть вокруг и темная ночь.

Я осторожно приподнимаю голову. Луны висят высоко, и впереди, на склонах, видны две хижины на двух отдельных полянах. Из одной доносится Шум спящих людей. Джулия? и Верхом на конях и скажи ему, что это неправда, и заметили прошлым утром, выше по течению, ну и всякий прочий бред — в сонном Шуме черт ногу сломит. А в другой хижине тишина, болезненная женская тишина, я даже отсюдова ее чувствую. Мужчины в одном бараке, женщины в другом — единственное разумное решение проблемы со спальными местами. Знакомая тишина заставляет меня вспомнить о Виоле, и я приваливаюсь к ближайшему дереву, чтобы удержаться на ногах.

Там, где есть люди, есть и еда.

— Ты сможешь снова напасть на след, если мы отойдем? — шепчу я Манчи, подавляя кашель.

— Напасть на след, — серьезно отвечает Манчи.

— Уверен?

— Тодд нюхать! Манчи нюхать!

— Тогда идем. И не шуми!

Мы крадучись и как можно тише спускаемся с холма, пока не выходим к небольшой долине у подножия: поляны с хижинами расположились прямо над нами, на склонах.

Мой собственный Шум расходится в разные стороны, горячий и затхлый, как пот, что струится по моим бокам. Я пытаюсь сделать его серым и плоским, как у Тэма — он управлялся со своим Шумом куда лучше, чем все прентисстаунцы вместе взятые…

А вот и доказательство.

Прентисстаун? тут же доносится из мужской хижины.

Мы замираем на месте. Я обреченно опускаю головы. Это все еще сонный Шум, но слово переходит из одного сна в другой — как эхо отдается в горной долине. Прентисстаун? Прентисстаун? Прентисстаун? Как бутто они еще не поняли, что означает это слово.

Но обязательно поймут. Когда проснутся.

Болван!

— Пошли, — говорю я Манчи, разворачиваясь, и торопливо шагаю обратно.

— Кушать? — спрашивает Манчи.

— Пошли.

Мы идем дальше, так и не раздобыв для меня еды. Всю ночь, и как можно быстрей.

Быстрее, Тодд. Шевелись, черт побери!

Все дальше, дальше, вверх по склонам, хватаясь за траву, чтобы взобраться, и вниз по склонам, держась за камни, чтобы не скатиться кубарем. След как назло вьется через самые непроходимые дебри, избегая ровных участков рядом с дорогой или берегом реки. Я кашляю, иногда спотыкаюсь, и в конце концов на рассвете наступает момент, когда я просто не могу идти дальше, не могу, не могу, ноги подгибаются, и я падаю на землю.

Больше не могу.

(Прости.)

Спину ломит, голова раскалывается, я весь провонял потом и ужасно хочу есть. Надо хоть чуточку посидеть — всего минуту, прости меня, прости прости прости.

— Тодд? — бормочет Манчи, подбегая ко мне.

— Все хорошо, дружок.

— Горячий, Тодд.

Я кашляю, в легких грохочут валуны.

Вставай, Тодд Хьюитт. Поднимай зад и иди дальше.

В голове все плывет, я ничего не могу поделать, хоть и пытаюсь думать о Виоле. Я вдруг вернулся в детство и лежу в кровати, больной, а Бен не отходит от меня, потомушто из-за лихорадки я начал бредить и видеть всякие жуткие вещи, людей, которых на самом деле нет рядом, сияющие стены, а у Бена вдруг отрастают клыки и лишние руки, и я кричу и кричу и отбиваюсь, но Бен не уходит, он дает мне прохладную воду и таблетки…

Таблетки.

Бен дает мне таблетки.

Я прихожу в себя.

Поднимаю голову и начинаю рыться в Виолиной сумке, откуда снова достаю ее аптечку. В ней полным полно разных лекарств: они разложены по пакетикам и подписаны, но эти каракули ни о чем мне не говорят, а рисковать я не могу — вдруг какоенибудь снотворное вырубит меня на несколько часов, как Манчи. Я открываю собственную аптечку — Виолиной она и в подметки не годится, зато там есть известные мне болеутоляющие, пусть и домашнего приготовления. Я проглатываю две штуки, потом для верности еще две.

Вставай, дерьмо никчемное!

Я сажусь и какоето время просто дышу и борюсь борюсь борюсь со сном и жду, когда подействуют таблетки. Наконец из-за дальнего холма появляется краешек сонца, и мне как бутто становится легче.

Не знаю, так ли это, но выбора нет.

Вставай, Тодд Хьюитт. Вставай и ИДИ!!!

— Да, — говорю я вслух, тяжело дыша и растирая руками колени. — Куда нам, Манчи?

И мы снова пускаемся в путь.

След по-прежнему ведет нас через глушь, избегая дороги и любых зданий, которые я иногда вижу с вершин холмов, но неизменно вперед, неизменно на восток, к Хейвену, — только Аарону известно почему. Вскоре мы натыкаемся на еще один впадающий в реку ручеек. Я осматриваюсь — не притаился ли где крок? — и набираю в бутылки свежую воду. Манчи заходит прямо в ручей и пьет, безуспешно отфыркиваясь от маленьких медных рыбешек, которые норовят в него впиться.

Я встаю на колени и смываю с лица пот. Холодная вода бьет по коже, как пощечина, и я немного взбадриваюсь. Знать бы, сможем ли мы их нагнать! Знать бы, насколько они нас опередили…

Как ужасно, что Аарон нас выследил.

Как ужасно, что он нашел Виолу.

Как ужасно, что Бен и Киллиан мне не соврали.

Как ужасно, что Бена сейчас нет рядом.

Вот бы вернуться в Прентисстаун…

Я снова встаю и поднимаю взгляд к солнцу.

Нет, нет! Не хочу я в Прентисстаун. Больше не хочу, ни за что туда не вернусь.

А если бы Аарон не нашел Виолу, мы бы с ней тоже никогда не встретились, и это плохо.

— Пойдем, Манчи, — говорю я, поворачиваясь за сумкой.

И тут замечаю на камне греющуюся на солнышке черепаху.

Очуметь можно!

Никогда не видел такой черепахи. Панцырь у нее неровный, шипастый, с темно-красными полосками по бокам. Черепаха почти полностью его открыла и подставляет солнцу мягкую спинку.

Там, откуда я родом, черепах едят.

Ее Шум состоит из одного длинного ааааааах, так она рада теплу. Насчет нас она не очень-то переживает: думает, наверное, что в любую секунду успеет захлопнуть панцырь и нырнуть в воду. А если мы и успеем до нее добраться, панцырь нам нипочем не вскрыть.

Вот только у меня есть нож, которым черепаху можно… убить.

— Черепаха! — лает Манчи, тоже ее увидев. Близко он не подходит, потомушто болотные черепахи легко могут дать отпор собаке. Вот и эта преспокойно греется на солнышке, не принимая нас всерьез.

Я тяну руку за спину.

Я уже почти дотянулся, как вдруг между лопатками вспыхивает острая боль.

Я замираю. Проглатываю слюну.

(Спэк боль отчаяние.)

Смотрю в воду на свое отражение: волосы похожи на птичье гнездо, полголовы закрывает повязка — грязная, как старая овца.

Одна рука тянется за спину.

(Красная кровь страх страх страх.)

Я перестаю тянуться.

И возвращаю руку на место.

Встаю.

— Идем, Манчи, — говорю я, не глядя на черепаху и даже не вслушиваясь в ее Шум. Манчи принимается лаять, но я перехожу ручей, и мы идем дальше, дальше.

Выходит, я теперь и охотиться не могу.

К поселениям тоже не подойти.

Вопщем, если я не найду Виолу и Аарона как можно скорей, то помру с голоду — ну или сперва меня прикончит кашель.

— Отлично, — бормочу я себе под нос. Выхода нет: надо поторапливаться.

Слишком медленно идешь, Тодд. Шевели ногами, слабак!

Утро быстро сменяется полднем, а потом наступает разгар дня. Таблеток я больше не принимаю, мы идем и идем — без еды, без привалов, только вперед, вперед, вперед. Последнее время мы шагаем под гору — хоть на этом спасибо. След Аарона сдвигается ближе к дороге, но мне так плохо, что я не смотрю в ту сторону, даже когда слышу чей-нибудь далекий Шум.

Это ведь не его Шум, да и Виолиной тишины нигде не заметно — такшто какая разница?

День снова переходит в ранний вечер, и на склоне очередного пологого холма я спотыкаюсь.

Ноги меня подводят, я не успеваю выставить перед собой руки и качусь вниз по склону, через кусты, все быстрей и быстрей. Пытаюсь за что-нибудь ухватиться, но мне не хватает скорости и сноровки, такшто я просто лечу, лечу, лечу вниз, по листьям и траве, а на каком-то пригорке вдруг взлетаю в воздух и приземляюсь вверх тормашками, но не останавливаюсь, а кубарем качусь дальше, вопя от боли. Наконец я с глухим стуком влетаю в густые заросли ежевики у подножия холма.

— Тодд! Тодд! Тодд! — тявкает Манчи, скача за мной.

Я не могу ответить, я вынужден снова терпеть адскую боль и усталость, и слизь в легких, и голод в животе, и царапины от ежевики… Будь у меня силы, я бы разревелся.

— Тодд? Тодд? — лает Манчи, бегая кругами и пытаясь найти лазейку в кустах.

— Дай мне минуту. — Я немного приподнимаюсь на руках и тут же падаю ничком.

Вставай, думаю я. Вставай, мерзкий слабак, ВСТАВАЙ!!!

— Голодный, Тодд, — говорит Манчи, имея в виду меня. — Кушать, кушать, Тодд.

Я опять поднимаюсь на руках, кашляя и сплевывая слизь. Наконец мне удается встать на колени.

— Кушать, Тодд.

— Да… Дай мне минутку, — шепчу я в опавшие листья, — всего одну минутку…

И меня снова проглатывает чернота.

Не знаю, сколько я валяюсь без сознания. Будит меня лай Манчи.

— Люди! — тявкает он. — Люди! Тодд, Тодд, Тодд! Люди!

Я открываю глаза:

— Что за люди?

— Сюда! — лает он. — Люди! Еда, Тодд! Еда!

Я часто и мелко дышу, без конца кашляя, мои руки и ноги весят триста миллионов фунтов, но все же я умудряюсь как-то выбраться из кустов. Поднимаю голову и осматриваюсь.

Я лежу в канаве возле дороги.

Впереди тянется и уже скрывается за поворотом вереница телег.

— На помощь… — силюсь крикнуть я, но получается почти беззвучный стон.

Вставай.

— На помощь, — снова говорю я самому себе.

Вставай.

Все кончено. Я больше не могу стоять. Я не могу идти. Все кончено.

Вставай.

Да нет же, все кончено.

Последняя телега скрывается за поворотом. Все кончено.

… сдавайся.

Я роняю голову на обочину, в щеки впивается гравий. Все мое тело сотрясает озноб, я перекатываюсь на бок и сворачиваюсь в клубок. Закрываю глаза. Все пропало, пропало скорей бы уже меня съела чернота ну пожалста пожалста пожалста…

Ты штоли, Бен?

Я открываю глаза.

Это Уилф.

 

28

Запах кореньев

— Ты чего, Бен? — спрашивает он, хватая меня под одну руку, чтобы я мог подняться.

Даже с его помощью я не могу устоять на ногах, голова болтается, и тогда Уилф хватает меня под вторую руку. Это тоже не помогает, такшто он попросту взваливает меня на себя. Я вишу у него на плече и глазею на его пятки, пока он несет меня к телеге.

— Кто это, Уилф? — спрашивает женский голос.

— Беном звать. Видок у него неважный.

А потом Уилф усаживает меня в телегу. Она битком набита свертками, обитыми кожей сундуками, мебелью и большими корзинами, — скарб вот-вот вывалится на дорогу.

— Слишком поздно, — говорю я. — Все кончено.

Женщина спрыгивает со своего места и подходит ко мне. Она крепко сбита, непослушные волосы торчат в разные стороны, а в уголках глаз и губ у нее глубокие морщины. Зато голос шустрый и проворный, как мышка.

— Что это кончено, пострел?

— Ее забрали. — Мои губы сами собой кривятся, к горлу подступают слезы. — Я ее потерял.

Прохладная рука трогает мой лоб — это так приятно, что я к ней прижимаюсь. Женщина отнимает руку и говорит Уилфу:

— Лихорадка.

— Ага.

— Примочку б ему сделать. — Женщина зачем-то уходит к канаве. Ничего не понимаю.

— Где ж твоя Хильди, Бен? — спрашивает Уилф, пытаясь заглянуть в мои глаза. Сквозь слезы я его почти не вижу.

— Ее не Хильди зовут, — отвечаю я.

— Да знаю! — отмахивается Уилф. — Но для меня будет Хильди.

— Пропала, — говорю я и снова роняю голову. Из глаз льются слезы.

Уилф кладет руку на мое плечо и сжимает его.

— Тодд? — доносится с обочины голос Манчи, неуверенный и робкий.

— Меня тоже не Беном зовут, — говорю я Уилфу, не поднимая головы.

— Знаю, — повторяет он. — Но для нас ты Бен.

Я поднимаю на него взгляд. Лицо и Шум у него пустые, как раньше, и вот мне урок на всю жизнь: мысли человека еще ничего не говорят о самом человеке.

Уилф молча встает и возвращается на свое место. Ко мне подходит женщина: в руках у нее жутко вонючая тряпка, от которой несет кореньями, землей и какими-то мерзкими травами, но я так выбился из сил, что позволяю привязать тряпку к голове, прямо поверх чудо-пластыря.

— Это снимет жар, — говорит женщина, садясь рядом со мной. Уилф подстегивает быков, и те трогаются с места. Глаза у женщины широко открыты и пытливо заглядывают в мои, надеясь разузнать что-нибудь интересное. — Ты тоже бежишь от армии?

Ее тишина так напоминает мне о Виоле, что я прижимаюсь к ней и закрываю глаза:

— Вроде того.

— Это вы Уилфу про армию рассказали, да? Вы с той девчонкой велели Уилфу предупредить людей, чтоб они успели убежать, да?

Я смотрю сперва на нее — по моему лицу стекает вонючая грязная вода, — а потом на Уилфа. Почувствован мой взгляд, он говорит:

— На сей раз Уилфа послушали.

Я поднимаю голову и смотрю на уходящую вперед дорогу. Мы поворачиваем, и теперь я не только слышу рев воды справа — родной звук, как закадычный друг, как заклятый враг, — но и вижу далеко впереди обоз. Все телеги завалены мебелью и вещами, а наверху сидят люди.

Это караван. Телега Уилфа замыкает длинную вереницу других телег, в которых едут мужчины, женщины и, если меня не обманывают залитые вонючей дрянью глаза, маленькие дети. Их Шум и тишина парят над караваном, точно огромный гудящий рой.

Армия, то и дело слышится в нем. Армия, армия, армия.

И проклятый город.

— Брокли-фоллз? — спрашиваю я.

— И Барвиста, — отвечает женщина, быстро-быстро кивая. — И другие деревни. Слух прошел: мол, на нас двигается армия из проклятого города, и с каждой завоеванной деревней она растет. Все мужчины встают на ее сторону.

Идет и растет, вспоминаю я слова Уилфа.

— Их бутто уже несколько тысяч.

Уилф презрительно фыркает:

— Да между Брокли-фоллз и проклятым городом и тыщи людей не наберется!

Женщина кривит губы:

— За что купила, за то и продаю!

Я оглядываюсь. Манчи бежит за телегой с высунутым языком, и мне вспоминаются слова Ивана — того человека, что работал со мной в сарае. Мол, у некоторых людей другой взгляд на историю, и у Прен… у моего города до сих пор есть союзники. Может, их не тыщи, но армия всетаки растет. Идет и растет, идет и растет. Однажды она увеличится настолько, что никто против нее не выстоит, так ведь?

— Мы едем в Хейвен, — говорит женщина. — Авось там нас защитят.

— Хейвен, — бормочу я себе под нос.

— Ходят слухи, в тех краях даже лекарство от Шума выдумали. Хотела б я на это посмотреть! — Она заливается смехом. — Верней, послушать! — И хлопает себя по ноге.

— А спэки там есть? — спрашиваю я.

Женщина удивленно поворачивается:

— Спэки к людям не лезут, ты чего! Давно уж такой порядок. Мы не трогаем их, они не трогают нас — так мы сохраняем мир. — Последнюю фразу она, кажется, вызубрила наизусть. — Да и вапще, их почти не осталось.

— Мне пора. — Я упираюсь руками в пол телеги и пытаюсь, подняться. — Я должен ее найти.

Но ничего не выходит, я только валюсь с телеги на землю. Женщина кричит Уилфу, чтобы тот остановился, и они вместе затаскивают меня обратно, а заодно и Манчи прихватывают. Женщина расчищает немного места, меня укладывают, а Уилф снова подстегивает быков. Я чувствую, что едем мы теперь быстрее — а уж на своих двоих я бы точно так быстро не пошел.

— Поешь, — говорит женщина, поднося к моему рту кусок хлеба. — Куда ты собрался, не поевши?

Я беру у нее хлеб и откусываю кусочек, а потом так жадно набрасываюсь на остальное, что даже забываю поделиться с Манчи. Женщина достает еще и дает нам обоим, удивленно и внимательно следя за каждым нашим движением.

— Спасибо, — говорю.

— Меня Джейн звать. — Глаза у нее по-прежнему широко распахнуты, как бутто ей не терпится что-то сказать. — Вы видали армию? Своими глазами?

— Да, — отвечаю. — В Фарбранче.

Она со свистом втягивает воздух:

— Выходит, все правда! — Это не вопрос.

— Говорил же, что правда, — кряхтит на облучке Уилф.

— А еще говорят, бутто они отрывают людям головы, а потом выковыривают глаза и варят!

— Джейн! — обрывает ее Уилф.

— Да чего? Я просто сказала.

— Они убивают людей, — тихо говорю я. — Этого достаточно.

Глаза Джейн внимательно изучают мое лицо и Шум.

— Уилф про тебя рассказывал.

Что бы значила ее улыбка?

Капля грязной воды попадает мне в рот, и я начинаю давиться, плеваться и кашлять.

— Что за мерзость такая? — спрашиваю я, морщась от вони.

— Примочка, — отвечает Джейн. — От озноба и лихорадки.

— Воняет!

— Злой жар злого запаха боится. Клин клином, — говорит она таким тоном, бутто это все знают.

— Злой жар? Жар не злой. Просто жар.

— Ага, и примочка его прогонит.

Ну дает тетка! Она не сводит с меня широко распахнутых глаз, и вскоре мне становится не по себе. Так выглядит Аарон, когда пришпиливает тебя к стенке, когда кулаками вбивает проповедь тебе в голову, когда своими наставлениями загоняет тебя в яму, из которой можно и не выбраться.

Безумный взгляд.

Я пытаюсь отогнать эту мысль, но Джейн не подает виду, что все слышала.

— Мне пора, — повторяю я. — Огромное спасибо за еду и примочку, но я должен идти.

— Нетушки, сэр, по энтим лесам бродить нельзя, — возражает женщина, все еще таращась на меня немигающим взглядом. — Опасно там, опасно!

— Что значит «опасно»? — Я чуть отползаю назад.

— Впереди такие деревни, — поясняет Джейн, еще сильней выпучив глаза, как бутто ей не терпится рассказать, — в которых все жители свихнулись! От Шума, вестимо. В одной все носят маски, чтоб никто их лиц не видал. А в другой народ только и делает, что целыми днями поет. В третьей у всех домов стены из стекла, а сами люди голышом ходят — мол, никаких секретов у них в Шуме нету, понял?

Джейн придвинулась ближе, и я теперь чувствую ее вонючее дыхание — хуже примочки, честное слово, — а за словами слышу тишину. Как это возможно, а? Как тишина может быть такой громкой?

— В Шуме можно хранить секреты, — говорю я. — Какие угодно и сколько хочешь.

— Да оставь ты пострела в покое! — прикрикивает Уилф на Джейн.

Ее улыбка опадает.

— Ну, извиняй, — чуточку брюзгливо говорит она.

Я приподнимаюсь — сил у меня теперь побольше: поел всетаки. А может, и вонючая тряпка свое дело делает.

Мы немного приблизились к каравану, такшто я теперь вижу чьи-то спины и головы и слышу Шум болтающих мужчин, перемежаемый тишиной женщин, — она похожа на валуны в ручье.

Время от времени кто-нибудь из них, обычно мужчина, оглядывается на нас, и я чувствую, как меня изучают, как пытаются понять, из какого теста я сделан.

— Мне надо ее найти, — снова говорю я.

— Девчушку-то? — спрашивает Джейн.

— Да. Спасибо вам большое, но мне пора.

— Да у тебя ведь жар! И деревни впереди чудные!

— Будем надеяться, мне повезет. — Я развязываю грязную тряпку. — Пошли, Манчи.

— Нельзя тебе идти! — Глаза Джейн распахиваются еще шире, на лице тревога. — Армия…

— Это моя забота. — Я поднимаюсь и уже хочу спрыгнуть с телеги, но меня по-прежнему шатает, такшто приходится немного перевести дух.

— Тебя схватят! — повышает голос Джейн. — Ты ж из Прентисстауна…

Я резко поднимаю взгляд.

Джейн хлопает себя по губам.

— Женщина!!! — вопит Уилф, оборачиваясь к нам с облучка.

— Я не хотела… — шепчет она.

Но поздно. Слово уже скачет от одной телеги к другой: как мне знакомо это чувство, когда не только слово, но и все сопутствующие чувства передаются от человека к человеку. Все, что они обо мне знают или думают, что знают. Изумленные взгляды буравят нашу телегу, быки и лошади постепенно останавливаются.

И вот к нам прикованы уже все взгляды и Шум.

— Ты кого там везешь, Уилф? — спрашивает мужской голос с ближайшей телеги.

— Хворого мальчика! — кричит в ответ Уилф. — Совсем спятил от жара. Не знает, что несет!

— Правду говоришь?

— Да конечно! Хворый пострел, только и всего.

— А ну покажите, — раздается женский голос. — Мы хотим на него взглянуть.

— Вдруг он шпион? — чуть не визжа, спрашивает мл женщина. — И приведет армию прямо к нам!

— Не нужны нам шпионы! — доносится голос еще одного мужчины.

— Да это Бен! — упорствует Уилф. — Он из Фарбранча родом. Кошмары ему снятся: как армия проклятого города убивает его родных. Я ручаюсь за мальчишку!

Примерно на минуту воцаряется тишина, но Шум гудит в воздухе, как рой пчел. Все смотрят на нас. Я пытаюсь вызывать в голове лихорадочный бред, думая о завоевании Фарбранча — это несложно, и сердце сразу заходится от боли.

Тишина громкая, как рев толпы.

А потом все кончается.

Медленно-медленно быки и лошади снова трогаются с места: люди еще оглядываются, но они уже двинулись в путь и скоро перестанут слышать мой Шум. Уилф тоже трогает, вот только его быки идут медленней остальных, чтобы наша телега отстала.

— Ох, прости! — опять шепчет Джейн. — Уилф велел мне помалкивать, но я…

— Ничего страшного, — говорю я, лишь бы она замолчала.

— Ты уж прости, сынок, прости…

Телега вздрагивает: Уилф остановил быков. Он дожидается, пока караван отъедет подальше, спрыгивает с облучка и подходит к нам.

— Никто не слушает Уилфа, — говорит он, выдавливая еле заметную улыбку. — Но если уж слушают, то верят!

— Мне надо идти!

— Ага. Тут таперича небезопасно.

— Простите меня… — все твердит Джейн.

Я спрыгиваю с телеги, Манчи за мной. Уилф берет сумку Виолы и открывает. Джейн понимает его без слов: набирает полные горсти сушеных фруктов, хлеба и складывает все это в сумку, а сверху добавляет вяленого мяса.

— Спасибо, — говорю я.

— Надеюсь, ты ее найдешь, — говорит мне Уилф, закрывая сумку.

— Я тоже надеюсь.

Он кивает, садится обратно на облучок и дергает поводья.

— Осторожнее! — громким-прегромким шепотом говорит мне на прощание Джейн. — Не попадайся на глаза сумасшедшим!

Минуту или две я стою, провожая их взглядом, — меня все еще колотит и мучает кашель, но еда, а может, и вонь кореньев делает свое дело. Надеюсь, Манчи сможет еще раз напасть на след. Но вот как меня примут в Хейвене — это большой вопрос…

 

29

Тысяча ааронов

Проходит несколько минут — несколько ужасных минут, — пока Манчи снова нападает на след в лесу, затем я слышу знакомое «Сюда!», и мы пускаемся в путь.

Я уже говорил, что он хороший пес?

Наступает почти полная темнота, я все еще потею и кашляю как ненормальный, а ноги превратились в сплошные волдыри, и в голове по-прежнему гудит лихорадочный Шум, зато в животе у меня еда, и в сумке тоже — на пару дней точно хватит. Такшто вперед, и только вперед.

— Манчи, ты ее чуешь? — спрашиваю я, когда мы перебираемся по бревну через ручей. — Она жива?

— Чую Виолу, — лает он в ответ, спрыгивая с бревна на берег. — Чую страх.

От этих слов я немного и ненадолго ускоряю шаг. Опять наступает полночь (двадцать два дня? двадцать один?), и в моем фонарике садится батарейка. Я достаю из сумки Виолин, но когда сядет и он, света у меня больше не будет. Опять нам то и дело попадаются холмы, и теперь они еще круче: забираться на них сложней, спускаться опасно, но мы идем, идем, идем. Манчи все нюхает траву, а на коротких привалах, пока я кашляю, прислоняясь к деревьям, жует вяленое мясо. Потом начинает светать, и мы идем прямо к восходящему солнцу.

В тот миг, когда оно встает окончательно, мир вокруг начинает светиться.

Я останавливаюсь и хватаюсь за ближайший папоротник, чтобы не скатиться вниз по склону. Перед глазами все на секунду расплывается, я закрываю их, но это не помогает: под веками взрываются краски и искры, а тело становится как желе и качается на ветру, который дует с вершины холма. Потом мне становится лучше, хотя ощущения не проходят: мир вокруг чересчур яркий, прямо светится, как бутто я попал в сон.

— Тодд? — с тревогой лает Манчи, бог знает что увидев в моем Шуме.

— Жар, — говорю я, снова кашляя. — Не надо было выбрасывать ту мерзкую тряпку.

Другого выхода нет.

Я принимаю последние таблетки из своей аптечки, и мы идем дальше.

На вершине холма меня посещает новое видение: холмы впереди, и река, и дорога, и все остальное как бы вздымается и опадает, точно рисунок на покрывале, которое кто-то встряхивает. Я смаргиваю наваждение, и мы идем дальше. У моих ног скулит Манчи. Я наклоняюсь, чтобы его погладить, но теряю равновесие и чуть не падаю. Нет уж, надо сосредоточиться на ходьбе, а то мне нипочем не спуститься с этого холма.

Я снова вспоминаю о ноже у меня за спиной, о крови спэка, которая смешалась с моей… Мало ли какая зараза теперь кружит по моим венам!

— А может, Аарон знал? — говорю я Манчи, себе и никому, когда мы добираемся до подножия холма и я прислоняюсь к дереву. — Может, он хотел мне медленной смерти?

— Разумеется, — говорит Аарон, выглядывая из-за соседнего дерева.

Я с воплем отшатываюсь, размахивая руками, падаю на землю, отползаю и только тут поднимаю глаза…

Его больше нет.

Манчи склоняет голову набок:

— Тодд?

— Аарон, — говорю я. Сердце колотится, как сумасшедшее, и я вот-вот выкашляю свои легкие.

Манчи снова принюхивается к воздуху, потом к траве.

— Сюда, — лает он, переминаясь с лапы на лапу.

Без конца кашляя, я осматриваю пестрый и зыбкий мир.

Вокруг ни единого признака, что Аарон рядом: ни его Шума, ни Виолиной тишины. Я снова зажмуриваюсь.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я вопреки головокружению. Меня зовут Тодд Хьюитт.

Не открывая глаза, я нащупываю бутылку с водой, делаю глоток и съедаю немного хлеба. И только тогда осматриваюсь.

Ничего.

Вокруг ничего нет, только лес и склон очередного холма, который мне предстоит одолеть.

Да еще яркое солнце.

Утро проходит, и у подножия нового холма я натыкаюсь на ручей. Напившись холодной воды, я наполняю и бутылки.

Мне плохо, кожу саднит, пробивает то пот, то озноб, а голова весит добрую тысячу фунтов, если не больше. Я нагибаюсь к ручью и обрызгиваю себя водой.

На поверхности ручья дрожит отражение Аарона.

— Убийца, — говорит он, улыбаясь разодранным в клочья лицом.

Я вскакиваю и коекак выхватываю из-за спины нож (острая боль пронзает позвоночник), но рядом никого, а Манчи преспокойно гоняет рыбок в ручье.

— Я тебя найду, — говорю я в воздух, который все сильнее шевелится на ветру.

Манчи поднимает голову от воды:

— Тодд?

— Найду, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни.

— Убийца, — вновь доносит ветер.

Секунду я лежу, тяжело дыша и кашляя, но глаза не открываю. Потом поднимаюсь, иду к ручью и плещу на себя водой, пока не начинает болеть в груди.

Я собираюсь с силами, и мы идем дальше.

Умывание холодной водой ненадолго помогает, и я успеваю одолеть еще несколько холмов, пока небо не начинает светиться снова. Все вокруг опять дрожит, и мы делаем привал.

— Убийца, — шепчут кусты то с одной, то с другой стороны. — Убийца. Убийца.

Я даже головы не поднимаю, молча жую, и все.

Это из-за спэкской крови, говорю я себе. Меня лихорадит, только и всего.

— Только и всего? — спрашивает Аарон с противоположной стороны поляны. — Если это все, что же ты так упорно за мной гонишься?

На нем воскресная ряса, а лицо целое и невредимое, как раньше. Он соединил руки перед собой, бутто вот-вот начнет проповедь, и улыбается, сияя на сонце.

О, как хорошо я помню эти улыбчивые кулаки!

— Шум связывает нас воедино, юный Тодд, — говорит он, шипя и присвистывая, точно змея. — Если падет один, падут все.

— Тебя здесь нет, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Нет, Тодд! — лает Манчи.

— Да неужели? — И Аарон исчезает в ослепительном сиянии.

Умом я понимаю, что Аарон ненастоящий, но сердцу плевать: оно бьется как оголтелое. Теперь Аарон маячит где-то на краю поля зрения почти все время — прячется в зарослях, прислоняется к валунам, стоит на поваленных деревьях… Я не обращаю внимания. Отворачиваюсь и ковыляю дальше.

А с вершины очередного холма вижу, что дорога впереди пересекает реку. Пейзаж вокруг непрестанно шевелится, такшто меня начинает мутить, но я отчетливо вижу мост, ведущий на другой берег.

На миг меня посещает мысль: а не та ли это дорога, по которой мы с Виолой решили не идти еще в Фарбранче? Если нет, то куда она может вести в этой глуши? Я смотрю налево: там только леса и холмы, насколько хватает глаз, и они танцуют, что вапще-то холмам не положено. Я ненадолго закрываю глаза.

Мы спускаемся к подножию — медленно, слишком медленно. След ведет нас вдоль берега и по направлению к мосту, высокому и хлипкому, с перилами. У начала моста вода собирается в грязные лужицы.

— Он перешел реку, Манчи? — Я опираюсь руками на колени, тяжело дыша и кашляя.

Манчи нюхает землю, как ненормальный, бегает туда-сюда по дороге, поднимается на мост и возвращается ко мне.

— Запах Уилфа, — лает он. — Запах телег!

— Да, я вижу следы на дороге, — говорю я, ладонями растирая лицо. — А где Виола?

— Виола! — лает Манчи. — Сюда!

Он летит прочь с дороги, вдоль нашего берега реки.

— Хороший пес, — говорю я между рваными вдохами. — Хороший пес.

Я бегу за ним, продираясь сквозь ветви и кусты, и рев реки справа от меня звучит гораздо ближе, чем звучал последнее время.

И вдруг я попадаю в поселение.

Останавливаюсь, как вкопанный, и изумленно кашляю.

Деревня полностью разрушена.

Все постройки — штук восемь или десять — сгорели дотла, Шума нигде нет.

На секунду мне приходит в голову, что здесь уже побывала армия, но потом я замечаю, что обугленные бревна не тлеют, а между некоторыми уже проросли сорняки. Легкий ветерок запросто продувает деревню — как бутто здесь живут одни покойники. Я оглядываюсь по сторонам и замечаю на берегу несколько ветхих доков и утлую лодчонку, одиноко бьющуюся об опору моста. Еще несколько полузатонувших лодок виднеются вверх по течению, где раньше, по всей видимости, была мельница — сейчас это груда обугленных досок.

Здесь холодно и давно никто не живет — еще одно поселение Нового света, которому не суждено освоить натурное хозяйство.

Я разворачиваюсь. Ровно посреди деревни стоит Аарон.

Его лицо опять разодрано в клочья, как после встречи с кроками, язык свешивается набок через дыру в щеке.

И он по-прежнему улыбается:

— Иди к нам, малыш Тодд. Ворота церкви всегда открыты.

— Я тебя убью! — Ветер тут же крадет мои слова, но я знаю, что Аарон меня услышал: ведь я четко слышу каждое его слово.

— О нет. — Он делает шаг вперед и стискивает кулаки. — Я уже говорил, ты не убийца, Тодд Хьюитт.

— А ты подойди — и узнаешь. — Голос у меня какой-то странный, металлический.

Аарон улыбается, сверкая оголенными зубами, и на волне сияния вдруг оказывается рядом со мной. Изрезанными руками он приоткрывает рясу, показывая мне голую грудь.

— Что ж, Тодд Хьюитт, вот твой шанс вкусить от Древа знаний, — звучит его голос у меня в голове. — Убей меня!

Я весь дрожу на ветру, но при этом потею, и мне невыносимо жарко. Воздух едва проходит в легкие, а голова начинает болеть так, что никакая еда не поможет. Куда бы я ни кинул взгляд, все предметы, прежде чем встать на свои места, съезжают в сторону.

Я стискиваю зубы.

Наверное, я умираю.

Но он умрет первым.

Я тяну руку за спину, не обращая внимания на резкую боль между лопаток, и выхватываю из ножен нож. Он блестит от свежей крови и сверкает на сонце, хотя стою я в тени.

Аарон улыбается широченной улыбкой — люди не могут так улыбаться — и подставляет мне грудь.

Я замахиваюсь.

— Тодд? — лает Манчи. — Нож, Тодд?

— Давай же, — говорит Аарон, и клянусь, от него пахнет сырой могилой. — Познай грех, невинный. Если сможешь.

— Я уже познал. Я убил спэка.

— Это совсем не то же самое, что убить человека, — говорит он, смеясь над моей глупостью. — Спэки это черти, которыми нас испытывает Господь. Убить одного из них — все равно что убить черепаху. — Аарон таращит глаза. — Впрочем, ты не способен и на эту малость, так?

Я стискиваю рукоять ножа, сдавленно рычу, и мир опрокидывается.

Но я не роняю нож.

На лице Аарона клокочет кровавая слизь. До меня доходит, что он смеется.

— Ах, как же долго она умирала…

И я кричу от боли…

И замахиваюсь ножом…

И целюсь ему в сердце…

И он все еще улыбается…

И я втыкаю нож…

Втыкаю его в грудь Виолы.

— Нет!!! — кричу я.

Слишком поздно.

Она смотрит на клинок, потом на меня, из ее Шума хлещет та же боль и непонимание, что брызгали из спэка, которого я…

(которого я убил)

В глазах Виолы стоят слезы, она открывает рот и произносит:

— Убийца.

Я протягиваю к ней руки, но она исчезает во вспышке света.

А у меня в руке чистый нож.

Я падаю на колени, потом на живот и лежу на земле в сожженной дотла деревне, задыхаясь, кашляя, плача, рыдая… Мир вокруг тает, тает и уже кажется ненастоящим.

Я не смогу его убить.

Я хочу. Я очень этого хочу. Но не смогу.

Потомушто я не такой, и потомушто тогда я потеряю Виолу.

Не могу. Не могу не могу не могу.

Я растворяюсь в сиянии и на какоето время исчезаю совсем.

Меня будит Манчи, старый добрый Манчи: он лижет мое лицо, и в его Шуме и скулеже звучит одно слово, полное безграничной тревоги.

— Аарон, — тихо и испуганно повторяет он. — Аарон.

— Отстань, Манчи!

— Аарон, — снова скулит он, облизывая мое лицо.

— Да нет его тут! — говорю я, пытаясь сесть. — Мне просто…

Мне померещилось, но Манчи-то померещиться не могло.

— Где?! — Я вскакиваю, и все вокруг превращается в розово-оранжевый ураган. Представив, что ждет меня впереди, я содрогаюсь.

Вокруг целая сотня Ааронов. И столько же Виол — напуганных, ждущих помощи. И еще столько же спэков с ножом в груди. Все они говорят, и говорят одновременно: их голоса сливаются в оглушительный рев.

— Трус, — говорят они хором. — Трус. — Снова и снова.

Но какой же я прентисстаунец, если не могу игнорировать Шум?

— Где он, Манчи? — спрашиваю я, вставая и пытаясь не обращать внимания на беспрестанно движущийся Мир.

— Сюда! — лает он. — Вниз по реке!

Я бегу за ним по сгоревшей деревне.

Он ведет меня мимо бывшего здания церкви, на которое я стараюсь не смотреть, и взбегает на маленький утес. Ветер громко воет, пригибая деревья — нет, вряд ли это на самом деле, мне опять мерещится, — и Манчи приходится лаять громче, чтобы я его услышал.

Сквозь деревья на маленьком утесе я вижу речной берег. Оттуда на меня смотрят тысяча испуганных Виол.

И тысяча спэков лежат с моим ножом в груди.

И тысяча Ааронов смотрят на меня и кричат «Трус!», улыбаясь самой жуткой на свете улыбкой.

А дальше, в лагере вниз по течению, я вижу Аарона, который на меня не смотрит.

Он стоит на коленях и молится.

Перед ним на земле лежит Виола.

— Аарон! — лает Манчи.

— Аарон, — говорю я.

Трус.

 

30

Мальчик по имени Тодд

— Что нам теперь делать? — спрашивает мальчик, подползая вплотную ко мне.

Я вытаскиваю голову из воды, и холодные струйки сбегают по моей спине. Несколько минут назад я кое-как спустился с утеса, пробиваясь через толпы, хором обзывающие меня трусом, припал к берегу и засунул голову прямо в воду. Теперь меня трясет от холода, зато мир вокруг немного успокоился. Знаю, это ненадолго, лихорадка и заразная спэкская кровь скоро меня прикончат, но сейчас я должен соображать и соображать хорошо.

— Как нам к ним подобраться? — спрашивает мальчик уже с другой стороны. — Он ведь услышит наш Шум.

От дрожи я опять начинаю кашлять, — да что там, я кашляю от чего угодно, — и выплевываю целую горсть зеленой слизи, потом всетаки задерживаю дыхание и снова окунаю голову в воду.

Холодная вода похожа на тиски, но я не сдаюсь и головы не поднимаю. Мимо с ревом течет река, а у моих ног обеспокоенно прыгает Манчи. Под напором воды отклеивается и уплывает чудо-пластырь. А ведь и Манчи несколько дней назад избавился от своего пластыря в этой реке. Я забываюсь и начинаю смеяться прямо под водой.

Поднимаю голову, задыхаясь и кашляя еще сильней.

Открываю глаза. Мир светится, а на небе мерцают звезды, хотя сонце еще высоко, зато мир по крайней мере больше не двигается, и все лишние Аароны, Виолы и спэки исчезли.

— Как думаешь, мы справимся в одиночку? — спрашивает мальчик.

— У нас нет выбора, — говорю я себе.

И перевожу взгляд на мальчика.

На спине у него рюкзак, коричневая рубашка, как у меня, но на лице никаких шрамов и царапин. В одной руке книжка, в другой нож. Я все еще трясусь от холода — на большее не хватает сил. Я стою, дрожу, кашляю и смотрю на мальчика.

— Пошли, Манчи. — Я иду через выжженную деревню обратно к утесу.

Даже просто идти невыносимо трудно — такое чувство, что земля вот-вот выскочит из-под ног. Мое тело тяжелей горы и легче перышка, но я всетаки иду, иду, несмотря ни на что, и не выпуская из виду утес. Наконец подхожу, делаю первый шаг, потом еще несколько, а хватаюсь за ветки, чтобы удержаться, и вот я на вершине. Прислоняюсь к дереву и смотрю вниз.

— Это и впрямь он? — спрашивает мальчик.

Я смотрю вдаль, щурясь от яркого света.

Да, лагерь по-прежнему там, на берегу реки. Из сумки на плече я достаю бинокль и подношу к глазам, но меня так трясет, что ничего не разглядеть. Лагерь далеко, ветер скрадывает Шум Аарона, а вот Виолину тишину я чувствую очень хорошо.

Ошибки быть не может.

— Аарон, — говорит Манчи. — Виола.

Значит, это не бред. Сквозь собственную дрожь я все еще могу разглядеть, что Аарон стоит на коленях, а Виола лежит на земле перед ним.

Что же там происходит? Что он задумал?!

Я столько шел, падал, кашлял, умирал, и вот передо мной они, слава богу, это они!

Я еще не опоздал. По тому, как спирает грудь и горло, я понимаю: все это время я думал, что опоздал.

Но нет.

Я снова сгибаюсь и (заткнись!) плачу плачу я плачу, но мне надо успокоиться, потомушто я должен все продумать, я должен продумать, только я могу ей помочь, я должен найти способ, я должен ее спасти…

— Ну что будем делать? — снова спрашивает мальчик, стоя чуть в стороне, по-прежнему с книжкой и ножом в руках.

Я закрываю ладонями глаза и с силой тру, пытаясь мыслить здраво, пытаясь сосредоточиться и не слупить…

— Вдруг это жертвоприношение? — спрашивает мальчик.

Я поднимаю голову:

— Какое еще жертвоприношение?

— Ну которое ты видел в его Шуме. Жертвоприношение для…

— С какой стати Аарон приносит жертву здесь? Он проделал такой огромный путь, чтобы остановиться посреди какого-то дурацкого леса?

Лицо мальчика не меняется.

— А вдруг ему пришлось. Потомушто она умирает.

Я делаю шаг вперед и чуть не теряю равновесие.

— Умирает от чего?! — В голове все свербит и кружится.

— От страха, — отвечает мальчик, пятясь. — От разочарования.

Я отворачиваюсь.

— Больше я тебя не слушаю!

— Слушаешь, Тодд? — лает Манчи. — Виола, Тодд! Сюда!

Я снова прислоняюсь к дереву. Мне надо подумать. Подумать, черт побери!

— Нам нельзя приближаться, — говорю я. — Он услышит мой Шум.

— И сразу ее убьет, — добавляет мальчик.

— Я не с тобой разговариваю! — Голова опять начинает кружиться, и я кашляю еще сильней. — А со своим псом, — наконец выдавливаю я.

— Манчи, — говорит Манчи, облизывая мою руку.

— И я не могу его убить.

— Ты не можешь его убить, — повторяет мальчик.

— Даже если хочу.

— Даже если он заслуживает смерти.

— Значит, надо найти какой-то другой выход.

— Если она не перепугается еще больше, когда увидит тебя.

Я снова смотрю на мальчика. Он никуда не делся, так и держит в руках нож и книжку, а за плечами так и висит рюкзак.

— Уходи, — говорю я. — Уходи и никогда не возвращайся.

— Возможно, ты уже не успеешь ее спасти.

— От тебя никакой пользы! — повышаю я голос.

— Но я ведь убийца, — говорит он, и на его ноже блестит кровь.

Зажмуриваюсь и стискиваю зубы.

— Оставайся здесь, — цежу я. — Оставайся здесь.

— Манчи? — удивленно спрашивает пес.

Я открываю глаза. Мальчика нигде нет.

— Нет, не ты, Манчи. — Я глажу его за ухом. — Не ты.

И я начинаю соображать. Среди туч, ураганов, сияния, звезд, боли, гула, дрожи и кашля я начинаю думать.

И думать.

Я чешу за ухом своего пса, своего глупого клятого расчудесного пса, которого я не хотел, но который всегда был рядом и шел за мной по болоту, а потом укусил Аарона, когда тот пытался меня задушить, и нашел Виолу, когда та потерялась, и который сейчас лижет мою руку розовым языком, и чей больной глаз до сих пор зажмурен после встречи с Прентиссом-младшим, а хвост на две трети короче после схватки с Мэтью Лайлом, когда мой храбрый пес, мой пес напал на человека с мачете, чтобы меня спасти, и который в очередной раз вытаскивает меня из черноты и всякий раз напоминает, кто я, стоит мне позабыть.

— Тодд, — бормочет он, тыкаясь мордой мне в руку и топая задней лапой по земле.

— Есть идея, — говорю я.

— А если не получится? — спрашивает мальчик откудато из-за деревьев.

Не обращая на него внимания, я вновь подношу к глазам бинокль и нахожу лагерь Аарона. Прямо перед лагерем, ближе к нам, стоит сухое раздвоенное дерево, голое и отбеленное, как бутто в него давнымдавно ударила молния.

То, что нужно.

Я откладываю бинокль и обеими руками беру Манчи за голову.

— Мы должны ее спасти, — говорю я. — Мы оба.

— Спасти, Тодд! — лает Манчи, виляя обрубком хвоста.

— Ничего у вас не выйдет, — говорит по-прежнему невидимый мальчик.

— Тогда оставайся здесь! — говорю я в воздух и, борясь с кашлем, посылаю своему псу картинки с распоряжениями. — Все просто, Манчи. Ты просто беги.

— Беги! — лает он.

— Хороший мальчик. — Я снова чешу его за ухом. — Молодец!

Я с трудом встаю на ноги и полу-иду, полу-скольжу, полу-ковыляю обратно к выжженной деревне. В моей голове теперь что-то стучит — как бутто я слышу пульс собственной зараженной крови, — и весь мир пульсирует. Если крепко зажмуриться, сияющие ураганы немного меркнут, и все почтишто встает на свои места.

Первым делом мне нужна палка. Мы с Манчи рыщем по обугленным зданиям в поисках палки нужного размера. Все вокруг черное и трухлявое, но это как раз хорошо.

— Пойдет, Тодд? — спрашивает Манчи, вытаскивая палку с половину себя из-под кучи сгоревших стульев. Что же тут такое стряслось?

— Отлично! — Я беру у него палку.

— Ничего у вас не выйдет, — говорит мальчик, прячась в тени дома. Я вижу только поблескивающий в его руках нож. — Ты ее не спасешь.

— Спасу. — Я отламываю от палки все сучки. Один кончик у нее обугленный — как раз то, что надо. — Сможешь ее понести? — Я протягиваю палку Манчи.

Он берет ее в зубы и перехватывает поудобней.

— Дя!

— Отлично. — Я выпрямляюсь и чуть не падаю назад. — Теперь надо развести огонь.

— Не получится, — говорит мальчик, поджидая нас у выхода. — Чудо-коробку вы давно сломали.

— Много ты знаешь! — говорю я, не глядя на него. — Бен меня научил.

— Бен умер.

— Как-то ранним утр-р-ром… — громко и четко пою я. Сияющие деревья и кусты вокруг начинают мерцать, будто их посыпали блестками, но я не умолкаю. — На восходе солнца…

— Да тебе сил не хватит развести костер!

— Песню услыхал я из долины… — Нахожу длинную дощечку и ножом вырезаю в ней небольшую полость. — Не предай меня… — Беру палку поменьше и закругляю ей кончик. — Не оставь меня…

— Ах, не отпускай меня, любимый, — заканчивает мальчик.

Я не слушаю: приставляю закругленный конец палки к дощечке и начинаю вертеть ее между ладонями, с силой вжимая в дерево. Ритм моих движений совпадает с пульсацией в голове, и я уже вижу самого себя, в лесу, с Беном. Мы соревнуемся, у кого первым пойдет дым. Он всегда выигрывал, а мне часто вапще не удавалось высечь искру. Славные были времена.

Славные.

— Давай же! — Я потею и кашляю, и голова идет кругом, но я заставляю себя вертеть палку. Манчи, стараясь помочь, без конца тявкает на дощечку.

И тут из полости поднимается крошечная струйка дыма.

— Ха!!! — Я заслоняю дощечку от ветра и дую на искры, чтобы огонь занялся. Вместо растопки я подложил туда немного сухого мха, и когда над дощечкой взмывают первые языки пламени, я испытываю такую радость, какой не испытывал уже бог знает сколько. Я накладываю сверху сухих прутиков, жду, когда они тоже займутся, потом подбрасываю палок покрупней — и вот передо мной самый настоящий костер.

Минуту он просто горит. Надеюсь, мы находимся с подветренной стороны, и Аарон не учует дыма. И вапще я возлагаю большие надежды на ветер.

Я иду в сторону берега, хватаясь за стволы деревьев, чтобы удержаться на ногах. Наконец добираюсь до доков.

— Давай, давай, — бурчу я себе под нос, пробираясь по доку к лодке. Доски скрипят у меня под ногами, и один раз я едва не падаю в реку.

— Она потонет, — говорит мальчик, заходя по колено в реку.

Я прыгаю: лодчонка ходит подо мной ходуном, но не переворачивается.

И не тонет.

— Ты не умеешь грести.

Я выбираюсь из лодки и иду обратно в деревню, где нахожу довольно длинную доску, которой можно грести, как веслом.

Больше мне ничего не нужно.

Мы готовы.

Мальчик стоит на берегу с моими вещами в руках и рюкзаком на спине, лицо у него равнодушное, Шума нет.

Я окидываю его взглядом. Он молчит.

— Манчи! — зову я, но пес уже у моих ног.

— Здесь, Тодд!

— Хороший пес. — Мы подходим к костру. Я беру палку и сую в огонь ее обугленный конец. Через минуту он становится красный и дымится, а по дереву начинает ползти огонь. — Точно сможешь удержать? — спрашиваю я для верности.

Манчи берет другой конец палки в зубы — лучшим пес на свете готов нести огонь в лагерь врага.

— Готов, дружок?

— Атов, Тоуд! — отвечает он, не выпуская из зубок палки, и так бешено виляет хвостом, что его не видать.

— Аарон убьет пса, — говорит мальчик.

Я стою, — мир вертится, как сумасшедший, тело меня не слушается, я выкашливаю собственные легкие, в голове стучит, ноги дрожат, кровь кипит, — но я стою.

Стою, черт побери.

— Меня зовут Тодд Хьюитт, — говорю я мальчику. — А ты остаешься здесь.

— Ничего у тебя не выйдет!

Но я уже поворачиваюсь к Манчи и говорю:

— Беги, малыш.

С горящей палкой в зубах он взлетает на утес и спускается по другому его склону, а я считаю до ста, громко, чтобы больше никого не слышать, и потом еще раз до ста, вот теперь хватит, я мчусь обратно к докам и лодке, залезаю в нее, отрезаю ножом ветхую веревку и начинаю грести доской.

— От меня не уйдешь, — говорит мальчик, стоя на доке с книгой в одной руке и ножом в другой.

— Посмотрим! — кричу я в ответ, и он начинает отдаляться, постепенно исчезая в сиянии и гаснущем свете, а моя лодка плывет вниз по течению.

К Аарону.

К Виоле.

К тому, что меня ждет.

 

31

Нечестивцы наказаны

В Прентисстауне были лодки, хотя на моей памяти никто ими не пользовался. Да, река у нас тоже есть, вот эта самая, которая сейчас мотает меня туда-сюда, но наш отрезок очень стремительный, с порогами, а единственное спокойное место заболочено и населено кроками. Ну а потом начинаются болото и лес. Вопщем, я никогда в жизни не плавал в лодке, и хотя со стороны кажется, что плыть вниз по течению совсем нетрудно, на деле это не так.

Наконец-то мне улыбнулась удача: река на этом участке спокойная, хотя от ветра и поднялись волны. Течение подхватывает лодку и влечет вниз по реке без моей помощи, такшто все силы своего кашляющего тела я вкладываю в то, чтобы не давать ей вертеться.

Получается не сразу.

— Черт! — выдыхаю я. — Клятая посудина!

Но потом, поплескавшись с веслом пару минут и дважды повернувшись вокруг своей оси), я немного осваиваюсь и поднимаю голову: надо же, я проделал уже половину пути!

Я сглатываю слюну, трясусь и кашляю.

Итак, вот мой план. Может, не бог весть какой, однако на большее мой издерганный, пульсирующий мозг неспособен.

Манчи бросит палку где-нибудь в лесу, с наветренной от Аарона стороны. Тот учует дым и подумает, что это мой лагерь. Потом Манчи прибежит в лагерь Аарона и начнет лаять как оголтелый, изображая, что зовет меня. Это нетрудно, надо просто повторять мое имя (что он и так все время делает).

Аарон погонится за ним. Аарон попытается его убить. Но Манчи будет быстрее (просто беги, Манчи, просто беги). Аарон увидит дым. Поскольку он ни капельки меня не боится, он пойдет прямо на него, чтобы прикончить меня раз и навсегда.

Тем временем я приплыву к его лагерю по реке и, пока Аарона нет на месте, спасу Виолу. Заодно заберу и Манчи, который должен благополучно убежать (просто беги, Манчи).

Ну да, вот такой план.

Знаю.

Знаю, но если он не сработает, тогда мне придется убить Аарона.

И если до этого дойдет, уже неважно, кем я стану и что подумает Виола.

Неважно.

Это необходимо сделать, и я это сделаю.

Я вытаскиваю нож из ножен.

Местами на нем до сих пор видны пятна засохшей крови — моей и спэкской, клинок ярко блестит и мерцает на сонце, мерцает и блестит. Самый кончик немного приподнят, точно безобразный большой палец, зазубрины похожи на скрежещущие клыки, а лезвие пульсирует, как полная крови вена.

Мой нож живой.

Пока я держу его в руке, пока пользуюсь им, нож живет, чтобы забирать чужие жизни. Ему нужен хозяин, я должен позволить ему убивать, и он жаждет, всей душой жаждет резать, вспарывать и кромсать, но этого должен хотеть и я, наши с ним воли должны объединиться.

Ему нужно мое позволение. Я в ответе за его действия.

Но с ним мне проще решиться.

Если дойдет до убийства, неужели я снова потерплю неудачу?

— Нет, — шепчет нож.

— Да, — шепчет ветер.

Капля пота с моего лба разбивается о лезвие, и нож вдруг становится самым обыкновенным ножом, полезным инструментом и куском блестящей стали.

Обычный нож, и только.

Я кладу его на дно лодки.

Меня опять трясет. Я выкашливаю новую порцию слизи. Поднимаю глаза и осматриваюсь, не обращая внимания на зыбкость мира и подставляя тело прохладному ветру. Река начинает поворачивать, и я вместе с ней.

Совсем скоро. Другого выхода нет.

Я поднимаю голову и вглядываюсь в деревья по левому берегу.

Зубы стучат.

Дыма пока не видно.

Ну давай же, малыш, пора!

Дыма нет.

Дыма нет.

Поворот становится круче.

Давай, Манчи!

Дыма нет.

Тук-тук-тук — стучат мои зубы. Я обхватываю себя руками…

Дым!

Первые крошечные клубы поднимаются над деревьями чуть ниже по реке, похожие на комочки ваты.

Хороший пес, думаю я, стискивая зубы. Хороший пес.

Лодка плывет почти по центру реки, такшто я собираю оставшиеся силы и подгребаю ближе к берегу.

Меня так трясет, что я практически висну на весле.

Поворот становится еще круче.

И вот на левом берегу возникает расщепленное молнией дерево.

Значит, я почти на месте.

Аарон прямо за ним.

Время пришло.

Я кашляю, потею, дрожу, но весло из рук не выпускаю. Подгребаю еще ближе к берегу. Если по какой-то причине Виола не может бежать, мне придется выйти на берег и принести ее.

Я стараюсь ни о чем не думать, чтобы мой Шум был пустым, но когда мир смыкается вокруг тебя мерцающими складками, это нелегко. Остается надеяться на силу и громкость ветра и на то, что Манчи…

— Тодд! Тодд! Тодд! — доносится издалека. Мой пес уводит Аарона из лагеря. — Тодд! Тодд! Тодд!

Ветер не дает мне расслышать Шум Аарона, такшто я не знаю, сработал мой план или нет, но я уже подплыл к раздвоенному дереву, и теперь уж ничего не…

— Тодд! Тодд!

Давай, давай…

Проплываю дерево…

Сгибаюсь в три погибели…

— Тодд! Тодд! — Лай удаляется…

Хруст веток…

А потом оглушительное: «ТОДД ХЬЮИТТ!!!» — словно рычит лев.

Лев, который убегает…

— Давай, — шепчу я себе под нос. — Давай, давай, давай…

Стискиваю весло дрожащими руками…

Выплываю из-за поворота и…

Мимо дерева и…

Вижу лагерь и…

Вот она.

Вот она!

Аарона нет, а Виола есть.

Лежит на земле посреди лагеря.

Не шевелится.

Мое сердце уходит в пятки, и я кашляю, уже не замечая этого, и шепчу: «Пожалста пожалста пожалста» — и гребу как оголтелый и подгребаю все ближе ближе к берегу и встаю и спрыгиваю в воду и падаю и хватаюсь за борт лодки — пожалста пожалста пожалста — и снова встаю и затаскиваю лодку на берег и бегу и спотыкаюсь и бегу к Виоле Виоле Виоле…

— Пожалста, — вслух говорю я на бегу. Грудь сдавило, я кашляю. — Пожалста.

Я подбегаю к Виоле. Глаза закрыты, рот чуть приоткрыт. Я прикладываю голову к ее груди, пытаясь отгородиться от собственного Шума и воя ветра и лая и жуткого рыка из леса.

— Пожалста, — шепчу я.

Тук-ТУК.

Она жива.

— Виола! — яростно шепчу я. У меня перед глазами вспыхивают какие-то странные искры, но я не обращаю внимания. — Виола!

Я трясу ее за плечи, потом хватаю подбородок и трясу голову.

— Очнись! — шепчу я. — Очнись, очнись, очнись!

Я не могу ее понести. Меня слишком трясет, я ослаб и еле стою на ногах.

Но если придется, я понесу. Да, черт побери, понесу!

— Тодд! Тодд! Тодд! — доносится из-за деревьев лай Манчи.

— Тодд Хьюитт! — вопит бегущий за ним Аарон.

А потом откудато снизу:

— Тодд?

— Виола? — с трудом выдавливаю я, потомушто горло сдавило и перед глазами все плывет.

Она действительно открыла глаза и смотрит на меня.

— Ты скверно выглядишь, — говорит она сонным голосом. Я замечаю у нее под глазами синяки, и нутро сжимается от гнева.

— Тебе надо встать, — шепчу я.

— Он дал мне снотвор… — говорит Виола, закрывая глаза.

— Виола! — Я снова трясу ее за плечи. — Он возвращается, Виола! Надо бежать!

Лая больше не слышно.

— Бежим, Виола! Бежим!

— Я слишком тяжелая, — говорит она, еле ворочая языком.

— Прошу тебя, Виола… — Я говорю это, едва не плача. — Прошу!

Она вдруг начинает часто моргать.

— Ты пришел меня спасти!

— Да, — выкашливаю я.

— Ты пришел меня спасти, — повторяет она, и ее лицо немножно сморщивается.

И эту секунду из кустов вылетает Манчи, так громко и испуганно твердя мое имя, словно это дело жизни и смерти.

— ТОДД! ТОДД! ТОДД! — вопит он, проносясь мимо нас к берегу. — Аарон! Бежать! Аарон!

Виола тихонько вскрикивает и так резко взлетает на ноги, что чуть не сшибает меня, и секунду мы держимся друг за друга. Задыхаясь и кашляя, я показываю ей в сторону лодки:

— Туда!

И мы бежим…

Через лагерь…

К берегу и лодке…

Манчи несется впереди и одним прыжком запрыгивает в лодку…

Виола ковыляет впереди меня…

И мы в пяти…

Нет, уже в четырех шагах…

Когда из леса за нашими спинами выскакивает Аарон…

Его Шум так оглушительно ревет, что незачем и оглядываться…

ТОДД ХЬЮИТТ!!!

Виола добирается до носа лодки и падает внутрь…

А мне осталось два шага…

Один…

Я подбегаю к лодке и со всех сил толкаю ее в реку…

ТОДД ХЬЮИТТ!!!

Он уже близко…

Лодка не сдвигается…

— Я НАКАЖУ НЕЧЕСТИВЦЕВ!!!

Совсем близко…

А лодка все не поддается…

Шум Аарона бьет, как кулак…

И тут лодка поддается…

Шаг, еще шаг, и вот мои ноги уже в воде, лодка плывет…

И я падаю…

У меня нет сил забраться внутрь…

Я падаю в воду, а лодка отплывает от берега…

Виола хватает меня за рубашку и тащит на себя. Моя голова и плечи почти в лодке…

— НЕ СМЕЙТЕ!!! — ревет Аарон.

Виола кричит, затаскивая меня на борт…

Но Аарон уже в воде…

Он хватает меня за ноги…

— Нет! — орет Виола и со всех сил тянет меня на себя…

И мое тело поднимается в воздух…

И лодка останавливается…

И лицо Виолы кривится от усилий…

Но этот конкурс по перетягиванию каната может выиграть только Аарон…

А потом воздух пронзает такой свирепый рык, что я успеваю испугаться, не крок ли это…

— ТОДД!

Это Манчи…

Это Манчи…

Это мой пес мой пес мой пес он прыгает мимо Виолы за борт, отталкивается от моей спины задними лапами и кидается прямо на Аарона рыча и воя и вторя мое имя, а потом злобный крик…

И Аарон отпускает мои ноги.

Виола от неожиданности валится на спину, но меня не выпускает, и мы кубарем летим на дно лодки. Она еще быстрей отплывает от берега.

Голова безумно кружится, я коекак стою на руках и ногах, но все равно переваливаюсь через борт и ору что есть сил:

— Манчи!

Путаясь ногами в длинных полах рясы, Аарон валяется на мягком песке. Манчи набрасывается на него, оголив клыки и когти, рыча и лая. Аарон пытается его стряхнуть, но мой пес хватает его зубами за нос и дергает со всех сил.

Манчи начисто отрывает Аарону нос.

Тот вопит от боли, брыжжа кровью во все стороны.

— Манчи! — ору я. — Сюда, Манчи!

— Манчи! — кричит Виола.

— Ко мне, малыш!

Манчи отвлекается от Аарона, смотрит, кто его зовет…

И Аарон не упускает случая.

— Нет! — кричу я.

Он хватает Манчи за шкирку и одним рывком поднимает в воздух.

— Манчи!

Я слышу плеск воды и смутно сознаю, что это Виола схватила весло и пытается остановить лодку. Мир вокруг светится, пульсирует и…

Аарон сцапал моего пса.

— ВЕРНИСЬ!!! — орет он, держа Манчи за шкирку на вытянутой руке. Он очень тяжелый, поэтому извивается от боли, но развернуться и укусить Аарона за руку не может.

— Пусти его! — кричу я.

Аарон опускает голову…

Из дыры на месте его носа хлещет кровь, и, хотя разорванная щека немного заросла, зубы все еще видны. Несмотря на этот ужас, сквозь кровь и гной он с непоколебимым спокойствием произносит:

— Вернись ко мне, Тодд Хьюитт.

— Тодд? — скулит Манчи.

Виола яростно гребет, мешая течению подхватить нашу лодку, но она очень слаба от снотворного, и мы отплываем все дальше.

— Нет, — причитает она, — нет, нет…

— Пусти его!!! — ору я.

— Девчонка или пес, Тодд, — отвечает Аарон с прежним невозмутимым спокойствием, от которого мне в сто раз страшней, чем от крика. — Выбирай!

Я тянусь за ножом и подношу его к своим глазам, но голова так кружится, что я теряю равновесие, падаю и чуть не оставляю зубы на деревянной лавке.

— Тодд? — говорит Виола, продолжая грести из последних сил. Река вертит и крутит нашу лодку, как хочет.

Я сажусь, чувствуя вкус собственной крови, и мир вокруг так кружится, что я чуть снова не теряю равновесие.

— Убью тебя, — тихо-тихо выдавливаю я, такшто никто и не слышит.

— Последний шанс, Тодд! — говорит Аарон, заметно теряя спокойствие.

— Тодд? — все скулит и скулит Манчи. — Тодд? Тодд?

Но нет…

— Убью. — Мне опять удается лишь шепот.

Нет…

У меня нет выбора…

Течение подхватывает нашу лодку…

И я смотрю на Виолу, все еще борющуюся с рекой, слезы капают с ее подбородка…

Она смотрит на меня…

И выбора нет…

— Нет, — задыхаясь, произносит она, — о нет, Тодд…

Я кладу ладонь на ее руку, чтобы она перестала грести.

Шум Аарона взрывается алым и черным.

Течение уносит нас прочь.

— Прости! — кричу я сквозь рев воды. Слова похожи на зазубренные шипы, которые разрывают мою грудь, и внутри все так болит, что я едва дышу. — Прости, Манчи!!!

— Тодд? — лает он, провожая нашу лодку растерянным и испуганным взглядом. — Тодд?!

— Манчи!!!

Аарон подносит к моему псу свободную руку.

— МАНЧИ!!!

Тодд?

Аарон делает резкое движение руками — ХРУСТЬ, — и лай обрывается. Этот звук навсегда разбивает мне сердце.

Боль невыносима невыносима невыносима я хватаю руками голову и падаю на спину и раскрываю рот в бесконечном вопле и внутри меня бездонная чернота.

Я снова лечу в черноту.

И я знаю только одно: что река уносит нас прочь прочь прочь.