Любовь и ревность. Хроники

Лагутин Геннадий

Маори Рене

Старцев Леонид

Элькис Орли

Вторая книга серии "Срез тысячелетий" вобрала в себя лучшие триллеры и детективы на тему любви и ревности по итогам одноименных литературных конкурсов "Хранителя Идей" в 2010 и 2011 годах.

 

Рене Маори

Самый страшный страх

Предвечернее солнце низко ползло над горизонтом, подсвечивая рыжим, провисшую облаками даль. Я сидел у окна столовой, рассматривал небо через пузырчатое, неважного качества, стекло и теребил руками занавесь. Если сказать точнее, я пребывал в состоянии близком к трансу. В том самом блаженном состоянии, когда лень даже думать. Многое ли было нужно мне в этот момент? Ощущать себя живым, способным любоваться всей этой красотой, которая разворачивалась за окном, словно на экране телевизора. Ощущать мягкость ткани, в иные моменты спасающей меня от вторжения внешнего мира. Я сам выбирал ее. Когда занавеси были задернуты – комната окрашивалась в тусклый красноватый цвет, словно за окнами, даже в самый полдень, начинался закат. А следом подходила и ночь, надежно укутывающая меня от всех страхов резкого дневного света. В пасмурные дождливые дни занавеси наоборот становились лишним препятствием. И тогда я отдергивал их, и надежно закреплял петлями из витого золотистого шнура.

В этот день моя болезнь отступила настолько, что я мог любоваться почти чистым небом и заходящим солнцем. Это был один из немногих дней, в которые я чувствовал себя почти таким же, как все. Говорю почти, потому что с самого утра не было приступов паники и удушья. Но, все равно, созерцание солнечного дня, пусть и идущего на убыль, я осознавал как подвиг, как подвиг человека, вступающего в холодную воду и при этом смертельно боящегося этой воды.

В комнате темнело. Но когда последний луч солнца, отразившись от стекла, ударил в цветущий за окном куст сирени, и заставил ее вспыхнуть как факел, привычная дрожь потрясла меня. Электрическим током пробила все тело от головы до пят. В ту же секунду онемели кончики пальцев, которые автоматически уцепились за край занавеси, которую только что любовно гладили. Кольца легко скользнули по карнизу, и я оказался в темноте. В сущности, я сделал то, что и должен был сделать – задернул занавеску. Но если вы можете понять, как это сделали, то я не осознал своего движения, и только подивился тому, что так быстро стемнело. Судорожно со всхлипом вдохнул воздух, ожидая продолжения припадка. И понял, что продолжения не будет. Начавшийся было приступ – увял.

Далеко, где-то за оградой моего сада послышался шум автобуса, последнего автобуса на сегодня. Это тихое жужжание странным образом повернуло мои мысли в другом направлении. Я представил сад, металлическую ограду, за ней резкий спуск к дороге, а на этой дороге автобус. Но как бы я не силился представить себе этот автобус – у меня ничего не получилось. Я знал, что за время моего заточения автобусы стали другими. Они не могли не измениться, менялось все. Но я уже пять лет не видел автобусов. И внезапно понял, что отстал, катастрофически отстал от жизни. Меня это не потрясло, и не опечалило. Так же спокойно я воспринимал себя прошлого и себя настоящего. В прошлом я был владельцем текстильной фабрики. Я был здоров. Сейчас, я болен и имею только этот дом, сад и оранжерею в саду. Только по этой территории я перемещаюсь. Врачи называют мою болезнь некрасивым словом агорафобия. Нет, я не сожалею о прошлой жизни. Некогда предаваться сожалениям. Большая часть моего времени посвящена страху. Точнее страху перед страхом, как бы смешно это не звучало.

Предчувствие припадка испугало меня почти до беспамятства. Такие предчувствия в последнее время посещали меня все чаще и чаще, и я уже не мог разобраться – где болезнь, а где мой собственный страх. Это было напоминанием, что жизнь движется к завершению. Я хрупок, и любой сдвиг неустойчивой реальности способен меня убить. Смерть останавливает мгновение, и навсегда оставляет его таким, каким оно оказалось в последний миг бытия. Я утешал себя тем, что остается общая картинка жизни, взятая в целом – от начала ее и до конца. Но в глубине души понимал, что на самом деле я останусь в вечности вот таким – испуганным, с перекошенным от ужаса лицом. И в этой картине уже ничего не придется дорисовывать.

В кухне приглушенно играло радио. Наверное, Мина готовила ужин. Мне не очень везло с кухарками, но эта сумела задержаться на долгие пять лет. Когда я смотрел в бесстрастное темное лицо старой немки, то видел в нем только первобытное упорство, с каким она цеплялась за жизнь, собираясь пережить, как видно, и меня и этот дом, и самое себя. Она терпела мои капризы, и постепенно прибрала к рукам всю работу, заменив собой и садовника, и уборщицу. Работала она жадно, с каким-то неведомым мне упоением. Словно стирка белья или прогулка с пылесосом, были насущной необходимостью для ее старого тела. Если моя реальность могла существовать только на грани видений и фантазий, то свою она не только удерживала крепкими руками, но и создавала, громыхая по утрам ведрами и щетками. Мина постоянно делала вид, что я для нее, всего лишь объект, который следует обслуживать.,. и только. Работай она в церкви – точно так же смотрела бы и на бога. Зная о нем всю подноготную, надежно скрывала бы эти тайны глубоко в сердце. Но, как бы там ни было, она не уволилась, когда я остался один три года назад, за что я был ей безмерно благодарен.

Болезнь наградила меня чутким слухом. Поэтому скрип башмаков по гравиевой дорожке, ведущей к дому, я услышал почти сразу. Кто-то уверенно шел к двери, но, не дойдя пару шагов, почему-то остановился. Или затаился. Затаился и я, пытаясь уловить любой шорох.

 И вздрогнул, когда через минуту по всему дому раскатился звон дверного кольца о медную дощечку. На двери был и обычный электрический звонок, кольцо же висело только для украшения, и уже давно никто не позволял себе такой вольности – предварить свое появление колокольным звоном.

– Стучат! – тут же откликнулась Мина. – А у меня все руки в муке.

– Открою, – буркнул я.

Человек на пороге был мне не знаком. И в то же время, мне показалось, что я его где-то видел. Такое впечатление производят лица, которые часто мелькают на экране.

-Здравствуйте, – сказал он и кивнул. Его кивок можно было принять за полупоклон, – Я – Марк Бережинский – адвокат. Мне нужно поговорить с Антонией Вебер.

– Это моя жена, – автоматически ответил я, невесть каким образом припомнив ее девичью фамилию. И вдруг произнес то, чего никогда бы не произнес при сходных обстоятельствах. Не иначе, как было в нем что-то, будившее во мне любопытство. – Но… давайте поговорим в доме. Понимаете, мы… мы давно уже не живем вместе.

Провожая его в кабинет, я задавал себе один единственный вопрос – что же такое случилось, что я не только сам открыл дверь незнакомцу, а еще и сам пригласил его внутрь жилища. Но, дело было сделано, и в случае непредвиденного поворота событий, я мог уповать только на верность Мины.

Гость уселся на стул с бархатной спинкой, на тот самый, что вечно пустовал, хотя и предназначался для гостей, и начал озираться, подробно разглядывая каждый предмет. Это не говорило о его хорошем воспитании. Для того, чтобы рассмотреть портрет моей бывшей жены, висящий на стене, он заерзал на стуле и попытался развернуть голову на сто восемьдесят градусов. Хорошо, что это ему не удалось, иначе Мине прибавилось бы работы. Я, молча, ждал, пока он освоится в незнакомом помещении, а потом спросил будничным голосом:

– Так чем я могу быть Вам полезен? Марк?

Он встрепенулся, словно вспомнил, что пришел вовсе не для любования моей скромной обстановкой. И тихо спросил, почему-то поглядывая на полуоткрытую дверь:

– Антония Вебер, ваша жена – она сейчас здесь?

– Нет, – сухо ответил я. – Мы… расстались. Она уехала три года назад.

– Мне поручено ее разыскать, – сказал он. – Я должен найти ее.

– Ничем не могу вам помочь. Ее здесь нет, и где она — не имею понятия. Я болен и из дому не выхожу. Если у вас для нее хорошие новости, то желаю найти Антонию как можно скорее. Если же нет…

Я не успел договорить, у дверей послышалась какая-то возня, и тут же раздался звон битого стекла. У порога стояла Мина, а у ее ног валялись осколки стеклянного блюда. Но самым удивительным оказалось выражение ее лица. Всегда непроницаемое – сейчас оно все светилось священным ужасом, а глаза перебегали с лица гостя на портрет Антонии.

Преувеличенно бодрым голосом я сказал ей:

– Накрывай стол на двоих. Гость остается на ужин. И не переживай ты так, из-за этого блюда. Разбилось и разбилось. Завтра пойдешь и купишь новое.

Я успокаивал Мину, а сам думал о том, что сейчас скажу нежданному гостю. Потому что в тот момент, когда разбилось блюдо, я проследил за взглядом служанки, и понял все – лицо гостя и лицо моей жены на портрете были почти идентичны. Это было то самое сходство, которое не позволяет ошибаться в кровном родстве. Излом бровей, разрез глаз, форма губ. Только овал лица у Марка был другим, жестче с упрямым мужским подбородком. Возможно, что мой гость и был адвокатом, но, скорее всего, что нет. Потому, что в первую очередь он был братом моей жены.

– Итак…, – произнес я, словно продолжая прерванный разговор. – Марк и Антония… как же я сразу не догадался?

Уличенный во лжи, Марк не стал изворачиваться или оправдываться:

– Да, мы близнецы, – подтвердил он. – Наш отец увлекался древней историей и имел своеобразное чувство юмора.

– Но, я никогда не знал, что у Антонии есть брат. Да еще и близнец. Мы прожили с ней достаточно долго, почти четыре года, чтобы не скрывать друг от друга самые невинные вещи, такие например, как наличие брата-близнеца.

 Мои губы произносили ничего не значащие фразы. Внешне я был спокоен, хотя за этой маской бушевала настоящая буря. Этот человек всколыхнул в моей душе все то, что я желал бы забыть.

 – Сестра сбежала от своего первого мужа Эриха Вебера, когда я заканчивал университет. С тех пор мы больше о ней ничего не слышали. Муж ее искать не стал, он умер через три месяца после ее побега от загадочной опухоли в ноге. Врачи говорили – какая-то молниеносная форма рака.

– Да-да, – кивнул я, и уже совсем не понимая, что мелет мой язык, добавил. – Покойники не очень охочи до поисков. Вот как, значит, у нее был муж. А мне она говорила, что Вебер ее девичья фамилия… Хотя, какое это имеет значение. Девочка боялась, что если я узнаю о ее родственниках, то непременно вылезет и этот самый муж. Она ошибалась, мне никогда не было дела до ее прошлого. С ней могло быть только настоящее. И оно было! – я почти выкрикнул последнюю фразу. – Было!

Марк очень странно на меня посмотрел и вдруг засобирался:

– Ну, раз Вы ничего не можете о ней сказать, то я пойду. В вашем городе есть какая-нибудь гостиница неподалеку?

– Нет-нет, – возразил я. – Вы – родственник. А значит, ночевать будете здесь. Наверху есть три отличных спальни для гостей. А в столовой накрыт богатый стол. Мы вместе поужинаем и поговорим.

Я не знал, для чего я это делаю. Но глубоко в душе понимал, что не хочу отпускать его. Живое напоминание о моей прежней жизни. Я узнавал Антонию в его интонациях, жестах. Я видел ее глаза и ее улыбку, твердо зная, что скоро придет боль и страх, сопровождавшие меня в прошлом. Но я не желал думать об этом сейчас, испытывая невероятный подъем духа, граничащий со счастьем, и лишь хотел продлить это состояние.

Марк согласился на удивление легко. Словно он и рассчитывал на такое предложение. И в другое время, возможно, мне бы это показалось подозрительным. Но не тогда. В тот момент, я словно возвращался в свое прошлое, где не было ни болезни, ни переживаний.

Ужин прошел в молчании. Мой гость слишком проголодался, чтобы вести за столом непринужденную беседу. Я дал ему время насытиться, и вернулся к разговору только за чаем. После ужина я обычно пью чай. Не какой-то там жидкий липовый отвар, а крепкий и душистый китайский чай с жасмином. Это правило ввела еще Антония, любившая после ужина погулять пару часов в саду, а то и поехать куда-то на всю ночь. Она говорила, что чай ее бодрит. Марк тоже пил чай с наслаждением, из чего я сделал вывод, что эта традиция восходит к тем далеким временам, когда семейство Бережинских собиралось за одним столом.

– Итак, – продолжил я, прихлебывая из чашки. – Вы решили заняться поисками сестренки. Похвально. Но, если учесть, что она пропадает уже во второй раз, и вы так и не напали на ее след, то можно сделать вывод – она умеет скрываться.

– В этот раз мне повезет, – упрямо ответил Марк. – Я уже почти точно знаю, где она.

Сердце ухнуло куда-то в живот, и я чуть не поперхнулся. Отдышавшись, вежливо спросил:

– И где же она, по-вашему?

– Есть наметки, – туманно произнес Марк в сторону. – Но, пока лишь наметки. Я вот думаю, какой нужно быть дурой, чтобы покинуть такой уютный дом и такого уравновешенного спокойного человека как вы. Разве только…, - он замялся. - Вебер ее бил.

Я грустно посмотрел на него:

– Понимаю, что вы хотите сказать. Но я никогда не тронул ее пальцем, не повысил голоса. Наоборот, я считал ее своим выигрышным билетом, своим капиталом. Я усыпал ее подарками и драгоценностями. Но она почти ничего не взяла с собой. Только один маленький чемодан. Вы можете подняться в ее бывшую спальню и убедиться. Я даже велю постелить там для вас постель. Вы получите уникальную возможность увидеть все своими глазами. Да-да, я ничего не изменил там – все осталось, как было при ней.

В моем голосе проскакивали просительные нотки, и я начинал себя за это ненавидеть. Но больше, чем уважение к себе самому, мне нужно было его доверие. Я вспомнил эту комнату. Вспомнил, витающий там, слабый аромат духов, исходящий от платьев. Небрежно брошенный на спинку стула спортивный костюм, который я запретил стирать, еще сохранял изгибы Антонии. Я не заходил туда, и разрешал Мине делать только поверхностную уборку, чтобы как можно дольше сохранить иллюзию ее пребывания в доме. Сейчас я вдруг понял, что комната – лишь мавзолей моих умерших чувств. А этот человек, что сидел напротив, делал утрату еще горше.

– Вы ничего не знаете, – сказал я. – Вы не знаете, как было на самом деле. Хорошо, я расскажу все.

Последний проблеск здравого смысла прокричал мне, что не стоит этого делать. Воспоминания вредны для психики, а произнесенные вслух воспоминания могут свести с ума. Но так ли уж страшно для сумасшедшего сойти с ума?

– Я познакомился в Антонией через газету знакомств. Прочел маленькое объявление, подписанное именем «Анна». В нем не было обычных рассказов о себе – добрая, красивая, хозяйственная и прочее. В нем вообще ничего не было, кроме одной единственной фразы. «Познакомлюсь с умным мужчиной». Что она подразумевала под словом «умный» понять было сложно. Это стало ясно уже после нашего знакомства. Для нее умным был тот, кто не препятствовал ее свободе. В слово «свобода» она тоже вкладывала свой смысл.

Потом, когда мы были уже женаты, я узнал, что оказался единственным мужчиной, откликнувшимся на ее объявление. Остальные, видимо, не считали себя умными. А я попался как последний дурак. Но это было уже после.

А в первую встречу я был поражен красотой Антонии. Вы ведь помните свою сестру? Ее внешность, ее манеры вызывали восхищение у всех, кто ее видел. Эти черные волосы, эти темные глаза…, – я прямо взглянул в лицо Марка, и продолжил, – вот точно такие же, как ваши.

Он смутился, и знакомым движением поднес правую руку ко лбу, потер безымянным пальцем чуть заметную морщинку. Мне был знаком этот жест, я видел его сотни раз, когда на мои настойчивые вопросы Антония не желала отвечать. Это был жест смущения и замешательства. И он оказался тем самым катализатором, который заставил мою память нестись вскачь и без тормозов. Мимо всех тех ничего не значащих событий, прямо к апофеозу ужаса.

– Да, мы встретились и поженились. И были вполне довольны друг другом. – Безжизненно продолжил я. – Я гордился красотой своей жены, я делал все для того, чтобы эта красота блистала еще ярче. И сам вырыл себе могилу. На смену радости и восхищения пришел страх потери. Сначала это был маленький страх. Я начал замечать, направленные на нее, взгляды мужчин. В них сквозили те же чувства, которые я только что вам описал. Но проглядывало и другое – зависть, желание отнять ее у меня. Мне были понятны эти желания. Но, к ужасу своему, я заметил, что и Антония жадно ловила все эти авансы, расцветала от них. И все больше стремилась ходить в театр и на прогулки. На всякие глупые вечеринки. Словом, туда, где собиралась наиболее праздная публика. Наша совместная жизнь к тому времени приобрела уже черты рутины. Но Антонии всегда хотелось остроты ощущений, а что я мог ей дать сверх того, что давал? Вы же знаете, я болен. У меня агорафобия. В то время припадки случались реже и не были такими сильными как теперь. Но, все равно, каждый выход из дома становился для меня подвигом. И чем больше ей хотелось развлечений, тем тяжелее мне было ее сопровождать. И тем сильнее становился мой самый страшный страх – остаться одному.

Болезнь постепенно выдвигала все новые условия, хотя участившиеся припадки отвлекали меня от мыслей об Антонии. Сейчас, я иногда думаю, что и сама эта болезнь была защитной реакцией организма от более сильного яда – ревности. Когда тебе страшно выйти из дому, не думаешь о других переживаниях.

– То есть, вы хотите сказать, что не будь Антонии, вы никогда бы не заболели? – с легким сарказмом спросил он. – Вы ее обвиняете, вместо того, чтобы обвинить самого себя? Ведь это вы срубили сук не по себе, вместо того, чтобы найти жену тихую и домашнюю. Для чего вам понадобился весь этот блеск? Из всего того, что вы сказали, а наговорили вы много, совсем не следует, что вы любили ее. Подумаешь, оказаться брошенным мужем не так уж и страшно. Я понял – вы боялись общественного мнения.

Он вскочил и принялся расхаживать по комнате:

– Важны только ваши переживания. А почему бы и не подумать о ней?

– Да, – подтвердил я, – мои переживания мне важны. Что у нас у всех есть, кроме нас самих? Любил ли я ее? А вы как думаете? Хотя знаю, вы думаете, что чувства мои – это чувства собственника, но никак не влюбленного. Словно бы это разные вещи. Сейчас вы еще скажете, что если любил, то должен был отпустить и испытать по этому поводу тихую радость. И тогда я вам отвечу – вы не женаты, я это знаю. Только не женатый и не влюбленный человек, может придумывать такие глупости. Как только мы переносим свои чувства на другое существо – оно вместе с этими чувствами становится нашей эмоциональной собственностью.

– Возлюбленная и жена, зачастую являются совершенно разными женщинами, – парировал Марк. – На жену распространяются права собственности, на возлюбленную – нет.

– О чем мы спорим? – возразил я. – Она была для меня и тем, и другим. И мне ли не знать, что это такое? Но, продолжу... Антония все порхала, а я все глубже уходил в себя. Она мчалась днем по магазинам, а я оставался дома, представляя мучительные сцены ее измен. Она уходила вечером в театр с подругой, которая заезжала за ней. Я видел эту подругу, говорил с ней. Но после их ухода, мне мерещились отвратительные оргии с участием обеих. Нанять сыщика я не мог, так как умер бы, приняв правду из чужих уст. Пытался следить сам, но безрезультатно, потому что во время этих походов думал только о возможности приступа, и поэтому был невнимателен. Скажу честно, я боялся получить подтверждение. Вот такой я трус – боялся измены, боялся узнать о ней. Утешало лишь одно, Антония всегда возвращалась домой. Из магазинов с покупками, их театра с программкой и новым биноклем. Всегда-всегда при ней было какой-то предмет, подтверждающий ее искренность.

– Так что же вам еще было нужно?

– Покупки можно было сделать за полчаса, а она отсутствовала два. Программку можно было подобрать возле театра, а бинокль купить в киоске. Если бы мне не нужно было оправдываться, я выкинул бы программку, заявляю это вам честно. А она – приносила ее домой. Я мечтал поверить ей безоговорочно, но у меня ничего не получалось.

Так продолжалось два года. Я превратился в неврастеника, шарахающегося от собственной тени. Мое психическое здоровье ухудшалось. За два года совместной жизни, я, казалось, постарел на десять. Посмотрите на меня. Как вы думаете, сколько мне лет?

Марк внимательно оглядел меня с ног до головы:

– Знаете, я никогда бы не дал вам больше пятидесяти пяти, – заключил он, как видно, решив, что сделал мне комплимент.

– Мне тридцать девять, – печально ответил я. – Да-да, старше вас всего на восемь лет. Все эти страдания – вот они здесь. На этом самом лице. А вы заладили – не любил, не любил.

– Любил сильней, чем сорок тысяч братьев?

– Лаэрт, вы пришли меня убить? – кротко спросил я.

– С чего бы это? – Марк пожал плечами. – Не скажу, что вы мне нравитесь, но за это не убивают. Я только ищу сестру.

– Тогда продолжу. Надеюсь, что мой рассказ поможет ее найти. А если нет, то буду знать – я сделал все, что было в моих силах. Перелом наступил ровно пять лет назад. В какой-то момент меня настиг приступ такой силы, что я несколько недель не мог покинуть спальню. Антония не заходила, я и сам не хотел, чтобы она видела меня в таком состоянии. Мина приносила еду и убирала в комнате. Она тогда только поступила к нам на службу. Когда я, наконец, смог выйти, то с удивлением обнаружил, что Антония ведет себя натянуто и холодно. Даже проявляет враждебность. Она перестала рассказывать куда ходила, что делала во время отсутствия. Могла уйти утром, а появиться затемно. И совершенно не обращала внимания на мои укоры и увещевания. В какой-то момент стало ясно, что она радовалась моим припадкам, радовалась тому, что в такие дни мне ни до чего не было дела. Зато как она бесилась, когда болезнь отступала…, – я махнул рукой. – Да что там говорить — это был ад.

Еще два года прошли во вражде и ненависти. Но и это я мог бы стерпеть. Пока однажды…

Я умолк, не находя сил говорить дальше.

– Пока однажды… она не пришла ночевать. Не буду рассказывать, какую ночь я провел. Антония возвратилась поздним утром. Она… она смеялась мне прямо в лицо. Я сделал вид, что меня все это не трогает, хотя был готов растерзать ее, а заодно и ее любовника, который, так или иначе, должен был существовать. Но, когда Антония зашла в свою комнату, я подкрался к двери и запер ее снаружи. Три долгих дня я не покидал свой пост под дверью ее спальни. Сначала она кричала что-то, угрожала полицией. Но я твердо пообещал, что теперь она никогда не выйдет из дому. Что муж и жена – это одно целое. Раз муж сидит дома, то и жена должна делать то же. Боже мой, какие же раздавались вопли! Ее голос – всегда такой глубокий и грудной, срывался на визг. Сыпались проклятия на мою голову и на головы всех присутствующих. Все получили – Мина, кошка, разносчик из магазина, который не в добрый час позвонил в дверь. «Воспитательный момент?» – спросил он меня, фамильярно подмигнув. – «Желаю удачи!». Вероятно, весь город был в курсе ее похождений. Через три дня она сломалась. Попросила прощения, слабым голосом сказала, что умирает от голода, и я выпустил ее.

Она ела жадно, словно шелудивая бродячая собака. Куда только девался весь лоск и высокомерие? Сердце мое разрывалось между обидой и жалостью. И жалость победила. Я знал, что весь остаток жизни буду призывать ее к себе, но… я ее отпустил. Вот точно так, как вы давеча мне посоветовали. Ведь любил ее и желал ей счастья. Только спросил, есть ли у нее пристанище. Она кивнула и почти сразу же покинула этот дом. Больше я никогда о ней ничего не слышал. Вот и вся история.

Марк привстал со стула с таким необыкновенным выражением лица, словно он слегка тронулся.

– Вы подонок! – закричал он. И это была реакция, достойная брата такой сестры. – Вы старый ублюдок!

Его лицо исказилось, и в нем проступили незабываемые черты Антонии такими, какими они были в день нашей разлуки. И услышал ее голос: «Старый ублюдок! Что тебе от меня нужно?! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!!!»

– Ненавижу!!! – выкрикнул и Марк. Должно быть, это слово тоже было семейным.

Ее искаженное лицо, ее крики, ее ненависть – все это было тем самым кошмаром, который не оставлял меня еще долгое время. Эти крики снились ночами, заставляя вскакивать со своей одинокой постели с сердцем, бьющимся где-то в горле. В эти моменты я был способен выблевать собственное сердце, чтобы раз и навсегда прекратить мучения. Болезнь забивала эти воспоминания, да… Они слабели, бледнели, но никогда так и не исчезли. И вот сейчас этот дубль, это ничтожество, этот Марк возвращал меня на круги ада.

– Вы, вы довели ее до всего этого… Несчастный эгоист!

– А как же Вебер? – ядовито спросил я, сдерживая изо всех сил дрожь. – Он тоже был виноват? И вот результат – Вебер мертв, я болен и стар, хотя не прошел еще даже половину своей жизни. В моем роду все жили долго. Не знаю, как там Веберу на том свете, но я еще здесь и продолжаю ее любить. Когда-нибудь она все равно вернется, несмотря на все слова, которыми вы меня сейчас заклеймили.

Марк ринулся к двери, но я удержал его:

– Погодите. Вы еще знаете не все. Незадолго до расставания, я выстроил в саду оранжерею. Антония очень любила тропические растения. Прямо в оранжерее, она устроила себе уголок, где читала, писала что-то. В какой-то момент она даже начала проводить там больше времени, чем в доме. Наверное, влажность и духота оранжереи благотворно сказывались на ее организме. Я бы не выдержал там и получаса. Скажу вам, что после ее ухода, я не заходил в оранжерею и ничего не трогал там. Думаю, что Антония писала дневник. И, если она его писала, то он должен быть там, в ящике стола. Смею предположить, что в нем может оказаться намек на то, откуда следует начинать поиски. Вы, конечно, спросите, почему я этого не сделал? Я же отпустил ее, зачем же было искать?

Марк замешкался. Было видно, что в нем борется желание уйти с желанием увидеть дневник сестры. Все это попеременно отражалось на его физиономии. Наконец, любопытство взяло верх.

– Хорошо, – сказал он, – давайте сходим в оранжерею. Прямо сейчас.

– Конечно же, сейчас, – ответил я. – Днем я избегаю выходить.

В доме почти не было зеркал. Открывающееся в них дополнительное и почти бесконечно пространство, оказывало странное воздействие во время приступов. И Мина вынесла все зеркала на чердак, оставив лишь одно в прихожей, где я бывал редко.

Я задержался в прихожей, разыскивая ручной фонарь на полке для шляп. И, конечно же, невольно взглянул в огромное напольное зеркало. В приглушенном свете я увидел свое бледное, лишенное загара лицо, напоминающее гостя из потустороннего мира. А за своей спиной, ту, которую я желал бы видеть больше всего, или не желал бы с той же интенсивностью. Марк пошевелился, и наваждение рассеялось. Как бы ни были они похожи, но он был другим человеком, к тому же мужчиной.

– Пошли, – сказал я, подхватив фонарь.

Сад встретил нас резким холодом, хотя уже была поздняя весна. Трава в свете фонаря казалась мокрой и жесткой. Вездесущая сирень мазнула меня по лицу соцветием, оставив неприятное чувство чужеродного прикосновения. От неожиданности, я сошел с дорожки и увяз в мягкой сырой земле правым башмаком.

– Что случилось? – подал голос из темноты Марк.

– Ничего особенного. Я разучился ходить. – Ответил я с неопределенным смешком. Меня душила досада на свою неуклюжесть. Не так, совсем не так должен был шествовать гордый человек, оскорбленный в лучших чувствах.

Темный прямоугольник оранжереи был виден от самого дома. Это строение было моей гордостью – я сам спроектировал его. Огромный стеклянный параллелепипед весь блиставший окошками, вставленными в чугунные рамы. Рамы отливались по моему рисунку – это были цветы и литья, причудливо сплетенные в узор. Все строение выглядело блестящим кружевом, сотканным из темного металла. Но самой главной находкой было то, что огромные ящики для почвы были зарыты в землю примерно на полтора метра, и еще почти на столько же возвышались над поверхностью. Деревьям с глубоким укоренением это давало максимальную свободу, и они росли себе на приволье. Некоторые пальмы вздымались почти на четырнадцатиметровую высоту, и касались листьями потолка. Это великолепие стоило мне огромных денег и основательно истощило капитал, оставшийся после продажи фабрики.

Когда-то оранжерею обслуживал специально нанятый человек. Теперь ею занималась только Мина. Хорошо, хоть искусственное солнце работал бесперебойно. Это была цепочка ламп, включающихся попеременно. Их расположение повторяло естественный путь солнца, а интенсивность освещения и обогрева варьировалась в зависимости от времени суток. Внутри была еще целая система обогрева и полива. Это был, созданный мной тропический остров, которым я гордился, но не любил. Я построил этот рай для Антонии, которая приняла его, как и все остальные мои дары, со сдержанной улыбкой, а потом превратила в свое убежище. Хотя ей не от чего было убегать.

Мы поднялись по ступенькам, ведущим в помещение, и я отпер стеклянную дверь. В оранжерее было темно, она освещалась только светом луны, смотревшей сквозь прозрачный потолок. Но и этого света было достаточно, чтобы увидеть густые заросли растений и горку из камней с искусственным водопадом.

Марк присвистнул.

– Целый сад, – пробормотал он. И запах. Что это так пахнет?

– Клементина, – ответил я, включая ночное освещение. – Эта часть собственности, записанная на Антонию. Оранжерея – ее. Если она когда-то вернется или я умру, знайте – это ее. Или ее наследников, если таковые будут. – Я сделал ударение на слово «будут» – Все остальное я завещаю семье старшего брата.

Но Марк уже носился по помещению, разглядывая каждый цветок. Восхищаясь обеими статуями, и горкой из камней. Я дал ему время насладиться красотами, а потом позвал к дальней стене, где ветви и лианы сплетались так, что создавали какое-то подобие шалаша. Над его входом свисала на прозрачных нитках целая стая игрушечных колибри, а внутри прятался дамский письменный стол с ящиками. Все остальное пространство перед этим укромным местечком было свободно, лишь сбоку пристроилась прямоугольная клумба с яркими красными цветами, названия которых я не помню. Да маленький каменный ангел, опустив голову на сложенные ручонки, смотрел печальными глазами прямо перед собой. Я проследил за его взглядом и заметил в густой растительности топор, которым Мина обрубала сухие ветки. Это было так не похоже на ее сверхчеловеческую аккуратность.

– Вот ее стол, – сказал я Марку – Здесь, где-то в ящиках и должны быть записи. Если только, они и вправду существуют.

Он нагнулся и потянул за ручку:

– Заперто.

– Ключа у меня нет, – сухо ответил я.

Марк огляделся в поисках того, что могло бы заменить ключ. Я только пожал плечами. Он презрительно глянул, и вдруг, словно выплескивая все, что накопилось в нем за этот вечер, веско сказал:

– Найдем мы там что-то или нет – еще неизвестно. Но мне известно одно – Антония зашла в этот дом, тому есть масса подтверждений. Но нет ни одного, что она из него вышла. На днях я приведу полицию, и они все тут обыщут.

Я вновь увидел лицо той, которая могла бы произнести все это точно так же. Но, как видно, на этот день уже было достаточно привидений, последнее видение оказалось явно лишним, хотя, возможно, что виной тому была лишь влажная духота оранжереи. Знакомое чувство током пробежало по моему измученному телу, вызвав испарину на лбу. Просторное помещение оранжереи вдруг начало складываться как карточный домик, стены приблизились, грозя раздавить то, что от меня еще оставалось. Под удивленным взглядом Марка я медленно опустился на пол, смяв рукой мясистый цветок на клумбе. Он хрустнул под моей тяжестью, выплеснув на ладонь сок, отчего рука сразу стала липкой. Но среди стеблей и травы, я нащупал и еще кое-что. То самое, на что печально глядел маленький ангел.

– Устал, что-то. Посижу чуть-чуть, – прохрипел я. – А вы займитесь ящиком. Я не собираюсь здесь ночевать.

Марк кивнул, и вдруг нагнулся и заглянул под стол. Я вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что же он там увидел. Под дальней ножкой стола, невесть каким образом, застряла шпилька. Обычная металлическая шпилька, которой женщины закалывают волосы. Антония такими не пользовалась, она никогда не собирала свои волосы в пучок, давая им свободу рассыпаться по плечам. Наверное, шпильку потеряла Мина.

– Пойдет, – сообщил Марк и полез под стол.

Он там пробыл довольно долго, пытаясь вытащить свою находку. А потом я увидел, что он подался назад, увидел его пышную шевелюру, на которую и опустил топор. Я стукнул его слабенько, мягко, но кровь тут же залила шею и спину. А он сам повалился на бок как мешок с мукой. И тогда я ударит его еще раз, и еще. Удивляясь той легкости, с какой проламывались кости черепа. А кто-то еще мне говорил, что череп человека очень прочный. Кажется, это был наш семейный врач.

Я рубил и рубил, как мясник рубит голову свиньи. И все повторял:

– Я никому не позволю напоминать мне о ней. Не позволю, не позволю.

А потом вдруг оказалось, что все уже кончено. Я стоял над неподвижной, заляпанной кровью кучкой тряпья. Над всем тем, что минуту назад было Марком Бережинским. Стоял и думал о том, что сегодня ему не удастся переночевать в комнате своей сестры. В той самой комнате, откуда три года назад мы с Миной вынесли ее мертвое тело, высохшее от голода. Именно в тот момент я понял, что самым страшным страхом для меня было не одиночество, и не измены. Все это уже в прошлом. И как прошлое – оно давно уже побледнело и вымылось из души. На самом деле, больше всего я боялся напоминаний о ней. И ее лица, которое виделось мне в лице ее брата. Я не мог отпустить его, зная, что он будет бродить по миру, как живое воспоминание, возвращаясь ко мне в снах снова и снова. А я, сидя дома, буду знать, что не уничтожил его, и уже никогда не смогу это сделать.

Скрипнула дверь, и послышались шаги. Я обернулся. За моей спиной стояла Мина, и ни одна жилка не трепетала на ее бесстрастном лице. В правой руке у нее была лопата, а в левой лейка с водой. Воду она протянула мне.

– Помойте руки и лицо, – сказала она будничным голосом. – Вы весь перепачканный.

Я послушно принял лейку из ее рук, но не удержал, и она упала на каменный пол, расплескивая во все стороны воду. Перевернулась на бок, оставив темное пятно на камнях, словно растекшуюся кровь.

Мина задумчиво стояла над клумбой и качала головой, будто неслышно шепталась с ангелом, и не соглашалась с ним. «Нет-нет», – говорил ее жест, – «нет-нет». Но как видно, до чего-то они все-таки договорились, потому что старая служанка вдруг воткнула лопату прямо в центр клумбы. Я даже услышал, как хрустнули толстые стебли цветов.

– Похороним их вместе, – деловито сказала она. – Не по-божески это, разделять близнецов.

 

Кай Каренин

Пятая

Я в интернете. И ты тоже.

В принципе, мы все в интернете. Ищущие общения, хоть и не знающие имён своих соседей. Изголодавшиеся по развлечениям, хоть и живущие в двух шагах от парка аттракционов. В поисках любви или просто средства от скуки. Я тоже в поиске.

У меня такой план – найти одну-единственную. Любая мне не подойдет, мне нужна та самая. Блондинка или рыжая, высокая или не очень – я ещё не знаю, какой она будет.

В принципе, она может оказаться любой.

Например, Аня, двадцать три года. Она вроде милая, и я пишу ей сообщение. Она симпатичная, и я предлагаю ей встретиться. Она не против.

К сведению, я не ищу просто секс, мне нужно нечто другое.

В назначенное время Питер расплакался, и мы с Аней бежим в кафе. Я люблю дождь, и осень, и этот город – всё напоминает мне моего младшего брата. Именно осенью мы любили бродить по перекошенным улицам, обсуждать Лидваля или играть в футбол с малышней в каком-нибудь старом дворе. Никогда не смогу привыкнуть, что его больше нет. Мы могли весь день просидеть в осеннем парке и, захмелев от пива, перезнакомится со всеми девчонками, или обкатать на роликах полгорода. В любую погоду, даже в дождь.

Сейчас дождь за окном кафе, а напротив меня – Аня.

Аня говорит:

– А потом мы приехали в клуб и выпили там кучу коктейлей. Моя подруга познакомилась с каким-то парнем, а он пригласил нас на закрытую вечеринку. Там делают лучшую самбуку в городе.

Точно не знаю, какого цвета у неё волосы, но от неё очень пахнет коньяком.

– На той вечеринке я столько выпила! – говорит Аня, и, возможно, коньяк, который она пила, был не самым лучшим.

Это всегда происходит незаметно – привыкание. Кажется, ты просто немного выпьешь после работы, чтобы расслабиться, и постепенно это «немного» становится ежедневным ритуалом, твоей нормой. Проходит время, и вечер становится неполным без алкоголя.

– Я могу провести тебя в тот клуб, у меня там есть знакомый администратор, – говорит Аня, и к запаху коньяка примешивается запах глинтвейна, который она заказала.

Проходит ещё время, и алкоголь становится обязательным условием любого отдыха. Аня заказывает второй глинтвейн.

– Конечно, иногда я люблю просто провести вечер дома, попить пива, посмотреть какое-нибудь кино.

Я смотрю кино за окном. Там почти никого, и, честно говоря, я предпочёл бы сейчас оказаться по ту сторону стекла. Эта милая, симпатичная Аня продолжала рассказывать о своих клубных приключениях и алкогольных подвигах, а я представлял себя бегущим за дождем. Вдоль Фонтанки, в сторону Летнего сада. Не уверен, были ли ее глаза зелеными или карими, но знаю, что она пьет вермут, только если смешать его с тоником. Добегаю до Невы и обратно – виски только с колой. Стою, мокрый, за окном и смотрю на нас, сидящих в кафе, – очень любит красное вино. Она пьет шампанское только по праздникам и только в кругу родных и друзей, потому что оно на нее странно действует. От шампанского она быстро пьянеет и становится слегка буйной. А потом не помнит ничего.

Не думаю, что мы еще раз встретимся. Никак не могу представить себе отношения с девушкой, от которой несет алкоголем, когда ты ее целуешь.

У моего брата была такая подруга, любительница выпить. Я не против выпить, но это не то, что мне сейчас нужно, и я спрашиваю Аню:

– А ты смогла бы убить человека по пьяни?

2

Аня в прошлом, а я снова в интернете. Если что-то не получается с первого раза, не отчаивайся. Вот я не отчаиваюсь. Надо просто четко представлять себе свою цель, точно знать, что ты ищешь. Я точно знаю, что тут для меня еще есть варианты.

В принципе, тут для всех еще есть варианты.

Например, Алиса, двадцать один. Алиса – целеустремленная девчонка, она сама пишет мне. Судя по фотографиям, она была в Турции, и я отвечаю на ее сообщение. Она неплохо смотрится в купальнике, я согласен встретиться.

К сведению: мне нужно нечто другое, но я не против просто секса.

Время встречи; город вспомнил, что еще только начало осени, на чистом небе висит солнце, и асфальт дышит жаром. Душно, влажно, как в те дни, когда мы с братом ездили на Финский залив, чтобы успеть искупаться перед наступлением холодов. Каждая такая поездка могла быть последней в году, и мы старались получать максимальное удовольствие: прыгали, бегали как маленькие дети, играли в волейбол с незнакомыми людьми, прожигали жизнь, пока солнце прожигало нас.

Алиса прожгла меня насквозь. После короткого разговора, она сразу пригласила меня к себе домой, точнее, она сразу пригласила меня к себе в постель. Секс был безумным, я никогда бы не подумал, что так бывает. И даже сейчас, когда мы уже лежим на кровати и курим, она говорит о сексе:

– Ты пробовал попперс? С ним еще круче! Все ощущения как будто удваиваются. Нет, утраиваются!

Я смотрю на линии ее тела и ничего не чувствую. Она говорит:

– Я люблю грубоватый секс. Мне нравится, чтобы меня отшлепали.

Ее тело ухоженное и спортивное, гибкое и упругое. Может быть, до меня здесь уже побывало более ста человек. Может, все двести. Она говорит:

– Экстремальный секс очень заводит.

Может быть, даже под тысячу. Скажем так, Алиса очень гостеприимная. Она затягивается, выпускает дым и говорит:

– Иногда тянет на садо-мазо или групповуху. Я многое попробовала. У меня был любовник, которому нравилось удушение. Понимаешь? Это когда ты вот-вот кончишь, а я тебя при этом немного душу.

С некоторыми так бывает – всегда мало, всегда кажется, что можно было еще, и желательно как-то по-другому, по-новому. Изведать незнакомые ощущения, и, когда они станут изведанными, снова искать, снова пробовать. Хотеть до бесконечности.

Возможно, мы еще встретимся, но наши встречи не будут слишком частыми, ведь даже ребенок не стал бы кататься на каруселях круглосуточно.

У моего брата была подруга-нимфоманка, и я спрашиваю Алису:

– Твои любовники когда-нибудь умирали во время секса?

3

Интернет. Вводишь параметры, и сайт знакомств выводит список тех, кто может тебе подойти. Просто следуй списку. Вычеркивай из него Аню, вычеркивай Алису. Смотри, кто следующий?

В принципе, не важно, кто именно следующий.

Пусть будет Вера. Ей двадцать четыре года, и ее снимки сделаны профессиональным фотографом. Она спрашивает, какой у меня автомобиль, она спрашивает, кем я работаю. Интересуется, для чего я знакомлюсь, и, после долгой переписки, назначает встречу в ресторане.

К сведению: я знакомлюсь для своих, конкретных целей. И у меня Ауди А5 Sportback.

Ресторан оказался итальянским и дорогим. Устрицы, моцарелла Bufala Campana. Интерьер и элегантная Вера – все в итальянском стиле. Вера элегантно подбирает элегантной серебристой вилкой свежий базилик и говорит:

– Мне нравятся состоявшиеся мужчины.

Наверное, имеется в виду «состоятельные». Возможно, вилка на самом деле была серебряной. Вера элегантно смотрит на меня и говорит:

– Мужчины, которые могут позволить себе все.

Я вспомнил, как брат, окончив университет, устроился на свою первую работу и получил первую зарплату. Мы решили отпраздновать это и отправились в ресторан. Там, среди вальяжно рассевшихся и изысканно жующих дам и господ, мы не стали обедать или ужинать, а просто заказали огромную тарелку раков и не фильтрованного чешского пива. Это были самые вкусные раки и самое вкусное пиво в моей жизни. Наши бурная радость и громкое настроение выделялись на фоне безупречного поведения других, как пятно томатного соуса на белоснежной итальянской скатерти. Еще смешнее нам становилось, когда мы замечали, что официанты странно косятся на нас.

Официант принес карту вин, и Вера элегантно заказала Барбареско Гайя урожая тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Она говорит:

– Обожаю Барбареско Гайя.

Я думаю, что Аня обошлась бы мне дешевле.

– Одно из великих вин Италии. Великолепное, долгое послевкусие.

Вера очень красивая. Хотя не столько красивая, сколько красиво одетая и красиво выглядящая. Карпаччо из говядины сбрызнуто соусом из свежего лимона, и Вера говорит:

– Просто когда-то я встречалась с парнем, который владел итальянским рестораном. Представляешь, когда я застала его с другой, он подарил мне BMW в качестве извинения.

У нее ухоженные локоны цвета морозного каштана и глаза кристально-голубого цвета линз. Мне хочется убежать отсюда прямо в Италию, и Вера спрашивает:

– Тебе больше нравятся рубины или изумруды?

– Мне больше нравится Рубенс.

У нее великолепные руки, тонкие, изящные, в кольцах и браслетах из белого золота. Я смотрю на ее безупречный жакет цвета не совсем распустившейся сирени сорта Катерина Хавемейер, и мне кажется, что я одет слишком скучно.

– Когда мой бывший отменил нашу поездку на Мальдивы, я чуть с ума не сошла от злости. Я так люблю Мальдивы.

Острова, драгоценности, рестораны – я ощущаю себя героем средневекового французского романа. Есть такое выражение: «чувствовать себя не в своей тарелке», и оно сейчас как раз подходит. Не уверен, что мы встретимся еще раз, по крайней мере, не раньше, чем я получу зарплату. У моего брата была такая подруга – она никогда не видела метро изнутри. У нее отношения с твоими деньгами, а не с тобой, и я спрашиваю ее:

– А ты смогла бы убить человека ради денег?

4

Если ты ищешь в интернете любовь, то я хочу тебя предупредить: это не просто. Хочу тебя разочаровать: сразу ничего не выйдет. Хочу сказать: правило «кто ищет, тот найдет» в интернете не действует, тут находишь тогда, когда совсем не ожидаешь этого. Так что следуй списку без всяких ожиданий. Забывай Веру и выбирай Светлану, выбирай Ангелину.

Я выбираю Лилию, это мой номер четыре. Ей всего девятнадцать, и в этом есть какое-то очарование. Она любит клубничное мороженое, и ходить в кино, она любит целоваться, но не целуется на первом свидании.

В принципе, они все не целуются на первом свидании.

Лилия, Лиля. Легко общается, но долго не соглашается на встречу. Пришлось пообещать ей кино и мороженое. Пришлось пообещать, что не буду пытаться поцеловать ее. Эта девочка такая кокетливая, что, думаю, рано или поздно ее изнасилует какой-нибудь голодный женатик, потерявший терпение.

К сведению: я не приемлю насилие. И я не женат.

Лилия опаздывает. Я стою у кинотеатра, время несется по Невскому проспекту вслед за потоком машин до самого Дворцового моста, а оттуда на Ваську. Там, на Ваське, находится наш с братом универ. Он учился на юриста, а я на филолога. Наверное, студенческие годы были самыми беззаботными и весёлыми. Даже когда начиналась сессия, мы частенько торчали на набережной, считали волны и валяли дурака. Здесь, на гранитной границе «земля-вода», пожалуй, самая большая концентрация воспоминаний – именно у воды мы судорожно изучали конспекты перед экзаменами или шумно веселились после. Именно сюда мы приезжали, если надо было принять решение, поговорить о чем-то важном и серьезном. Иногда даже в выходные просто приезжали постоять тут. Не знаю, почему.

Не знаю, почему я пытаюсь все это рассказать Лилии.

Она воздушная, легкая, красивая, веселая, но совершенно не слушает меня. Я говорю:

– Я очень скучаю по своему брату, ты не представляешь, как сильно.

Она улыбается небу, слегка проводит пальцами по изгибу шеи и кокетливо произносит:

– Посмотри, вот здесь у меня очень сексуальная родинка.

Ее светлые волосы заигрывают с ветром:

– Тебе нравится моя родинка?

– Наши родители умерли много лет назад, брат был моим единственными близким человеком.

Она хватает меня за руку и говорит:

– Пойдем скорее за мороженым, а то кино сейчас начнется!

– А теперь его убили.

Лиля смотрит на меня, на секунду нахмурившись, потом заказывает мороженое, большой стакан колы и говорит:

– Я люблю романтические комедии.

– Точнее, его кто-то задушил.

– Обожаю Хью Гранта.

– В милиции не знают, кто бы это мог сделать, но говорят, что, скорее всего, это обычное бытовое убийство.

Свет в зале погас, на экране появились первые кадры, Лиля еле слышно потягивает колу через трубочку, и я шепотом продолжаю:

– Возможно, на почве страсти или ревности.

Хью Грант улыбается, кто-то из сидящих спереди шикает на меня, и я говорю:

– Они не уверены, но у них нет других версий.

Вот что отличало моего младшего брата от меня: он легко сходился с девчонками. Он мог запросто вскружить голову одной, а на следующий день свести с ума другую. Не специально-просто у него характер такой, легкий и игривый. Он наслаждался жизнью каждый день, каждую минуту, по-другому не умел жить, и если вдруг делал кому-то больно, то совершенно случайно. Как бы ни понимая, что его поведение может обидеть – ведь у него и в мыслях ничего такого не было. Поэтому он искренне извинялся, и было абсолютно невозможно не принять извинения, даже зная, что ситуация может в точности повториться.

Лиля была вся в фильме, а я продолжал думать об этом. Я, конечно, все прощал своему брату, он был моим единственным другом. А что, если кто-то не смог вынести его беззаботности? Что, если какая-нибудь девушка, гордая и ревнивая, не смогла стерпеть его неосторожной жизнерадостности? Лиля вела себя практически так же, как мой брат, и я шепотом спрашиваю её:

– Тебя когда-нибудь хотели убить за твою беззаботность?

Кто-то из сидящих спереди снова шикает на меня.

После кино мы гуляли. Я рассказывал о себе, и она смеялась. Я пытался поделиться с ней своей утратой, и она строила рожицы бегающему вокруг малышу. Когда я перестал пытаться, мы сели на скамейку, и она сказала мне:

– Я тебе очень сочувствую.

Может быть, стиль очаровательной дуры – это нежелание воспринимать негатив, который на нас сливают другие?

5

Господи, как мне одиноко.

Если тебе одиноко, приходи в интернет. Приходи, здесь что-нибудь для тебя найдется, обязательно. Худенькие или, наоборот, пышечки – это супермаркет любви. Гипермаркет счастья. Клик – и ты не одинок. Любишь ли ты выпить, потусоваться, хочешь ли влюбиться или ищешь только секс, без всяких чувств – здесь все есть. Вот Вика, вот Наташа – возьми.

В принципе, все, что нужно сделать – кликнуть.

Вот Марина. Клик, и Марина встречается со мной сегодня вечером.

Конечно, мне легче, чем тебе: мне не надо выбирать, ведь у меня есть список.

К сведению: это даже не мой список. Это его.

Я подумал, раз менты не могут никого найти, я найду сам. Этот список – переписка моего брата с пятью его девчонками. И, если в списке есть та скотина, которая его задушила, то я ее найду. Чувствую, что одна из пятерых – та самая. Этот список – топ-файф дам, обиженных жизнерадостностью моего брата, и одна из них, видимо, обиделась больше всех. Пятерка красавиц, задетых беззаботностью, одна из которых задета слишком. Одна из них – Аня, Алиса, Вера, Лиля или Марина.

Марина молчит, и я в нее влюбился. Вот так, с первого взгляда. Она безумно красива и невыносимо печальна; мы бродим по корпусу Бенуа, и где-то в районе «Похищения Европы» она смотрит на меня, за меня, на стену и дальше, бесконечно дальше – сквозь все, внутрь своей грусти. Кажется, что ей не надо ничего рассказывать, она уже все знает. Все понимает.

Мне звонит не вполне трезвая Аня и спрашивает:

– Может, встретимся?

Мне звонит Алиса, точнее, ее тело, и это тело спрашивает:

– Как насчет состыковаться?

Звонит Вера, точнее, верту Веры:

– Мальдивская кухня очень пикантная и разнообразная.

Звонит Лиля, она смеется в трубку.

Дальше, через залы, мимо висящих в тяжелых рамах судеб, мы идем, взявшись за руки, но мысленно. И взгляду, и чувствам здесь становится мало места, и мы, не сговариваясь, ускоряемся навстречу выходу, но вдруг Марина останавливается у Куинджи. Прозрачно-голубой пейзаж «Море. Крым», бесконечность формата пятьдесят четыре на сорок – вот куда бы хотелось сейчас деться.

– Я должна была исчезнуть, уйти от него.

Медленными, как в фильмах братьев Вачовски, шагами мы спускаемся по лестнице.

– Я должна была отказаться от него, и тогда он был бы жив. Я должна была сделать так, как они хотели.

На воздух, прочь от стен, лестниц и рам.

– Но я не смогла, я его любила очень.

Она идет вдоль канала, вдоль своей мысли, и я иду за ней, потому что боюсь, что между нами увеличится расстояние. Мне звонит совсем пьяная Аня и, заплетаясь в буквах, произносит:

– Мне реально жаль, что ты потерял брата. Честное слово.

Вот что я думаю: Марина – единственная подруга моего брата, которая не смогла бы его убить. Похоже, что она потеряла даже больше, чем я. Похоже, что для нее больше не осталось ничего важного, и, переходя дорогу, она смотрит на машины просто по привычке, а не для того, чтобы сохранить себе жизнь. Мне звонит голая Алиса и говорит:

– Я, конечно, не рубенсовская женщина, но нам вроде было хорошо вдвоем.

Мне звонит верту и говорит:

– Ты любишь рыбу? Fihunu mas – это рыба, запеченная с пастой чили, самая популярная мальдивская закуска.

Город внутри меня и, – через глаза – снаружи, улицами, дворами, по которым я иду за ней.

За Мариной – мне кажется, что она не все мне сказала. Я иду за ней не следом, а метров через сто – мне кажется, что она знает еще что-то, и я тоже хочу это знать. Я должен это знать. Она оборачивается, смотрит на меня обреченными зелеными глазами и заходит в подъезд. Звонит Лиля, и у нее отличное настроение.

Я останавливаюсь. Закуриваю, затягиваюсь, выпускаю кольца дыма в темноту, в которой зажглось желтое мутное окно. Наверно, это ее окно. Когда мы с братом были совсем маленькими, мы часто у окна ждали начала вечера. Это была наша игра: нужно было увидеть, как где-то зажегся свет, и кто заметит это первым, тот получает один балл. Мы на несколько часов прилипали к запотевшему стеклу носами, и изо всех сил вглядывались в фиолетовый воздух. Кто наберет самое больше число горящих окон, тот и выиграл. И он всегда выигрывал.

Марина не отвечает на мой звонок. Я делаю шаг, твердо, в сторону ее дома. Даже если ей будет больно об этом говорить, я всё равно должен спросить. Мне просто необходимо знать, я делаю ещё один шаг. Захожу в темноту подъезда, поднимаюсь на первый этаж, на второй – мне нужен пятый. Я думаю, откуда Аня узнала про то, что я потерял брата, и поднимаюсь на третий этаж, быстрее, ведь я говорил об этом только Лилии. Не знаю, с чего вдруг Алиса упомянула про Рубенса – на четвертый почти бегом – ведь про Рубенса могла знать только Вера. Я влетаю на пятый этаж и спрашиваю себя: кто эти они, которые хотели, чтобы Марина отказалась от брата? Бешено стучусь в дверь, за которой, по моим расчетам, должна была быть она, и эта дверь оказалась незапертой. Дверь, за которой должна была быть она, открывается передо мной.

Марина действительно была здесь. На полу посреди кухни, в крови, в неестественной позе, но все еще красивее других.

Красивее, чем Аня, держащая в руках нож для хлеба. Аня, забрызганная каплями, красными, как то вино, которым от нее пахнет даже в коридоре, она говорит:

– Понимаешь, мы смирились с тем, что нас у него было четверо, мы не ревновали друг к другу. Каждая из нас могла дать ему что-то свое; ты бы знал, как мы с ним оттягивались в клубах. Он умел развлекаться.

Красивее, чем Алиса и ее неприличное декольте, в которое тоже попали брызги крови:

– Такого секса, как с ним, у меня никогда не было. Потом появилась она, и стало не так горячо, как я люблю.

Красивее, чем Вера со своими Мальдивами. В строгом брючном костюме цвета молодого эбенового дерева, вытирая изящные окровавленные руки влажной салфеткой, Вера говорит:

– Из-за нее он отменил нашу поездку. Похоже, он любил ее больше, чем каждую из нас.

Красивее, чем Лиля, беззаботно поправляющая растрепавшиеся волосы:

– Я не люблю, когда меня не любят. Появилась она, и твой брат совсем перестал меня баловать. Он совсем перестал обращать на нас внимание, и это было невыносимо. Но отпустить его к другой было невозможно. Мы слишком любили твоего брата.

Мой брат. Кстати, если ты ищешь в интернете любовь или секс, даже просто флирт, вполне возможно, что ты найдешь собственную смерть. Несчастный случай, удушение, автомобильная авария и даже пуля в лоб. Забыл сказать, выбирая себе девочку, наутро ты можешь оказаться зарезанным или отравленным, выбирая средство от скуки, ты можешь случайно утонуть в ванне или выпасть из окна.

В принципе, любой вариант можно найти в интернете, имей в виду.

Например, кто-нибудь заревнует тебя до смерти. Например, те четыре девушки, которые сейчас двигаются прямо на меня. Похоже, они настроены решительно, а я в каком-то оцепенении, но не от страха, а от неожиданности. Смотрю им в глаза, а там ничего нет.

К сведению: я не только нашел то, что искал, но и потерял то, что совсем не ожидал найти.

– Марина никак не хотела расставаться с ним, – говорит Аня, делая шаг.

– Мы предупреждали, что не отпустим его. Скорей всего, она поняла, что это мы его задушили, – спортивное тело Алисы готово к действиям.

– Когда Лиля сказала, что ты его брат, мы поняли: ты знакомишься с каждой из нас, как по списку, ты ищешь, – Вера элегантно напряжена.

– Мы поняли, что рано или поздно ты познакомился бы с ней, а она могла все тебе рассказать. Так что ее судьба решилась быстро.

Милая, очаровательная Лилия.

Они настроены решительно, а я набираю ноль-два.

 

Владимир Аникин

ЧМО