— Подведем печальный итог! — Тартищев почесал вставочкой с пером за ухом. — Прошло две недели, а на счету у этого мерзавца уже одиннадцать трупов, если не считать Муромцевой. А вместе с ней все двенадцать.

И это при том, что ему не удалось спровадить под кресты еще двоих, Наталью Казанкину и Сергея Зараева.

Было бы и вовсе четырнадцать. Добавим, что Ушаков на грани помешательства, а Журайский и Теофилов в большой степени тоже жертвы преступника — в остроге…

Федор Михайлович окинул взглядом Полякова и Вавилова и перевел его на Корнеева. Тот взирал на него с совершенно безмятежным видом, словно жуткие по сути арифметические выкладки начальства не произвели на него совершенно никакого впечатления.

— Что мы имеем на сегодняшний момент? — Тартищев отвел взгляд, подвинул к себе картонную папку и вынул из нее лист бумаги. Пробежал его глазами и вновь вернул в папку. Теперь его взгляд стал жестче, а интонации суровее:

— А имеем мы, господа агенты, хрен да маленько, потому как такое понятие, как сроки проведения первичного дознания, почему-то перестало вас волновать, а кое-кого, — и он строго посмотрел на Корнеева, — ив дрему вгоняет. Убийца играет с нами в кошки-мышки. Все эти трюки с подставами и переодеваниями у меня уже вот где сидят! — похлопал он себя по загривку. — А вам и горя мало! — И без всякого перехода обратился к Алексею:

— Давай, что там у тебя с Соболевой? Удалось найти общий язык?

— Кажется, да! Поначалу она дичилась, мялась, запиналась. А потом разговорились, и просидели мы с ней до двух часов ночи…

Тартищев хмыкнул. Алексей замолчал и вопросительно посмотрел на начальника. Но тот махнул рукой, дескать, продолжай.

— О Полине Аркадьевне она может говорить часами. Вероника видела ее во всех спектаклях без исключения, которые та сыграла в Североеланске и сегодняшним летом на гастролях. Причем, Федор Михайлович, некоторые места она показывала мне, и хотя я не знаток театрального искусства, но мне кажется, она действительно очень талантлива. Иногда у меня мурашке по коже бегали. Ей-богу, не преувеличиваю!

— Не отвлекайся! — прервал его Тартищев. — Сейчас нас не ее таланты интересуют, а то, что она хотела рассказать новенького касаемо смерти Муромцевой.

— Она сказала мне, что очень много думала по этому поводу. Вначале решила, что Полина Аркадьевна и впрямь отравилась из-за Булавина. Но после видела, как он сильно переживал смерть Муромцевой, буквально почернел от горя, и простила его. Даже позволила ему позаботиться о брате. Но сама от помощи решительно отказалась, так же как от его участия в своей судьбе.

Булавин несколько раз бывал в гостинице, где живет Вероника, пытался поговорить с ней, но она всякий раз отвечала ему отказом. Одним словом, очень странная девушка, — улыбнулся Алексей, — совершенно не понимает, что без влиятельной поддержки ничего в театре не добьется. Все эти мымры, которые смеют называть себя актрисами, в подметки ей не годятся, и потому путь на сцену ей заказан. Подобный талант и красоту, да еще в одном лице, женщины не прощают.

— Эка тебя повело! — покачал головой Тартищев. — Прямо тебе критик. Белинский! Неистовый Виссарион!

Кажется, так его прозвали?

— Понятия не имею, кто такой Белинский! — пожал плечами Алексей. — Но я видел лицо этой девушки, когда она читала монолог Луизы Миллер, и подумал, что такая актриса составила бы честь даже столичному театру. — Он с вызовом посмотрел на Тартищева. — Я уверен теперь, что Полина Аркадьевна ни по какому случаю не могла принять яд добровольно.

Тем более из-за Булавина. Да, он был у нее незадолго до ее смерти. Они долго и бурно выясняли отношения.

Полина Аркадьевна даже плакала, хотя это было для нее большой редкостью… Но Вероника подтвердила, что она простила Савву Андреевича. Тот сделал ей предложение выйти за него замуж, потому что Васса, его жена, соизволила согласиться на развод. Но Муромцева не приняла это предложение. И вот почему. — Алексей заглянул в лежащие перед ним на столе бумаге. — Вероника пояснила буквально следующее: «Полина Аркадьевна пришла в спальню, села ко мне на кровать и принялась плакать. Я напоила ее бромом и валерианой. И она кое-как успокоилась. А потом объяснила причину своих слез. Она целых пять лет ждала предложения от Саввы Андреевича. Переживала, волновалась, надеялась… И будь оно сделано до его романа с Катенькой Луневской, она бы приняла это предложение с радостью и счастлива была бы безмерно. Но за эти пять месяцев, что прошли после их разрыва, она многое передумала и посмотрела на свое замужество с другой стороны. Савва Андреевич старше ее на двенадцать лет. Значит, скорее угаснет его душа, а тело запросит покоя.

У него и раньше не все ладилось со здоровьем, а последние события повлияли на него в худшую сторону. Он обрюзг, потяжелел и уже не скрывает это, а даже жалуется на одышку. В их союзе уже не будет той безоблачности и беззаботности, что царила между ними прежде.

Во-первых, она всегда будет помнить о его предательстве, во-вторых, пройдет два-три года, от силы еще пять-шесть лет, и ему уже не под силу станет выполнять супружеские обязанности. Ему захочется мира, тишины… Это сейчас он избегает встреч с дочерью, жестоко поскандалил с женой, надерзил старухе-матери, которая приехала из Москвы, чтобы его урезонить. Но это упрямство, а не характер. Сильнейшее желание настоять на своем. Каприз влюбленного человека. Но придет время, когда он пожалеет о подобных потерях: ссоре с единственной и любимой дочерью, невозможностью видеть внуков, раскается в разрыве с женой, с которой прожита целая жизнь. И весь погрузится в воспоминания, в которых не будет места ей, Полине…

А вдруг он потребует, чтобы она оставила сцену?

Нет, не нужно этих унижений ни для него, ни для нее!

Конечно, для женщины дороже всего узаконенная связь. Но чтобы мужчина любил, не уставая, с готовностью жертвы, с полной самоотдачей, мучительно и напряженно, с истинной страстью, не стоит давать ему над собой даже малейших прав. Надо постоянно пугать его возможностью охлаждения и разрыва. Поэтому она решила оставить все, как есть, и не претендовать на роль жены».

К тому же Вероника вспоминает, что Полина Аркадьевна при этом расхохоталась, она боялась, что в замужестве, не в пример Perdrix, обязательно растолстеет.

«Представляешь, — сказала она Веронике, — меня будут звать Dinde? Нет, все, что угодно, но только не замужество и не Dinde!» — Алексей поднял взгляд от бумаг. — Но, я считаю, была еще одна причина, по которой Полина Аркадьевна отказала Булавину. У нее появилась цель в жизни. И она стала для нее определяющей. У нее была возможность выбирать. Любовь или театр. Спокойная семейная жизнь или эта мясорубка, где, не задумываясь, тебя перемелют в фарш. Она выбрала театр, потому что он нужен был Веронике. Но Вероника тоже нужна театру. И если мы ей не поможем, Федор Михайлович…

— Прекрати, — рассердился Тартищев, — все это пустые эмоции! Чем мы ей сможем помочь, если она от помощи Булавина отказалась? А у него и деньги, и связи, и определенный вес имеется в театральном мире.

Да его одного слова хватило бы, чтобы твоей Веронике дебют дали, хоть в Омске, хоть в Томске, хоть в Североеланске. Она же нет, гонор свой решила показать, так пусть тогда сидит и локти кусает!

— Вы бы видели, в каких условиях она живет!

— Сама виновата, — не сдавался Тартищев, — я точно знаю, Савва Андреевич хотел оставить за ней квартиру Муромцевой, но она не согласилась по той причине, что у нее слишком маленькое жалованье, чтобы такие хоромы содержать. Но ведь ей и не требовалось их содержать.

— Полина Аркадьевна никогда не была содержанкой Булавина, почему ж Вероника должна ею быть? — не сдавал позиций Алексей.

— Муромцева была его любовницей. Ей по статусу положено было стать его содержанкой, но она была сильной и гордой женщиной и не терпела ничьей власти над собой, — подал голос Вавилов.

— Вероника тоже гордая и сильная девушка, тем более она не любовница Булавина, поэтому считает унизительным жить за чужой, тем более его, счет, — продолжал гнуть свое Алексей.

Тартищев хлопнул ладонью по крышке стола, прекращая спор:

— Все, хватит! Меня в данный момент больше интересует, что твоя Вероника сказала по поводу смерти Муромцевой. Какие-то новые обстоятельства вспомнила?

— Да! Она рассказала, что днем, накануне своей смерти, Полина Аркадьевна сильно маялась зубами.

Кое-как провела репетицию и уехала домой. А по дороге, в экипаже, вспомнила, что забыла в гримерной зубные капли. Кто-то ей принес их уже перед отъездом.

И Муромцева велела горничной вернуться и забрать пакет, который она оставила на туалетном столике. Та ее приказ выполнила. Привезла пакет домой. Муромцева была уже в спальне. Горничная передала ей капли, Муромцева закрыла за ней дверь на ключ. Горничная спустилась вниз в столовую, где они с Вероникой и Павликом, братом Вероники, благополучно отужинали. Полина Аркадьевна к ужину не спустилась. Домашние не стали ее беспокоить, подумали, что капли помогли и она заснула, намучившись от боли. Теперь мы знаем почти определенно, что она к тому времени была уже мертва.

Но подобный поворот событий объясняет, почему она приняла эти капли без очевидного принуждения.

— Ну, что же, теперь есть подтверждение тому, что «капли» ей подсунул кто-то из театра. Репетиция была рядовая, посторонних за кулисами не наблюдалось. И та лошадиная доза, что она приняла, вполне объяснима.

Вероятно, она решила прополоскать рот. Одно успокаивает, что она почти не мучилась. — Тартищев быстро перекрестился. И, наморщив лоб, обвел агентов взглядом. — А театральное начальство никак не хочет признавать, что подобная падаль затесалась в их ряды. Дескать, нужны побудительные причины, а в труппе одни лишь ангелы небесные, у них даже в мыслях не бывает гадость какую сотворить! Так что нам именно побудительные причины требуется раскопать, и непременно за три дня! Именно такой срок нам отпустили вице-губернатор и полицмейстер.

Тартищев вышел из-за стола и, заложив руки за.» спину, остановился напротив Ивана.

— Докладывай, что удалось разузнать по театру?

— Все то же, — вздохнул Вавилов, — мелкие дрязги, сплетни, сведение счетов. Словом, одни — непризнанные гении, другие — губители таланта, подлецы и бездельники. Точно пауки в банке! Плюнуть некуда! Со стороны посмотришь: красота, фейерверк, платья, костюмы, : музыка гремит… А за кулисами — сущая помойка! Друг другу горло готовы перекусить! — Он посмотрел на Алексея. — Не могу я понять Веронику. Что ей в этой сцене? Загнется еще до того, как на нее взойдет!

А взойдет, так еще неизвестно, какое место займет.

Место Полины Аркадьевны было на троне и никем пока не занято, хотя самозванок много находилось, но на первой же ступеньке споткнулись!

Тартищев вернулся на свое место и рассмеялся.

— Что ты так расходился? Допекли тебя актеры?

Или все ж актриски?!

— И те и другие! — пробурчал Иван. — Среди них такие типы попадаются, с первого взгляда видно, по кому арестантские роты скучают. Жулик на жулике.

У меня крестик висел на шее, золотой. Сняли, не заметил когда. Потом принесли, да еще смеются, что полицейского агента провели. У нас так карманники не работают. Разве кто из них посмеет к агенту сыскной полиции подойти? А здесь никакого уважения. Чудилы, одним словом!

— Ладно, не ворчи! — усмехнулся Тартищев. — Вернули же крестик? Вернули. У них такие развлечения в порядке вещей. — И приказал:

— Ты дело говори!

Удалось ли с кем более обстоятельно поговорить?

— В этой части мне повезло, — расплылся в довольной улыбке Иван. — Прямо счастье мне подвалило встретиться со старым актером Родионом Шапаревым — самым близким другом Полины Аркадьевны.

Они с ней еще в Самаре познакомились, то есть около пятнадцати лет назад. Он из немногих, с кем она была на «ты», и тайнами делилась, и совета просила, будто у подруги. Одним словом, был он у Муромцевой эдаким поверенным в ее делах. Так вот, он рассказал мне, как в один из первых спектаклей с участием Муромцевой в нашем театре, на который приехал сам губернатор со своей свитой, ей та-акое «развлечение» устроили! Полина Аркадьевна играла Дездемону. Был огромный успех.

А эти негодяи подпилили доски с расчетом на скандал.

Как только Отелло стал ее душить, она почувствовала, что кровать под ней проваливается…

— Ну, подлецы! — покачал головой Тартищев. — Как же ей удалось удержаться?

— Уперлась затылком и носками в края досок. Хорошо, что рост у нее был выше среднего, иначе упала бы на пол. Вы только подумайте, женщина, а какое самообладание! Правда, потом с ней случилась истерика, и она поначалу даже не вышла к зрителям.

— И что ж, узнали, чьи это проделки с кроватью?

— А все делалось почти в открытую! Шапарев говорит, что никто из актеров даже не подошел к Полине Аркадьевне после спектакля. Все исходили завистью и обидой. Отелло, которого играл как раз Сергей Зараев, сидел в своей уборной и пил коньяк. Каневская грозилась выцарапать Турумину глаза и пила бром. А тот, по словам Родиона Никитовича, хотя и старался не попа — даться ей на глаза, но совсем не спешил ее утешать. Видимо, понял, что нашел золотую жилу, и ему было плевать на истерики Раисы Ивановны. А чуть позже Зараев-старший закатил сыну сцену по поводу подпиленных досок. Отец был в долгу как в шелку у Булавина. Сергей тоже был должен ему порядочную сумму… И Зараев испугался, что Булавин не приедет на бенефис сына после этого «провального» случая. И это могло оказаться более серьезным провалом, тем более что Сергея в ближайшем будущем метили в премьеры.

Геннадий Васильевич, говорят, орал на него, как на дешевую шлюху, а Сергей оправдывался: «Все это так…

Но что мне делать с Раисой Ивановной?» Зараев чуть ли не ногами топал в ответ: «А начхать мне на твою Раису Ивановну! Скажите, пожалуйста… Раиса Ивановна! Это она тебе поднесла персидский ковер? Это она подарила тебе серебряный сервиз? Не Булавин разве? Если мне с ним поссориться, то пиши пропало!

Закрывай лавочку! Сам знаешь, какие убытки мы понесли в прошлый сезон! И не дай бог, если Савва Андреевич узнает о вашей проделке с кроваткой…» — «Странное дело! Я то здесь при чем? — удивлялся и разводил руками Сергей. — Это ж бабьи интриги!» — «То-то бабьи… Все вы — бабы, как дело дойдет до чужого успеха!» — вздыхал Зараев. «Надеюсь, ему не рассказали…» — тревожился младший. «Что я, враг себе, — отвечал старший, — только, кроме меня, найдутся языки. А то и сама расскажет… У них, слышь, завязалось!» — и с опаской косился по сторонам. В театре ведь не только острые языки, но и чуткие уши…

«Черт знает, что такое! — Сергей был крайне подавлен подобным заявлением. — И угораздило их перед моим бенефисом такую кашу заварить! Полина мне руки вчера не подала, когда вызывали после спектакля!» — «И поделом, — еще больше сердился отец. — Не связывайся с бабами! Не пляши под их дудку!» — «Выходит, она уже принята в труппу? Дело решенное?» — «И подписанное, голубь мой! С публикой не поспоришь…» — Вавилов прихлопнул ладонью лежащие перед ним бумаги, словно сам только что подписал распоряжение о зачислении Полины Аркадьевны Муромцевой в труппу Североеланского театра, и с торжеством в голосе уточнил:

— Именно после «Отелло» антрепренер принял ее в труппу, и она сразу же заняла в театре место примадонны и не отдавала его никому до самой гибели.

— А что Шапарев говорит по поводу смерти Муромцевой? — спросил Тартищев.

— Он, между прочим, тоже не верит, что Полина Аркадьевна отравилась. Про зубные «капли» он не слышал, иначе обязательно вспомнил бы. Об отношениях Муромцевой с Булавиным ему тоже многое известно, причем в таких подробностях, о которых только женщина может рассказать. Но особой симпатии к Булавину он не испытывает. Называет его то славянский шкаф, то мастодонт.

— Чем же ему Булавин так не угодил?

— Все по той причине, что Полина Аркадьевна едва перенесла их разрыв. Сильно нервничала, жаловалась на головные боли. Даже хотела бросить театр и уехать за границу. Но это знал только Шапарев. На людях она свои переживания скрывала, не плакала, не жаловалась.

Вела себя подчеркнуто весело. И молодого себе дружка завела, чтобы заставить Булавина ревновать с той же силой, с какой она ревновала его к Луневской. Но, по словам Шапарева, этот мальчик был всего лишь декорацией, которую она постоянно задвигала, если не нуждалась в ней. Близких отношений у них не было. Я встретился с ним. Зовут его Семен. Фамилия — Рогозин.

Двадцать два года от роду. Муромцеву до сих пор боготворит. Говорит о ней с придыханием в голосе. И носом хлюпает, как барышня… И внешне на барышню сильно смахивает. Этакий голубоглазый и белокурый херувим с бараньими кудряшками. Ему пастушков играть в водевильчиках, а не в любовниках знаменитых актрис значиться!

— Нет, Иван, театр вовсе не твое призвание! — ухмыльнулся Тартищев. — Ты ж нам весь интерес к искусству отобьешь такими вот подробностями!

— А вы меня туда больше не посылайте! — буркнул Иван. — Я уж как-нибудь… На Разгуляе, на Покровке… По притонам или борделям пройтись! Там люд простой, понятный… А за кулисами? Тот же бордель, только красивыми тряпками прикрытый. Оттого еще срамнее все и пакостнее!

— Хорошо, освободим тебя от высокого искусства, — пообещал Тартищев, — но все же, кто мог подсунуть Полине Аркадьевне эти «капли»? Кому она так мешала, что потребовалось нанять Анатолия Гиревича, причем за большие деньги, чтобы тот украл яд у Мейснера? Похоже, что отравление Муромцевой очень тщательно готовилось. Это уже не случай с подпиленными досками. Муромцевой желали не провала, а смерти! Но кому все ж она так досадила? Судя по твоему рассказу, Иван, ее многие в театре не любили…

— Даже больше… Ненавидели!

— Режиссер… Директор театра… Антрепренер…

Эти вряд ли! На спектаклях с участием Муромцевой всегда был аншлаг, билеты раскупались в начале сезона, в прошлом году ввели даже абонемент .. Им было просто невыгодно убивать курицу, которая несла золотые яйца! Может, кто-то из актрис? Та же Каневская, к примеру? Вполне вероятный посыл! Но тогда почему убрали саму Каневскую? И вовсе непонятна гибель Ушаковой?

— Анна Владимировна, по словам Вероники, была одной из немногих актрис, которая ладила с Муромцевой и очень плакала на ее похоронах, — подал голос Алексей. — Думаю, нельзя отметать версию, что мстят все-таки Булавину.

— Но с какой стати? — Тартищев потер шрам на лбу. Первый признак, что мысли у него в беспорядке и логический ряд никак не желает выстраиваться. — Известно, что после смерти Полины Аркадьевны Савва Андреевич несколько охладел к театру, и это тотчас сказалось на актерах. В этом сезоне театр понес массу убытков. Зрители, которые съезжались со всей округи и давали огромные сборы, забыли в него дорогу… Может, причина в этом?

— Да, Шапарев жаловался: ложи и даже балкон пустуют, — Вавилов усмехнулся. — Кто-то подложил театру бесподобную свинью! Высокие гости перестали откупать места и ложи на сезон, как прежде. Даже бенефисы проходят при полупустых залах. Актерам больше не подносят богатых подарков. Некому подносить.

Старик вздыхает, что со смертью Муромцевой из театра ушел восторг! Стало скучно и неинтересно! Пыльно как-то!

— Да-а, — протянул Тартищев, — без примы уже не будет того успеха и того настроения при открытии театра, которого ждал Булавин. Конечно, народу набьется полный зал, на Великого князя поглазеть, Савве Андреевичу свою преданность показать, но все понимают, что без Полины Аркадьевны даже новое здание не скрасит убогость и слабость труппы. — Он обвел сердитым взглядом агентов, словно от них зависело состояние дел в театре. — И что ж это за тварь такая неуловимая завелась? Две недели мыкаемся, а что о нем знаем? Пожилой, среднего роста, борода, усы. Пальто, котелок… Да таких типов повсюду, что псов дворовых. Разве только имя у него замечательное. И впрямь, как у пуделя.

Жако! Может, от имени Джакоб или Якоб? А может, Яков, Яшка? — Тартищев вопросительно посмотрел на агентов, но они лишь пожали плечами, зная по опыту, что клички прилипают к человеку, зачастую вопреки всякому здравому смыслу. И Любка могла прозвать своего кавалера Жако хотя бы по причине его носа, который напомнил ей клюв любимого в детстве попугая.

— Певичка сообщила, что он вроде хромал, когда к экипажу подбегал? — вмешался Иван.

— Ну и что? — посмотрел на него Тартищев. — Он ведь из окна выпрыгнул на каменный тротуар. Вполне мог ногу ушибить, поранить… Через день, два от его хромоты и следа не останется. А мы сдуру на всех хромых охоту откроем. Конечно, и эту примету не стоит сбрасывать со счетов. Корнеев, — он посмотрел на агента, — с завтрашнего дня ты театром займешься, а то у Ивана вон крапивница на заднице высыпала от общения с искусством. Приглядись, вдруг какого подходящего под наши приметы господина обнаружишь, а если еще и хромоногого, то и вовсе тебе цены не будет! Только осторожнее, чтобы никто и ничего не заметил.

— Да есть у них хромые, — подал голос Иван и принялся загибать пальцы. — Первый — пожарный.

Ногу повредил, когда споткнулся о свой же ящик с песком. Уже дня три хромает… Второй — Гузеев, суфлер.

Лет двадцать назад свалился в яму для оркестра… Третий — сам Шапарев. Говорит, подагра замучила… Четвертая — жена антрепренера. Уже никто не помнит, какая по счету. Пляшет в кордебалете. Растянула ногу на репетиции. Всю неделю скачет за кулисами с тросточкой…

— Тэ-экс! — усмехнулся Тартищев. — Особенно последняя кандидатура нам подходит. В балетной пачке и с бородой! Очень мило!

— Вы ж просили всех хромых назвать, я и назвал, — обиделся Иван. — Только в театре бабу запросто в мужика превратят и наоборот!

— Хорошо, Корнеев завтра же проверит всех, в том числе и даму, на предмет алиби, а сейчас доложит нам, как обстоят дела с ближайшим окружением всех фигурантов, проходящих по последним делам об убийствах актрис, — произнес Тартищев официальным тоном и вновь строго глянул на встрепенувшегося Корнеева.

— К сожалению, Федор Михайлович, ничего интересного не удалось обнаружить! — вскочил на ноги Корнеев. — Мы прочесали по спискам всех до единого, но не нашли человека, который был бы знаком со всеми проходящими по этому делу субъектами одновременно или вращался в их кругу. Есть, конечно, кое-кто, но это на уровне парикмахеров, банщиков, официантов… И если, допустим, какой-то тип знает Мейснера, то не знаком с Журайским. А если знает Мейснера, Журайского, Зараева, Каневскую, то в первый раз слышит о Курбатове.

Или, наоборот, встречался с Курбатовым, Мейснером, бывал на спектаклях в театре, но о Журайском наслышан только из газет. Вот такой сумасшедший дом получается!

— Но все же будем продолжать искать! Отрицательный результат в нашем деле тоже результат!

Тартищев вновь подвинул к себе бумаги. Посмотрел на своих агентов коронным взглядом исподлобья, но на этот раз он был скорее усталым, чем грозным. И неожиданно попросил:

— Алексей, вели вестовому самовар поставить!

У меня бублики свежие завелись. Чайку попьем, а потом уж дальше разговор поведем…

Но только ни Федору Михайловичу, ни его сыщикам не удалось в этот вечер ни чаю попить, ни бубликов отведать. Через десять минут после этих слов Тартищева на пороге его кабинета возник агент Черненко с пере вязанной рукой и сообщил, что во время установки декораций к спектаклю неожиданно обрушилась фанерная «стена» замка. Черненко успел оттолкнуть Буранову в сторону, но при падении актриса сломала ногу, сам он — руку, директору Зараеву, которому вздумалось оказаться в этот момент на сцене, ушибло спину и, кажется, повредило позвоночник. Все остальные, кто в это время был рядом с пострадавшими, отделались сильным испугом и ушибами разной степени тяжести. Но переполоху эта авария наделала изрядного. Репетиция вмиг прекратилась, актеры почти в панике разъехались по домам. Турумин в шоке, ругается, как извозчик. Антрепренер пьет стаканами коньяк и валериану. Зараева увезли в больницу и поместили в той же палате, в которой недавно лежал его сын…

— Ты считаешь, что это покушение? — приподнялся над столом Тартищев.

— Несомненно, — ответил Черненко, баюкая уложенную в лубок руку. — Тросы лебедки, на которых переносили декорации, оказались подпиленными. Я это тотчас проверил и оформил протоколом в присутствии понятых.

— Неужто покушались на Буранову?

— Нисколько не сомневаюсь, — подтвердил Черненко, — но случайно поймали двух зайцев. Софья Семеновна, бесспорно, уже не в состоянии играть в премьерном спектакле, и вдобавок Зараева надолго вывели из строя. А у него перед открытием театра не меньше работы, чем у режиссера. И, вернее всего, даже больше!

— Нет, все равно не могу поверить, что кому-то помешал новый театр! Ерунда полнейшая! — Тартищев горестно вздохнул. — Но есть же и этой ерунде объяснение! Непременно есть! — И строго посмотрел на своих агентов. — Думайте, господа хорошие! И тому, кто найдет разумное объяснение подобной сумятице, выпишу премию. Вы мое слово знаете!..

И уже через десять минут коляска Тартищева мчалась по направлению к театру. В ней помимо мрачного начальника сыскной полиции находились Колупаев, Поляков и Корнеев. Только Иван избежал участи общения с творческой братией по причине того, что начальство определило ему новое задание…