А что, если бы

Коули (ред.) Роберт

«А что, если бы?..» — вопрос, который задает любой исследователь, занимающийся историей. Кому не хочется иногда переиграть прошлое в надежде понять и изменить настоящее?

Перед вами сборник эссе, написанных видными американскими учеными и повествующих о ключевых моментах истории.

Авторы охватили почти три тысячи лет — от древней Ассирии до наших дней. Для каждой «критической точки» они приводят свой анализ вероятных последствий изменения хода событий и пытаются построить картину нового мира. Иные выводы могут показаться забавными, другие — пугающими, третьи заставят читателя призадуматься.

Книга будет интересна как специалистам, так и любителям истории.

 

WHAT IF?

Edited by Robert Cowley

 

От редакции

 Занимаясь историей, а в особенности историей военной, любой исследователь хотя бы иногда задумывается — а что, если... Конечно, с точки зрения истории как строгой науки подобные обращения к псевдоистории следует считать не вполне этичными. Но кому не захочется в какую-то минуту переиграть прошлое, в надежде понять настоящее или почувствовать власть над событиями — пусть хотя бы только воображаемую.

Смысл и ценность альтернативных сценариев состоит в том, что они делают историю осязаемой и позволяют лучше видеть ее ключевые моменты, где она могла пойти по другому пути. Подобным «перекресткам истории» и посвящена предлагаемая Вашему вниманию книга.

Этой работой мы продолжаем тему альтернативной военной истории, начатую вышедшими ранее книгами: «Победы, которых могло не быть», «Упущенные возможности Гитлера» и «Вторжение, которого не было». Она представляет собой сборник эссе, написанных видными американскими историками и повествующих о ключевых (с точки зрения авторов) моментах истории — по преимуществу военной. В поисках «критических точек» авторы охватили почти три тысячи лет истории человечества  —  от древней Ассирии до наших дней. Для каждой такой точки они приводят свой анализ вероятных последствий изменения хода событий и пытаются построить картину образовавшегося в результате нового мира. Иные выводы могут показаться забавными, другие пугающими, третьи заставят призадуматься, но всех их объединяет одно — сугубо специфический, «американский» взгляд на историю. В каждом из рассматриваемых сценариев особое место уделяется тому влиянию, которое это событие могло оказать на историю Северной Америки и ее обитателей. В силу этого особый интерес приобретают главы, посвященные событиям, происходившим собственно в Америке и мало известным у нас. Книга представляет значительный интерес как для любителей истории, так и для тех, кто стремится понять логику американского мышления.

В процессе подготовки русского издания оно было дополнено комментариями как фактологического, так и общеисторического характера. При этом особое внимание уделялось античному и средневековому периодам, как наиболее слабо освещенным в книгах нашей серии. Общие комментарии и справочные приложения помещены в конце соответствующих частей, там же приведены библиографические указатели по соответствующему периоду. В конце книги дан сводный биографический справочник.

Роберт Коули

 

От составителя

 Поговаривают, будто втайне все историки любят задаваться вопросом «А что, если бы?...» или, пользуясь академическим жаргоном, рассматривать альтернативные вероятностные сценарии. Ценность такого рода предположений выходит за рамки того, что историк Э.Х. Карр назвал «пустой словесной игрой», ибо с их помощью можно оживить историю и сделать ее понятнее. Они позволяют с изумительной детальностью прояснить саму сущность военных конфликтов и увидеть весь спектр их потенциально возможных последствий. Что, если бы в 480 г. до н.э. в битве при Саламине, ставшей едва ли не важнейшим днем в истории Запада, персы победили бы афинян? Или Испанская Армада достигла бы своей цели и армия герцога Пармы вступила в Лондон? Ведь в ночь с 7 на 8 августа 1588 г. лишь случайно поднявшийся ветер определил исход второго знаменитейшего в истории противоборства флотов. Что, если бы терзавшая Европу буря не прекратилась неожиданно 4 июня 1944 года, за сутки до намеченного «Дня Д», и высадка в Нормандии оказалась бы сорванной? В который раз погода сыграла решающую роль. Стивен Эмброуз рассматривает различные варианты последствий такого  поворота событий,  как просто неприятные, так и устрашающие — включая атомную бомбардировку Германии.

Историческая наука представляет собой описание событий, имевших место в действительности, но это ничуть не умаляет значения контрафактов. Рассмотрение альтернативных возможностей позволяет нам не только сделать множество далеко ведущих предположений, но и точнее определить стержневые моменты истории. Мы можем увидеть, что порой, казалось бы, незначительное происшествие или случайное решение могут повлечь за собой последствия не менее значительные, чем крупномасштабные деяния (это принято именовать «контрафактом первого порядка»). Как пишет в своей статье Дэвид Маккаллоу, не сгустись летом 1776 г. над Ист-Ривер нежданный туман, Вашингтон не смог бы увести с Лонг-Айленда свое потрепанное войско и, скорее всего, был бы принужден сдаться. Случись это — и кто знает, существовали бы ли ныне Соединенные Штаты? А что, если бы британский капитан, державший Вашингтона на прицеле год спустя (во время сражения при Брендивайне), спустил бы курок? Результат мог бы быть таким же, как и в предыдущем случае. В истории не так уж много событий, до такой степени определявшихся случайностями, как американская революция. Мы живем в будущем, которое могло и не наступить.

Но у альтернативных сценариев имеется и другая важная функция — они помогают избежать того, что принято называть «ретроспективным смещением». Мог ли Гитлер каким-либо образом победить во Второй Мировой войне после того, как проиграл Битву за Британию? На протяжении пятидесяти с хвостиком лет историки рассматривали лето 1940 как высшую точку его успехов. Однако один из наших виднейших военных историков Джон Киган указывает в приведенной ниже работе, что если бы Гитлер не вторгся в Россию, все могло обернуться совсем по-другому. Если бы после одержанной весной 1941 г. победы в Греции он решил вторгнуться в Турцию или на Ближний Восток, ему удалось бы получить доступ к столь необходимым Германии нефтяным промыслам, что могло сделать будущую его победу над Советским Союзом куда более вероятной. Можно сказать, что неизбежное и определенное заранее встречается в истории не чаще, чем в обыденной жизни, и в любом случае ведущие в разных направлениях воображаемые тропы, протоптанные в подлеске истории, свидетельствуют о бесконечном многообразии человеческого выбора. Не выбранная дорога остается на карте.

В данной книге ключевые моменты военной истории предстают в новом свете: такими, какими они могли бы быть при ином, чем в действительности, повороте событий. В юбилейном (нашему изданию исполнилось 10 лет) выпуске ежеквартального «Военно-исторического журнала» мы обратились к ряду историков со следующим вопросом: «Какие "Что если?" вы считаете самыми важными в военной истории?» Ответы поступили самые разнообразные: неожиданные, порой забавные, порой пугающие. Но во всех случаях были предложены вполне правдоподобные варианты развития событий, некоторые из которых напечатаны в настоящем сборнике. Вы не найдете здесь слишком вольных, фантастических допущений (к примеру, что могло бы случиться, будь у Ганнибала водородная бомба или у Наполеона бомбардировщики-невидимки). Правдоподобие — вот ключевое слово ко всему, что вам предстоит прочесть.

Как писал Джордж Уилли «Опыты "Военно-исторического журнала" по части альтернативной истории следует приветствовать, ибо они позволяют острее почувствовать, какое огромное влияние могут оказывать на судьбы народов такие факторы, как случайность и выбор».

Настоящая книга представляет собой результат дальнейшего развития первоначальной идеи, и помещенные в ней статьи большинства авторов являются не чем иным, как развернутым ответом на наш вопрос. Публикации расположены в хронологическом порядке и в совокупности объемлют более 2700 лет человеческой истории.

Что, если бы невесть откуда взявшийся мор не поразил ассирийское войско, осаждавшее Иерусалим в 701 г. до н.э.? Сформировалась ли бы в таком случае религия иудаизма? А соответственно и христианство? Или, говоря о случаях, когда все решает мгновение, — что, если бы второй удар персидской секиры достиг цели и Александр Македонский погиб в возрасте 21 года, так и не успев стать «Великим»? Что если бы Кортес во время осады Теночтитлана (современного Мехико) попал в плен — от чего и в действительности был на волоске? Вполне возможно, что тогда в наши дни Соединенным Штатам пришлось бы иметь дело с расположенной у их южных рубежей обширной империей воистину коренных американцев. Размышляя о роли случая, мы, вместе с Джеймсом Макферсоном, вправе предположить, что, не потеряйся знаменитый «потерянный приказ», Гражданская война могла бы закончиться обретением Конфедерации независимости. Но ведь весьма схожий случай в самом деле Определил исход битвы при Марне в сентябре 1914 года — а как следствие, и всей Первой Мировой войны.

Существует устойчивое мнение, будто история не терпит сослагательного наклонения. Но мы в настоящем сборнике попытались показать, что это не совсем так.

 

Часть I

АНТИЧНОСТЬ

 

Уильям Г. Макнил

Эпидемическая альтернатива

Моровое поветрие, спасшее Иерусалим в 701 г. до Рождества Христова

Некоторые эпизоды военных действий, в том числе и, казалось бы, не слишком значительные, порой влекут за собой совершенно непредсказуемые последствия, отнюдь не очевидные не только тогда, когда эти события происходят, но и спустя столетия. Примером такого рода может служить открываются эту книгу история предпринятой в 701 г. до нашей эры ассирийцами осады Иерусалима, являвшегося в то время столицей крошечного Иудейского царства. Синнахериб, царь Ассирии, снял осаду после того, как значительная часть его армии оказалась выведенной из строя в результате поразившей ее таинственной эпидемии. Ассирийцы просто двинулись дальше: для могущественнейшей военной державы своего времени один, ничем не выделявшийся укрепленный город особой ценности не представлял, и неудавшаяся попытка его захвата никоим образом не расценивалась как поражение. Однако с точки зрения спасавшихся за городскими стенами все выглядело иначе и избавление от вражьей напасти (вызванное, надо полагать, вполне естественными причинами) было воспринято как небесное знамение. И мы не можем не признать, что это событие имело далеко идущие последствия. Что, если бы болезнь не вмешалась? Что, если бы стены пали, город подвергся разграблению, а уцелевшее после штурма население было угнано в рабство? На чем базировалась бы духовная жизнь нашего общества ныне, через две тысячи семьсот лет?

Неизвестная болезнь уравняла силы осаждающих и осажденных, и в этом аспекте мы можем рассматривать ее как одну из случайных карт, порой выпадающих в истории и меняющих весь расклад. Как непредвиденный фактор, способный за несколько недель или даже дней свести на нет завоевательный импульс и позволить избежать того, что казалось неизбежным. История полна такого рода примеров. Мор, опустошивший Афины [1] , привел к тому, что в 404 г. до н. э. город был захвачен и его гегемонии пришел конец. Вспышка дизентерии ослабила вторгшуюся в 1792 г. во Францию прусскую армию, и это немало способствовало принятому ее командованием после поражения при Вальми [2] спасительному для Французской революции решению повернуть назад. Среди тайных причин катастрофы, постигшей в России армию Наполеона, следует назвать вспышки тифа и дизентерии. Разразившаяся в 1918 г. эпидемия гриппа, возможно, и не оказала прямого воздействия на итоги Первой Мировой войны, но унесла жизни многих людей, которые могли бы направить послевоенную Европу по совсем иному пути. Таким образом, представляется очевидным, что бактерии и вирусы способны изменять соотношение противоборствующих на исторической арене могущественных сил и, таким образом, оказывать влияние на ход развития общества.

Уильям Г. Макнил — заслуженный профессор Чикагского университета, в настоящее время находится на пенсии. Автор труда «Возвышение Запада», принесшего ему Национальную книжную премию, и еще двадцати шести книг, в том числе исследований «Добиваясь власти», «Эпидемии и Народы», затрагивающих проблемы военной истории, а также сборника эссе о танцах и физических упражнениях в истории человечества «Вместе во Времени». В 1997 году за жизнь, посвященную науке, был удостоен премии Эразма — одной из самых престижных международных наград.

Чем могла бы обернуться победа Синнахериба, царя Ассирии, если бы в ходе войны против коалиции в составе египтян, финикийцев, филистимлян и евреев он сумел захватить в 701 году Иерусалим и разгромить всех своих врагов? С моей точки зрения, в данном случае речь идет об одной из величайших неосуществленных возможностей в военной истории. Возможно, данный эпитет звучит странно по отношению к так и не осуществившейся военной операции, однако тот факт, что поход Синнахериба не привел к падению Иерусалима, имел, пожалуй, большее историческое значение, нежели результаты какого-либо из известных мне сражений.

При этом с точки зрения Синнахериба снятие осады Иерусалима не являлось решением стратегического порядка. Иудейское царство, будучи слабее и беднее прочих его противников, играло второстепенную роль в раскладе военно-политических сил на Ближнем Востоке и было уже достаточно серьезно наказано за дерзкую попытку противостоять мощи Ассирии. Повествующие о ходе всей кампании Синнахериба надписи на стенах царского дворца в Ниневии сообщают, что ассирийское войско захватило в Иудее не менее сорока шести укрепленных городов и заперло иудейского царя Иезекию в Иерусалиме, «как птицу в клетке».

Правда, в отличие от других взбунтовавшихся правителей этого региона Иезекия вернул себе власть, а в Храме Соломона не прерывалось поклонение Яхве. Таким образом, победа Синнахериба над Иудейским царством оказалась неполной — факт, имевший последствия куда более значительные, нежели и сам победитель и кто-либо иной мог себе представить.

Иезекия (годы правления 715 — 687 до н.э.) пришел к власти в весьма непростое время. За семь лето до того, как, взойдя на трон, он стал тринадцатым правителем из дома Давида, соседнее, представлявшее собой более обширную и богатую часть Давидова наследия царство Израильское претерпело страшное бедствие: ассирийское войско под водительством Саргона II захватило столицу Израиля Самарию. Тысячи израильтян были насильственно выведены в далекую Месопотамию. Переселенные на их землю по велению ассирийского царя чужаки стали возделывать заброшенные нивы, но город Самария так и остался лежать в руинах

 Следовало ли из этого, что Бог Моисея и Давида, тот самый Бог, которого все еще почитали в Храме, выстроенным в Иерусалиме Соломоном, не мог более защитить свой народ? Или же Он покарал израильтян и их правителей за неповиновение своей воле и упорное нежелание внять неоднократным предостережениям вдохновляемых свыше пророков?

Вопрос этот представлялся тогда отнюдь не праздным и тем более зловещим, что, если согласиться с версией кары, получалось, что Бог Моисея и Давида наказал народ   избранный   руками   могущественнейшего   государя того времени, хотя ассирийцы поклонялись иным богам и даже не притворялись, будто почитают заповеди Всевышнего. Подобное предположение представлялось идущим вразрез со здравым смыслом, ибо в соответствии с представлениями эпохи боги всегда поддерживали своих приверженцев, и всякая победа, точно так же как и всякое поражение, являлись итогом противоборства не только враждебных человеческих ратей, но и соперничающих богов. Успех ассирийской военной экспансии имел своим следствием ослабление веры покоренных народов в своих исконных богов. Отмеченная тенденция привела к возникновению на Ближнем Востоке своего рода религиозного вакуума, итоговое заполнение какового явилось результатом уникальной духовной реакции народа Иудеи.

Эта реакция стала обретать конкретные черты, когда царь Иезекия встал на сторону религиозных реформаторов, призывавших очистить культ Яхве, сделав единственным местом поклонения ему Иерусалимский храм. Эта программа предусматривала уничтожение «высоких мест» — сохранявшихся в сельской местности капищ, связанных с языческой традицией. Принимая решения, государь почтительно внимал советам получавших божественные откровения пророков, величайшим из которых в те дни слыл Исайя, сын Амоса

 Однако нельзя сказать, что царь Иезекия полагался лишь на помощь сверхъестественных сил — перед тем, как присоединиться к антиассирийскому союзу, он укрепил стены Иерусалима и несколько расширил границы своего государства. Когда же вторгшиеся ассирийцы разбили египтян, этот правитель поспешил прийти к соглашению с победителями. Возможность сохранить престол обошлась недешево: ему пришлось выплатить триста талантов серебра и тридцать золота, причем часть драгоценного металла (вполне возможно, что большая) была позаимствована из Иерусалимского храма. Однако царь не утратил власти, и его наследники, уплачивая Ассирии дань и не помышляя больше о мятежах, продолжали править в своем маленьком царстве более столетия. Довольно долго им удавалось лавировать между могущественными соперниками — Египтом и державами Месопотамии, но такое положение не могло продлиться вечно. В 586 г. до н. э. самостоятельности царства пришел конец. Навуходоносор, царь Вавилона, сделал то, что не удалось Синнахерибу: после долгой осады захватил Иерусалим, низложил династию Давида, разрушил храм и переселил большую часть населения в Вавилон.

Но, как все мы знаем, это событие не стало концом еврейской истории. Пребывая в «Вавилонском пленении», иудеи достигли процветания, причем не только материального. Проведенная в указанный период работа над священными книгами позволила реформировать культ Яхве, превратив его в однозначно монотеистическую религию, не привязанную к определенному месту и не ограничивающую возможность почитания Единого Бога разрушенным Храмом Соломона в Иерусалиме. Именно на основе этой, укрепившейся в изгнании реформированной религии евреев смогли в будущем возникнуть христианство и ислам, два наиболее влиятельных религиозных направления нашего времени. Да и сама она по сей день сохраняет приверженцев во всем мире, и особенно в современном государстве Израиль

Но доведись Иудейскому царству рухнуть в 701 году, как в 722-м, всего на 21 год раньше, рухнуло Израильское царство, скорее всего, дело обернулось бы совсем иначе. Жители, выведенные ассирийцами из Израиля, вскоре утратили бы свою этническую и религиозную самобытность. Разделяя диктовавшиеся здравым смыслом представления об ограниченности божественной силы, они отреклись бы от почитания не сумевшего защитить их Яхве и вошли бы в библейскую историю под именем «десяти отпавших колен». Если бы в 701 году до н. э. ассирийцы смогли захватить Иерусалим, как прежде захватили Самарию, и поступили бы с населением так же, то народ Иудеи, по всей вероятности, разделил бы судьбу народа Израиля. В этом случае, иудаизм исчез бы с лица земли, сделав невозможным возникновение дочерних религий — христианства и ислама. Ну а без них наш мир был бы совсем иным, таким, каким мы просто не можем его себе представить.

Впрочем, мы точно так же не можем представить себе, что в действительности произошло в те давние дни под стенами Иерусалима. Надпись на стене дворца в Ниневии, восхваляющая блистательные победы Синнахериба, являет собой не объективное историческое свидетельство, а образец имперской пропаганды. Что же касается трех библейских повествований, рассказывающих о том, как ассирийцам пришлось отступить от священного города, то все они основаны на допущении прямого вмешательства Всевышнего в земные дела — концепции, которую в наше время готовы принять лишь немногие историки.

Но сколь бы ни были неточны, какие бы преувеличения не содержали в себе библейские тексты, сами по себе они имели немалое значение, ибо именно на их основе у следующих поколений евреев сформировалось представление о том, что же случилось в тот грозный год. Представление, позволявшее уверовать во всемогущество Бога Моисея и Давида, ибо Бог этот смог защитить своих почитателей от сильнейшего из земных владык. Этот эпизод, преподнесенный в интерпретации Иерусалимских религиозных ортодоксов, как никакой другой способствовал укреплению доверия к монотеизму, а эмфатический, бескомпромиссный монотеизм явился фактором, позволившим еврейской религии сохраниться и упрочить свои позиции на фоне порожденных ассирийскими завоеваниями космополитических тенденций. По мере того как ход событий в различных регионах древнего Ближнего Востока все больше зависел от того, что удавалось (или, напротив, не удавалось) правителям отдаленных областей, враждующим армиям и прочим группам чужаков, местные божества внушали все меньшее почтение. Лишь вера в Единого, общего для всех Бога давала происходящим социальным процессам удовлетворительное объяснение.

Это стало залогом процветания еврейского монотеизма, оказавшегося способным расширить свое влияние и особенно через дочерние мировые религии сохранить его вплоть до нашего времени.

Культ, строго привязанный к единственному священному месту, уже не отвечал потребностям эпохи, и отказ от местной, племенной традиции в пользу чужеземных богов, чье могущество подтверждалось военными успехами их поклонников, представлялся выбором естественным, хотя и малодушным. Но, как это ни удивительно, жителям маленького, слабого, зависимого царства Иуды достало безрассудства поверить, что их Бог Яхве есть Бог Единый и Единственно Истинный, властвующий надо всей землей, так что все происходящее согласуется с Его волей. В глазах верующих отступление ассирийцев от стен Иерусалима в 701 г. явилось более чем убедительным подтверждением универсального могущества их Бога, нежели могло быть какое-либо иное. Таким образом, по своим последствиям неудавшаяся осада Иерусалима занимает место среди важнейших неосуществленных возможностей, известия о которых сохранились в письменной истории

В Библии рассказ об этом событии повторяется трижды (Вторая книга Царств 18—19, Вторая книга Паралипоменон 32 и Книга Исайи 36 — 37), причем во всех трех версиях не только согласуются наиболее существенные факты, но в некоторых случаях используются одни и те же слова и даже фразы. Позвольте процитировать Исайю по версии царя Иакова.

...И встал Рабсак (начальник ассирийского войска, посланного против Иерусалима), и возгласил громким голосом по-иудейски, и сказал: слушайте слово царя великого, царя Ассирийского!.. Пусть не обольщает вас Иезекия, ибо он не может спасти вас; И пусть не обнадеживает вас Иезекия Господом, говоря: Спасет нас Господь; Спасли ли боги народов каждый свою землю от руки царя Ассирийского? Где Емафа и Арпада?.. Спасли ли они Самарию от руки моей?

(Исайя 36:18-19)

На это прямое отрицание могущества Бога Иудеи царь Иезекия ответил следующей молитвой:

Господи Саваоф, Боже Израилев, сидящий на херувимах! Ты один — Бог всех царств земли; Ты сотворил небо и землю. Преклони, Господи, ухо твое... и услышь слова Синнахериба, который послал поносить Тебя, Бога живого. И ныне, Господи, Боже наш, спаси нас от руки его, и узнают все царства земные, что Ты, Господи, Бог один. И послал Исайя, сын Амосов к Иезекии сказать о царе Ассирийском: «Не войдет он в этот город и не бросит туда стрелы и не приступит к нему со щитом и не насыплет против него вала... Я буду охранять город сей, чтобы спасти его ради Себя и ради Давида, раба Моего».

И вышел Ангел Господень и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч человек. И встали поутру, и вот, все тела мертвые. И отступил, и пошел, — и возвратился Синнахериб, царь Ассирийский, и жил в Ниневии. И когда он поклонялся... сыновья убили его мечом... И воцарился Асардан, сын его, вместо него.

(Исайя 37:16- 17, 20-21, 35-38)

Таким образом, в соответствии с Библией, Бог спас свой народ, и покарал нечестивых ассирийцев, наслав на них мор. Чудесное избавление подтвердило правоту царя Иезекии и пророка Исайи, полагавшихся на мощь и заступничество Всевышнего, и, более того, оно показало, что еврейский Бог превосходит могуществом сильнейшего из земных царей. Кто после этого мог усомниться в том, что вещающие о всемогуществе своего Бога иудейские священники и пророки говорят правду?

Однако, как свидетельствует библейское повествование о Манассии, сыне и преемнике Иезекии, восседавшем на троне с 686 по 642 г., сомневающиеся все же оставались. На протяжении всего своего правления царь Манассия платил дань Ассирии, а в отношении чужих богов считал благоразумным проявлять терпимость, ибо установил «...резного идола, которого сделал, в доме Божием», и дозволял иные формы языческого культа, что было «неугодно в очах Господа» (Вторая книга Паралипоменон, 33:2,7)

Более того, те из нас, кто не склонен верить в чудеса, в состоянии усмотреть в библейском рассказе о подготовке Иезекии к отражению вражеского нашествия ясные намеки на то, что эпидемия в стане осаждавших совсем не обязательно явилась результатом вмешательства сверхъестественных сил. Кроме того, Синнахериб мог снять осаду хорошо укрепленного города по причинам, никак не связанным с уроном, нанесенным его войску эпидемией. Заметим, что цифру в 185 000 умерших следует признать несомненным преувеличением. Подобная численность просто невероятна для любой армии древности, не говоря уже о действовавшей в бесплодных окрестностях Иерусалима.

Иными словами, мы не располагаем бесспорными данными о действительных обстоятельствах осады, а размышляя о том, как их истолкование повлияло на ход мировой истории, вправе задаться некоторыми вопросами. Например, не спас ли Иезекия свой трон, предусмотрительно позаботившись о том, чтобы сделать невозможной длительную осаду Иерусалима, затруднив снабжение ассирийского войска водой. Вот что сообщает об этом Вторая книга Паралипоменон (32:2 — 4):

...Когда Иезекия увидел, что пришел Синнахериб с намерением воевать против Иерусалима, тогда решил с князьями своими и с военными людьми своими засыпать источники воды, которые вне города, и те помогли ему. И собралось множество народа, и засыпали все источники и поток, протекавший по стране, говоря: да не найдут цари Ассирийские, пришедши сюда, много воды.

Некоторые современные археологи полагают, что Иезекия приказал соорудить шестисотфутовый тоннель, и по сей день отводящий воду из находящегося поблизости от древних стен Иерусалима источника Тихон к озеру Силоам. Правда, в книге Паралипоменон говорится о срочных мерах, тогда как на осуществление столь масштабного проекта ушло бы немало времени. Вполне возможно, что прорытие тоннеля явилось частью мер по укреплению обороны города, предпринятых или до или после осады 701 г.

В любом случае стоит поразмыслить, а не явилось ли распространение инфекции в ассирийском лагере следствием того, что солдатам пришлось пить зараженную воду? Это произошло в результате решения Иезекии «засыпать источники» вокруг Иерусалима. Ведь если так, то прозорливость царя с его «князьями и военными людьми», смекнувшими, насколько трудно обеспечить многочисленное, вставшее лагерем в засушливой местности войско достаточным количеством питьевой воды, могла иметь большее отношение к отступлению ассирийцев, нежели описанное в Библии чудо.

До воцарения Иосии (правил в 640 — 612 гг. до н.э.) представление о том, что спасение Иерусалима от Синнахериба явилось результатом прямого божественного вмешательства сосуществовало с более реалистичными воззрениями, сторонники которых допускали отправление в Иерусалиме языческих обрядов, стремясь снискать благоволение не только Яхве, но и других, более могущественных богов. Иллюстрацией такого рода подхода служит политика Манассии

Подобная политика подвергалась яростному осуждению еврейских пророков, в откровениях которых Яхве представал богом, весьма ревниво требовавшим поклонения исключительно себе и полного повиновения своей воле. По мере распространения грамотности поучения пророков и священнослужителей, стремившихся руководить поведением верующих не только в религиозной, но также в личной и общественной сфере, все чаще фиксировались в письменном виде. Так, примерно с 750 г. до н.э. начинали складываться библейские Книги Пророков. Под руководством священнослужителей храма Соломона, отстаивавших исключительность почитаемого ими Бога, осуществлялись сбор, сохранение и переписка священных текстов, из которых в итоге и составилось еврейское Священное Писание. Даже если порой взгляды священников и пророков не вполне совпадали, и те и другие неизменно требовали  поклонения одному  лишь  Яхве и отвергали терпимый языческий подход, признававший сосуществование многочисленных племенных богов, соперничавших между собой точно так же, как и люди.

Приверженцы Яхве восторжествовали в начале правления Иосии, когда начался развал Ассирийской державы. Партия религиозных ортодоксов убедила царя, тогда еще мальчика, запретить в Иерусалиме допущенное его отцом Манассией поклонение чужеземным богам. Потом, во время обновления Храма, первосвященник «нашел книгу закона Господня, данную рукой Моисея» (Вторая Паралипоменон, 34:14). Эта книга, получившая название Второзаконие, стала основой для энергичных усилий по реформированию религиозной практики и приведению ее в соответствие с новооткрытой и записанной волей Бога.

Тридцать шесть лет спустя главный из преемников могущества Ассирии царь Навуходоносор уничтожил Иудейское царство, разрушил храм и переселил евреев в свою столицу Вавилон. Тогда служителям Яхве пришлось искать ответ на вопрос, как же мог их Бог допустить подобное бедствие. Однако к тому времени представление о том, что они поклоняются единственному,, властвующему надо всем миром Богу, столь глубоко укоренилось в умах верующих, что отступничество от Яхве, подобное совершенному израильтянами в 722 г. до н.э., стало попросту немыслимым. Что же касается постигшей Иудею катастрофы, то ее объяснили грехами еврейского народа, не внимавшего обличениям пророков и нарушавшего заповеди веры. Ибо сколь бы ни были энергичны усилия правителей и священников по укреплению единобожия и искоренению язычества, даже самые набожные евреи едва ли могли следовать всем бесчисленным заповедям, предписаниям и запретам.

Естественно, что, восприняв случившееся как кару, верующие прониклись желанием привести свое поведение в полное соответствие с волей Вседержителя, уяснить каковую представлялось возможным путем скрупулезного изучения Священного Писания. Постепенно еженедельные собрания для совместных молитв, чтения и толкования Писания стали для выселенных в Вавилон евреев обычным ритуалом, что привело к окончательному оформлению иудаизма. Эта религия перешагнула рамки племенного культа, став эффективным руководством для повседневной жизни в космополитической городской среде, и проявила удивительную жизнеспособность, пережив века.

Может показаться парадоксальным, что истолкование отступления Синнахериба в ракурсе пророчеств Исайи и религиозной политики Иезекии стало важнейшим фактором формирования в маленьком Иудейском царстве монотеистической религии, тогда как осуществление Навуходоносором того, чего лишь намеревался добиться Синнахериб, не только не дискредитировало эту веру, но и способствовало ее укреплению, сделав возможным возникновение в будущем дочерних конфессий — христианства и ислама. Но дело обстояло именно так. Во всяком случае так это представляется мне, хотя многие исследователи, чьи взгляды сложились под влиянием позднейшей религиозной истории, попросту не могут или не желают признать судьбоносное значение снятия осады Иерусалима в 701 г. до н.э.

Однако (во всяком случае, для меня) размышления о том, как кучка иерусалимских священников и пророков сумела истолковать случившееся у стен города и как вышло, что их взгляды получили столь широкое распространение и возымели столь далеко идущие последствия, стали прекрасным способом потренировать историческое воображение. Никогда, на мой взгляд, ни раньше, ни позже, столь многое не зависело от убежденности в своей правоте горстки людей, истово веровавших в своего Истинного и Единого Бога, отважно бросая вызов здравому смыслу.

 

Барбара Н. Портер

Вещий сон способен сотворить чудо

Барбара Н. Портер является признанным специалистом по политической и культурной истории Нового Ассирийского царства.

Что, если бы обеспокоенный приближением киммерийских орд царь Лидии Гигес до утра не сомкнул глаз и соответственно не увидел бы знаменитый сон, в котором бог Ассирии повелел ему стать ассирийским данником, а поутру, усталый и павший духом, не смог бы одолеть киммерийцев и встретил смерть не спустя несколько лет, а именно в этот день?

 Случись такое, и вполне возможно, современная западная культура выглядела бы несколько иначе. Не увидев этого сна — а уж паче того погибнув! — Гигес, разумеется, не направил бы в далекую Ассирию посольство и не предал бы ассирийцам в качестве дружественного дара двух плененных киммерийских вождей. А не будь этого первого, состоявшегося около 652 г. контакта между двумя народами, Ассирия могла бы и не откликнуться на обращения уцелевших сыновей Гигеса и не призвать своих союзников в Малой Азии поддержать их в борьбе за отцовское наследие. А не окажись киммерийцы в конечном счете вытесненными из Малой Азии, наследникам Гигеса не удалось бы создать богатейшее Лидийское государство, где процветали торговля, музыка и искусство.

Правда, учитывая, что большинство людей нашего времени слыхом не слыхивало ни о каком Лидийском царстве, в этом можно было бы и не усмотреть особую потерю, не будь подобный поворот событий чреват куда более важными последствиями. Разгромив Лидию, киммерийцы, уже не встречая серьезного сопротивления, продолжили бы свое победоносное шествие к морю, завершив его захватом прибрежных греческих колоний. Получив в свое распоряжение флот этих городов, киммерийцы получили бы и возможность вторжения в лежавшую не так уж далеко на западе материковую Грецию. Мы знаем, что Эллада, находившаяся на пути к культурному расцвету V века до н.э., стала колыбелью современной европейской культуры, но вместо того она легко могла превратиться в огромное пастбище для принадлежавших кочевникам табунов. Представьте себе Геродота, ставшего не «отцом истории», а автором наставлений по верховой езде, а Эврипида не драматургом, а табунщиком!

Из истории Гигеса можно извлечь урок — укладывая свое чадо в постель, чья-то матушка вправе сказать: «Ложись пораньше, сынок, да выспись как следует. Сон дело не пустяковое, ведь от него может зависеть судьба западной цивилизации».

 

Виктор Дэвис Хансон

Звезда Эллады не взошла

Персы одерживают победу при Саламине. 480 г. до н.э.

Моменты, подобные имевшему место в 480 году до н. э. морскому сражению между греками и персами при Соломине, когда столь многое решалось в столь малое время, не так уж часты в человеческой истории. (Наверное, к ним можно было бы причислить и Хиросиму, но, если не считать развернувшейся в наши дни борьбы за ядерное разоружение, исторические последствия этого события пока еще полностью не выявлены.) Соломин представлял собой нечто большее, нежели просто битва. То был кульминационный момент противостояния между Востоком и Западом, во многом определивший магистральные пути дальнейшего развития человечества. Попытка сдержать распространение эллинистического индивидуализма [11] была предпринята под главенством персов, но они несли и насаждали систему представлений и ценностей, общую для всех централизованных деспотий восточного Средиземноморья. Недаром Виктор Дэвис Хансон отмечает, что в языках прочих средиземноморских народов аналогов греческим словам «свобода» и «гражданин» просто-напросто не существовало.

С чисто военной точки зрения кампания, которую замыслил владыка персидской державы Ксеркс, по размаху, длительности подготовки и сложности планирования может быть сопоставлена с такими операциями, как поход «Непобедимой Армады» или высадка союзников в Нормандии. Военное противоборство, высшей точкой которого стал Соломин, представляло собой последнюю историческую возможность в зародыше подавить западную культуру.

Виктор Дэвис Хансон является автором девяти книг, среди которых наиболее известны «Западный способ ведения войны», «Иные греки» и «Кто убил Гомера?» (в соавторстве с Джоном Хитом). Его исследование «Поля без грез», посвященное проблеме отмирания семейного фермерства, названо Ассоциацией книжных обозревателей Сан-Франциско лучшей нехудожественной книгой 1995 года. Хансон преподает античную историю в Университете штата Калифорния.

Когда б склонилось счастье к большинству была б победа нашей...

Но бог какой-то наши погубил войска, тем, что удачу разделил не поровну — говорит матери Ксеркса гонец, действующее лицо трагедии «Персы» автор которой, афинский драматург Эсхил, по некоторым сведениям, сам участвовал в Саламинской битве. Но что, если бы чаша весов и впрямь склонилась в другую сторону? Что, если бы персы взяли верх? Ведь нельзя не признать, что они располагали всем необходимым для победы и едва не одержали ее. Да что там, они должны были победить! А если бы флот, созданный и возглавлявшийся афинским государственным деятелем и военачальником Фемистоклом, потерпел поражение, то не сделало ли бы это невозможным возникновение и развитие западной цивилизации, во всяком случае в том виде, в каком она существует ныне, две с половиной тысячи лет спустя? Или же Фемистокл, случись ему уцелеть при Саламине, сумел бы предоставить свободе и демократии второй шанс, отплыв с остатками афинян в Италию? 

«В тот день на дрожащих весах истории балансировала судьба мира. Один другому противостояли не просто два занявших позиции, изготовившихся к бою флота, а вся мощь восточного деспотизма, собранная под властью единого владыки, и разрозненные силы отдельных городов-государств, не обладавших мощными ресурсами, но воодушевленных идеями личной свободы. То был ярчайший и славнейший в истории пример полного торжества духовного начала над материальным».

Приведенный выше отзыв о Саламине и его последствиях принадлежит немецкому мыслителю Георгу Гегелю, нередко становившемуся выразителем апокалиптического взгляда на историю. Но современники битвы — древние эллины — придерживались того же мнения. В трагедии Эсхила «Персы» легшее в ее основу историческое событие, «чудесная победа при Саламине», объясняется тем, что боги покарали мидян (персов) за их высокомерие, вознаградив свободолюбие и отвагу эллинов. Эпиграфические памятники прямо говорят, что эллинские моряки «спасли священную Грецию», не допустив, чтобы она «узрела день рабства». Согласно преданию, Эсхил был участником великой битвы, Софокл танцевал на празднестве в честь одержанной афинянами победы, а Эврипид родился в день сражения. По справедливости все последующие две с половиной тысячи лет Европе следовало бы отмечать годовщину чуда при Саламине, как день спасения, обеспечивший будущий расцвет цивилизации и культуры под эгидой победоносной Афинской демократии. Храмы Акрополя, афинская трагедия и комедия, философия Сократа и сама история как наука — все это явилось миру после греко-персидских войн. Победа при Саламине не просто спасла Элладу: поразительная победа афинян предопределила их последующие культурные достижения

До Саламина Греция представляла собой конгломерат карликовых городов-государств, разобщенных, бедных, слабых и трепетавших пред неодолимой мощью царей Персии, властвовавших над семьюдесятью миллионами подданных. После Саламина эллины не вспоминали о страхе перед иноземным вторжением, пока не столкнулись с римлянами. Ни персидские цари, ни иные восточные завоеватели не ступали на землю Греции на протяжении двух тысячелетий, до Османского завоевания, случившегося уже в XV веке н. э. Завоевания, которое, кстати, наглядно показало, что не будь в свое время остановлена персидская экспансия, побежденная Греция оказалась бы под многовековым игом.

 До Саламина Афины представляли собой полис с довольно эксцентричной по тем временам системой управления: шел всего-навсего двадцать седьмой год существования радикальной демократии и итоги этого политического эксперимента были еще далеко не очевидны. После сражения Афины встали во главе стабильного и мощного политического союза, а ставшая преобладающей в Эгейском бассейне демократическая культура подарила нам Эсхила, Софокла, Парфенон, Перикла и Фукидида. До морского сражения эллинское единство представлялось эфемерным, а о том, что греки не только отстоят свободу, но и станут вмешиваться в дела соседних держав, никто даже не помышлял. После Саламина на протяжении трех с половиной столетий эллинские войска, имевшие несомненное преимущество и в вооружении, и в тактике, не знали себе равных от южной Италии до берегов Инда.

Персидское царство завоевывает Грецию. Вторжение Ксеркса 479-480 г. до н.э. и Саламинская битва, 480 г. до н.э.

Если греко-персидские войны являли собой один из определяющих этапов мировой истории, то Саламин стал поворотным пунктом греко-персидских войн. И если Саламин представлял собой кардинальный прорыв в судьбах греческого сопротивления персидскому натиску, то в преодолении разногласий и достижении эллинского единства невозможно переоценить роль не столь уж многих людей — горсти афинян и их вождя Фемистокла. Содеянное ими в конце сентября 480 года до н.э. в водах у афинского побережья определило многое из того, что мы на Западе ныне воспринимаем как должное.

 Во-первых, следует помнить, что десятилетие греко-персидских войн, ознаменованное такими вехами, как битвы при Марафоне (490 г.), Фермопилах и Артемисии (480 г.), Саламине (480 г.), Платеях (479 г.) и Микале (479 г.), являлось для Востока последней исторической возможностью подавить в эмбриональном состоянии основополагающие элементы будущей общеевропейской цивилизации. Созданное эллинами радикально-динамичное политическое «меню» включало в себя конституционную форму правления, уважение к частной собственности, милиционную систему организации обороны, гражданский контроль над военными силами, свободу научной мысли, рационализм, а также разделение полномочий между духовной и светской властью. Те самые элементы, которые, будучи занесенными эллинами в Италию, распространились впоследствии по всем землям, попавшим под влияние Римской империи. Ведь нельзя не отметить, что в языках прочих средиземноморских народов аналогов таким греческим словам, как «свобода» или «гражданин», попросту не существовало, а в их политической жизни господствовали деспотичные, либо племенные, либо теократические монархии. В наш век сосуществования многих культур будет не лишним отметить, что древняя Греция являлась средиземноморской страной лишь по природным условиям, тогда как духовные ценности ее жителей совершенно не совпадали с таковыми их соседей.

Гегель помнил о том, что, возможно, забыли мы: случись Греции стать западной провинцией Персидской державы — и земли свободных граждан перешли бы со временем во владение Царя Царей общественные строения на агоре превратились бы в лавки восточного базара, а гоплиты, наряду с «бессмертными» Ксеркса составили бы ударные отряды персидского войска. Вместо эллинской науки и философии, культивировавших дух рационализма и свободного познания, под крылом персидской чиновничьей и жреческой бюрократий расцвели бы разве что суеверия вроде астрологии или ворожбы. Персидские цари свели бы роль выборных органов самоуправления к облегчению задачи выколачивания из народа податей, историю — к восхвалению деяний Царя Царей, а все должности стали бы раздаваться по прихоти сатрапа, считавшегося разве что с советами магов.

Впоследствии афиняне приговорили своего стратега Фемистокла к штрафу и изгнанию, но представьте себе, чтобы кто-то из подданных персидской державы высказал хотя бы намек на нечто подобное в отношении Ксеркса.

 Участь его, надо полагать, оказалась бы горше судьбы Пифия Лидийца. Его разрубили надвое, бросив обрубки тела по обе стороны дороги, по которой маршировало царское войско всего лишь за то, что этот человек дерзнул попросить Ксеркса освободить от военной службы одного из пятерых его сыновей. Несмотря на утверждения некоторых историков, города, подвластные Персии, ни в коей мере не являлись городами-государствами. Не сумей Фемистокл и его моряки справиться со своей задачей, мы, возможно, жили бы сейчас в обществе, где нет места свободе слова, где писателю может угрожать смерть, где женщина угнетена и вынуждена скрывать лицо под паранджой, власть неподотчетна народу, университеты являются не более, чем центрами религиозного фанатизма, а контроль над мыслями проникает в наши жилища.

Примерно тысяча возникших приблизительно в VIII веке до н.э. греческих полисов с самого начала развивались в бесспорно парадоксальных условиях: их успех определялся факторами, грозившими им гибелью, их сила и слабость питались из одного источника. Изолированное положение Греции, ее несхожесть с иными средиземноморскими землями, крайняя степень децентрализации, когда роль государства исполняли крохотные общины, — все это способствовало созданию слоя свободных собственников, опоры гражданского общества. Однако в силу тех же причин Греция отвергала принципы федерализма и даже общей организации обороны. Любые идеи, содержавшие хотя бы намек на централизацию власти, вступали в противоречие с почти фанатической приверженностью эллинов принципам индивидуализма и политической свободы. В древней Греции предложение создать что-либо вроде нынешней Организации Объединенных Наций едва ли могло бы рассчитывать на поддержку, ибо независимым землевладельцам сама мысль об уплате федеральных налогов показалась бы кощунственной. Самых ярых из нынешних приверженцев суверенизации и сепаратизма эллины той поры обвинили бы в робости и непоследовательности. Исходя из представлений греков о региональном суверенитете, истинным эллином вправе назваться Джон Кэлхаун, а не Авраам Линкольн и не Вудро Вильсон.

 Вышло так, что, несмотря на разобщенность и изоляцию, экономическая предприимчивость, политическая гибкость и воинская отвага позволили грекам к VI веку до н.э. колонизовать прибрежные районы Малой Азии, Причерноморье, южную Италию, Сицилию и часть Северной Африки. Около миллиона греков расселились за пределами исторической родины, и всюду, где они появлялись, возникали свободные полисы. Поразительно, что экспансия такого размаха никоим образом не организовывалась и не направлялась из единого центра. Эллинский мир представлял собой около тысячи совершенно самостоятельных городов-государств, не объединенных, по словам Геродота, ничем, кроме языка, религии и приверженности общим ценностям.

Греческая колонизация не осталась незамеченной соседями: несравненно более централизованными деспотиями Азии и теократиями Северной Африки. По правде сказать, к началу V века персы, египтяне, финикийцы и карфагеняне были сыты по горло назойливыми и вездесущими греческими моряками, торговцами, наемниками и колонистами. Представляется естественным, что обладавший несравненно большими материальными и людскими ресурсами Восток должен был попытаться пресечь распространение этой на удивление жизнеспособной и совершенно чуждой большинству средиземноморских народов культуры.

Исторический вызов был принят, но после того, как в течение первых двух десятилетий V века цари Дарий и его сын Ксеркс потерпели поражение, вопроса о примате западной парадигмы в древнем мире более не возникало.

После Саламина греки — будь то афиняне в Египте, собранные со всего эллинского мира наемники в Персии или головорезы Александра Македонского — сражались в Азии и Северной Африке ради завоеваний или добычи, но им уже не приходилось встречать врага на родной земле, отстаивая ее независимость. После неудачи Ксеркса ни одна восточная держава ни осмеливалась посягать на эллинские владения, которые, напротив, продолжали расширяться. В завоеванных землях греки переустраивали все на свое манер: местную культуру вытесняла эллинистическая, а новые колонии снабжали Элладу рабами и деньгами. Саламин обозначил собой рубеж, за которым эллины лишь наступали, тогда как прочие народы лишь отступали как в материальном, так и в духовном смысле.

Историки посвятили множество трудов более позднему противостоянию Рима и Карфагена, однако, невзирая на кровопролитный характер трех Пунических войн (264 — 146 гг. до н.э.) и даже на ужасающее вторжение в Италию, явно отмеченного манией величия Ганнибала, конечный исход борьбы никогда не подвергался сомнению. К третьему веку до н.э. римский способ комплектования и снабжения войск, римская стратегия и гибкость республиканской системы управления в сочетании с успехами сельского хозяйства, ремесла, строительства и торговли, принципы которых римляне переняли у греков, позволяли определить результат Пунических войн заранее. Учитывая мощь римской армии, единство республиканской Италии и относительную слабость финикийской цивилизации, следует удивляться не тому, что Карфаген пал, а тому, что он смог оказать Риму столь длительное и упорное сопротивление.

В отличие от римлян грекам приходилось обороняться от противника, обладавшего огромным перевесом сил. При Саламине флот персов превосходил греческий в три-четыре раза. На суше численное преимущество варваров над соединенными греческими силами достигало пяти, а то и десяти раз. Людские ресурсы, на которые могла опереться Персия, соотносились со всем населением Греции и греческих колоний как семьдесят к одному, а в сравнении с несметными богатствами царской казны сокровища славнейших эллинских храмов показались бы смехотворно малыми.

Вдобавок не создавшие никакой общей оборонительной структуры города-государства продолжали ссориться между собой даже перед лицом угрозы персидского вторжения в материковую Грецию. В конце лета 480 г. до н.э., когда Ксеркс высадился в северной Греции, эллинских полисов, подчинявшихся персам или сохранявших нейтралитет, насчитывалось больше, нежели приверженных идее общей обороны. В отличие от Рима периода вторжения Ганнибала, Афины в сентябре 480 г. не просто подвергались угрозе, а были захвачены и разрушены, и население Аттики рассеялось, спасаясь бегством. Сложилась гораздо худшая ситуации, нежели даже та, что имела место в Западной Европе 40-х годов после побед, одержанных нацистами над европейскими демократиями.

 Представьте себе оставшуюся без союзников, побежденную и разоренную Францию. Париж разрушен, Триумфальная арка и Эйфелева башня лежат в руинах. Опустели даже деревни: перепуганные жители на крохотных суденышках переправляются в Англию или в североафриканские колонии. И вот, когда кажется, будто страна погибла безвозвратно, горстка патриотически настроенных моряков, собрав в Тулоне малочисленный флот, дает бой несравненно более сильной немецкой морской армаде — и одерживает победу! Более половины нацистских судов потоплены, Гитлер с позором бежит в Берлин, а спустя всего несколько месяцев сухопутные силы Сопротивления уже на территории материковой Франции наносят превосходящей их численно армии оккупантов столь мощный удар, что враг вынужден в беспорядке отступить за Рейн. Но если даже мы признаем, что греко-персидские войны представляли собой последний исторический шанс Востока пресечь развитие юной, но динамичной и экспансивной западной культуры, следует ли считать, что решающим моментом десятилетнего противостояния эллинов сначала Дарию, а потом Ксерксу явился именно Саламин? Да, ибо одержанная афинянами десятью годами ранее победа при Марафоне хотя и была блистательной, но смогла всего лишь отсрочить сожжение их города. К тому же предпринятый Дарием в 490 г. поход в Аттику — небольшую равнинную область к северо-востоку от Афин — не представлял собой масштабного вторжения. Перед высадкой на материке персы захватили всего-навсего несколько греческих островов, и все их войско насчитывало не более тридцати тысяч человек. Очевидно, что Дарий вовсе не ставил перед собой задачу порабощения Греции — скорее персидский царь желал покарать Афины за оказанную ими поддержку взбунтовавшимся против него ионийским (расположенным в Малой Азии) полисам. Поражение Афин при Марафоне могло иметь результатом приход к власти в городе проперсидски настроенного отпрыска бывшего тирана Писистрата. Таким образом, в силу ограниченности целей и масштабов этой кампании (практически не затронувшей прочие города-государства материковой Греции) иной исход битвы при Марафоне мог несколько изменить внутриэллинский расклад политических сил, но никоим образом не прервать поступательное развитие эллинской цивилизации.

 В 486 г. Дарий умер, и задача отмщения за позор Марафона оказалась возложенной на его сына Ксеркса. Он вознамерился не ограничиться обычной карательной экспедицией, а провести массовое вторжение, превосходящее по масштабам все военные операции, когда-либо имевшие место в восточном Средиземноморье. После четырех лет приготовлений, мобилизовав огромную армию, Ксеркс переправился на европейский берег Геллеспонта и двинулся на юг по территории северной Греции, поглощая по пути эллинские полисы, которым приходилось выбирать между покорностью и полным уничтожением. Разумеется, указанная в древних источниках численность более чем в миллион воинов вызывает серьезные сомнения, однако и половины, и даже четверти этой цифры достаточно, чтобы сделать эту военную акцию крупнейшей из известных Европе до высадки объединенных сил союзников в июне 1944 года. Мы можем не доверять и сведениям, согласно которым персы имели восьмидесятитысячную конницу, но, если даже Ксеркс располагал вдвое меньшим числом всадников, они все равно почти впятеро превосходили конные силы, участвовавшие в предпринятом более полутора столетий спустя завоевании Азии Александром. Что же касается флота, то известия о тысяче двухстах греческих, финикийских и персидских судах представляются вполне достоверными.

Греки предприняли попытку остановить вражеское вторжение в тесном Фермопильском ущелье, где использование характера местности позволяло в известной степени скомпенсировать нехватку сил: ведь в северной, самой узкой части теснины расстояние между утесами и морем составляло менее пятидесяти футов. В августе 480 г. объединенный эллинский флот под верховенством афинян двинулся к мысу Артемисий, а спартанский царь Леонид выступил во главе почти символических сухопутных сил в семь тысяч гоплитов. Расчет делался на то, что моряки смогут отвлечь персидский флот, а перекрывшие горный проход пехотинцы задержат врага. Это дало бы возможность лежащим южнее перешейка полисам сплотиться, послать Леониду серьезное подкрепление и остановить наступление, не допустив неприятеля в процветающие внутренние области центральной и южной Греции.

 Однако этому отважному замыслу не суждено было осуществиться. Невзирая ни на отвагу, явленную эллинами при Фермопилах, ни на то, что значительную часть персидского флота у Артемисия разметало бурей, совокупным итогом этой кампании, стало самое крупное поражение греков за всю историю греко-персидских войн. Спартанский царь сложил голову вместе с более чем четырьмя тысячами превосходных гоплитов, многие эллинские суда были повреждены и вышли из строя и теперь вся Эллада севернее Коринфского перешейка была беззащитна перед завоевателями. Афиняне покинули свой город, которому предстояло быть сожженным. Вполне возможно, что в будущем Афинам, подобно Сузам или Вавилону, предстояло стать столицей сатрапии, центром по выколачиванию из населения провинции податей в казну Персеполя.

Таким образом, битва при Саламине представляла собой последнюю возможность остановить победоносное персидское наступление. Легко представить себе, что, если бы греки не дали сражения при Саламине (или проиграли его), они отвели бы все уцелевшие суда к Коринфскому перешейку, чтобы совместно с остатками пехоты Пелопоннеса предпринять отчаянную попытку, сражаясь до последней капли крови, добиться того, что не удалось при Артемисий и Фермопилах. Но в ситуации, когда вся северная и центральная Греция была завоевана, Афины разорены, большая часть эллинского флота выведена из строя, а войска завоевателей воодушевлены одержанными весной и летом победами, попытка   удержать   перешеек   была   бы   обречена.   Персы, подкрепленные ресурсами захваченных греческих городов, наверняка смогли бы прорваться за преграждавшую перешеек стену, тем паче что наличие большого флота позволяло им высадить свои хорошо снаряженные отряды в тылу у ее защитников, в Арголиде и на северном побережье Пелопоннеса. В более поздней военной истории Греции не известно ни одного случая успешной обороны перешейка против значительных сил. В 360-е гг. до н.э., на протяжении одного лишь десятилетия, Эпаминонд, даже не имевший поддержки с моря, одолевал эту преграду четырежды.

Великая битва при Платеях, разыгравшаяся весной после Саламинской победы, завершилась разгромом сухопутных сил персов и привела к их окончательному изгнанию из Греции. Однако как знаковая веха эта битва может быть воспринята лишь в контексте сентябрьского триумфа при Саламине — триумфа тактического, стратегического и духовного. При Платеях персы сражались без своего царя — после поражения на море Ксеркс покинул Грецию и увел с собой лучшую часть войска. У побережья восточной Беотии не курсировал мощный персидский флот. К тому же разобщенные полисы, ожесточенно соперничавшие вплоть до самого Саламинского сражения, воодушевились успехом и при Платеях выступили наконец единым фронтом. Эллины вывели в поле 70 тысяч одних только гоплитов, не говоря о вспомогательных легковооруженных отрядах — гораздо больше, чем им удавалось собрать когда-либо прежде. Таким образом, деморализованным недавним поражением персам пришлось сражаться без царя, без флота и без привычного для них подавляющего численного превосходства. Подкрепления с моря им ожидать не приходилось. Эллины же рвались в бой, полагая, что отступающие из Аттики персы деморализованы недавним разгромом своего флота и тем, что царь и высшие сановники бросили их во враждебной стране.

 Победы при Марафоне и Платеях — так же как неудачи при Артемисии и Фермопилах — не являлись решающими моментами десятилетнего греко-персидского противостояния. Марафон отсрочил завоевание Греции, Платеи покончили с надеждой Персии на такое завоевание, но невозможным его сделал именно Саламин.

Но если согласиться с тем, что победитель в греко-персидских войнах определился при Саламине, следует задаться вопросом — благодаря чему удалось эллинам одержать столь значимую победу?

Источники пятого века до н.э. — «История» Геродота и «Персы» Эсхила, наряду с более поздними, наиболее примечательными из коих являются писания Диодора и Плутарха, а также топографическая реконструкция местности, позволяют восстановить картину сражения с известной степенью достоверности. После долгих споров вожди панэллинского флота согласились принять план афинского стратега Фемистокла, согласно которому греческие суда, числом около трехсот пятидесяти, должны были сразиться с несравненно более сильной (насчитывавшей по разным сведениям от шестисот до тысячи кораблей) персидской армадой в узком проливе между островом Саламин и побережьем материковой Греции к западу от Афин. Персы к тому времени заняли почти всю Аттику и на юге патрулировали территорию вплоть до города Мегары, что лежит всего в нескольких сотнях ярдов напротив северной оконечности Саламина. Афиняне рассеялись: мужчины, способные держать оружие, сосредоточились на Саламине, тогда как женщин, стариков и детей отправили на более отдаленный остров Эгина и лежавшее на юго-западе побережье Арголиды.

Помимо очевидной — отбить захваченный врагами город  —   Фемистокл ставил перед собой и несколько иную задачу — навязать врагу бой немедленно. Это надо было сделать, пока эллины еще не успели свыкнуться с мыслью о потере оккупированной всего несколько недель назад Аттики и антиперсидская коалиция не распалась. При этом он утверждал, что в тесном проливе, при явной нехватке пространства для маневра, персы не смогут ввести в сражение весь флот одновременно и реализовать таким образом численное преимущество. Оно будет сведено к нулю, в то время как эллинам представится возможность использовать качественное превосходство своих более тяжелых кораблей. Не опасаясь захода с тыла или охвата с флангов, греки могли беспрепятственно наносить таранные удары в борта более легких персидских, ионийских и финикийских судов передней линии, тогда как остальной вражеский флот оставался незадействованным. Экипажи поврежденных эллинских судов могли найти спасение на Саламине, тогда как моряков и воинов, спасавшихся с идущих ко дну кораблей персов, ждала неминуемая гибель от копий засевших на множестве мелких островков афинских гоплитов.

 Морское сражение, состоявшееся между двадцатым и тридцатым сентября 480 года до н.э., продолжалось целый день, и к ночи потерявший половину судов персидский флот был рассеян. Успех греков определился тем, что им удалось свести на нет превосходство противника как в численности, так и в мореходном искусстве, причем если достигнут успех был в ходе боя, то его предпосылки созданы еще раньше. Эллины ввели врагов в заблуждение, создав у тех впечатление, будто они отступают на северо-запад по проливу между Мегарой и Саламином, и это заставило персов совершить сразу две роковые ошибки. Во-первых, они отделили часть армады чтобы перекрыть выход из пролива и, таким образом, вывели значительные силы из боя. Во-вторых, оставшимся кораблям Ксеркс приказал войти в пролив между Саламином и побережьем Аттики и плыть всю ночь, в результате чего к утру экипажи его кораблей были измотаны, а сам флот заперт на ограниченном пространстве. В описании деталей сражения древние источники расходятся, но представляется весьма вероятным, что 350 эллинских трирем атаковали, выстроившись в две линии, причем каждая растянулась на ширину пролива, составлявшую около двух миль. Персы, даже если бы они сумели выстроить свой зажатый между островом и материком флот в боевой порядок, не могли одновременно ввести в сражение намного больше кораблей, чем греки. У Геродота и Эсхила, не говоря уж о позднейших источниках, ход самой битвы освещается довольно скудно, однако несомненно, что основой эллинской тактики было использование тяжелых судов для нанесения таранных ударов. Греки, чьи семьи укрылись на Саламине и побережье Пелопоннеса, сражались с мужеством отчаяния и сумели обратить в бегство многоплеменную вражескую армаду, хотя даже после завершения битвы численное превосходство оставалось за персами. Однако завоеватели пали духом, и спустя несколько дней Ксеркс в сопровождении шестидесятитысячной личной гвардии отплыл на родину, поручив ведение войны своему наместнику Мардонию, оставшемуся в Греции с немалыми сухопутными силами. Таким, в основных чертах, представляется нам ход Саламинской битвы.

Два чрезвычайно важных достижения — то, что битва состоялась именно в Саламинском проливе, и то, что она оказалась победоносной, — следует признать личной заслугой Фемистокла. Именно он и разработал план сражения, и убедил прочих эллинских вождей принять его. Не случись этого, греки или отказались бы от сражения, или проиграли его, что в долгосрочном историческом плане означало одно и то же — окончательную победу персов и гибель во младенчестве зарождавшейся западной культуры. Никто, кроме Фемистокла, не сумел бы возглавить объединенный греческий флот и направить его на защиту Афин.

Нам представляется, что ему принадлежала сама идея морского сражения. Недаром ранее он настойчиво убеждал соотечественников в том, что упомянутые в пророчестве Дельфийского оракула спасительные для Афин «деревянные стены» есть не что иное, как корабли, и нажимал на последние две строки Аполлона, где говорилось о «божественном Саламине». Только по настоянию Фемистокла афиняне эвакуировались морем, оставив врагу и Аттику, и свою столицу. То был мудрый, но нелегкий шаг, ибо традиция предписывала защищать родные очаги до последней капли крови и афинские гоплиты готовы были сложить головы на равнинах Аттики. Нельзя не вспомнить и о том, что многочисленный (около 250 судов) и хорошо оснащенный флот Афины также имели лишь благодаря упорству, проявленному Фемистоклом двумя годами ранее. В бытность свою архонтом он в жарком споре добился решения не делить доходы от недавно открытых серебряных рудников между гражданами, но употребить на строительство кораблей и обучение моряков, призванных защитить афинскую демократию от угрозы, исходит ли она от персов или других полисов. Благодаря его прозорливости в 482 г. Афины обзавелись новопостроенным, сильнейшим в Греции флотом.

Согласно Геродоту, после битвы у Артемисия командующий объединенным греческим флотом спартанец Эврибиад предоставил определить место следующего сражения совету эллинских вождей. По-видимому, Геродот прав, сообщая, что все, кроме афинян, были настроены плыть к Арголиде и сделать ставку на оборону Коринфского перешейка. Поскольку Аттику враг уже захватил, представлялось разумным попытаться защитить хотя бы Пелопоннес, в городах и гаванях которого укрывались семьи большинства воинов и моряков. В этом месте повествования Геродот вкладывает в уста афинянина Мнесифила следующие слова: «Случись это, все отправятся по домам в свои города. Ни Эврибиад, ни кто-либо другой не сможет удержать их вместе. Флот рассеется, Эллада погибнет по собственной глупости!» Мнесифил знал, что, подобно тому, как случилось это десятилетием раньше в Ионии, после поражения каждый полис станет отстаивать не общие, а собственные интересы, скрывая за хвастливыми речами о дальнейшей борьбе готовность вступить в переговоры с персами и выразить покорность их царю.

 Не добившись своего с первого раза, Фемистокл созывает второй совет и убеждает Эврибиада дать морское сражение в Саламинском проливе, малая ширина которого будет на руку грекам. Он утверждал, что это позволит защитить не только афинских беженцев, но и жителей Пелопоннеса, причем они встретят врага, пока тот еще далеко от их рубежей. По его мнению, отступать, оставляя без прикрытия Мегариду и острова Сароничского залива, было бы губительной оплошностью. И впрямь, персы намеревались перекрыть пролив дамбой и направить войска на остров, где укрывались семьи афинян. Со слов Фемистокла выходило, что пытаться сразиться с персами в открытом море у Коринфа — сущее безумие, ибо уступавшие персидским и в числе, и в скорости суда эллинов неизбежно окажутся в окружении. Наконец, он пригрозил, что если его план не будет принят, афинский флот откажется от дальнейшего участия в войне и будет использован для переправки афинян в Италию, где будет основан новый город. Все эти аргументы и особенно последняя угроза привели к тому, что эллинские флотоводцы пусть неохотно, но уступили. Принятое в середине сентября решение заключалось в том, чтобы, находясь в постоянной готовности, ждать врага. Однако уверенности в том, что персы войдут в узкий пролив, ни у кого не было: их флот мог остаться у побережья захваченной Аттики и выдержать время, необходимое для того, чтобы споры между вождями привели к распаду объединенной греческой эскадры.

Итак, справившись с одной задачей — убедив в своей правоте союзников, — Фемистокл столкнулся со второй, куда более трудной. Она состояла в том, чтобы заманить корабли персов в узкий пролив. Согласно Геродоту, для достижения этой цели Фемистокл повелел своему рабу Сикинну переправиться ночью на материк и рассказать во вражеском стане, что Фемистокл и афиняне желают персам победы, что вожди эллинов погрязли раздорах и собираются бросить Саламин на произвол судьбы, и союзные корабли вот-вот отплывут к перешейку. Таким образом, Ксерксу представлялась уникальная возможность застать врасплох и уничтожить эллинский флот, но для этого следовало как можно скорее провести персидские суда между островом и побережьем. Причем со слов раба выходило, что само появление персов в проливе станет сигналом для присоединения к ним Фемистокла и его приверженцев.

Специалисты по античной истории и по сей день ведут споры по поводу достоверности этого рассказа. Все это, вправду, походит на сказку: кому может прийти в голову снять с якоря более тысячи судов на основании россказней единственного раба? Однако можно найти доводы и в поддержку выдвинутой версии, ведь Фемистокл и впрямь был весьма хитер, персы могли оказаться легковерными хотя бы потому, что недавнюю победу у Фермопил они одержали благодаря измене всего лишь одного человека — грека Эфиальта, показавшего им обходной путь через перевал. Так или иначе, на следующее утро персидский флот снялся с якоря, вошел в пролив и оказался в ловушке. И Геродот, и Эсхил сходятся в том, что сгрудившиеся на узком пространстве корабли не могли использовать превосходство в числе и быстроходности, тогда как тяжелые греческие суда методично наносили таранные удары. Фемистокл лично принимал участие в битве, находясь на борту своего корабля, тогда как Ксеркс наблюдал за ее ходом с берега, с трона, установленного на высоком холме Эгалеос.

Но даже если история с ложной изменой не соответствует действительности, своей победой греки все равно обязаны Фемистоклу. Он создал афинский флот — цементирующее ядро эллинских морских сил. Он предложил дать бой в Саламинском проливе — единственном месте между Афинами и Пелопоннесом, где у небольшого и не слишком маневренного греческого флота имелись шансы на успех. Он заставил соотечественников поверить, что их защитят не гоплиты, а моряки, убедил афинских политиков в необходимости эвакуировать население, а союзных флотоводцев — встретить врага в афинских водах, в чем заключался единственный шанс эллинов на победу. Какова бы ни была истинная причина, побудившая персов принять дорого обошедшееся им решение войти в пролив, современники верили, что Фемистокл завлек их туда, попросту одурачив Ксеркса. И наконец, в решающий момент битвы Фемистокл лично повел в бой афинскую эскадру и, умело используя прилив, врезался во вражеский фланг, обратив персов в бегство. Короче говоря, спасение Запада было бы невозможно без Саламинской победы, которая, в свою очередь, не была бы возможна без отваги и упорства одного-единственного афинского государственного деятеля, без устали преодолевавшего сопротивление несчетного множества противников. Случись ему погибнуть, дрогнуть или не настоять на своем — и скорее всего Эллада стала бы сатрапией Персии.

Существует также и некий постскриптум к Саламину, о котором нередко забывают. Победа греков и впрямь спасла Запад в том смысле, что культура античного полиса не погибла всего через два с половиной века после своего зарождения, но не менее важной эта победа оказалась для афинской демократии и будущего демократической идеи в целом. Полтора века спустя Аристотель в труде, именуемом «Политика», указал, что ничем не выделявшийся среди прочих полис неожиданно сделался виднейшим культурным центром Эллады после того, как в нем осуществился политический эксперимент с предоставлением права голоса неимущим местным уроженцам.

Саламин был объявлен победой «морского простонародья», и на протяжении всего последующего столетия общественная значимость безземельных гребцов возрастала по мере того, как не обладавшие собственностью граждане добивались соответствия их политических прав той роли, которую они играли в обеспечении морского могущества родины. Лишь недавно допущенные к делам управления рядовые граждане сумели реорганизовать политическую систему, и вскоре их город воздвигнет Парфенон, станет финансировать авторов трагедий, и посылать триремы во все уголки Эгейского моря, и казнит Сократа. Марафон создал миф о непобедимой афинской пехоте, а еще более блистательная победа при Саламине превознесла роль флота. Ключевыми политическим фигурами стали такие, отнюдь не являвшиеся потомками ветеранов Марафона империалисты, как Перикл, Клеон или Алкивиад.

Неудивительно, что согласно «Законам» Платона, своенравного сторонника аристократической системы, успехи эллинов начались с Марафона и закончились Платеями, тогда как Саламин испортил их как народ. Спустя более чем столетие после этого сражения, Платон сумел разглядеть в нем поворотный пункт в развитии ранней культуры Запада. До Саламина политическая система греческих городов-государств основывалась на имущественной иерархии, и политические права были различны для разных категорий граждан. Свобода и равенство существовали отнюдь не для всех, но лишь для полноправного меньшинства, имевшего землю, образование и денежные средства. Равноправие понималось лишь как равное для всех стремление к нравственной добродетели в рамках общества, руководимого лучшими и наиболее подготовленными из граждан.

Платон, Аристотель и большинство иных выдающихся греческих мыслителей от Фукидида до Ксенофонта не случайно являлись поборниками аристократизма. Скорее всего это объяснялось их способностью разглядеть опасности, внутренне присущие обществу, в котором свобода может выродиться во вседозволенность, радикальная демократия обернуться анархией, а экономический либерализм — неприкрытым грабежом. Согласно их воззрениям, без соответствующей системы ограничений и противовесов полис рисковал превратиться в сборище крайних индивидуалистов, не обладающих нравственными добродетелями и равнодушных к общественным интересам. С точки зрения консерваторов более образованные и платежеспособные граждане являлись более ответственными, а стало быть, имели преимущественное право на участие в управлении. Гоплиты, сражавшиеся под Марафоном или Платеями, защищали не только абстрактную родину, но и реальную собственность. Предполагалось, что лишь имущий гражданин, способный приобрести тяжелое вооружение, может проявить доблесть, необходимую для достижения победы.

 Соответственно и полнота политических прав является естественным достоянием экономически самостоятельного субъекта, а не того, кто работает по найму или получает пособие от государства. Такие представления являлись господствующими, но гребцы Саламина изменили все за один день.

После ухода персидского флота в Эгейском море господствовали афинские триремы, авангардная роль Афин в общегреческом сопротивлении не подвергалась сомнению и афинская радикальная демократия торжествовала над идеологией старого полиса. Философы могли ненавидеть Саламин, но, так или иначе, Саламин спас Грецию, а стало быть, руководимые Фемистоклом бедняки не «испортили» дух Эллады, а открыли новые возможности.

Новый, более динамичный, интригующий и в каком-то смысле беспечный дух Запада был порожден шумным и неуправляемым афинским демосом. То, что порицали в позднейшей европейской культуре такие более поздние философы, как Гегель, Ницше или Шопенгауэр, — безоглядное стремление к равенству, приводящее к нивелировке индивидуальных особенностей, а также примитивный материализм — в определенном смысле тоже результат Саламина. Этот, по мысли Аристотеля, «несчастный случай» навсегда сделал европейскую цивилизацию тяготеющей к политической свободе и экономическому либерализму. И что бы ни говорилось о достоинствах и недостатках современной цивилизации Запада, но тенденции к укреплению демократии, всемерному расширению прав и в то же время к дальнейшему ослаблению гражданской ответственности реализуются в рамках мобильной, динамичной традиции, обязанной своим существованием давней сентябрьской победе Фемистокла.

В конце сентября 480 г. Фемистокл и афинские бедняки не только спасли от персов Грецию и нарождавшуюся западную цивилизацию, но и определили будущее того свободолюбивого, изменчивого и беспокойного общества, основные черты которого узнаваемы и по сей день.

 

Джосия Обер

Неудавшееся завоевание

Преждевременная кончина Александра Великого

Как-то раз историк Арнольд Тойнби выступил с рассуждением, которое приобрело определенную известность: а что, если бы Александр Великий не умер в тридцать два года, а прожил долгую жизнь [39] ? Тойнби предложил представить Александра завоевывающим Китай и снаряжающим военно-морскую экспедицию, которой предстояло совершить плавание вокруг Африки. В этом случае роль лингва-франка досталась бы греческому или арамейскому языку, а буддизм сделался бы универсальной мировой религией. Дарованные судьбой дополнительные четверть века жизни предоставили бы Александру возможность   создать   нечто   вроде   Организации Объединенных Наций на античный лад и, воплотив в жизнь эту передовую идею, увидеть воочию осуществление своей мечты о Едином Мире.

Джосия Обер, руководитель отделения античной истории Принстонского университета предлагает рассмотреть прямо противоположный и куда более мрачный, чем у Тойнби, сценарий: а что, если бы жизнь Александра оборвалась гораздо раньше, когда его имени еще не сопутствовал эпитет Великий? В битве при Гранике (334 г. до н.э.) будущий покоритель половины мира оказался на волосок от гибели, и это явилось лишним подтверждением того факта, что порой ничтожная доля секунды определяет дальнейший ход истории. Гибель молодого царя спасла бы Персидское царство, а породившая будущею западную культуру блистательная эпоха эллинизма так бы никогда и не наступила. С другой стороны, представьте себе, что случившийся в 323 г. до н.э. приступ лихорадки не свел Александра в могилу. Джосия Обер считает, что страсть Александра к завоеваниям и склонность к использованию террора как политического средства, возможно, вылились бы в два десятилетия «оппортунистического хищничества», способные нанести ущерб всем культурам известного мира, включая и эллинистическую.

Перу Обера принадлежат такие труды, как «Анатомия ошибки: современная стратегия и уроки военных бедствий древности» (в соавторстве с Бари С. Страуссом) и совсем недавняя публикация «Афинская революция и политический раскол в демократических Афинах».

Входе состоявшейся в северо-западной Анатолии битвы при Гранике, первого крупного столкновения Александра Македонского с персами, молодой царь едва не расстался с жизнью. Греко-македонские войска Александра вступили в сражение с персидской армией, находившейся под совместным командованием нескольких сатрапов и включавшей в себя, помимо местной анатолийской кавалерии, отряды пеших греческих наемников. Вражеская рать заняла позиции за неглубокой, что позволяло перейти ее вброд, но имевшей крутые, обрывистые берега рекой Граник. Полководцы Александра рекомендовали проявить осторожность. В конце концов, царю было всего двадцать два года, ему еще многому предстояло учиться; а серьезная неудача в начале похода могла погубить всю кампанию прежде, чем она успела по-настоящему развернуться. Однако Александр не внял голосу благоразумия и, оседлав своего знаменитого коня по имени Буцефал (Бычья Голова), лично повел ударный отряд тяжелой кавалерии в лобовую атаку через реку и вверх по обрыву. Среди прочих воинов царь выделялся весьма приметным белым плюмажем на шлеме. Под яростным натиском персы отступили, позволив македонцам глубоко вклиниться в их ряды, что, возможно, являлось частью тактического замысла. В результате вышло так, что увлекшийся стремительным наступлением Александр с немногочисленными соратниками оказался отрезанным от основного македонского войска.

В этот критический момент битвы попавшему в окружение царю пришлось вступить в рукопашную, и некий знатный перс по имени Спифридат нанес ему тяжкий удар секирой по голове. Шлем выдержал, но наполовину оглушенный царь уже не мог сопротивляться. Второй удар наверняка оказался бы роковым и для Александра, и для затеянной им военной кампании. В эти мгновения решалась судьба Персидского царства и определялся ход истории Запада. Хотелось бы знать, промелькнула ли перед Александром в страшный миг ожидания неминуемой гибели вся его недолгая жизнь? И как могло случиться, что столь многое в судьбах мира оказалось в зависимости от одного-единственного удара?

Родившийся в 356 г. до н.э. в Македонии, Александр был сыном царя Филиппа II Македонского и Олимпиады из Эпира (нынешняя Албания). Впрочем, царем Филипп сделался всего за три года до рождения сына, после того как его брат царь Аминта III погиб в сражении. До воцарения Филиппа Македония представляла собой небольшую, частично эллинизированную страну, зажатую между могущественным Персидским царством на востоке и воинственными дунайскими племенами на севере и западе. И с той и с другой стороны исходила угроза самому существованию захолустного государства, проигрывавшего и в сравнении с южными соседями — высокоразвитыми эллинскими полисами. Во внутренней жизни господствовали полунезависимые военные вожди, признававшие слабую центральную власть лишь настолько, насколько считали это выгодным. Однако благодаря экономическим преобразованиям, дальновидной дипломатии и военно-техническим нововведениям, таким, как длинное копье-сарисса, и метательные машины, Филипп изменил положение коренным образом и в кратчайшие сроки. К тому времени, когда Александру исполнилось десять лет, Македония являлась сильнейшим государством на Балканском полуострове. Первый удар был нанесен по дунайским племенам, а затем очередь дошла и до граничивших с Македонией греческих полисов: разграбление Олинфа в 348 г. потрясло весь эллинский мир. Многие города оказались вынужденными заключить с Македонией неравноправные союзы. Даже гордые и могущественные Афины после нескольких унизительных поражений, как военного, так и дипломатического характера, согласились принять мир на македонских условиях.

 Тем временем, в лице Александра царь готовил себе помощника в делах управления, а затем и преемника. Царский сын получил отменное и разностороннее воспитание: в интеллектуальной и культурной сфере его наставником был великий философ Аристотель, а в военной и политической — собственный отец, возможно виднейший полководец и государственный деятель своего времени. Необходимое правителю мрачное искусство интриг юноша осваивал в коридорах царского дворца в Пелле, благо при македонском дворе не было недостатка в кознях и заговорах, неизбежно сопутствующих соперничеству борющихся за влияние клик. Правда, в наполовину варварской стране тайное зачастую становилось явным: во время затяжных пиров, подогретые обильными возлияниями представители македонской знати вступали в открытые перебранки, а порой дело доходило и до драк. По некоторым сведениям, на одной из таких пирушек Александр повздорил и едва не сцепился с отцом.

Прерванный поход Александра

На двадцатом году жизни Александра царь Филипп пал от руки убийцы, некоего македонца по имени Павсаний, который попытался бежать, но был растерзан на месте царскими телохранителями. Разумеется, Павсаний вполне мог ненавидеть царя по каким-то личным причинам, однако современники подозревали, что он был лишь исполнителем чужой воли. Первым, самым очевидным кандидатом на роль вдохновителя этого убийства являлся Дарий III, Царь Царей Персии, властелин могущественнейшей державы, в середине четвертого века до н.э. простиравшейся от Эгейского побережья нынешней Турции до Египта на юге и современного Пакистана на востоке. К моменту убийства Филипп уже несколько лет вел приготовления ко вторжению в Персию, а всего за несколько месяцев до гибели царя македонцы захватили плацдарм на побережье подвластной Персии северо-западной Анатолии. Политическое убийство вполне соответствовало традициям персидской политики, и, во всяком случае, по свидетельству позднейших греческих историков, сам Александр публично обвинял в смерти отца Дария. Однако персидским царем круг подозреваемых отнюдь не исчерпывался: среди них называли и ревнивую царскую жену Олимпиаду, и даже самого честолюбивого царевича.

 В любом случае сразу после смерти отца Александру пришлось действовать жестко и энергично — он должен был захватить власть и отбить у кого бы то ни было желание сомневаться в законности его воцарения. Проблема заключалось в том, что четко определенного порядка наследования престола в Македонии не существовало, и любой член правящего дома, имевший достаточно приверженцев, мог рассчитывать на успех. При воцарении Александр проявил решительность и безжалостность, характерные для всего его дальнейшего правления. Он стремительно устранил потенциальных конкурентов внутри страны, усмирил беспокойные дунайские племена, вторгнувшись на их территорию и предприняв молниеносный бросок на юг, разбил наскоро склоченную антимакедонскую коалицию греческих полисов, разрушив в назидание непокорным древний и прославленный город Фивы.

С первых дней владычества Александр показал себя истинным, достойным своего отца государем, однако казна Македонии оказалась пустой. Ему не оставалось ничего другого, как попытаться поправить дела, осуществив задуманное еще Филиппом вторжение в западные провинции Персии. Македонских воинов манила богатая добыча, а союзные Александру эллины были рады возможности посчитаться за давние, но не забытые обиды, нанесенные их родине во время греко-персидских войн. Переправившись через Геллеспонт, Александр принес в Трое жертвы теням гомеровских героев и продолжил путь к Гранику, где и произошло первое значительное столкновение. Которое, опустись топор Спифридата на покореженный царский шлем во второй раз, вполне могло стать и последним.

 Однако смертельный удар так и не достиг цели. Перс уже занес секиру, когда воин из привилегированного отряда телохранителей, именовавшихся «товарищами» царя, некий Клит по прозвищу Черный, пронзил его копьем. Мгновенно оправившись, Александр развил стремительное наступление, которое могло закончиться его гибелью, но обернулась триумфом. Не выдержав натиска, персы бежали с поля боя, а проявившие стойкость греческие наемники в большинстве своем сложили головы. Блистательная победа (сообщалось,  что потери персов составили около двадцати тысяч человек, тогда как Александр лишился всего лишь тридцати человек) прославила молодого царя во всем эллинском мире. На площадях греческих городов демонстрировались захваченные в персидском стане и отосланные царем в Элладу трофеи. Александр ступил на путь, свернуть с которого его уже не могло заставить ничто. На протяжении следующего десятилетия и он сам, и его македонцы не раз продемонстрировали способность преодолевать любые препятствия, не ограничившись в своих завоеваниях пределами обширнейшего Персидского царства. Бесспорно, Персидская кампания Александра относится к числу самых впечатляющих и эффективных военных операций всех времен. К 324 г. до н. э. под властью Александра оказалась огромная территория, включавшая в себя бывшие владения Персии, Македонию, материковую Грецию и иные отдаленные земли. Сделав своей столицей Вавилон, Александр занялся внутренним устройством созданной им империи, не прекращая при этом планировать дальнейшие завоевательные походы. Однако этим планам не суждено было сбыться: в июне 323 г., спустя десять лет после победы при Гранике, великий воитель скончался от недуга, предположительно малярии, осложненного последствиями сурового образа жизни, многочисленных ранений и беспробудного пьянства.

 Вместе с ним умерла и мечта о великой мировой державе: полководцы Александра начали кровавый дележ его наследия, завершившийся лишь при их сыновьях. Самые отдаленные северные и восточные окраины полностью выпали из сферы греко-македонского влияния; например, северо-западная Индия была официально уступлена честолюбивому радже Чандрагупта, ставшему основателем великой империи Маурья в обмен на триста боевых слонов), но многие провинции — Сирия, Палестина, большая часть Анатолии и западной Азии, на говоря уж о самой Македонии и прилегавших к ней европейских землях, хотя и превратились в независимые государства, но надолго остались под властью относительно стабильных македонских династий. А поскольку македонская правящая элита с энтузиазмом восприняла греческую культуру, весь этот обширнейший регион оказался вовлеченным в орбиту политического и культурного влияния Эллады. Александр и его преемники основали десятки городов, ставших форпостами греческой цивилизации — Александрия в Египте, Фессалоники в Македонии, Пергам в Анатолии и Антиохия в Сирии — лишь некоторые из числа самых известных. Для большей части тогдашнего цивилизованного мира греческий язык сделался международным, общепринятым языком торговли, дипломатии и науки.

Возникшая на обломках империи Александра блистательная эллинистическая цивилизация не только расширила область распространения греческого влияния, но и позволила перебросить мостик между классической Элладой и ставшим в известном смысле ее наследником императорским Римом. Эллинистические ученые собрали и систематизировали в хранилищах знаменитой Александрийской библиотеки шедевры ранней греческой словесности, а эллинистические историки сберегли память о военной и политической славе древней Эллады. Среди культурных элит всех народов  получили  распространение  греческие  философские учения, прежде всего сосредоточенные на индивидууме эпикурейство и стоицизм. Наличие общего языка в сочетании с веротерпимостью правящих классов предоставили некоторым религиозным учениям перерасти местные рамки и получить международное признание.

Открывались новые возможности, что влекло за собой примечательные демографические сдвиги. Народы перемешивались: в раскрывавшихся повсюду, словно бутоны, эллинистических городах наряду с греками и македонцами, традиционно составлявшими военный и чиновничий слой, во множестве селились евреи, финикийцы и прочие уроженцы Ближнего Востока, тогда как их древние города, включая Иерусалим, приобретали все больше космополитических и эллинистических черт. Этот мир походил на мир классической Греции наличием многих позаимствованных у полисов политических институтов и высокоразвитой урбанистической культурой, а отличался высокой степенью этнической неоднородности. Многие сирийцы, египтяне, бактрийцы из Средней Азии и прочее многоплеменное население территорий, оказавшихся под властью потомков военачальников Александра, становились все больше и больше греками по языку, образованию, литературным и эстетическим пристрастиям, даже если продолжали исповедовать религии, не имевшие с верованиями Эллады ничего общего. Эллинистический мир оказался именно той средой, в которой иудаизм смог обратить на себя внимание греческих мыслителей и приобрел некоторые из своих отчетливо «современных» особенностей. Именно этому духовному миру была адресована проповедь Иисуса из Назарета, и именно в нем сформировалось как религия христианство. Именно в эллинистическом прочтении греческая культура была унаследована римлянами и сохранена для нового открытия европейцами в эпохи Возрождения и Просвещения. Таким образом, нельзя не признать, что в той мере, в какой современная западная культура определяется «греко-римско-иудейско-христианским» наследием, она порождена миром, возникшим в итоге завоеваний Александра.

Преждевременная смерть Александра в возрасте 32-х лет вдохновила одного из лучших историков 20-го столетия Арнольда Тойнби разработать изысканную и романтическую «альтернативную историю», ставшую классическим образцом этого жанра. Постулировав неожиданное исцеление Александра от изнуряющей лихорадки, Тойнби представил его прожившим долгую и продуктивную жизнь. В течение нее разведывательным и завоевательным походам сопутствовала внедряемая повсюду продуманная система управления и великодушная социальная политика, направленная на поддержание достоинства каждого из подданных великой империи. Согласно оптимистическому сценарию Тойнби, покровительство, оказывавшееся Александром и не прерывавшееся в дальнейшем династией его потомков, культуре и научным исследованиям повлекло за собой невиданный технологический прогресс, в частности раннее изобретение паровой машины. Естественно, что военно-техническое превосходство сделало великую империю непобедимой, а Рим так и не стал для нее серьезной угрозой. С открытием исследовательской экспедицией Александра западного полушария держава превращается в воистину всемирное, государство, процветающее и благоденствующее под властью доброжелательной и просвещенной монархии. В альтернативном настоящем Тойнби на всемирном троне по сей день восседает прямой потомок Александра, подданные которого наслаждаются миром и изобилием.

Эту идиллическую картину Тойнби создал под сильным влиянием своего современника, весьма красноречивого и талантливого историка В.В. Тарна, в чьем описании Александр представал дальновидным, вдумчивым философом-протостоиком и убежденным космополитом. По мнению Тарна, завоевания являлись для Александра не самоцелью, но лишь средством достижения высокой цели — «общечеловеческого братства», возникновению которого должны были способствовать всячески поощрявшиеся смешанные браки выходцев из Греции и Македонии с бывшими подданными Персидского царя. Однако позднейшие исследователи, например Э. Бадиан и А.Б. Босуорт, оспаривают подобный идеализированный взгляд, подчеркивая жестокость и неразборчивость в средствах, проявленные Александром в ходе завоеваний и сколачивания империи. С их точки зрения Александра нимало не заботило благоденствие подданных, а его путь к величию и мировому господству сопровождался зверскими убийствами. Под его умелым руководством македонцы поднаторели в массовом истреблении не столь преуспевших в военном деле народов, но никоим образом не способствовали распространению и, уж паче того, расцвету какой бы то ни было культуры. Встав на подобную точку зрения, мы можем смоделировать куда более мрачное будущее, чем Тойнби: проживи Александр еще лет тридцать, он наверняка загубил бы в ходе завоеваний еще не одну высокоразвитую азиатскую культуру. К культурному упадку следует добавить экономический, ибо бесконечные дальние походы способны истощить любые ресурсы. Таким образом, представляется вполне возможным, что, хотя эллинистический мир обязан Александру своим возникновением, он (как и его современное наследие) мог бы, сколь это ни парадоксально, и не возникнуть, окажись жизнь Александра не столь короткой. Впрочем, мы должны иметь в виду, что Александр умер молодым лишь в соответствии с представлениями нашего времени. В древности продолжительность жизни была иной, нежели в современных развитых странах: болезни и военные невзгоды сводили большинство людей в могилу куда раньше того, что теперь считается «естественным порогом старения». Исходя из сказанного, нет ничего удивительного в том, что Александр покинул этот мир, не успев поседеть. Учитывая, что он постоянно рисковал жизнью на поле боя и перенес несколько тяжелейших ранений, имел несчетное множество личных врагов, предавался пьянству и, вдобавок, провел большую часть жизни, преодолевая тысячи миль в дальних походах, удивляться следует скорее тому, как непривычный климат, антисанитария и незнакомые болезни не сгубили его до достижения вполне зрелого возраста тридцати двух лет. Пожалуй, это удалось ему лишь благодаря сочетанию потрясающей личной энергии и столь же потрясающего везения. А потому представляется более разумным задаться вопросом не «Что было бы, доведись Александру прожить лет до шестидесяти пяти?», а, скорее, «Что было бы, умри Александр в двадцать с небольшим?» Или еще конкретнее — «Что, если бы Клит не поспел на помощь и Александр сложил голову при Гранике?»

 Есть основания полагать, что если Александра и вправду спасла удача, то Спифридат приблизился к нему на расстояние удара секирой отнюдь не случайно. Персы знали, что царь находится в рядах тяжелой кавалерии, а шлем с белым плюмажем резко выделял его среди прочих всадников. Персидские командиры не сомневались в том, что Александр лично возглавит наступление: греческим и македонским военачальникам обычай предписывал сражаться в первых рядах, а не прятаться за спины солдат. Кроме того, Александр был молод, затеял дерзкий поход и должен был стяжать в глазах своих воинов славу героя. Ему надлежало возглавлять атаку, и он ее возглавлял.

Благодаря урокам, извлеченным из не столь уж давнего пошлого, персы знали и то, какова мощь дисциплинированных греческих войск, и то, что смерть командира немедленно положит конец македонскому вторжению. В 401 г. до н.э. Кир, весьма даровитый и соответственно честолюбивый младший брат тогдашнего царя Персии, выступил против своего старшего брата во главе армии, костяк которой составляли 13 000 греческих наемников. В битве при Кунаксе близ Вавилона (современный Ирак) превосходно обученные эллинские гоплиты разгромили противника. Но в тот момент, когда казалось, что победа уже за ним, Кир возглавил конную атаку и глубоко вклинился во вражеские ряды. Как оказалось, слишком глубоко. В отличие от Александра ему не повезло: отрезанный от основных сил, Кир погиб, а без него, военачальника и претендента на престол, поход потерял какой-либо смысл. Около десяти тысяч уцелевших греков оказались в самом сердце враждебной страны, откуда вышли с боями, совершив воистину эпическое отступление, воспетое участником этих событий Ксенофонтом в труде, названном «Анабазис» (Восхождение). Успех гоплитов при Кунаксе, равно как и героическое отступление десяти тысяч, явились столь убедительными свидетельствами высоких боевых качеств эллинских воинов и их превосходства над азиатскими ратями, что все последующие персидские цари непременно имели в составе войска наемные греческие отряды. Но персы усвоили и другой урок: со смертью Кира угроза их государству отпала сама собой. Мы не знаем, заманили Кира в ловушку или он пал жертвой собственной бесшабашной отваги, но его история служила прекрасным примером того, как можно избавиться от молодого, честолюбивого врага, возглавляющего воистину грозное войско. Всего-то и надо выманить его подальше от основных сил, а потом спокойно прикончить. Когда голова отсечена (метафора кажется тем более уместной, учитывая выбранное Спифридатом оружие), змея более не опасна. Представим себе, что такой простой и разумный план «изоляции и устранения командира» увенчался успехом, что едва было не случилось при Гранике. Погибни Александр тогда, а не спустя целое десятилетие, история человечества выглядела бы совсем по-иному...

Второй удар секиры оказался роковым: Александр пал мертвым, с рассеченным черепом. Подоспевший Клит смог лишь отомстить убийце за своего царя, над телом которого разразилась ожесточенная схватка. В конце концов македонцам удалось отбросить врага, но они понесли большие потери, тогда как основные силы персов остались практически нетронутыми. Кроме того, молодой и энергичный царь Дарий, стяжавший теперь славу победителя, собирал под свои знамена огромную армию. С прибытием его в западную Анатолию все победы, одержанные ранее македонцами над местными правителями, оказались бы напрасными. Флотоводцы Дария уже готовились перенести войну в Грецию. Македонские военачальники не могли скрывать факт гибели царя бесконечно, а едва достигнув Эллады и Македонии, это известие неизбежно породило бы смуты. Все обещало, что македонская знать надолго втянется в борьбу за освободившийся престол, а греческие полисы поведут сложную и привычную дипломатическую игру, поддерживая тех или иных претендентов. В этих условиях собравшийся после битвы при Гранике совет македонских полководцев мог принять только одно решение: поход, в силу его полной бесперспективности, прекратить и отступить как можно скорее, пока есть возможность унести не только ноги, но и добычу. Схватка вокруг престола означала конец краткого, порожденного политическим гением Филиппа «Золотого века» Македонии и возвращение страны к прежнему состоянию, когда слабые, обладавшие лишь тенью власти цари оказывались в зависимости попеременно то у персов, то у греков, то у дунайских племен, то у собственной знати.

Зато для Персии начался длительный период относительного процветания: проявив дипломатический талант, Дарий предоставил улаживать дела с греками эллинизированным западным сатрапам, в чем они и преуспели.

По мере оживления выгодной торговли между Грецией, Анатолией, Ближним Востоком и даже отдаленными окраинами Персидской державы у кого бы то ни было в материковой Греции оставалось все меньше оснований полагать, будто греческие города западной Анатолии ждут не дождутся «избавления от персидского ига», и западным персидским сатрапиям больше не приходилось опасаться военных авантюр с участием закованных в бронзу гоплитов. Персидские цари придерживались традиционной и успешной (поскольку она помогала обходиться без дорогостоящих карательных экспедиций против племен, отличавшихся особой щепетильностью по части чистоты веры) политики религиозной терпимости, но культ Ахура-Мазды, Бога Света и Истины, и представление о мире как арене вечной борьбы последнего с силами Мрака и Лжи приобретал все больше приверженцев среди представителей правящих слоев многонационального государства. Он создал культурное пространство, помогавшее цементировать страну наряду с консервативной военной политикой и эффективной системой налогообложения.

В материковой Греции сложившаяся политическая ситуация более всего благоприятствовала Афинам, ибо оба ее традиционных соперника оказались выведенными из игры: Фивы разрушил Александр, а Спарта еще не оправилась от сокрушительного поражения, нанесенного ей фиванцами в 371 г., и последовавшего за этим освобождения спартанских илотов в Мессинии. Поскольку погрязшая в распрях Македония пребывала в состоянии, близком к коллапсу, Афины восстановили статус сильнейшей военной державы материковой Эллады, а афинский флот стал мощнее, чем даже в середине V века до н.э., в «Золотой век» Перикла. Правда, в новых обстоятельствах афиняне не видели особого смысла в военных авантюрах, направленных на сколачивание империи. Демократический полис оказался способным процветать в роли крупнейшего международного порта и торгового центра, не навязывая соседям своего господства. Поскольку афинские корабли патрулировали Эгейское море, пиратство было сведено к минимуму. Неплохие взаимоотношения между Афинами и западными сатрапиями Персии создали идеальные условия для роста взаимовыгодной торговли. Вовлечение все более широких кругов населения в коммерческую деятельность сопровождалось усилением демократических тенденций: с одной стороны, иностранцы в Афинах получали больше прав, а с другой, самые преуспевающие из них все чаще становились афинскими гражданами. Афины, и без того бывшие культурной Меккой, упрочили свое значение как неоспоримого центра интеллектуальной и культурной жизни, именно туда стекались со всей Эллады философы, ученые, художники и поэты.

Одновременный рост налоговых поступлений и числа полноправных граждан повлек за собой стремление расширить сферу политического влияния полиса в хорошо знакомом грекам западном Средиземноморье: в Италии, на Сицилии, в южной Галлии и Северной Африке. Однако, предприняв в конце V века попытку вернуть контроль над Сицилией, афиняне столкнулись с серьезным противодействием. Находившийся в северной Африке (близ современного Туниса) богатый и могущественный финикийский город Карфаген, являвшийся по существу центром торговой империи, давно и прочно монополизировал морскую торговлю в западном Средиземноморье. Свои притязания он подкреплял внушительным военно-морским присутствием. Напряженность между афинскими и карфагенскими купцами в конечном итоге вылилась в открытое столкновение между двумя великими морскими державами. Разразилась долгая, разорительная война, в которой ни одной из сторон не удавалось добиться решающего преимущества. В обоих государствах имелось достаточно патриотически настроенных, заинтересованных в победе граждан, из которых вербовались моряки и солдаты, оба. располагали внушительными финансовыми средствами, а стало быть, возможностью пополнить свои силы за счет наемников. В морских операциях погибли десятки тысяч человек, причем внезапные средиземноморские шторма, заставая гребные суда вдалеке от гаваней, уносили больше жизней, чем вооруженные столкновения.

Театр боевых действий расширялся: постепенно в войну на той или другой стороне втягивались другие полисы, прежде всего располагавшиеся на Сицилии и в южной Италии. По мере того как Афины и Карфаген все больше истощали свои ресурсы в этой ожесточенной и бесполезной схватке, торговлю постепенно перехватывали в свои руки негреческие, финикийские и латинские, города. С расширением конфликта ширилась и сфера альтернативной торговли: новые, поступавшие из внутренней Азии, Египта и Европы товары оказывали влияние на вкусы, и со временем в архитектуре, словесности и декоративно-прикладном искусстве перестали доминировать эллинистические мотивы. А на большей части Запада греческая культура так по-настоящему и не привилась.

Взаимное ослабление Карфагена и западных греческих полисов способствовало возвышению Рима. Являвшийся в момент гибели Александра при Гранике политическим центром не более чем регионального значения, он расширил свое влияние путем создания центрально-итальянского оборонительного союза и, обретя достаточный военный и экономический вес, принял участие в конфликте, выступив якобы на стороне Карфагена. Результатом стало быстрое поглощение сначала материковой Италии, затем Сицилии, а там и самого Карфагена стремительно расширявшейся и превращавшейся в подлинную империю Римской Конфедерацией. Временный союз с Афинами и материковой Грецией оказался эфемерным: вскоре римляне нашли предлог для вторжения в Грецию, а ослабление Афин в ходе продолжавшегося на протяжении жизни двух поколений военного противостояния гарантировало им победу. Правда, упорство афинян, не желавших сдаваться даже после длительной осады, вывело римлян из себя. Когда в городской стене удалось проломить брешь, учинили страшную резню и сожгли город. Вместе с Афинами погибла великая греческая культура: от эллинской философии и науки, поэзии и драматургии сохранились лишь случайные, жалкие обрывки. Эллинскому миру уже не суждено было вернуть себе ни экономическое, ни культурное главенство: уцелевшие полисы находились под политическим контролем Рима, а римляне, в подавляющем своем большинстве, не испытывали к эллинскому культурному наследию ни малейшего почтения. «Греческие штудии» представляли собой не более чем периферийный раздел римской исторической науки, привлекавший исследователей, склонных к экзотике и мистицизму. Завоевав Грецию, римляне вышли к рубежам Персидского царства, однако продолжавшийся на протяжении жизни поколения конфликт между великими державами не привел к радикальному переделу мира. Хотя Риму удалось захватить Египет и тем самым окончательно утвердить свое господство с северной Африке, они поняли, что не располагают достаточными людскими ресурсами для того, чтобы одновременно держать под контролем обширные владения на западе и вести эффективную крупномасштабную войну на востоке. Персы, со своей стороны, от активной экспансии на запад отказались уже давно, ибо их продвижение в центральную Азию само по себе являлось нелегкой задачей. Кроме того, в ходе затянувшихся дипломатических переговорах правящие элиты обеих стран обнаружили, что между римской и персидской аристократией немало общего. Обе культуры сходились в огромном уважении к традиции и к власти, обе были весьма патриархальны, ориентированы на долг и предков. Римлянам пришелся по вкусу культ Ахура-Мазды: дуалистическое восприятие мироздания как арены борьбы сил добра и зла вполне соответствовало их воззрениям, а потому для них не составило труда интегрировать Ахура-Мазду в эклектический пантеон, унаследованный от этрусков. Персы, со своей стороны, нашли, что принятие некоторых аспектов римской военной организации помогает упрочить влияние на восточные провинции. Смешанные браки между представителями персидской и римской знати стали обычным делом, что способствовало не просто сближению культур, но и постепенному стиранию различий между ними.

Итак, мы видим относительно стабильный, биполярный мир, в рамках которого при всем почти бесконечном многообразии верований и культур не было (к лучшему или к худшему, это другой вопрос) места гегемонии какой-либо «доминирующей» или «канонической» культуры. А стало быть, не могло возникнуть ни Ренессанса, ни Просвещения, ни «современности». Сама концепция «Западного Мира» как совокупность четко определяемых, хотя всегда оспариваемых и часто неверно трактуемых, культурных, политических и этических идеалов никогда бы не зародилась.

Возможные вспышки религиозного энтузиазма не имели шансов перерасти региональные рамки хотя бы потому, что латынь на западе и арамейский на востоке являлись лишь языками администрации, и ни одно наречие не стало универсальным средством межкультурного общения. Купцам неизбежно приходилось выучивать по несколько языков, но в большинстве своем люди обходились местными языками, жили по местным обычаям, чтили местные божества, пересказывали местные предания и мыслили местными категориями. Связь с одной из великих империй, подданными которой они являлись, ограничивалась уплатой податей да нерегулярной военной службой. Особенности различных культур могли представлять интерес для поддерживаемых государством ученых, ставивших своей целью собирание и систематизацию знаний о мире, но таких было немного, и оба правительства финансировали их исследования лишь постольку, поскольку результаты оных могли порой способствовать решению проблем сбора налогов и поддержания порядка.

 * * *

Таким образом, случись спешившему на выручку своему царю Клиту споткнуться или поскользнуться, мы жили бы в мире, весьма отличном от нынешнего в геополитическом, культурном и религиозном аспектах. Мне представляется, что в этом мире ценности, выработанные эллинскими полисами, уступили бы место некоему смешению римских и персидских идей. Основной религиозной концепцией стал бы отчетливый дуализм, почерпнутый из культа Ахура-Мазды, а этика космополитической элиты, правившей в условиях многообразной мозаики культур, вместо греческого уважения к свободе, политическому равенству и достоинству личности базировалась бы на почтении к ритуалу, традициям, предкам и социальной иерархии. И все это потому, что в истории не было блистательного и длительного эллинистического периода и широкий мир не оказался интегрированным в греческую культурную и языковую сферу.

Без сильного влияния греческой философии, с одной стороны, и издержек дурного римского управления Иудеей—с другой, иудаизм так и остался бы локальным явлением. При продолжавшемся персидском правлении не было бы ни великого восстания Маккавеев, ни Греческой Библии, ни яростного разрушения римлянами Второго Храма, ни соответственно великой еврейской диаспоры. Иисус из Назарета, даже не предпочти он проповедям плотницкое ремесло, остался бы религиозным деятелем местного масштаба. Новый Завет, вне зависимости от его содержания, не будучи написан на международном греческом языке, не смог бы получить международную известность. В свою очередь без широкого распространения библейских текстов культурная среда, взрастившая Мохаммеда, была бы совершено иной, а стало быть, даже в случае возникновения на Аравийском полуострове новой религии, она ничуть не походила бы на классический ислам и едва ли оказалась бы способной генерировать ту примечательную культурную и военную энергию, что ассоциируется у нас с понятием «джихад». Да и само понятие «культура», оставаясь преимущественно местным и не тяготея к универсальности, имело бы совершенно иное значение.

По иронии истории ценности, ставшие основополагающими в нашем мире, как мне представляется, благодаря удаче, сопутствовавшей Александру при Гранике, едва ли восхитили бы Клита Черного. Как закоренелый македонский консерватор, презирающий нововведения, он, пожалуй, с большим одобрением воспринял бы описанный выше альтернативный римско-персидский мир. Но и мир, обязанный своим возникновением удару его копья, Клиту увидеть не довелось: спустя семь лет после того, как он спас своего царя, этот самый царь в пьяной ссоре пронзил его своим копьем. Еще большую иронию можно усмотреть в том, что спор их разгорелся как раз вокруг альтернативных сценариев будущего. Клит полагал, что македонцам должно держаться исконных обычаев и не перенимать ничего у побежденных народов, тогда как стремившийся объединить всех своих подданных и увеличить необходимые для дальнейших завоеваний людские ресурсы Александр был не прочь перенять персидский придворный ритуал и приучить недавних врагов, персов и своих македонских ветеранов, сражаться бок о бок. Но ни македонский традиционализм Клита, ни стремление создать унитарную мировую державу и безудержный имперский империализм Александра не имеют прямого отношения к реальному новому миру, возникшему после весьма своевременной кончины Александра, последовавшей в возрасте тридцати двух лет, в Вавилоне, в июне 323 г. до н.э.

 

Льюис X. Лэпхэм

Furor Teutonicus.

Тевтобургский лес, 9 г. н. э.

В начале первого века нашей эры Римская империя пребывала в цветущем состоянии, а сам город Рим являлся не только средоточием мощи, но и предметом завистливого восхищения всего известного мира. По словам видной исследовательницы античности Эдит Гамильтон, «император Август (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.) получил Рим кирпичным и оставил его мраморным» [49] . В тот период очередным объектом Римской экспансии была обширная, дикая земля за Рейном, именовавшаяся Германией. В 9 году н. э., после двадцати двух лет [50] традиционных по отношению к варварским народам действий по умиротворению, сближению и приобщению к цивилизации, Рим потерпел поражение, от которого так и не смог оправитъся. В Тевтобургском лесу племена во главе с вождем по имени Арминий захватили врасплох и уничтожили три римских легиона — 15 000 воинов, не считая тех, кто следовал за лагерем. Арминий приказал пригвоздить головы убитых к деревьям, известие о чем произвело в Риме должное впечатление. Силе противопоставили силу. Империя отступила за Рейн и, за исключением незначительных вылазок, оставила Германию в покое.

 Теперь, спустя почти два тысячелетия, нам остается только гадать, какой могла бы стать романизированная Германия. Что, если бы она не превратилась на столетия в одну из последних в Европе зону не только политического, но и духовного отчуждения от Римского мира, от чего потомки Арминия (названного впоследствии Германом) так до конца и не отступились? Что, если бы Арминий вошел в историю не легендарным героем, а всего лишь одним из местных правителей? Что,если бы Римская империя с ее храмами, амфитеатрами и системой права расширилась до Вислы? [51] Неужели в этом случае Европе не пришлось бы столкнуться с болезненным и тяжелым «германским вопросом»?

В приведенной ниже работе подобные возможности рассматриваются Льюисом X. Лэпхэмом , издателем журнала «Харпер», лауреата Национальной премии за эссе, которые сравнивают с трудами X.А. Менкена и Монтеня. Он является автором восьми книг, включая недавно опубликованные «Лгония Маммоны» и «Правила влияния», а также известным лектором и телевизионный ведущим.

Вы можете не интересоваться войной, зато война интересуется вами.

Лев Троцкий

В первое десятилетие новой эры, еще не получившей название христианской, Цезаря Августа больше интересовали военные донесения из Майнца, чем сообщения о чудесах в Вифлееме. На протяжении почти тридцати лет его правления в качестве принцепса, подведшего итог существования Римской республики и столетия гражданских войн, авгуры со всех четырех сторон света видели лишь благополучные предзнаменования. Спокойствие в Египте, мир в Африке и Испании, умиротворение Парфии, цветение виноградников в Аквитании — и ни тени возмущения на безоблачном горизонте Средиземноморского мира.

Разумеется, помимо Германии. Август не был знаком с «Песнью о Нибелунгах» или со знаками отличия Тысячелетнего Рейха — но, командуя войсками в диком краю к востоку от Рейна, он столкнулся с германскими племенами, известными его легионерам под собирательным названием Furor Teutonicus — ордой непременно враждебных и преимущественно пьяных суеверных варваров, поклонявшихся лошадям и лунному свету, учитывавших в своих примитивных календарях не дни, а ночи и рыскавших в снегу и тумане, подобно волкам.

 Резонно предположив, что рано или поздно одному из предводителей придет в голову повернуть свои подводы на юг, Август решил предотвратить подобный поворот событий путем расширения границ империи на север до Эльбы, а на восток до Вислы и Балтийского моря. Это предполагалось осуществить силой оружия, подкрепленной демонстрацией превосходства римского образа жизни путем строительства акведуков и разведения яблоневых садов. Готов и иже с ними ждала судьба покоренных Цезарем галлов: им предстояло стать усмиренной чернью подвластных Риму земель, «живущей в изобилии и привычной к поражениям».

Эти надежды отнюдь не следует считать чрезмерно оптимистичными. В I веке н. э. власть Рима не имела соперников. Никто не дерзал противиться воле государства, включавшего в себя, по выражению Эдуарда Гиббона, «самую прекрасную часть земли и самую цивилизованную часть человечества» — покорные провинции, «объединенные законами и украшенные искусствами», дороги, прямыми линиями сбегавшие от Атлантического океана к Евфрату, границы, защищаемые «духом народа, не ведающего страха и не терпящего покоя». Сумей Август добиться успеха в осуществлении своего Германского проекта, последующие два тысячелетия Европейской истории выглядели бы совсем по-иному. Римская империя не пришла к падению, распятие Христа осталось никем не замеченным, английский язык, равно как условия для протестантской реформации, так и не сформировался, Фридрих Великий стал бы циркачом, а кайзер Вильгельм не страстным поклонником всего военного, а коллекционером марок или любителем водяных жуков.

К умиротворению Германии римляне приступили в 13 г. до н.э., и началось оно с того, что Тиберий, приемный сын и наследник императора, перешел со своими легионами через Альпы, вступив в Австрию, нижний Вюртемберг и Тироль. В Кельне появился храм Юпитера, в устьях рек появились оборонительные сооружения, запиравшие германские земли со стороны Северного Моря.

Виднейшие варварские вожди получали римское гражданство, их воинственный нрав смягчался музыкой флейт, их подозрительность смягчалась дарами в виде шелков и золота, их сыновья учились говорить на латыни и скреплять плащи вместо колючек драгоценными брошами. На протяжении двадцати лет все дальше на востоке, вплоть до лесов Вестфалии, возникали новые римские поселения.

 Но в 6 г. в провинции Иллирия (на нынешних Балканах) вспыхнул кровопролитный мятеж, и Тиберий выступил из Трира, дабы покарать самонадеянных варваров. Жестокий урок продолжался целых три года, а продолжать в это время дело приручения германцев Август поручил Публию Квинтилию Вару. План действий был вполне разумным, но его реализацию император доверил не тому человеку. Пятидесятипятилетний Вар добился высокого положения исключительно благодаря браку с племянницей императора. Ему довелось послужить проконсулом в Африке и легатом в Сирии, но, будучи типичным придворным карьеристом — лицемерным, алчным, праздным и тщеславным, — он ничего не смыслил в военном деле, всецело полагаясь на подчиненных.

Вар, в качестве наместника Германии к востоку от Рейна получивший под свое начало три отборных легиона, прибыл из Италии и приступил к своим обязанностям, пребывая в уверенности, что его войско непобедимо, а варвары сломлены и покорны воле Рима. Увы, оба эти предположения не соответствовали действительности. Вар, о котором впоследствии скажут, что «его умственный взор ослепил рок», предпочитал закрывать глаза на факты, казавшиеся ему неприятными или неудобными. Свою задачу он рассматривал как сугубо административную, пребывая в уверенности, что Август, любимый и заботливый дядя его жены, не стал бы возлагать на него сложное, а уж паче того опасное поручение. Рассматривая германские племена в качестве с легкостью добываемых рабов, а не с трудом приобретаемых союзников, он взвалил на них тяжкое бремя налогов, нимало не сомневаясь, что они будут любить его, как мудрого и строгого отца.

Среди служивших под его началом знатных германцев Вар особенно доверял вождю херусков Арминию, участнику Иллирийской кампании Тиберия и ценителю поэзии   Горация.   И  завзятому  лицемеру,   в  преданности которого недальновидный Вар не испытывал ни малейших сомнений. Всячески выпячивая свою приверженность всему римскому, Арминий втайне готовил постановку своего, отнюдь не оперного варианта «Гибели богов».

Германия во времена Римской империи

Битва в Тевтобургском лесу, 9 г. н.э.

Удобный случай представился осенью 9 года. В это время Вар повел свои три легиона (15 000 солдат, сопровождаемых десятью тысячами рабов, женщин, детей и тому подобного народа, не представлявшего собой вооруженной силы) из летних лагерей близ Миндена на зимние квартиры, находившиеся где-то западнее, видимо неподалеку от современного города Хальтерн. Арминий выдал маршрут движения римлян разделявшим его тайную ненависть к империи херускам, которых поддержали придерживавшиеся того же образа мыслей племена хатты и бруктеры. Орда вопящих варваров обрушилась на растянувшуюся римскую колонну на полпути меж двумя опорными пунктами, в холмистом, изрезанном оврагами Тевтобургском лесу.

 Историки и по сей день спорят относительно точного места этой кровавой расправы, ссылаясь на скудные письменные, археологические и топонимические свидетельства (старые рукописи, найденные во мху римские монеты и фрагменты военного снаряжения, а также географические названия «Кнокенбан» — Улица Костей или «Мордкассель» — Котел Смерти). Одни историки считают, что нападение произошло в верховьях реки Эмс, другие называют реки Липпе и Везер, но все сходятся в одном: римляне гибли, как загнанный на бойню скот. Сложный рельеф — путь пролегал по узким лощинам между крутыми склонами — грязь под ногами и густые заросли не позволили легионерам использовать свое преимущество в тактике и вооружении. Носившие тяжелые метательные копья и короткие испанские мечи, позволявшие в рукопашной косить врагов как пшеницу, римляне были обучены сражаться строем, в открытом поле, а в густых зарослях растянувшаяся на девять миль, отягощенная огромным обозом колонна так и не смогла сформировать боевые порядки. Варвары напали на римлян в сумерках, принявшись метать копья с холмов и скал. Под непрекращавшимся холодным дождем они три дня и три ночи методично истребляли римское войско, пока не уничтожили его полностью. Вар покончил с собой. Так же поступили и другие римские командиры, знавшие об обычае херусков живьем прибивать пленных врагов к стволам священных дубов.

Голову Вара Арминий послал богемскому варварскому царьку Марободу, а тот, из собственных дипломатических соображений, переслал ее в Рим, Августу, на которого это произвело сильное впечатление. Как пишет Дион Кассий, император «в великой горести разорвал свои одежды», а Гиббон со свойственной ему иронией добавляет, что «...Август отнюдь не проявил избытка твердости и самообладания, каких можно ждать, зная его нрав».

Охвативший город страх перед варварским нашествием породил множество странных, пугающих слухов — толковали, будто одна из Альпийских вершин упала в огненное озеро, в храм Марса ударила молния. На северном небосклоне видели множество зловещих комет и метеоров, стоявшая на перекрестке, указывая в сторону Германии, статуя Победы непостижимым образом развернулась в противоположном направлении, к Италии. По свидетельству Светония, император устроил великолепные игры в знак благодарности Юпитеру Лучшему и Величайшему за то, что германцы не появились на Палатине и Капитолийском холме. Объявив день смерти Вара днем национального траура, Август долгие месяцы не стриг волос и бороды, и историки сообщают, что до самой его смерти, последовавшей в 14 г. н. э., люди порой видели, как он мечется по дворцу, бьется головой о стены и тонким, старческим голосом восклицает «Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!»

Сделавшись из-за поражения в Тевтобургском лесу объектом насмешек, Август отказался от намерения цивилизовать дикую Германию, а своему преемнику Тиберию завещал проводить благоразумную и осторожную политику: «Довольствуйся существующим положением и, не колеблясь, подавляй всякое желание расширить пределы империи».

 В целом Тиберий следовал этому наставлению, однако в 15 году позволил своему племяннику Германику предпринять карательную экспедицию против херусков. Германик сжег немало полей и языческих капищ, перебил множество варваров, правда не столько воинов, сколько застигнутых врасплох женщин и детей, и в мрачном лесу, где-то между реками Липпе и Эмс, наткнулся на так и оставшиеся не погребенными останки товарищей по оружию. Тацит в своих «Анналах» пишет о людских и конских скелетах, громоздившихся там, где легионеры полегли, пытаясь организовать отпор, и о черепах, прибитых к деревьям. В результате римляне вернули двух или трех золотых орлов, принадлежавших легионам Вара, но навязать Арминию решающее сражение и разгромить его так и не смогли. По возвращению войска из похода в 16 г. н. э. Тиберий принял решение установить северную границу империи по углу, образуемому Дунаем и верхним Рейном.

С уходом римлян Furor Teutonicus остались без амфитеатров, но копий, чтобы драться, и песен, чтобы распевать, напившись допьяна, им хватало. Арминий, более известный среди своих под именем Герман, стал для германцев героем, а затем и легендой. В этом отношении с ними солидарен Тацит, считающий, что Арминий «...был, бесспорно, освободитель Германии, который выступил против римского народа не в пору его младенчества, как другие цари или вожди, но в пору высшего расцвета его могущества <...> у варварских племен его воспевают и посейчас». При этом то, что Арминию так и не удалось объединить в деле освобождения Германии все северные племена, и даже то, что в 21 г. в возрасте тридцати восьми лет он, из-за стремления к единоличной власти, был убит соплеменниками, не имело значения. Потомки простили ему все ошибки и неудачи за смелый вызов, брошенный могуществу и властолюбию Рима, причем не только в Тевтобургском лесу, но и в боях с легионами Тиберия и Германика. Память о нем была освящена пролитой вражьей кровью.

Тацит, писавший свои исторические труды в правление Траяна, придерживался весьма невысокого мнения о многих преемниках Августа, а потому несколько идеализировал варварского вождя, приписывая ему те положительные качества (простоту, верность, свободолюбие), которые хотел противопоставить порочности и моральному упадку времен Калигулы, Нерона и Домициана. «Никто в Германии,— писал он,— не находит порок привлекательным и не называет его "современным", дабы искушать или поддаваться искушению. В своей "Германии" историк развивает эту тему, одобрительно высказываясь о присущих саксонским племенам самодостаточности, умению преодолевать трудности и довольствоваться малым и, признавая их силу и мужество, высказывает надежду, что они «сохранят если не любовь к нам, то хотя бы ненависть друг к другу, ибо пока судьба империи увлекает нас дальше, фортуна не может преподнести нам лучшего подарка, чем разногласия среди наших врагов».

 Что же до последующих поколений германцев, то они разукрасили эту историю тяжеловесным орнаментом тевтонского мифа. На протяжении третьего и четвертого веков нашей эры имя и торжество Арминия символизировали доблесть варваров, хлынувших на юг после упадка Рима. В восьмом веке Тевтобургская победа ассоциировалась со славой Карла Великого, в двенадцатом с завоеваниями Фридриха Барбароссы, хронисты зрелого и позднего Средневековья расширили этот комплиментарный список, включив в него династии Габсбургов, Виттельсбахов и Гогенцоллернов. В представлении немцев конца XVIII века Герман пировал с Зигфридом в чертогах Валхаллы, а в начале XIX века, на яростной волне немецкого романтизма, жители ничем не примечательного городка Детмольда проголосовали за водружение на вершине самого высокого в Тевтобургском лесу холма колоссальной статуи Германа. Никто не ведал, в каком именно месте встретил свою кончину Вар, но поскольку это вполне вероятно случилось неподалеку от Детмольда, городской совет задумал воистину циклопическое, общей высотой в 2000 футов, сооружение — изваяние героя с воздетым мечом на постаменте с вырезанными из живых дубов готическими колоннами. Предполагалось, что его будет видно с расстояния в 60 миль.

Грандиозная затея провалилась из-за нехватки средств, но идея, не нашедшая воплощения в бронзе, осуществилась в трудах ряда историков конца XIX века, представлявших различные течения европейского национализма, причем не только немецких, но также английских и даже французских. Леопольд фон Ранке видел в доблести Германа одно из первейших доказательств превосходства истинных арийцев (крепких голубоглазых блондинов с отличной кожей), противостоявших натиску представителей неполноценных рас, которых свела вместе под римскими орлами алчность и тяга к постыдной роскоши. Некоторые французские интеллектуалы ухитрились отыскать в лесах древней Германии корни Ньютоновой теории, а известный в Викторианскую эпоху историк-оратор сэр Эдвард Кризи считал Арминия достойным воздвижения ему памятника на Трафальгарской площади. В своем труде «Пятнадцать решающих битв мировой истории» он писал: «Окажись Арминий бездеятельным или неудачливым, наш остров никогда не носил бы имя Англия».

Эта, увидевшая свет в 1852 г., книга получила весьма благоприятные отзывы, и два последующих поколения британских и американских историков (включая Тедди Рузвельта) разделяли представление Кризи о Римской империи как упадочническом государстве «коррумпированных итальянцев», вполне заслужившем поражение от рук чистокровных англо-саксов, примечательных своей «отвагой, верностью слову, мужественной гордостью духа, исконно германским свободолюбием и полнейшим презрением ко всякого рода скверне». Рихард Вагнер воплотил эти мысли в музыке, американские пионеры имели их в виду, наступая на запад и изгоняя из прерий сиу, а правители нацистской Германии, основываясь на них, создали Освенцим.

 *  *  *

 А ведь если представить себе, что осенью девятого года обстоятельства сложились бы по-иному (не шел дождь, Вар оказался превосходным военачальником или Арминий отказался от своих воинственных планов, перечитав «Георгики» Вергилия), то может быть Гитлер не отплясывал бы победную джигу весной 1940. Возможно, мы лишились бы лютеранской Библии, но зато не познакомились бы и с гестаповской униформой. Во времена Августа Furor Teutonicus еще не освоили премудрость письма, но случись императору увидеть готические знаки на колонне романского перистиля, он наверное догадался бы об их возможном значении. Германию за Рейном Август рассматривал как некую антитезу цивилизации, пустыню, «не пригодную для возделывания и унылую для созерцания», и хотя ни в коей мере не имел склонности к республиканским идеям и демократическим сантиментам, он понимал, в чем польза поэтов, фиктивность власти и слава пчел. «Завоевывая землю, — писал Сенека, — римлянин на ней поселяется». Если бы Августу удалось насадить сады вплоть до Берлина, расширившаяся и усилившаяся таким образом империя в будущем, возможно, дала бы отпор монголам, Москва стала бы столь же свободной, как Рим, а эквивалент ЕВРО появился на несколько веков раньше.

Спустя девять столетий после крушения империи Западная Европа вступила на путь Возрождения, заново открыв для себя латинскую литературу — речи Цицерона, стихи Вергилия, исторические труды Тацита и Тита Ливия, «Метаморфозы» Овидия, эпиграммы Марциала. Первые переводы появляются в Италии, Франции и Англии, еще хранивших память о империи, но никак не в Германии или землях к востоку от Вислы. Лишь спустя триста лет классическая ученость получает распространение при просвещенных дворах Саксонии и Бранденбурга. Возможно, в этой задержке коренится германское непонимание имперской идеи (ее природы и цели, различия между дипломатией и блицкригом), предоставившее двадцатому веку casus belli для двух мировых войн.

Предположительное завоевание Германии Римом в I — II веках, конечно же, может на целый семестр обеспечить множество историков материалом для построения всяческих умозрительных моделей возможного будущего. Это допущение предоставляет профессорам возможность вести дискуссии о предпочтительности, где в качестве фигур на игровой доске против Бисмарка и нацистов выдвигаются рисунки Дюрера или кантаты Иоганна Себастьяна Баха. Правда, я склонен предположить, что, хотя сопоставить относительную ценность лирики Шиллера и артиллерии Гинденбурга весьма затруднительно, большинство участников такого спора должно предпочесть торжественное спокойствие империй буйству непокорных провинций. Гиббон опубликовал свою историю упадка и крушения Рима в 1776 г., как раз в то время, когда американские колонии объявили себя не зависимыми от британской короны. Эпоха Просвещения близилась к концу, и в следующие полвека всплеск революционного романтизма дал о себе знать повсюду — от Франции и Германии до Бразилии и Мексики. Новое представление о свободе породило убеждение в том, что самосознание дает самому маленькому народу право на самоопределение. Версальский договор по сути вверил управление Иллирией некомпетентным вождям балканских племен, и мне нетрудно представить Гиббона и Августа, сравнивающими недальновидность Вудро Вильсона с близорукостью Публия Квинтилия Вара. Во всяком случае, нечто сходное сквозит в писаниях современных авторов, которые при анализе международных отношений сетуют на отсутствие «транснациональных институтов», способных разрешать мировые проблемы с невозмутимостью старой Римской империи. Столкнувшиеся с хаосом нерегулируемых рынков капитала (или, положим, с преступными режимами и ренегатскими идеологиями, войной в Африке, мятежами в Иудее, тиранией в Парфии, контрабандой кокаина через границу близ Халкидона и тотальным загрязнением Средиземного моря), они модернизируют мечты о Гиббоновом «верховном магистрате, который благодаря прогрессу знания и лести постепенно обрел утонченные совершенства Извечного Прародителя и Всемогущего Монарха». Август с удовольствием предоставил бы им аудиторию.

 

Комментарии к первой части

 Стремление авторов везде отыскивать зародыши современной западной цивилизации, культуры и демократии поначалу просто вызывает усмешку. В конце концов, на массу сражений, в которых культурный и прогрессивный полководец победил деспотичного царька, можно отыскать массу других битв, в которых деспот одержал победу, а «носитель культуры» благополучно почил в бозе. Но непреложный исторический закон гласит: победитель всегда разумнее, культурнее, благороднее и прогрессивнее побежденного — как-никак, историю пишет именно он.

Впрочем, нельзя не отметить, что понимание культуры и демократии у современных американских историков носит очень своеобразный характер. Затем, становясь все более навязчивым, оно начинает раздражать. «Древняя Греция являлась средиземноморской страной лишь по природным условиям, тогда как духовные ценности ее жителей совершенно не совпадали с таковыми их соседей»,— пишет Виктор Хансон. Странное утверждение, однако попытаемся принять его на веру. Но не тут-то было: через несколько абзацев автор той же статьи начинает рассказывать о том, как эллинистическая культура всюду, где проникали греческие торговцы или колонисты, начинала вытеснять местную.

Но ведь так не бывает! Либо культура одного народа изначально чужда другому — и тогда непонимание переходит в отторжение или даже враждебность. Либо перенимание этой культуры осуществляется в огромных масштабах — но это свидетельствует о том, что она не была настолько уж чужда изначально.

Дальше — больше. И вот уже мы сталкиваемся с фразой, которая сразу же многое объясняет. «Новые колонии снабжали Элладу рабами и деньгами».

Конечно же, ужасаться этому бессмысленно — рабовладение и работорговля были нормальными, обыденными и легитимизированными институтами античного общества. И не только античного — к примеру, в самих Соединенных Штатах рабовладение законодательно отменили только в 1863 году. Но ведь нам-то твердят не об античности, а о сохранении непреходящих ценностей западной цивилизации!

Поневоле возникает подозрение, что настоящим идеалам современного Запада является тот самый мир, описанный в путешествии Саши Привалова, где «устройство было необычайно демократичным, ни о каком принуждении граждан не могло быть и речи... все были богаты и свободны от забот, и даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов...»

 

Приложение 1.

Армии Античности

 

Краткий обзор

 В этом обзоре освещается развитие организационной структуры, системы комплектования и положения в социальной структуре общества армий классической древности — от архаического периода в Древней Греции до падения Западной Римской империи. Обзор отнюдь не претендует на статус самостоятельного научного исследования, являясь скорее развернутой энциклопедической статьей. Для лучшей ориентации читателя в конце дан список опубликованных в России источников (по счастью, в последние годы ситуация с их доступностью значительно улучшилась) и наиболее доступной отечественной и зарубежной литературы с краткой характеристикой.

 

1. Гоплитская революция.

Армии архаической и классической Греции.

 Начало архаического периода ознаменовано переворотом в греческом военном деле, который многие историки считают одним из определяющих факторов в развитии полисной цивилизации — т.н. «гоплитской революцией», т.е. появлением тяжелой пехоты. Технической основой для подобных изменений стало появление на рубеже VIII и VII вв. до н.э. (по сообщению Геродота (Her., I, 171), они были заимствованы у карийцев) тяжелого шлема с султаном и ставшего впоследствии классическим  круглого щита с двумя рукоятями — одной в центре, под локоть, и другой, сжимаемой в кулаке, с краю. До этого греки использовали легкие щиты с одной рукоятью, значительно меньшего размера, в силу чего пехота вынуждена была действовать рассыпным строем и могла играть лишь вспомогательную роль в столкновениях аристократических родов войск — колесничных бойцов и конницы возможность купить верховую лошадь до самого конца античности оставалась признаком богатства). Вершиной подобного рода войн, блестяще описанных в «Илиаде», стала война Халкиды и Эретрии (Левантинская), окончившаяся около 700 г.

Уже в самом скором времени после этого на арене появляются гоплитские ополчения — самое раннее их изображение сохранилось на вазе первой половины VII в. из Коринфа, т.н. «арибалле Макмиллана». Древняя традиция приписывала первенство в использовании гоплитов на поле боя аргосскому тирану Фидону, захватившему при их помощи господство над большей частью Пелопоннеса. Классический гоплит носил из защитного снаряжения уже описанные щит (от которого — греч. hoplon — и происходит название этого рода войск) и шлем, а также панцирь и поножи, прикрывавшие ногу до колена, а из наступательного — копье длиной чуть более 2 м, прямой или слегка изогнутый короткий меч, а иногда также серповидный нож. Вес этого снаряжения составлял, по данным археологии, до 33 кг, но гоплит нес его только в бою — в походе большую часть везли на вьючных животных или давали нести рабам.

 Сражение гоплитских армий между собой развивалось в течение архаического и большей части классического периода примерно по одному сценарию — гоплиты разворачивались в фалангу глубиной обычно в 8—12 рядов (встречаются упоминания и о более глубокой фаланге, но обычно как об ошибке; так, Ксенофонт (Xen., Hell., IV, 8, 18) пишет о беотийцах в сражении при Немее в 394 г., что они допустили ошибку — «выстроили фалангу чрезмерно глубокой, не считаясь с решением строиться в одиннадцать рядов») и атаковали друг друга лоб в лоб. Для сражения, прямо по детским представлениям, требовалось подобрать относительно ровное место. Правый фланг обычно занимали отборные бойцы, поэтому зачастую правые фланги двух армий одерживали верх над своим противником, а затем разворачивались друг против друга (довольно живо все это описано Ксенофонтом в рассказе о сражении под Коронеей в 394 г. (Xen., Ages., II, 9—14)). Преимущество имел тот, чья фаланга была длиннее неприятельской и могла, тем самым, нанести удар во фланг (впрочем, только спартанцы и фиванцы времен Эпаминонда и Пелопида обладали достаточной боевой выучкой для какого-либо маневрирования фалангой). Побежденным признавался тот, кто был вынужден просить о перемирии для погребения павших (если это делали оба, устанавливалась ничья). Победитель воздвигал на поле боя трофей — памятник, украшенный отнятым у врага оружием.

Разумеется, действительная картина была сложнее, так как правильные столкновения гоплитских армий были далеко не так часты в греческом военном деле.

Социальное значение «гоплитской революции» трудно переоценить. С отступлением на второй план конницы и игравшей при ней вспомогательную роль легковооруженной пехоты с полей сражений исчезают аристократические дружины и сокращается роль аристократии в полисном обществе. Для войны нового образца требуются многочисленные армии, и в условиях слаборазвитого денежного оборота эту проблему можно было решить лишь путем созыва гражданского ополчения. Значительное влияние приобретают средние землевладельцы, «крепкие хозяева», достаточно зажиточные для того, чтобы приобрести себе гоплитское вооружение, но не настолько, чтобы стать всадниками (класс зев-гитов по цензовому делению Солона). Многие греческие полисы проходят в своем развитии через стадию «гоплитской демократии» — предоставления права участия в Народном Собрании (уже полновластном и вполне демократическом органе) лишь тем, кто участвует в ополчении в качестве гоплитов.

Однако наибольших успехов в создании гоплитской военной организации достиг полис отнюдь не демократический, да и вообще не вполне типичный для греческого мира — Спарта. В течение нескольких веков спартанцы пользовались репутацией непобедимых в регулярном сражении. Именно о «300 спартанцах» царя Леонида всякий думает прежде всего, когда слышит о гоплитах. Именно в Спарте творил поэт Тиртей, в элегиях которого, написанных в годы второй Мессенской войны, впервые ярко сформулирована новая, гоплитская воинская этика, сменившая гомеровскую этику индивидуального противоборства героев. Теперь идеал иной:

Воины те, что дерзают, смыкаясь плотно рядами,

В бой рукопашный вступить между передних бойцов.

(Тиртей, фр. 7, пер. В.В. Латышева)

Спартанская армия, как и армии прочих греческих полисов, являлась гражданским ополчением. Однако если в большинстве полисов (например, в Афинах) гражданин проходил военную подготовку с 18 до 20 лет, проводя 2 года в отрядах пограничной стражи, в дальнейшем же лишь участвовал в ополчении во время походов, которые никогда, разумеется, не задействовали весь гражданский коллектив, большую же часть своего времени посвящал какой-либо мирной профессии, и в силу этого его боевая выучка была далеко не совершенна, то в Спарте граждане были освобождены от всех занятий, кроме войны, начиная с 7 лет получали военную подготовку и в течение всей жизни находились под оружием и были подчинены жесточайшей военной дисциплине. Подобная система была продиктована особенностями положения лакедемонян — небольшой группы дорийцев в окружении покоренных и превращенных в государственных крепостных — илотов — ахейцев, многократно превосходящих их численностью. Илотские восстания были постоянной угрозой для спартанцев,  и в силу этого они жили в условиях постоянного военного напряжения. Каждый год спартанское правительство объявляло илотам войну, чтобы оправдать таким образом проведение карательных рейдов против илотов — криптий, в которых получала военную подготовку спартанская молодежь. Были предприняты значительные социальные реформы (которые древняя традиция связывала с полулегендарным Ликургом), направленные на уравнение и последующее сохранение в неизменности земельных участков — экономической базы гоплитского ополчения. Впрочем, особенно в силу сочетания с жестким ограничением доступа в спартанское гражданство, эти реформы не вполне достигли своего результата: если в ликурговой ретре число граждан определялось в 9000, то в 480 г. Спарта, по сообщению Геродота, могла выставить лишь около 8000 гоплитов, а в годы Пелопоннесской войны спартанское ополчение состояло из б мор, т.е. около 6000 бойцов. Начиная же с отмены ок. 400 г. запрета дарить и отказывать по завещанию земельные участки сокращение числа гоплитов приобрело катастрофический характер.

Спартанская армия выделялась среди древнегреческих армий также наличием четкой структуры и командной цепочки.

Структура, очевидно, в разное время несколько варьировалась. Согласно Фукидиду (Thuc, V, 68), в 418 г. низшей единицей спартанского пешего войска была эномотия (во главе с эномотархом), состоявшая из 32 человек. Четыре эномотии составляли пентекостию во главе с пентеконтархом (впрочем, название указывает на существовавшую какое-то время численность этого соединения в 50 человек), 4 пентекостии — лох во главе с лохагом, а 2 лоха — мору, которой командовал полемарх. Всей армией обычно командовал царь (в Спарте их было 2, но с конца VI в. в поход выступал только один из них), которого сопровождал специально отбираемый «гвардейский» отряд из 300 человек (видимо, именно этот отряд и был с Леонидом при Фермопилах). В период начиная с Пелопоннесской войны царя сопровождала также группа военных советников (в норме 30), с которыми он должен был согласовывать стратегические решения. От царя вниз выстраивалась четкая цепочка передачи приказов, которую Фукидид (Thuc, V, 66) характеризует так: «...приказы царей идут в одном и том же порядке и последовательности и быстро достигают своего назначения. Ведь лакедемонское войско почти целиком состоит из начальников над начальниками и ответственность за точное выполнение приказов лежит на целом ряде лиц». Спартанская конница, напротив, всегда была слаба и плохо организована.

Высшее военное руководство в Спарте, как в олигархическом полисе, принадлежало знати. Помимо подкрепленной сакрально принадлежности царям высшего командования, их родственникам, Геракл идам, принадлежала и большая часть постов полемархов. Геродот даже сообщает про некоего спартанца Евенета, что он был «один из полемархов, однако не царского рода» (Her., VII, 173).

Помимо войска из граждан спартанцы всегда вели в бой многочисленные вспомогательные войска из собственных подданных и пелопоннесских союзников. Так, довольно значительные отряды выставляли т.н. периэки (зависимые от Спарты, но сохранившие личную свободу общины Лаконии), илоты-вольноотпущенники (неодамоды). Левый фланг спартанской армии по традиции предоставлялся скиритам, жителям области на границе Лаконии с Аркадией. В IV в., когда Спарта держала гарнизоны в ключевых пунктах Греции и воевала одновременно во многих местах, спартанцы почти совершенно перестали посылать на войну полноправных граждан, исключая случаи угрозы для самой Спарты. Так, к примеру, Агесилай Великий отправился в поход на Персию с 30 спартиатами (т.е. группой советников), 2000 неодамодов и 6000 союзников (Xen., Ages., I, 8).

 Хотя из политических соображений прочие греки и предоставили Спарте верховное командование на море в годы основных сражений греко-персидских войн (480 — 479 гг.), спартанский флот вплоть до завершающего этапа Пелопоннесской войны оставался очень слабым. Причины этого достаточно очевидны: во-первых, Спарта и ее основные союзники были земледельческими полисами и не слишком нуждались в морской торговле, а во-вторых, развитие морского дела противоречило бы установке классической Спарты на самоизоляцию. Спартанским флотом командовал наварх, который вплоть до конца Пелопоннесской войны должен был обязательно ежегодно сменяться.

В вооруженных силах главного соперника Спарты — Афин — главную роль в классическую эпоху играла, напротив, не армия, а флот. Так, впрочем, было не всегда — для современников сражения при Марафоне (490 г.) Афины были сильны прежде всего своим гоплитским войском, первым одолевшим персов в открытом бою. Но уже спустя несколько лет, во время войны с Эгиной, доходы от Лаврийских серебряных рудников были по предложению Фемистокла направлены на сооружение флота, а при Саламине этот флот, под его же командованием, завоевал себе славу.

Новый афинский флот состоял из кораблей нового типа — триер, использование которых сразу обесценило все прежние флоты. Ранее флоты греческих государств состояли из т.н. «библосских», или «длинных», кораблей (сами греки называли их пентеконтерами, т.е. пятидесятивесельными), изобретения финикийцев. Само изобретение нового, более крупного корабля было сделано не афинянами, а коринфянами (а честь изобретения якоря с двумя лапами, значительно увеличившего свободу операций флота, традиция и вовсе приписывала скифу Анахарсису — Strab., VII, 3, 9), но афиняне сумели опередить своих основных соперников (Коринф и Эгину) в гонке новых морских вооружений и таким образом завоевать господство на море.

Опора на флот оказала немалое влияние на социальное устройство Афин и на их отношения с союзниками. В Псевдо-Ксенофонтовой «Афинской политии», в которой вообще дан неплохой обзор афинской стратегии, по этому поводу сказано следующее: «...справедливо в Афинах бедным пользоваться преимуществом перед благородными и богатыми по той причине, что народ-то как раз и приводит в движение корабли и дает силу государству — именно кормчие, начальники гребцов, пятидесятники, командиры носа, корабельные мастера  —  вот эти-то люди и сообщают государству силу в гораздо большей степени, чем гоплиты и знатные и благородные» (Ps.-Xen., Ath. pol., I, 2). В своем морском союзе афиняне вынуждены были для содержания флота ввести дань (форос), которая в годы наивысшего могущества Афин достигала 1200 талантов (спартанцы лишь очень поздно, уже в эпоху расцвета наемничества, о которой речь впереди, разрешили союзникам заменять воинские контингенты денежными взносами).

Численность афинского флота в 431 г. составляла (вероятно, округленно) 300 кораблей, а впоследствии достигала и больших цифр (для сравнения, Керкира, один из сильнейших на море полисов после Афин, в то же время могла выставить 120 кораблей). Гоплитское войско Афин, напротив, в классическую эпоху становится довольно слабым — все основные сражения, в которых оно участвовало, были проиграны. Впрочем, численность его была отнюдь не мала: по сообщению Фукидида, в том же 431 г. в сухопутных войсках Афин было 13 000 гоплитов, не считая гарнизонов пограничных крепостей, 1200 всадников, включая конных лучников, и 1800 пеших лучников (Thuc, II, 13, 6—7).

Изначально верховное командование афинской армией принадлежало одному из членов коллегии архонтов — полемарху, но с общей утратой архонтами реальной власти теряет власть и он. Со времени реформ Клисфена (508 г.) в помощь ему появляется коллегия из 10 стратегов от 10 афинских фил и уже в сражении при Марафоне полемарх Каллимах передает им реальное командование, хотя еще и участвует в военном совете и командует правым крылом (Her., VI, 109— 111). В классическое же время, как сообщает Аристотель (Arist., Ath. pol., 58, 1), в ведении полемарха остались лишь жертвоприношения Артемиде-Охотнице и Эниалию, надгробные состязания в честь павших на войне и поминки по Гармодию и Аристогитону. Реальная власть переходит к стратегам и ряду иных, также выборных магистратов. Все они, даже в то время, когда большинство должностей в Афинах заполнялось по жребию, избирались поднятием рук, и хотя и избирались ежегодно, но, в отличие от всех прочих, постоянно переизбирались — например, Перикл занимал должность стратега 15 лет подряд, а известный полководец IV в. Фокион — даже 45 лет. Серьезной угрозой для стабильности военного руководства было, однако, проведение каждую пританию (10 раз в год) голосования о доверии стратегам, грозившего им отставкой и штрафом (самый знаменитый случай бессмысленного вмешательства Народного Собрания в военное руководство произошел после битвы при Аргинусских островах в 406 г. и, возможно, стоил афинянам поражения в Пелопонесской войне — победоносные стратеги были казнены за то, что в шторм не подобрали убитых). Из выборных военных должностей упоминаются 10 стратегов (с 441 г. избираемые не от фил, а от всего гражданского коллектива), из которых один командовал гоплитами, второй заведовал охраной границ Аттики, еще двое — обороной Пирея (афинской гавани), пятый — снабжением флота, а остальные получали от Совета и Народного Собрания поручения сообразно ситуации; два гиппарха, каждый из которых командовал конницей от 5 фил; еще один гиппарх для афинской колонии на Лемносе; из более низких чинов — по одному таксиарху (для командования пехотой) и филарху (командиру конницы) от каждой из 10 фил. Еще более низкие командиры — лохаги — назначались филархами и таксиархами (см. обо всем этом: Arist., Ath. pol., 61).

 От Афин до нас дошли интересные сведения об организации финансирования флота. Собственно корабли строились за счет государства — на средства, полученные от сдачи в аренду Лаврийских серебряных рудников. Однако государство финансировало содержание лишь двух кораблей, предназначенных для перевозки посольств, срочных сообщений и т.п. — «Паралии» и «Саламинии» (позднее «Аммониады»). Содержание (т.е. починка, закупка снастей, набор команды и т.д.) прочих кораблей являлось одной из возлагавшихся на богатых граждан повинностей (литургий) — триерархией. Подробная картина этой повинности дана в XIV речи Демосфена («О симмориях»), произнесенной в 354 г., в которой он предложил ее реформу. Не вдаваясь в частности, скажем, что первоначально эта повинность исполнялась единолично, но, в свете оскудения Афин после Пелопоннесской войны, начиная с архонтства Навсиника (378/77 г.) она стала поручаться товариществам — симмориям. К участию в симмориях привлекалось примерно 1200 богатейших граждан, но их них примерно 800 под различными предлогами уклонялось от этой повинности (собственно, реформа Демосфена была направлена на более справедливое распределение этого бремени). Ежегодный расход на одну триеру Демосфен оценивал в 20 талантов (Dem., XIV, 20). Из этой цифры ясна неизбежность высоких взносов с союзников.

Новый переворот в древнегреческом военном деле случился в годы после Пелопоннесской войны, в начале IV в. до н.э. В обстановке затяжных войн ведущих греческих полисов за гегемонию (в которых ни одна из сторон не имела шансов на долгосрочный выигрыш), охвативших всю Элладу, становилось все более утомительно для граждан участвовать в ополчении. К тому же социальные потрясения во многих полисах привели к появлению в Греции массы «лиц без гражданства», изгнанных из собственного полиса без реальной надежды на возвращение. В этих обстоятельствах естественным было массовое обращение к услугам наемников. Наемничество существовало в Греции и ранее, особенно в период социальных потрясений, связанных с переходом к демократии в VII —VI вв., но не играло решающей роли в военном деле, а наемники происходили большей частью из нескольких отсталых регионов, каждый из которых имел свою «военную специализацию»: Аркадия поставляла гоплитов, Крит — лучников, Родос — пращников и т.д. Теперь же войны зачастую идут без участия гражданского ополчения, которое обычно созывается лишь при вторжении неприятеля на территорию полиса, только между наемными отрядами (то, что в финальном сражении эпохи, битве при Херонее, сражались гражданские ополчения, было вызвано гибелью афинского наемного войска в сражении с Филиппом при Амфиссе незадолго до того). Впервые решение о ведении подобной войны было принято, по сообщению Ксенофонта (Xen., Hell., IV, 4, 14), в 392 г., когда стало очевидно, что война между Спартой и Коринфской лигой переходит в позиционную фазу. Даже Спарта, которая в силу того, что все ее полноправные граждане сами были профессиональными солдатами, менее всего использовала наемников, периодически обращалась к их услугам. Агесилай использовал в своих войнах остатки знаменитых «10 тысяч», совершивших с царевичем Киром поход в глубь Персии, а в 382 г. перед походом на Олинф спартанцы разрешили союзникам платить вместо одного гоплита 3 обола в день, а вместо всадника — 12 оболов (Xen., Hell., V, 2, 21), что дает нам сведения о жаловании наемников.

 В ходе Коринфской войны впервые показал себя и новый род войск — пельтасты, т.е. легковооруженные копейщики. От них, с одной стороны, не требовались значительные расхода на вооружение, которых не могли себе позволить наемники, а с другой — требовалась значительная профессиональная подготовка, которую нельзя было обеспечить в гражданском ополчении. Честь внедрения этого рода войск, ранее существовавшего практически исключительно во Фракии, принадлежит незаслуженно забытому последующими поколениями афинскому полководцу Ификрату. Он произвел ряд изменений в вооружении пельтастов (в частности — удлинил их копье вдвое, после чего они смогли противостоять гоплитам в ближнем бою), а вскорости продемонстрировал возможности нового войска, окружив и разгромив в 390 г. неподалеку от Коринфа мору спартанцев, что произвело ошеломительное впечатление (см. об этом: Xen., Hell., IV, 5, 11 —18).

Пельтасты после ификратовой реформы носили холщовый панцирь, кожаный щит (греч. pelte), легкое копье, меч и дротики. От них требовалось умение действовать как сомкнутым, так и рассыпным строем и умение маневрировать.

В IV в. Греция налаживает своеобразный экспорт наемников на восток. После того как упомянутым выше 10 тысячам греческих наемников удалось в 401 —400 гг. прорваться от самого Вавилона сквозь силы персидского царя к морю (это описано в «Анабасисе» Ксенофонта, одного из вождей этого отряда, и вообще являющемся прекрасным источником по жизни наемного отряда того времени), престиж греческого оружия в Персии необычайно, вырос. В годы Великого восстания сатрапов в 360-е гг. крупнейшие афинские полководцы (Ификрат, Хабрий, Тимофей) и сам спартанский царь Агесилай служили в качестве наемников восставшим сатрапам и египетским фараонам XXX династии. Использовал наемников и царь. Диодор даже пишет о вмешательстве персидского царя в греческие дела: «Стараясь составить значительную наемную силу, он решил уладить войны в Греции» (Diod., XV, 38, 1). Превосходство греческих наемников над собственно персидскими армиями было столь очевидно, что в 343 г. при повторном покорении Египта персами исход войны решился в сражении при Нильском канале, в котором с обеих сторон сражались греческие наемники, а армии персов и египтян лишь наблюдали за ходом боя. На первом этапе походов Александра Македонского наибольшие проблемы ему доставили греческие наемники под командой родосца Мемнона, внука Ментора, победителя при Нильском канале.

 

2. Армии Македонии и эллинистических царств.

В середине IV в. на политическую сцену Греции вступает в качестве равноправного, а вскоре и ведущего участника соседнее с Грецией и сильно эллинизированное Македонское царство.

Творец могущества Македонии, царь Филипп II, вместе со своим ближайшим соратником — полководцем Парменионом — проводит, учитывая греческий опыт (в молодости он был заложником в Фивах и сопровождал знаменитого Эпаминонда в его походах), военную реформу, которая на долгое время сделала македонскую армию, до того мало чем отличавшуюся от армий иных народов Балканских гор, сильнейшей в Элладе и одной из сильнейших в средиземноморском мире. Ключом к его успеху была не только и не столько знаменитая македонская фаланга, сколько создание, в отличие от греков, сильной кавалерии и налаживание ее взаимодействия с пехотой.

Как справедливо отмечает Ганс Дельбрюк в своей «Истории военного искусства» «Понятия "конница" и "кавалерия" надо различать так, что в первом случае речь идет о массе отдельных всадников, тогда как во втором случае всадники сведены в дисциплинированные эскадроны. В таком случае можно сказать, что первая кавалерия была создана македонянами». На основе дружины царских «друзей» (гетайров) была создана новая хорошо организованная тяжелая конница, поделенная на тактические единицы — илы. Ил известно восемь, из которых семь носили наименование областей, в которых набирались, а последняя, очевидно привилегированная, называлась «царской». Численность илы предполагается в 200 человек. Общий командир конницы гетайров носил название гиппарха. Александру в ходе своих походов пришлось реорганизовать кавалерию, в связи с принятием в нее представителей иных народов. Территориальное деление было упразднено и введена двухступенчатая организация — гиппархии, подразделявшиеся на илы. Гетайры были вооружены мечом и двумя короткими копьями, носили короткую кирасу, шлем без гребня и щит. Второй род македонской конницы — сариссофоры — набирался, вероятно, из людей менее знатных и вооружался длинными копьями — сариссами. Арриан упоминает также некие кавалерийские отряды, носившие название «продромой», т.е. «бегунов» (Агг., 1,12, 7), представлявших из себя конную разведку.

Одновременно Филипп создает пехоту, в которой Македония прежде была слаба. Гоплитской фаланге придается наименование педзетайров (пешей свиты), и она организуется по принципу, несколько отличному от классического принципа греческой фаланги (впрочем, вероятно, определенную эволюцию в этом направлении мы наблюдаем уже в действиях Эпаминонда). Македонские пехотинцы вооружаются не обычным гоплитским копьем, а сариссой длиной от 5,32 до 7,10 м, строятся с куда меньшими промежутками между шеренгами, что позволяло задним рядам принимать участие в сражении и гораздо более глубоко: нормальная глубина македонской фаланги — 24 ряда. При всей внешней страшности подобного построения (есть прекрасное описание производимого им эффекта в плутарховой биографии Эмилия Павла; см.: Plut, Aem., XIX) оно гораздо более неповоротливо, чем фаланга классической эпохи, и именно к нему относится большая часть вполне справедливой критики данного боевого порядка. Впрочем, развитие македонской фаланги было далеко не единовременным, и полностью данные принципы были воплощены лишь в правление Антигона Гоната (276 — 239). Тяжелая пехота времен Филиппа носила кирасу, поножи, шлем с небольшим гребнем, бронзовый щит, кинжал, короткий и широкий меч и сариссу. Со времени Александра воины с бронзовыми щитами получили наименование халкоспидов, а воины элитных частей были названы аргираспидами (серебряными щитами). Подразделениями педзетайров были лохи (по 16 человек), синтагмы (по 16 лохов) и таксисы, часто также переводимые как «полки». Точный размер таксиса едва ли был фиксирован — это соединение войск, набранных в одной области, подобно иле у гетайров — но обычно составлял около 1500 человек. Во времена Филиппа Македония выставляла 12 таксисов.

Средневооруженная пехота носила название гипаспистов (первоначально это были слуги дружинников). В отличие от пельтастов они не были вооружены для дальнего боя. Их конкретное вооружение остается предметом споров военных историков, но очевидно, они были. вооружены легче гоплитов. Гипасписты подразделялись на агемы. Отборная часть гипаспистов составляла так называемую «царскую агему» — очевидно, аналог «царской илы» в коннице гетайров.

Наконец, имелись легковооруженные — метатели дротиков, стрелки, пращники, носившие общее наименование псилетов. Легкая пехота разделялась на хилиархии — тысячи.

Имелись в македонской армии также и национальные части, каждая со своим особенным оружием. Так, например, историки походов Александра часто упоминают среди метателей дротиков отряды агриан — союзного Македонии балканского племени.

С этой-то армией, дополненной контингентами греческих полисов, Александр и выступил в 334 г. на покорение Азии. По наиболее подробным данным Диодора, совпадающим в общей сумме со сведениями прочих источников, Александр имел 12 тысяч македонской пехоты, 7 тысяч союзной греческой, 5 тысяч наемной, 5 тысяч союзной от племен Балканских гор и 1000 стрелков из лука — всего 30 тысяч. Кавалерии у него было 4,5 тысячи — 1500 македонян-гетайров, 1500 фессалийцев-сариссофоров, 600 греков и 900 фракийцев и пэонов в качестве продромой (Diod., XVII, 17, 3—4). Неясно, включены ли в это число 10 тысяч, высадившихся в Малой Азии под командой Аттала и Пармениона в 337 г.

К концу похода армия изменилась довольно значительно. По подсчетам, которые произвел в своей биографии Александра австрийский историк Фриц Шахермайр, в 324 г., после увольнения ветеранов в Опиде, из армии в 70 тысяч человек старые части составляли лишь 13 тысяч пехоты и 2 тысячи кавалерии, в том числе около 5 — 6 тысяч македонян. Создаются смешанные национальные части. В конницу, разделенную теперь на 5 гиппархий, начинают приниматься представители иранской и туранской аристократии и привилегированное положение македонских гетайров ликвидируется. Арриан сообщает и о планах реорганизации пехоты, для которых полководцем Александра Певкестом были подготовлены персидские части — предполагалось зачислить вновь прибывших в македонские части, сделать начальниками над ними македонян и создать новые декады (аналогично лохам) в составе 4 македонян и 12 персов, причем персы якобы должны были сохранить свое национальное оружие, что в случае доведения плана до конца означало бы совершенно новую тактику (Arr.,VII,23,3-4).

 После распада империи Александра армии самой Македонии (царства Антигонидов), Эпира и царств Ближнего Востока (Пергамского царства, Птолемеев и Селевкидов) сохраняют в целом тот вид, который придали македонской армии Филипп и Александр. Они продолжают набираться прежде всего из греков и македонян, а не из покоренных народов, по крайней мере в части фаланги (задуманный Александром синтез не осуществился). Армии более восточных царств со временем приобретают все более азиатский вид. Значительную роль в армиях продолжали играть наемники, войны часто начинались с направления эмиссаров в Эфес или на иные рынки наемников.

Развитие военного дела в эллинистическую эпоху шло в основном по линии увеличения роли кавалерии и введения нового оружия — распространяются более крупные корабли, приобретает значительное развитие полиоркетика (наука об осадных машинах).

Более всего поразили воображение современников слоны. Основным полем их использования была борьба с вражеской конницей: слоны одним своим видом наводили страх на лошадей и вполне могли сами развивать хорошую скорость. Так, в битве при Ипсе (301 г.) противоантигоновская коалиция, имея 400 слонов против 75 у Антигона смогла при их помощи отсечь от основных сил конницу сына Антигона Деметрия, что и решило исход боя (Plut., Dem., XXVIII —XXIX), в 275 г. Антиох I одержал т.н. «слоновую победу» над великолепной конницей галатов и т.д. Возможность успешных действий слонов против пехоты или, тем паче, укреплений сильно преувеличена. Нам известно сравнительно мало сражений, в которых слоны смогли нанести серьезный урон пехоте, и во всех них решающую роль сыграл эффект внезапности. Так, например, в битве при Гераклее (280 г.) Пирр разбил римского консула Левина отчасти из-за страха римлян перед не виденными ими ранее слонами (Plut., Pirr., XVII), но второй раз у него это уже не получилось. Гораздо чаще слоны причиняли ущерб собственной армии, побежав от вражеской пехоты вспять. К концу периода применение слонов теряет былое значение. Последний раз они использовались помпеянцами против Цезаря в битве при Тапсе (46 г. до н.э.)

Распространяются метательные машины торсионного типа (впервые они были употреблены в 400 г. в Сиракузах), одно из высших достижений военно-технической мысли древности. Их мощность была так велика, что еще в XVIII в. рассматривалась возможность отказаться от пушек и вернуться к ним, а по точности стрельбы они превосходили мушкеты даже времен наполеоновских войн. Широкое распространение приобретает и ряд других изобретений, связанных с деятельностью сиракузского тирана Дионисия Старшего — осадные башни-гелеполы, корабли, большие, чем триера (в основном тетреры и пентеры).

Начиная с 30-х гг. в исторической науке распространилась теория английского исследователя У. Тарна об устройстве древних военных кораблей. По его предположению, на триерах гребцы были организованы в звенья по 3 весла в каждом, а на тетрерах соответственно по четыре. Начиная с пентеры в звено входило по одному веслу, но его держало 5 и более гребцов (вплоть до 10 на декере). На сверхбольших кораблях III в. до н.э. сочетались оба метода — увеличение числа весел в звене и гребцов на одном весле. Вершиной подобного развития стала построенная при египетском царе Птолемее Филопаторе (221—204) тессароконтера (звенья из 4 весел с 10 гребцами), обслуживавшаяся, по Плутарху, 4000 гребцами и перевозившая до 3000 гоплитов (Plut., Dem., XLIII), но она так и осталась в основном декоративной.

 При македонском царе Филиппе V (221 — 179) военная организация, созданная его великим тезкой, наконец-то встретилась с соперником, который смог ее решительно превзойти. Этим соперником оказался Рим, к истории войска которого мы и перейдем.

 

3. Армия архаического Рима (VIII — IV вв. до н.э.)

Военная организация Древнего Рима послужила одним из наиболее ярких проявлений римского гения. Римский историк времен Тиберия Валерий Максим написал об этом так: «Военное искусство, энергично упражняемое, стяжало римскому владычеству верховенство в Италии, даровало управление над множеством городов, великими державами, могущественнейшими народами, распахнуло проход в Понтийский залив, вручило взломанные преграды Альп и гор Тавра и превратило исток из крохотной хижины Ромула в столп над всем кругом земель» (Val. Max., II, 8). Однако путь к этому могуществу был долгим. Рассмотрим его, как сказали бы римляне, ab ovo.

В начале царского периода (VIII —VI вв., до реформы Сервия Туллия) основой римской военной организации были так называемые курии. В настоящий момент в романистике считается общепризнанным, что курии — это союзы мужчин-воинов, основанные на патрицианской родовой организации. Большинство историков считает, что до сервианской военной реформы в курии были допущены только патриции и они-то и составляли populus, т.е., в изначальном значении этого термина, «народ-войско».

Шестой римский царь Сервий Туллий (традиционные даты правления — 578 — 534 гг.) провел т.н. центуриатную реформу социального и военного устройства, которая, без преувеличения, явилась одним из основных моментов в ранней истории Рима. К сожалению, хотя об этой реформе сохранились подробные сведения в древнеримской исторической традиции (см., напр., Liv., I, 43 — 44), достоверность этих сведений находится под серьезным вопросом. Несомненным, однако, является то, что новая военная организация была основана не на родовом принципе, как куриатная, а на имущественном, причем в военную организацию, и следственно в состав Populus Romanus, были приняты плебеи. Ливии и прочие древние авторы сообщают нам о денежном исчислении ценза, однако этот аспект традиции подвергается современной исторической наукой большому сомнению относительно времен Сервия Туллия и выдвигаются различные более поздние даты перевода ценза на деньги, вплоть до цензуры Ann. Клавдия Цека (312 г.) или хотя бы введения платы в войске (406 г.).

 Ливий пишет о том, что лица высшего сословия составили 18 всаднических центурий, первый имущественный разряд (свыше 100 тыс. ассов) выставлял 80 центурий тяжеловооруженных воинов, имевших примерно стандартное гоплитскоё вооружение (по круглому щиту — лат. clipeus, их иногда называли clipeati), второй имущественный разряд (от 75 тыс. ассов) выставлял 20 центурий воинов, уже не имевших панцирей и носивших вытянутый щит — лат. scutum, третий (от 50 тыс. ассов) — 20 центурий с подобным вооружением, но без поножей, четвертый (более 25 тыс.) — 20 центурий, вооруженных лишь копьем и дротиком, и пятый разряд (свыше 11 тыс.) — 30 центурий пращников. К первому разряду было приписано две центурии мастеров по осадным машинам, а к третьему — три центурии запасных, трубачей и горнистов. Люди с цензом ниже первого класса (пролетарии) составляли 1 центурию, свободную от военной службы. Сообразно этому делению проводились народные собрания (таким образом, всадническое сословие и первый имущественный разряд имели 98 центурий из 193 и большинство в народном собрании) и раскладывались налоги (пролетарии налогов не платили). Из патрициев было составлено б всаднических центурий — старшие и младшие Тиции, Рамны и Луцеры, носившие общее название Sex suffragia («Шесть голосов»).

Разумеется, при этом второй — пятый разряды были значительно многочисленнее первого. Однако его преимущественное положение во многом исходило из самого устройства войска — численность гоплитской фаланги (classis), выставлявшейся первым разрядом, не могла быть меньше, чем численность средневооруженных и легковооруженных воинов.

Все центурии вообще делились на две категории — младших (до 45 лет включительно) и старших (от 46), причем в заграничных походах должны были участвовать только младшие. Численное соотношение старших и младших центурий в этот период остается спорным.

Другим предметом дискуссий является численность воинов, выставляемых от каждой центурии. Представляется довольно сомнительной версия, согласно которой выставлялась именно сотня, поскольку подобные «количественные» названия редко исходят из действительного соответствия, но ее тем не менее поддерживают некоторые романисты. Исходя из нее, мы получаем армию численностью порядка 15 тысяч человек, что примерно соответствовало бы данным о результатах сервиевой переписи — 80 000 мужского населения по Ливию, 84 700 по Дионисию Галикарнасскому. Впрочем, надо учитывать, что данные этой переписи подвергали сомнению по археологическим данным, дающим не свыше 50 тысяч жителей для Рима VI в., и достижение центуриями полного числа в 193 также понимается многими исследователями как протяженный во времени процесс (вплоть до 2-й Латинской войны 340 — 338 гг.). Организация этого войска также не до конца нам ясна. Представляется обоснованным мнение, что в этот период еще нет четкого деления войска в походе на структурные единицы, а под легионом до начала IV века понимается войско в целом.

 Войско набиралось каждый год новое, по особому постановлению сената. Призыв осуществляли консулы, после набора воинам централизованно раздавалось оружие из государственных арсеналов в соответствии с выплачиваемым ими по их цензу налогом — трибутом, и они собирались на Марсовом поле, где избирались центурионы (это звание не передавалось от похода к походу), выдавались знамена и приносилась очистительная жертва (люстрация). Там их приводили к присяге, после чего они оказывались в полном подчинении консула, без права апелляции на его приговоры к народу.

Важнейшим отличием римской цензовой системы от греческой (скажем, тимократической конституции Солона в Афинах и иных подобных) было то, что до появления военных трибунов с консульской властью в 445 г. высшие государственные посты оставались полностью за патрициями и плебеи, даже первого имущественного разряда, не имели возможности возглавить государство и войско. Это создавало возможность, с одной стороны, для некоторых откатов к куриатной организации (в частности, на основании рассказа Тита Ливия (Liv., II, 48 — 49) о походе Фабиев против Вей, ряд исследователей предполагает подобный возврат в первые годы Республики), а с другой — служило причиной борьбы плебеев против своего ущемленного положения в центуриатной системе, побуждавшей, в свою очередь, ее эволюцию.

Верховное командование у римлян часто сменялось и было коллегиальным (оно принадлежало двум ежегодно сменяемым консулам), что уже к концу Ранней республики начало вызывать затруднения. Поэтому в экстраординарных случаях для руководства войском консул назначал диктатора или командование армиями временно оставлялось в руках бывших консулов (проконсулов). У римлян сложилось чрезвычайное почтение к высшей военной власти (imperium), подобное которому в Греции существовало лишь в Спарте. Своего рода высшим примером могущества военной власти служит знаменитый рассказ про «Манлиев правеж» — казнь консулом Титом Манлием своего сына, выигравшего запрещенный им поединок с врагом (Liv., VIII, 6). Именно оно послужило основой знаменитой римской дисциплины.

Победоносный полководец мог получить от сената торжественное вступление в город — триумф. Условиями этой высшей военной почести были законное самостоятельное командование войсками, победа в сражении, в котором погибло не менее пяти тысяч врагов, и присутствие победоносного войска. В случае малой, по мнению сенаторов, значительности или почетности победы полководец мог получить малый триумф — овацию, носивший такое название потому, что при завершении этого шествия в жертву приносился не бык, как при триумфе, а овца (так, овацию получил Красc за победу над гладиаторами, противником, недостойным римского народа).

Процесс эволюции центуриатного войска в V—III вв. описан в источниках скорее отрывочно. Как важные вехи на этом пути следует отметить появление должности военных трибунов с консульской властью, доступной плебеям, в 445 г.; введение платы для воинов (stipendium) после взятия города вольсков Анксура в 406 г.; начало круглогодичной службы войска во время десятилетней осады Вей с 403 г. (очевидные шаги к переходу от ополчения к отчасти профессиональной армии); доступность консулата плебеям по Лициниеву — Секстиеву закону 367 г.; переход на набор по трибам (территориальным округам). И наконец, во второй половине III в. проводится реформа центуриатной организации, по которой она становится чисто политической, устраняются ее диспропорции и она соединяется с системой триб — центурий теперь 373, но для организации войска это уже не важно. К этому времени, согласно античной традиции, складывается классическая римская военная организация — манипулярный легион.

 

4. Римская армия в период средней и поздней Республики (III—I вв. до н.э.)

Точное время появления манипулярного легиона, к сожалению, пока не вполне установлено. Начало появления манипулярной тактики согласно относят ко времени Самнитских войн, завершение же этого процесса, в зависимости от степени доверия к источникам, ко времени от 280 г. до битвы при Заме (202 г.). Некоторые (как Г. Дельбрюк) разделяют введение манипулярной системы на два этапа — собственно манипулярной тактики (после Самнитских войн) и эшелонной тактики (после Сципиона Старшего), полагая, что в полном объеме манипулярная система могла появиться лишь тогда, когда римская армия приобрела должную выучку в многолетней войне.

Однако, по крайней мере, до нас дошли подробные описания манипулярного легиона в его классическом виде. Традиционно лучшим и наиболее подробным признается описание, данное Полибием в его «Всеобщей истории» (Polyb., VI, 19—42), хотя следует понимать, что Полибий описывал идеальный вариант римской военной организации и что его описание относится уже к середине II в.

Новый легион (Полибий определяет их штатное число в 4, но начиная со Второй Пунической войны Рим, видимо, редко возвращался к столь малому числу) состоял из 4200 пехотинцев и 300 всадников. Набору подлежали все граждане с цензом более 4000 ассов (пролетарии оставлялись для службы на флоте) в возрасте от 17 до 46 лет. Гражданин обязан был совершить 20 годовых походов. Вид вооружения теперь определялся не имущественным цензом, а возрастом призывника. Лица младшего возраста зачислялись в легковооруженные (rorarii или, позднее, veliti). Следующих за ними записывали в число hastati  —  копьеносцев (они носили уже полное вооружение и составляли первый эшелон строя). Далее, в возрастной последовательности, набирались второй (principes) и третий (triarii) эшелоны. Рорариев, гастатов и принципов в легионе было по 1200, а триариев — 600. Механизм набора легионной конницы у Полибия не прояснен, по всей видимости в его время она все еще набиралась из римских всадников.

Высшие сословия (сенаторы и всадники) выставляли старший командный состав, что и составляло их основную службу Республике. Верховное командование войском по-прежнему принадлежало высшим магистратам или бывшим магистратам, а в помощь им ежегодно избирались военные трибуны (по 6 на каждый легион) из числа людей, совершивших не менее 5 ежегодных походов. Тем самым звание военного трибуна было одной из начальных ступеней «дороги почестей» — уже для самых младших магистратур требовалось 10 походов.

Пехота легиона подразделялась на 30 манипулов, по 10 в каждом эшелоне, легковооруженные распределялись по манипулам поровну. Командовали манипулом два центуриона, один на правом крыле, второй на левом. Звания центурионов выстраивались в иерархию от командира левого крыла последнего манипула гастатов (hastatus posterior) до командира правого крыла первого манипула триариев (primus pilus, «первое копье»), функцией которого было помогать в командовании легионом зачастую еще неопытным аристократическим командирам. Хотя формально центурионы при каждом новом наборе все еще получали новое назначение, на практике сложилась система последовательною повышения от hastatus posterior до primus pilus и ее нарушения приводили к серьезному недовольству (см. историю Спурия Лигустина у Ливия — XLII, 32—35). Именно на мужестве и выучке центурионов, постепенно становившихся своего рода профессиональными военными, основывалась мощь римских легионов. Образ центурионов Республики ярко обрисован в научно-популярной книге известной исследовательницы Древнего Рима М.Е. Сергеенко «Простые люди древней Италии». В художественной литературе можно рекомендовать образ Гая Филиппа в фантастической тетралогии Г. Тертлдава «Пропавший легион». Легионная конница подразделялась на 10 турм, каждой из которых придавалось 3 декуриона. Из них выбранный первым командовал турмой, а остальные являлись его заместителями и командирами половин турмы.

 К этому времени относится появление устойчивой системы жалования воинам. Простые легионеры получали 60 денариев, центурионы — 120. Значительную часть доходов легионеров составляли награды по случаю триумфов. По некоторым подсчетам, за 20 годовых походов простой легионер мог получить 2134 асса, а центурион соответственно вдвое больше. Зачастую бывшие легионеры получали от сената землю в колониях римских граждан.

Помимо собственно римского войска, набирались также и войска италийских союзников Рима. Римское гражданство распространилось на всю Италию только в результате Союзнической войны 90 — 88 гг. до н.э., но это не освобождало покоренные Римом племена от необходимости помогать Риму на войне. Союзники выставляли пехоту, равную по численности римской, и втрое больше конницы.

Если следовать достаточно убедительным построениям Г. Дельбрюка, то первоначально манипулярный строй сводился к тому, что строй фаланги был разделен небольшими интервалами, проходившими между разными манипулами. Это позволяло строю фаланги не нарушаться в бою и при движении по пересеченной местности, а также давало возможность принципам, а затем триариям (в исключительных случаях, отсюда поговорка «Дело дошло до триариев») вдвигаться в бреши в строю гастатов. Интервалы позволили также найти применение легковооруженным не только на флангах (именно поэтому их придали манипулам). При этом три шеренги легиона двигались без разрывов, ощущая следующую за спиной. Только в битве при Заме Сципион Африканский Старший разделил легион на три эшелона, что дало ему возможность противодействовать маневрам Ганнибала.

 К эпохе манипулярного легиона относится и появление римского военного лагеря в его классическом виде. Значение этого события трудно переоценить. Не зря классическая формулировка гласила, что Рим побеждает врагов при помощи «virtus, opus, arma» («доблести, трудов, оружия»). «Труды» — это прежде всего работы по возведению лагеря. В отличие от греков римляне, во-первых, возводили лагерь после каждого дня похода и, во-вторых, возводили его по всегда неизменному плану. Поскольку многие европейские города выросли из зимних стоянок римских легионов, этот план оказался увековечен (его можно увидеть во многих изданиях — например, наиболее подробно, на вклейке во втором томе последнего русского издания Полибия). Преимущество такого способа состояло в том, что при размещении на стоянку все части заранее знали свое место и не возникало никакой суматохи. К тому же лагерь всегда предоставлял римлянам укрепленное убежище на случай поражения или превосходства противника. Вследствие неизменности плана лагеря римляне не стремились размещать его в укрепленных самой природой местах и больше полагались на валы и рвы.

В период Первой Пунической войны (264 — 241 гг. до н.э.) впервые начинает играть серьезную роль римский флот. Он существовал и раньше, но мог использоваться только против эскадр небольших италийских городов (так, знаменитые Ростры были возведены на Форуме после победы консула Гая Мения в морском бою над жителями Анция в 338 г.). Теперь же римляне всего лишь за год построили флот, способный состязаться на море с Карфагеном, исконно морской державой. Именно в ходе этой войны римляне, с тем чтобы превратить морское сражение в знакомое им сухопутное, изобрели абордаж и впервые в истории морских войн создали сильную морскую пехоту. Римские граждане шли во флот только в командный состав и в морскую пехоту. Экипаж кораблей набирался из вольноотпущенников, приезжих с греческого Востока и т.п. Это способствовало тому, что Рим так и не стал морской державой (после Пунических войн Рим не держал большого флота вплоть до действий Помпея против пиратов в 67 г. до н.э.) и сохранил зависимость в морском деле от греков (именно это было не последней причиной тому, что помпеянцы, опиравшиеся на восточные провинции, всегда имели на море серьезное превосходство над партией Цезаря во время Гражданских войн).

Важным водоразделом в римской военной истории явилась Вторая Пуническая война. Основными последствиями с точки зрения военной организации стали значительный рост численности армии (в 218 г., в начале войны, Рим считал достаточным набрать шесть легионов и усиленные союзнические контингента — 24 000 римских пехотинцев, 1800 римских всадников, 40 000 союзнической пехоты, 4400 союзнической конницы; в 202 г., к ее концу, Рим выставлял 16 легионов, и это не было предельным напряжением его военных усилий, хотя и было огромным усилием для государства, насчитывавшего к концу войны 214 000 граждан призывного возраста), начало постоянных войн за пределами Италии (в итоге войны Рим получил владения в Испании, требовавшие постоянной военной защиты, и был втянут в греческие дела), определенная профессионализация армии в результате долгой службы во время продолжавшейся 16 лет войны. Выше уже говорилось, что именно к этому времени относят появление эшелонной тактики.

Однако уже ко времени Второй Пунической войны относятся первые признаки разложения вышеописанной системы набора. Дело прежде всего в исчезновении фактического значения набора возрастных контингентов в легионы. Если в «старослужащих легионах» даже гастаты были уже ветеранами многих походов, то в т.н. городских легионах, набиравшихся для защиты самого Рима, служили, вне зависимости от возраста, новобранцы, неспособные к участию в реальном сражении. Подвергается серьезному испытанию и система годичного командования. В ходе Второй Пунической и более поздних войн римлянам зачастую приходится или переизбирать одних и тех же людей консулами несколько лет подряд, или даже создавать экстраординарные командования.

Знаком большей роли полководцев и большей их связи с войском стало присвоение им войсками в случае победы почетного титула «император», обозначавшего претензию на триумф. Впервые этот титул принял Сципион Старший после взятия Нового Карфагена.

Новая система появилась в итоге реформ, которые провел веком позже знаменитый полководец Гай Марий, став в 107 г. консулом и командующим в Югуртинской войне. Позднее он получил возможность утвердить их благодаря тому, что избирался консулом в течение пяти лет подряд (104 — 100 гг. до н.э.). Ко времени Мария система набора, лежавшая в основе римского легиона, вовсе пришла в упадок. Второй век был временем тяжелого кризиса крестьянского землевладения в Риме и, несмотря на принимавшиеся меры по наделению землей (наиболее заметной попыткой исправить положение были реформы Гракхов), социальная база гражданского ополчения стремительно сокращалась. К тому же, по мнению некоторых исследователей, после походов против Карфагена и Коринфа Рим довольно долго вел войны, приносившие мало добычи, так что крестьян больше не привлекало в армию стремление поправить свое финансовое положение.

 Марий стал производить не на основе возрастного или имущественного деления (силу сохранило лишь правило о комплектовании старшего офицерского состава из высшего сословия), «а зачисляя каждого желающего и, главным образом, из среды неимущих» (Sallust., Bell. Jug., 86, 2), т.е., по сути, перешел от набора к вербовке. Хотя комплектование армии еще и в императорский период оформлялось как набор, что позволяло прибегать к решительным мерам в случае серьезной угрозы, на практике подобное предприятие становится крайне редким. Социальное значение допуска в армию пролетариата огромно. Новый солдат в очень существенной мере зависел от полководца: только благодаря его политическим успехам он мог рассчитывать получить награды при триумфах и, в конце концов, земельный надел — вершину стремлений римского солдата Поздней Республики. Долгая служба в армиях одного и того же полководца способствовала формированию между военачальником и солдатами патронатно-клиентельных отношений, лежавших в основе римского общества. Еще более разовьется связь полководцев со своими солдатами после Союзнической войны, когда римское гражданство распространится на всю Италию и полководцы получат возможность набирать легионы в районе своих имений.

С именем Мария традиционно связывают также реформу структуры легиона. Неясно, впрочем, что в новой системе связано именно с его преобразованиями. Так, термин «когорта» употребляется уже и по отношению к более раннему периоду. По всей видимости, первоначально когорта была подразделением союзнических войск, из которых не составлялись целые легионы. Новый легион, согласно традиционному мнению, по штатному расписанию насчитывал 6000 человек, хотя комплектные легионы были редки (например, в легионах Цезаря обычно было по 3 — 4 тыс. чел.). Легион разделялся на 10 когорт равной численности. Из его состава были выведены легковооруженные и, тем паче, невооруженные, и он окончательно превратился в соединение тяжелой пехоты. Учреждение когорт позволило отдельным частям легионов оперировать самостоятельно в тактическом отношении. Манипулы были для этого слишком малы.

 Руководство когортой обычно осуществлял старший центурион первого манипула когорты, самостоятельного командира когорта не получила. Иногда, по специальному приказу командующего, начальство над когортой поручалось одному из военных трибунов легиона, но поскольку их было шесть, всеми когортами командовать они не могли.

Для улучшения управляемости легионов в бою Марий провел и еще одну важную реформу — учредил значки легионов, когорт, манипулов   и   центурий.   Знаками  легионов   стали  знаменитые орлы (первоначально серебряные). В обычной манере древности, значки были сакрализованы: в легионах устанавливался специальный культ своего орла, легион, утративший орла, расформировывался и это название никогда более не появлялось в списке римских легионов.

Содействие легиону, как и прежде, оказывали выставляемые зависимыми общинами вспомогательные войска (auxilia). После Второй Пунической войны в составе римской армии появляются контингенты подвластных племен неиталийского строя (балеарские пращники, ну индийские всадники, галлы, испанцы), а после Союзнической войны только они и имеются в виду под вспомогательными войсками, так как контингенты италийцев вливаются в состав легионов. Именно вспомогательные войска должны были содействовать легионам легковооруженными и конницей.

Период Гражданских войн, которым закончилась эпоха Республики, много дал с точки зрения полководческого искусства (чего стоит одно имя Цезаря), но с точки зрения военной организации не принес существенных новаций.

В качестве тенденций данного периода можно отметить рекордный рост численности армий (возможно, отчасти объясняемый тем, что контингенты италиков перешли в разряд легионов) — например, на стороне Суллы сражалось 23 легиона, а в год битвы при Акции число легионов обеих сторон вместе взятых равнялось 75, а также продолжающуюся профессионализацию армии. Профессионализация коснулась и высшего командного состава. Все наиболее знаменитые полководцы конца Республики командуют своими армиями по много лет и повсеместно утверждаются практика брать в легаты (помощники) уже опытных военных и передавать им командование легионами, не доверяя его военным трибунам. Растет и значение центурионов — так, Цезарь многократно упоминает о роли рекомендаций центурионов на военном совете в своих «Записках о Галльской войне». Один из центурионов Цезаря, Гай Фуфиций Фангон, даже стал сенатором — явление, совершенно немыслимое в предшествующую эпоху. Растет жалование войскам — Цезарь устанавливает в своей армии жалование в 150 денариев для простого легионера и 300 для центуриона (вместо обычных в предшествующий ему период 75 денариев).

Однако если римская тактическая организация имела явное преимущество над всеми соседями (кроме, разве что, парфян) и римские полководцы не испытывали серьезной потребности что-либо в ней менять, то военная система в целом оказалось чрезвычайно тесно связана с социально-политической организацией Республики, и, как и она, оказалась не приспособлена к превращению полиса в мировую империю, будучи подвержена тем же кризисам. «Марианские» солдаты, набиравшиеся из пролетариата, были вовлечены во все социально-экономические беды государства и надеялись получить от военной службы удовлетворение своих чаяний. При этом мало что связывало их с традиционным устройством Республики. Солдаты все более становились преданы своим полководцам, а не Республике, и римляне все больше сражались друг с другом, а не с внешним врагом. И хотя все угрозы извне и отражались даже в годы Гражданских войн, несостоятельность этой организации стала ко времени битвы при Акции всем очевидной.

 

5. Римская армия периода принципата (I в. до н.э. — II в. н.э.).

После завершения Гражданских войн в Риме установился новый политический строй — принципат, органически соединивший личную власть, основанную в значительной мере именно на военной силе, и республиканские учреждения. Из сказанного в конце предыдущего раздела ясно, что создатель принципата, Октавиан Август, не мог в своем всестороннем преобразовании римского общества обойти стороной армию. И действительно, именно в его долгое правление создается военная система, просуществовавшая в основных чертах до конца II в. н.э. Именно она обычно имеется в виду, когда говорится о римском легионе.

Для ее исследования мы обладаем поистине уникальным для истории античности богатством источников — нарративных, юридических, эпиграфических, папирусных и археологических, в результате чего этой теме посвящено практически необъятное количество научной литературы.

Можно предполагать, что Август поставил перед своей военной реформой ряд задач (или, по крайней мере, что реформа привела к решению этих задач), а именно — обеспечение политической стабильности и ликвидацию угрозы военного переворота; отсутствие угрозы социальной структуре империи при сохранении военной эффективности; соответствие финансовым возможностям; надежная охрана границ империи от вторжений извне и защита провинций от попыток восстания. При самом Августе армия еще должна была вести завоевательные войны (в действительности он был крупнейшим завоевателем в истории Рима), но преемникам он завещал не расширять границ Империи, и чем далее, тем более наступательная война становится для римской армии экстраординарной задачей, хотя вплоть до начала III в. н.э. ее удавалось, при необходимости, успешно решать.

Армия подверглась решительному сокращению: от 75 легионов в год битвы при Акции до восемнадцати. Правда, уже к моменту смерти Августа их число возросло до 25, а ко времени Септимия Севера до 30, а численность нового легиона была несколько выше, но все равно сокращение было значительным. Даже с учетом гвардии, вспомогательных войск и флота империя имела во II в. вооруженные силы всего в 350 — 400 тыс. чел. на 60 млн. чел. населения (т.е. всего ок. 0,67% от населения). По отношению к числу собственно римских граждан призывного возраста число легионеров колебалось, по таблице, приводимой французским историком Ф. Жаком, от 10,5—15,5% при Августе до 11 — 16% при Клавдии. Это позволяет предположить, что распространение римского гражданства было обусловлено в значительной мере именно военными нуждами, т.к. процент оставался примерно одинаков для 18 легионов при Августе и 27 при Клавдии.

С целью нейтрализации политического влияния армии легионы, вопреки республиканской практике, были полностью выведены из Италии и размещены на границах империи (в Италии остались лишь части преторианской гвардии — см. ниже).

Согласно первому же «конституционному соглашению» Принципата (27 г. до н.э.), провинции были разделены между принцепсом и сенатом. Уже сразу в числе провинций принцепса оказались те, в которых находились основные военные силы (Галлия, Испания, Сирия), но все же поначалу сохранялись самостоятельные командования в Македонии и Африке. Македония лишилась собственных войск после завоевания дунайских провинций, а Африка продержалась дольше, до времен Калигулы, который вывел командира III Августова легиона из подчинения проконсулу Африки. В провинциях принцепса наместники (они же и командующие войсками, т.к. Рим и после Августа не знал разделения гражданской и военной власти) были лишь заместителями императора — легатами (legati Augusti pro praetore). Во избежание угрозы мятежей под командованием одного наместника не соединялось, со времен Клавдия, больше трех легионов. В результате принцепс концентрирует в своих руках как реальную военную власть (все назначения на офицерские должности, награды и т.д.) в подчиненных ему войсках, так и все почести, установленные римским обычаем для победоносных полководцев, — только принцепс справляет триумфы и только он носит титул императора, который становится одним из атрибутов верховной власти. Принцепс сам являлся патроном всех отставных солдат. Принцепсу были подчинены и воинские части, оставшиеся в Италии. Во главе их были поставлены префекты из числа всадников, которых римская традиция не допускала к военной власти и которые в силу этого были полностью зависимы от него в своем положении.

 Ядром армии Принципата остаются легионы. Легион сохранил когортную структуру, введенную Марием, с небольшими изменениями. По сообщению Вегеция (Veget., II, 6), автора IV в., написавшего трактат о классической римской армии, в легионе насчитывалось 6145 пехотинцев (1150 в первой когорте, по 555 в остальных) и 718 всадников (132 в первой когорте, 66 в когортах со второй по восьмую и 62 в девятой и десятой когортах). Первая когорта, двойной численности, носила название тысячной (milliaria), остальные назывались пятисотенными (quingenariae). Имел каждый легион и свой собственный парк метательных машин — 55 карробаллист (по 1 на центурию) и 10 онагров (по 1 на когорту). Впрочем, как и в более ранний период, легионы далеко не всегда были комплектными. Исследователи считают более надежным принимать реальную среднюю численность легионов за 5500—6000 чел. Легион представлял собой соединение вполне самостоятельное — он имел собственный лазарет, казну, канцелярию и даже собственные алтари.

Были созданы также набиравшиеся из римских граждан войска, не входившие в структуру легионов и находившиеся на привилегированном положении. Прежде всего это преторианские когорты (cohortes praetoriae), более известные как преторианская гвардия — личные войска императора. Уже со времен Сципиона Старшего у республиканских полководцев была для нужд охраны и т.п. своя преторианская когорта (от претория — места палатки полководца в римском лагере). У принцепса их было уже девять (предположительно, до 10 их число сначала не доводилось для того, чтобы не возник преторианский легион). Преторианские когорты размещались в Италии. Первоначально в Риме находились только три, а остальные были разбросаны по италийским городам, но Луций Элий Сеян, командовавший преторианцами при Тиберии, построил для них единый лагерь около Рима. С этого момента преторианцы стали серьезной политической силой как основной инструмент дворцовых переворотов. Помимо преторианцев существовали несколько менее привилегированные городские когорты (cohortes urbanae)Э подчиненные префекту города Рима. Их нумерация начиналась с десятой, как продолжение нумерации преторианских. Когорты с X по XII находились в Риме, а XIII располагалась в главном городе Галлии — Лугдуне (Лионе). Калигула создал три дополнительные преторианские когорты, распущенные Клавдием, а позднее Домициан вновь довел число преторианских когорт до десяти, каким оно и осталось до Септимия Севера. Веспасиан перевел XIII городскую когорту в Карфаген, а в Лугдуне создал I Флавиеву. Помимо этого военизированный характер имели 7 когорт вигилов (пожарных), размещенных в Риме. Вигилы не считались в полном смысле слова солдатами, и центурионская карьера для них была закрыта. Ранее полагали (и это все еще можно прочесть в большинстве отечественных комментариев), что преторианские, городские и пожарные когорты были тысячными, но в настоящее время господствует точка зрения Марселя Дюрри, согласно которой они были нормальными пятисотенными.

 Помимо войск, состоявших из римских граждан, император имел в Италии и некоторые гвардейские части, набранные среди варваров. Самым значимым из таких подразделений была германская конная стража (equites singulares Augusti), набиравшаяся в основном среди прирейнского племени батавов. После битвы в Тевтобургском лесу (9 г. н.э.) она была распущена, но позднее восстановлена и даже увеличена: если при Августе она насчитывала 400 чел., то Траян довел ее до 1000 чел. и построил для них специальный лагерь в Риме на Целии.

Кроме этих привилегированных варварских частей в состав армии по-прежнему входили вспомогательные войска (auxilia), набираемые среди подданных империи, не являвшихся римскими гражданами. По некоторым оценкам, в 150 г. их численность составляла ок. 220 тыс. чел. против 140—168 тыс. легионеров. Конкретное соотношение по провинциям могло быть разным. Если в Дакии при Адриане на один легион приходилось 34 000 солдат вспомогательных войск, то в Испании — 2500. Командование вспомогательными войсками принадлежало римским командирам, и они были организованы по римскому образцу в когорты и алы, хотя и не сводились в легионы, т.к. это считалось опасным. Части вспомогательных войск были трех типов: кавалерийские алы (alae), пехотные когорты (cohortes peditatae) и смешанные когорты (cohortes equitatae), и подразделения каждого из этих типов могли быть тысячными и пятисотенными. Вспомогательные части придавались легионам и со времени Веспасиана почти полностью уподобились войскам римского строя. Хотя они продолжали носить этнические наименования, но из-за региональных диспропорций набора комплектование по этническому признаку постепенно было оставлено. Например, в 88 г. фракиец Бит служил в Сирии в когорте мусуламиев (CIL, XVI, 35).

 Зависимые царства и племена, не входившие в провинциальную структуру, также зачастую должны были выставлять свои контингента в римскую армию. Эти части, называвшиеся numeri, nationes и symmachiarii, не организовывались по римскому образцу и вообще вплоть до времен Траяна не имели ни определенной численности (она колебалась от 100 до 1000 человек), ни сколь-либо единой структуры.

Система комплектации армии при Принципате была ориентирована в основном на добровольную вербовку. В случаях тяжелых кризисов могли производиться полноценные наборы (как во время Паннонского восстания 6 — 9 гг. н.э. или Маркоманнских войн при Марке Аврелии), но это было скорее исключение. Даже при наборе призванные могли выставить за себя заместителей. Пока служба в легионах оставалась привлекательной, с обычными потребностями набора (по имеющимся подсчетам, 9—14 тыс. ежегодно в легионы, 10—18 тыс. во вспомогательные войска) удавалось справляться без проблем. В легионы набирались только свободнорожденные римские граждане, вольноотпущенники (т.н. латинские граждане) шли в ряды вигилов и на флот, а провинциалы — во вспомогательные войска. Вспомогательные войска служили инструментом романизации, так как от их солдат требовалось знание латыни, а по завершении службы они получали римское гражданство. Латинские граждане получали римское гражданство после 3 лет службы.

Со временем (особенно начиная с Веспасиана) легионы все в большей мере набирались из римских граждан, живших в провинциях и транспаданском регионе Италии, а обитатели Средней и Южной Италии в основном шли лишь в преторианские и городские когорты (предполагают, что императоры считали более надежным набирать в армию провинциалов, т.к. они не были заинтересованы в римской политической борьбе). Со времени Адриана утверждается практика, пагубные последствия которой сказались в годы кризиса III века, — набирать войска каждой провинции на ее территории. Существование определенной политики по социальному составу новобранцев остается предметом споров.

Август приложил значительные усилия к изоляции солдат от гражданской общины, не свойственной прежде античному миру. Сроки службы были установлены весьма длительными — 16 лет для преторианцев, 20 лет для легионеров, 25 лет для вигилов (и отставка зачастую затягивалась). Бракам солдат было отказано в юридическом признании (зато на солдат не распространялись ограничения законов против холостяков). Имущество солдат (реculium castrense) выводилось из-под власти отца семейства. Даже в театре солдаты были отделены от граждан (Suet., Aug., 44, 1). Принципом Ранней Империи (нарушавшимся лишь в некоторых восточных провинциях, где этого требовали стратегические соображения) было не размещать солдат в городах, во избежание их вовлечения в городские беспорядки.

 Императоры сосредоточили в своих руках дело жалования и награждения солдат. Для выплаты им выходных пособий (praemia) Август создал специальную военную казну (aerarium militare), обычное же жалование и подарки по случаю восшествия на престол, триумфов и других торжеств (donativa) платились из императорского фиска. Жалование было существенно увеличено в сравнении с республиканскими временами. Август установил жалование простого легионера и вигила в 900 сестерциев (225 денариев), солдата городских когорт в 1500 сестерциев, преторианца в 3000 сестерциев. Размеры жалования во вспомогательных войсках остаются предметом споров,  оно могло составлять от 2/3 до 5/6 жалования в легионах. Солдатское жалование было достаточно велико — это видно из того, что по данным египетских папирусов солдаты откладывали 20 — 30% жалования. Домициан увеличил жалование легионеров до 1200 сестерциев (и прочие размеры жалования соответственно), что, впрочем, ненамного опередило снижение веса денария за время между Августом и Домицианом с 3,9 до 3,27 г. Во II в. солдатское жалование не повышалось до правления Коммода, инфляцию же компенсировали увеличением донативов. Так, при восшествии на престол Марка Аврелия и Луция Вера в 161 г. преторианцы получили по 20 000 сестерциев. По окончании полного срока службы (почетная отставка, honesta missio) солдаты получали выходное пособие в размере 12 000 сестерциев (у преторианцев — 20 000), привилегии ветеранов (освобождение от действия некоторых законов) и зачастую земельный участок в колонии.

Римская армия времен Ранней Империи была первой армией, в которой утвердилась развитая табель о рангах (и единственным римским общественным институтом, в котором о ней можно с какой-то уверенностью говорить — существование в Риме бюрократии современными исследователями поставлено под сомнение), хотя и в ней она все-таки не коснулась самой верхушки.

«Нижние чины» римской армии со времен Антонинов делились на три категории: milites gregarii (простые солдаты), immunes (термин впервые засвидетельствован в 113 г.) и principales (термин встречается с 134 г.). Immunes — это простые солдаты, освобожденные по роду своей деятельности от лагерных повинностей, как то: медики, оружейники, горнисты, ремесленники, писари, счетоводы и стенографы. Princi pales — это младший командный состав центурии и ординарцы старших офицеров, получавший двойное (duplicarii) или полуторное (sesquiplicarii) жалование. Главные посты этого рода — это опцион (optio, заместитель центуриона), знаменосец (signifer, являлся также хранителем солдатских сбережений) и передающий пароль (tesserarius). Всего в штатном расписании легиона, по подсчетам английского историка Д. Бриза, насчитывалось ок. 620 иммунов и 480 принципалов (в т.ч. ок. 180 optiones, signiferes и tesserarii).

 Становым хребтом римской армии и при Принципате оставались центурионы и примипилы. Их численность была невелика — одновременно в римской армии насчитывалось всего лишь около 1800 центурионов, а одновременно живых примипиляров (primipilares, звание, со времен Августа присваивавшееся примипилам после года службы) было предположительно около 600. Звание центуриона можно было получить двумя путями: или получить непосредственное назначение от императора при вступлении в армию (это было возможно для римских всадников, начинавших военную карьеру и не желавших сразу начинать с поста трибуна), или выслужиться, начиная с рядового. Предполагалось, что будущий центурион должен получить равно командный и административный опыт, занимая поочередно младшие командные посты в центурии и должности в легионной канцелярии или канцелярии наместника. Обычно назначение центурионом следовало не менее, чем через 13 лет службы. Дальнейшая карьера вплоть до примипила соответствовала градации центурионских рангов, установленной еще при Республике. Далее открывались новые возможности: трибунат пожарных, городских или, в особых случаях, преторианских когорт в Риме, пост препозита (praepositus) — командира когорты — и, наконец, высший пост в центу рионской иерархии — префект лагерей (praefectus castrorum), третье лицо в командной иерархии легиона, отвечавший за разбивку лагеря, снабжение и т.п. По установлениям Августа центурионы могли становиться трибунами и префектами конницы, но после Клавдия это становится исключением. Карьера могла занимать много времени — в надписях встречаются примипилы, получившие этот пост на сороковом году службы и позднее. Центурионы получали весьма значительное жалование — 20 000 сестерциев в легионах и 25 000 в преторианских когортах, а примипилы — 100 000. После трибуната в Риме центурион мог получить в высшей степени почетное звание примипила повторно (primus pilus bisiterum или princeps) с жалованием в 120 000 сестерциев, фактически советника командующего. После отставки центурионы зачастую входили в муниципальные советы, а примипилы получали звание римских всадников и в случае особых заслуг могли начать прокураторскую карьеру. Круг обязанностей центурионов был весьма широк — помимо собственно командования центурией им могли поручаться дипломатические и разведывательные миссии, пост начальника канцелярии наместника (princeps praetorii), начальство над отдельными военными постами для борьбы с разбоями и вообще над выделенными из легиона соединениями (vexillationes), доставка смертных приговоров сенаторам и т.д.

Предполагают, что в императорской армии каждая когорта получила отдельного начальника. Первыми шестью когортами командовали трибуны, а остальными четырьмя — препозиты. Из числа шести легионных трибунов пять были всаднического ранга (т.н. tribuni angusticlavii), а один — сенаторского (tribunus laticlavius), за исключением Египта, в который запрещалось въезжать сенаторам, и в силу этого в стоявшем в Египте легионе все шесть трибунов были всаднического ранга. Из числа всадников набирались и префекты когорт и ал вспомогательных войск. В период от Веспасиана до Траяна сложилась система всаднической военной карьеры (т.н. система tres militiae). Римские всадники последовательно занимали ряд постов (каждый от 2 до 4 лет), первым из которых был пост префекта пятисотенной когорты вспомогательных войск (их было ок. 150), затем пост tribunus angusticlavius (также ок. 150) или префекта тысячной когорты (ок. 30) и, наконец, пост префекта алы (ок. 70). В исключительных случаях за ним следовал пост префекта тысячной алы (ок. 30). Пост трибуна-латиклава занимали сыновья сенаторов, начинавшие свою карьеру, на время от б месяцев до 2 — 3 лет. В редких случаях сенаторский сын получал два трибуната, и нам известны всего лишь два примера, когда кто-либо был трибуном-латиклавом трижды (один из этих случаев — император Адриан).

Легионом в целом командовал, вновь за исключением Египта, где это делал префект всаднического ранга, легат легиона (legatus legionis), сенатор, ранее занимавший должность претора, вторую сверху в ряду традиционных римских магистратур. Должность эта занималась в течение 2—3 лет. Мы можем видеть из системы назначения легатов и трибунов, что профессионализация высшего командного состава не была достигнута и при Империи — трибуны были еще слишком неопытны, а сенаторская карьера была связана далеко не только с военными достижениями. На основании источников можно полагать, впрочем, что командирами легионов и наместниками провинций, в которых ожидались значительные боевые действия, назначались опытные военные, неопытным же могли помогать профессиональные военные — центурионы, и в целом система была достаточно эффективна и обладала тем преимуществом, что важнейшие военные решения принимали люди, находившиеся в курсе высшей политики.

Помимо этого, система комплектации армии и командного состава выполняла важную функцию поддержания социальной стабильности, напрямую связывая роль каждого социального слоя в армии с его ролью в социальной структуре Римской империи в целом.

Римляне придавали большое значение поддержанию дисциплины, традиционно высокой, и боеготовности войск. Регулярно проводились легионные учения. Особенное внимание этому вопросу уделяли Траян и Адриан. Они дополнили «постановления Августа» («constitutiones Augusti»), которыми регулировались эти вопросы, а Адриан лично проинспектировал войска во всех провинциях. До нас дошла чрезвычайно интересная надпись, рассказывающая об учениях, которые перед лицом Адриана провел III Августов легион в Тимгаде (Африка). Несколько осовремененный перевод этой надписи дан в книге Дельбрюка.

Спектр задач римской императорской армии был чрезвычайно широк. Помимо собственно задач борьбы с врагами Империи и подготовки к этому, на плечи армии ложились задачи собственного снабжения, ремонта и производства вооружения, охрана дорог и пресечение разбоев, зачастую — сбор налогов и особенно пошлин. Из состава армии привлекались солдаты для службы в канцелярии наместника. Солдаты занимались также и доставкой официальных сообщений — как внутри провинции, так и в Рим (в Риме был даже построен специальный лагерь для временно находящихся там легионеров — Castra peregrinorum). Из числа легионов привлекались солдаты в почетную стражу наместника и именитых гостей. Вообще, поскольку римская власть не располагала сколько-нибудь заметным бюрократическим аппаратом, в случае возникновения экстренных административных задач к ним привлекались именно солдаты. Все это существенно ослабляло легионы. Императоры с военным опытом (например, как видно из его переписки с Плинием Младшим, Траян) старались противодействовать дроблению боевых соединений, но в целом тенденция была ко все большему отвлечению солдат от непосредственных военных задач, и уже в войнах II века редко участвуют полные легионы.

Рассредоточению легионов способствовало и изменение общей римской стратегии, приобретшее необратимый характер со времен Адриана. На место воспевавшейся поэтами Августова века imperium sine fine («безграничной империи») приходит концепция защиты имеющихся границ "Империи. Соответственно этому меняется и диспозиция войск. Если в I в. войска концентрировались в лагерях, откуда были готовы выступить для крупных действий против варварских племен, то Адриан возводит вдоль границ оборонительные линии, т.н. лимесы (limites, отсюда наше «лимит»), наиболее известным из которых является Адрианов Вал в Британии, и по крайней мере вспомогательные войска рассредотачиваются по фортам вдоль линий.

В настоящее время приобрела популярность теория, согласно которой лимесы не имели и даже не могли иметь военного значения (так как не могли бы воспрепятствовать крупному вторжению), а предназначались исключительно для контроля за перемещениями через границу. Представляется, что для столь радикальных выводов нет серьезных оснований — система фортов была эффективна против варварских дружин в несколько сот бойцов еще в IV в., а буйные набеги угрожали римским границам не так уж часто. Характерно, что лимесы возводились не на парфянской границе, со стороны которой можно было бы ждать значительной армии, а там, где Рим имел дело с разрозненными племенами — в Аравии, Мавретании, Британии, на Рейне и Дунае. Однако, безусловно, способность армии к крупномасштабным действиям Адрианова диспозиция снижала.

Римский флот эпохи Принципата не участвовал в крупных боевых действиях. После завоевания Египта Средиземное море превратилось в «римское озеро» и между битвой при Акции и столкновением Лициния и Константина в 324 г. больших сражений не было. Однако, в отличие от времени после Пунических войн, флот не был распущен, а остался для нужд охраны судоходства от возрождения пиратства (от Августа до Септимия Севера нет ни упоминания пиратов в исторических источников, ни рассмотрения соответствующих положений законов юристами), доставки сообщений и переправки войск. В отличие от армии флот базировался главным образом в Италии — два основных флота империи располагались в Мизене (classis Misenensis) на Тирренском море и в Равенне (classis Ravennas) на Адриатике. Август создал из захваченных у Антония кораблей еще один флот в Форуме Юлия (ныне Фрежюс) в Галлии, но с гниением этих кораблей он был ликвидирован. Главной базой стал Мизен, в пользу которого говорили близость к Риму, малая использованность этой гавани торговыми судами и ее расположение на основном пути доставки зерна в столицу. Зона действий Равеннского флота в основном ограничивалась Адриатикой. Помимо этого существовали провинциальные морские и речные флоты — мавританский флот, александрийский флот (который при Траяне, пройдя Нильским каналом, вышел в Индийский океан), сирийский флот в Селевкии, понтийский флот в Трапезуйте, мезийский и паннонский флоты на Дунае, германский флот на Рейне, британский флот в Гезориаке (Булонь). Численность флота нам неясна — мы знаем названия примерно 80 кораблей Равеннского и Мизенского флотов, но не все упоминания относятся к одному времени. Исходя из того, что из каждого флота Нерон смог набрать по легиону, предполагают численность каждого из флотов не менее чем в 50 крупных кораблей. Основными кораблями были триеры и, в меньшей степени, тетреры и пентеры (лат. аналоги названий — триремы, квадриремы и квинкверемы).

Во главе основных флотов стояли всаднические префекты (одним из префектов Мизенского флота был автор «Естественной истории» Плиний Старший) с жалованием в 200 000 сестерциев. Обозначения более низких морских должностей были греческими, что показывает влияние эллинистических флотов. Судя по единственной, дошедшей до нас надписи с полной морской карьерой (CIL, XI, 86), командир корабля назывался, как и в Греции, триерархом, командир эскадры — навархом, а профессиональный помощник командующего — первым навархом (navarchus princeps). Рядовой состав флота набирался из провинциалов и вольноотпущенников и организовывался по военному образцу — команда каждого корабля представляла собой центурию.

 

6. Римская армия времен поздней Империи (III—V вв. н.э.)

Внутренние проблемы римской армии впервые ярко проявились в правление знаменитого Марка Аврелия (161 — 180) под бременем многочисленных трудностей. Большую часть этого период Рим вел тяжелую войну с племенами маркоманнов и квадов на верхнем Дунае, и с этим совпали чума, война с Парфией и первая более чем за сто лет попытка узурпации. Для решения военных проблем Риму пришлось концентрировать на угрожаемых направлениях на длительный срок силы, превышающие обычный гарнизон провинций под началом более или менее постоянных командующих. Это показало, во-первых, невозможность переброски целых легионов, вовлеченных в сеть административных обязательств в районе дислокации, и необходимость создания сборных отрядов из выделенных из состава разных легионов частей, а во-вторых, нужду в дальнейшей профессионализации высшего командного состава. Многие полководцы Марка Аврелия (например, Гельвий Пертинакс, в 193 г. ставший императором) отнюдь не блистали знатным происхождением.

Но решительные перемены в римской армии начались несколько позднее, когда в результате гражданской войны 193— 197 гг. к власти пришел Септимий Север. Прежде всего, произошли значительные изменения в статусе солдат. Жалование рядового легионера было увеличено до 500 денариев (2000 сестерциев) с 375 денариев (1500 сестерциев), установленных Коммодом, а сын Севера, Каракалла, довел его до 750 денариев. При этом было увеличено продуктовое довольствие и сняты многие ограничения на занятие легионеров ремеслами и особенно сельским хозяйством. Римское право признало законными браки солдат. Север отказался от принципа не размещать солдат в городах, и многие легионы были переведены из лагерей в города. Солдаты в значительно большей мере, чем раньше, стали привлекаться к административной работе — именно с Севера начался процесс замены административного аппарата, состоявшего из вольноотпущенников принцепса, на милитаризованный. Ключевое значение в администрации империи приобретает командующий гвардией — префект претория (этот пост при Северах занимают знаменитые юристы Папиниан и Ульпиан), который становится практически заместителем императора. Можно найти две основные причины тому, почему Север, способный полководец, имевший в своем окружении множество специалистов по военному делу, пошел на меры, очевидно влекущие за собой падение дисциплины и боеспособности войск. Во-первых, придя к власти в результате первой за более чем сто лет гражданской войны и не пользуясь поддержкой в сенате, он вынужден был в очень значительной мере опираться на солдат (известен его предсмертный завет сыновьями: «Оставайтесь в мире друг с другом, обогащайте солдат и не обращайте внимания на всех остальных»). Во-вторых, даже такое значительное повышение жалования, как предпринятое Севером, не могло угнаться за обесцениванием монеты — ко времени его правления вес денария снизился до 3,14 г, а доля серебра в нем составляла 40 —50%. Естественно, популярность набора падала, и требовалось принимать срочные меры для привлечения людей в армию (наборы не годились из-за слишком долгого срока службы). Естественно, экономические трудности заставляли Севера и в еще гораздо большей степени его преемников рассчитывать на достижение армией автаркии. (Масштаб обязательств, налагаемых содержанием армии на финансы Римской империи, хорошо виден из вычисленных специалистами объемов снабжения продовольствием и фуражом: на легион в год должно было уходить 2032 т зерна, а на прокорм коней кавалерийской алы — 635 т овса).

 Север, побуждаемый, очевидно, как военными соображениями, так и конфликтом с сенатом, повысил роль римских всадников в высшем командном составе. При нем впервые появляются всаднические командиры легионов за пределами Египта — префекты легиона, действующие вместо легата (praefectus legionis agens vice legati), и всаднические наместники провинций с войсками. Осознав угрозу одновременных крупных конфликтов на многих границах, на которую августова военная организация рассчитана не была, Север увеличил армию на три легиона (I, II и III Парфянские — во главе их-то и были поставлены всадники) и реорганизовал армию в Италии, создав тем самым первые предпосылки к возникновению в римской армии мобильного резерва. Численность войск в Италии, по подсчетам М. Дюрри, возросла с 11 500 до 30 000 чел., благодаря превращению преторианских и городских когорт в тысячные и размещению, в нарушение августовой традиции, II Парфянского легиона рядом с Римом, в городе Альба, откуда он сопровождал императора в крупные походы. Во пресечение дворцовых переворотов Север распустил старую преторианскую гвардию и стал набирать ее заново не из италиков, а из отличившихся солдат провинциальных легионов. С этим событием Италия окончательно теряет свое значение в качестве района набора в армию.

После падения династии Северов в истории Римской империи начался период, известный прежде всего под названием «кризиса III века». Повсеместно возникают узурпаторы, многие части империи отпадают от нее на долгие годы, на этом фоне нарастает угроза со стороны соседей Рима. По всей вероятности, в нем сыграли роль и военные факторы: набор легионов внутри провинции и перевод их на автаркическое хозяйство должны были способствовать сепаратистским тенденциям.

Наиболее тяжелым положение империи стало в правление императора Галлиена (253 — 268, до 259 совместно с отцом). Аламанны занимают территорию современной Швейцарии и делают набеги на Италию, готы опустошают Балканы, персы в 259 г. берут в плен его отца, императора Валериана, от Рима отпадают Галльская империя и Пальмирское царство на востоке. Количество узурпаторов времен Галлиена было так велико, что позднейший автор не считал их, а просто писал «сорок тиранов».

В попытке противостоять кризису Галлиен проводит новые преобразования в армии. Где-то между 255 и 259 гг. он собрал в Медиолане (Милане) значительные кавалерийские силы, выведенные из состава легионов и вспомогательных войск. Можно предполагать, что главное походное войско Галлиена насчитывало около 50 000 чел., в т.ч. около 20 000 чел. ударной кавалерии. Милан — очень удобное место для размещения мобильного резерва с задачей противодействовать набегам через Альпы и угрозе со стороны мятежных галльских и иллирийских легионов. Не зря в более поздний период этот город часто был резиденцией императоров. Реформа Галлиена — первый шаг в сторону превращения кавалерии в главную силу римской армии вместо легионов.

Ко времени Галлиена относится окончательная замена сенаторов на постах командиров легионов всадническими префектами и начало серьезных изменений в командной структуре легиона (так, значительно снижается роль центурионов и исчезают примипилы — видимо, из-за профессионализации командира легиона).

Нарастает в годы кризиса III века проблема выплаты жалования солдатам. В попытке соответствовать требованиям солдат и не допускать задержек жалования императоры все более обесценивают монету. К концу правления Галлиена содержание серебра в денарии составляло всего 5%, а под видом золотых чеканились позолоченные медные монеты. Усугубляло положение то, что люди, естественно, припрятывали старую монету — наибольшее число монетных кладов до нас дошло именно от этих лет.

Императоры Аврелиан (270 — 275) и Диоклетиан (284 — 305) вновь собирают Римскую империю воедино. С именем Диоклетиана, а затем Константина (306 — 337) связаны обширные реформы, послужившие началом нового устройства Римской империи, последнего в античный период, известного под названием «доминат». Как и при основании принципата Августом, общая реформа государственного устройства не могла обойти стороной военную организацию. К сожалению, мы много хуже осведомлены о времени Диоклетиана и Константина, чем о времени Ранней империи, и обладаем в основном источниками либо более поздними, либо церковными. Поэтому многие вопросы военной реформы остаются предметом споров в историографии, а многие преобразования нельзя точно приписать Диоклетиану либо Константину.

Диоклетиан оказался вынужден, под напором военных угроз с самых разных сторон, разделить императорскую власть.

Хотя сама Диоклетианова схема, известная под названием тетрархии (имелось два старших императора — Августы, и два младших — Цезари, которым через 20 лет должна была перейти власть от Августов), ненадолго пережила своего создателя, с этого времени власть в империи практически постоянно принадлежала не одному императору, а коллегии императоров, находящихся в разных резиденциях, что и нашло свое логическое завершение в разделе империи на Восточную и Западную в 395 г. Это была в значительной мере именно военная необходимость, а также необходимость иметь во главе удаленных легионов надежного человека.

В собственно военных мероприятиях Диоклетиана можно в качестве основных выделить увеличение численности армии, новые меры по созданию мобильного резерва (походное войско Галлиена к тому времени постепенно рассредоточилось по провинциям), меры по новому укреплению границ и реформу системы набора.

Точные размеры армии Диоклетиана нам неизвестны. Христианский апологет Лактанций в сочинении «О смерти гонителей» упрекает его в том, что каждый из четырех соправителей имел больше войск, чем во всей Империи до начала правления Диоклетиана (Lact., De mort. pers., 7, 2), но это очевидное художественное преувеличение. Список должностей начала V в. («Notitia dignitatum») и византийский историк Агафий Миринейский дают официальную численность армии Поздней Империи в 645 000 чел., но эти данные, во-первых, относятся к периоду на сто лет более позднему, а во-вторых, реальная численность армии скорее всего никогда не достигала этой бумажной цифры. Историк VI в. Иоанн Лидийский, пользовавшийся официальными документами эпохи тетрархии, дает численность армии в 389 704 чел., а флота в 45 562 чел. (Ioh. Lyd., De mens., I, 27), что совсем не является значительным увеличением в сравнении с армией принципата, но эти данные могут относиться к раннему периоду правления Диоклетиана. По подсчетам А.Х.М. Джонса, к началу правления Диоклетиана сохранялись все 33 северовских легиона (возможно, за одним или двумя исключениями) и к ним добавилось по меньшей мере 35 новых.

Неизвестно, однако, каков был размер новых Диоклетиановых легионов. Очевидно, что в IV в. размеры легиона значительно сокращаются (это видно, в частности, из размеров новых легионных крепостей), но не известно в точности, Диоклетиан ли начал этот процесс. В настоящий момент наиболее принята точка зрения, по которой старые легионы при Диоклетиане сохраняли традиционный размер в примерно 6000 чел., а новые были меньше и насчитывали где-то 1000—1500 чел.

Не менее спорным, чем вопрос о численности, остается и вопрос о наличии при Диоклетиане мобильного резерва. С уверенностью можно сказать лишь то, что при Диоклетиане существовало некое войско, носившее название «свиты» (comitatus). Уже в отношении существования аналогичных частей у его соправителей уверенными быть нельзя. Нет уверенности и в вопросе о численности этого войска. Из того что Константина впоследствии обвиняли в отводе слишком большого числа войск в глубь страны и из масштаба работ по восстановлению пограничной линии при Диоклетиане, можно заключить, что оно было скорее всего не слишком велико.

 При Диоклетиане начался также процесс разделения гражданской и военной администрации. Собственно, административная реформа Диоклетиана, по итогам которой империя была разделена более чем на 100 провинций, сделала подобное деление неизбежным, но при нем независимые командующие на местах, носившие наименования дуксов (duces) и комитов (comites rei militaris), появились еще далеко не всюду, и вся администрация, как гражданская, так и военная, по-прежнему сходилась к префектам претория, которых теперь становится несколько (по одному на правителя).

Наиболее радикальной реформой Диоклетиана было изменение системы комплектации армии. В качестве основного источника пополнения легионов вводится принудительный набор, социальная база для которого была создана эдиктом Каракаллы 212 г., превратившим всех свободных жителей Империи в римских граждан. Дети ветеранов были обязаны идти в армию (это должно было, по всей видимости, обеспечить профессионализм), остальное население должно было выставлять рекрутов. В армию не брали, с одной стороны, рабов и представителей «презренных профессий» (кабатчиков, поваров и т.п.), а с другой — представителей высшего сословия (honorati), которые шли в нее добровольно и с офицерским чином. Набор сталкивался с весьма серьезными трудностями, едва ли меньшими, чем добровольная комплектация. Появляются случаи нанесения себе телесных повреждений для уклонения от воинской повинности, и в 368 г. император Валентиниан в условиях тяжелых боев на Рейне даже постановил (C.Th., 7, 13, 5), что сыновья ветеранов за такое преступление караются сожжением заживо.

Едва ли не основной причиной трудностей набора были, как и прежде, трудности с финансированием армии. После обесценивания монеты в III в. размеры жалования так и не вернулись на прежний уровень даже после введения новой полновесной золотой монеты (солида) Константином и с учетом дополнительных выдач продуктов и фуража. Даже чиновник столь высокого ранга, как префект Египта, получал в IV в. всего лишь примерно 6000 «доинфляционных» денариев. Значительная часть жалования выдавалась не деньгами, а натурой. В этих условиях Диоклетиан и его преемники пошли путем, во-первых, дальнейшего усиления экономической независимости армии (что влекло за собой все большее оседание на земле солдат провинциальных легионов) и, во-вторых, путем расширения ветеранских привилегий. Все ветераны освобождались от тяжелой подушной подати, те из них, кто отслужил 20 лет, получали освобождение от подати также для своей жены, те же, кто прослужил 24 года, долу чал и освобождение для четырех человек.

Завершение формирования позднеримской военной организации связано, бесспорно, с именем Константина Великого, который провел несколько чрезвычайно важных реформ.

 Прежде всего Константин последовательно провел принцип разделения военной и гражданской власти (были некоторые исключения, например в момент персидской войны в руках комита Востока объединялась гражданская и военная власть, но они были редки). На уровне провинций или групп провинций назначались дуксы или комиты, на высшем уровне префекты претория к концу правления Константина были лишены военной власти, перешедшей к командующим, за которыми обычно сохраняют латинское название — magistri militum. Бывали магистры конницы (magistri equitum), пехоты (magistri peditum) и, в редких случаях, обоих родов войск (magistri utriusque militiae). Из наименований магистерских рангов видна тенденция к созданию крупных соединений конницы, не зависимых от пехоты, несвойственных периоду Ранней империи. В коннице большую роль начинают играть соединения тяжеловооруженных всадников, созданные по персидскому образцу — катафракты.

Константин и его ближайшие преемники старались соблюдать принцип, согласно которому в одном регионе военный чиновник должен был быть по табели о рангах ниже гражданского, но позднее от этого принципа отступают (первым императором, которого обвиняли в этом, был правивший в 364 — 375 гг. Валентиниан), и все ведущие деятели конца IV —V вв. носят титул magister militum: Арбогаст, Стилихон, Аэций, Бонифаций, Рицимер и другие.

На легионном уровне в IV в. также изменяется большая часть названий должностей. Командиры легионов носят наименование препозитов, трибунов или префектов. Высшим чином среди младших офицеров был примикерий (primicerius). Двумя сотнями командовал дуценарий (ducenarius). Звание центуриона исчезает из военной терминологии, и командир сотни получает название цен-тенарий (centenarius). Известны наименования еще ряда младших офицеров, но их функции неясны.

Не менее далеко идущей реформой было окончательное разделение пограничных частей и мобильных войск. При Константине окончательно выделяются свитские войска (comitatenses), представлявшие из себя центральный мобильный резерв Империи, и либо при нем, либо при его сыновьях на местах создаются ложно-свитские (pseudo-comitatenses) войска, составлявшие мобильный резерв конкретной границы. Войска, оставшиеся на границе, получают название «береговых» (ripenses),а позднее — более простое название пограничников (limitanei). Co свитскими войсками не следует путать личную гвардию императора (scholae palatinae), созданную Константином на месте распущенной им преторианской гвардии (эта последняя поддержала в борьбе за трон соперника Константина Максенция). Гвардия находилась всегда под личным командованием императора, что служило своего рода гарантией его безопасности.

Римский флот сохраняет свое господство на морях даже некоторое время после появления варваров на берегах Средиземного моря. Еще в 419 г. восточный император Феодосии II издавал закон, каравший смертью за обучение варваров морскому делу. Первыми бросили римлянам вызов на море вандалы примерно через десять лет после этого.

В течение некоторого времени военная организация Диоклетиана и Константина была достаточно эффективна в защите римских рубежей. Римлянам удавалось одерживать серьезные победы над северными варварами на Рейне, на Дунае и в Британии, а в 363 г. Юлиан Отступник даже смог нанести персидскому царю Шапуру II поражение под стенами персидской столицы Ктесифона. В ней, однако, с самого начала заключались семена разложения.

Первой проблемой было то, что из-за нежелания римских граждан идти в армию в нее набиралось все больше варваров, как в регулярную армию (это хорошо видно по именам римских офицеров в «Римской истории» Аммиана Марцеллина), так и в качестве племенных соединений — федератов (foederati). Складывается единая римско-варварская военная аристократия, к варварскому крылу которой и принадлежали правители позднейших варварских королевств. Надо заметить, что многие современники положительно относились к превращению вчерашних врагов в римских солдат, и выступления вроде речи оратора Синесия «О царстве», в которой он говорил о федератах, что «мы наняли волков вместо сторожевых псов» (Synesius, De regno, 19), были достаточно редки. Отрицательные последствия этой системы сказались далеко не сразу.

Второй проблемой была все большая связь пограничных войск с ведением мирного хозяйства и все большая нужда в вооружении местного населения при набегах варваров в силу падения боеспособности пограничников. По меткому замечанию Рэмзи МакМаллена, «обыватели стали солдатами, а солдаты — обывателями». Способствовало этому и то, что для лучшего обеспечения комплектации пытаются сделать службу в пограничных легионах пожизненной.

Крах римской армии традиционно связывают с двумя сражениями: гибелью армии восточного императора Валента в битве с принятыми им в пределы империи готами при Адрианополе в 378 г. и поражением, которое Феодосии Великий нанес армии западного императора Евгения в 394 г. при Фригидусе. Конечно, такая связь чересчур прямолинейна, но эти поражения, безусловно, радикально ускорили процесс варваризации армии. Крупные массы федератов с семьями переходят в пределы Империи, и это становится началом конца. «Последним римлянином» во главе всей армии в западной части Империи был Аэций, победитель Аттилы на Каталаунеких полях (451 г.), и армия, которую он вел в бой, была уже выставлена коалицией расселившихся в Империи варварских племен. Многие обращаются к иным методам сохранения римского влияния. Так, magister militum Северин, восстановивший римскую власть в провинции Норик при помощи военной силы по поручению императора Майориана (457 — 461), в конце 460-х гг. возвращается в Норик уже в качестве христианского проповедника и добивается славы именно как таковой.

Как известно, Западная Римская империя не смогла устоять перед военными и иными проблемами и к концу V века рассыпалась, и с этого начинается история варварских королевств; Восточная же смогла разрешить свои проблемы и уцелеть, и с этого начинается история Византии. Обе эти темы будут рассмотрены нами далее.

Г. Кантор

 

Часть II

СРЕДНИЕ ВЕКА

 

Барри С. Страусc

Темные века, ставшие светлее.

Последствия двух поражений

Данная статья представляет собой попытку порассуждать о двух сражениях. О том, что могло бы случиться, завершись они иначе, не так, как в реальной истории.

Оба раза одна из противоборствовавших сторон находилась на пределе своих возможностей, отступая или наступая. В первом случае (Адрианополь, 378 г. н. э.) Римская империя потерпела сокрушительное, еще более тяжкое, чем в Тевтобургском лесу, поражение, повлекшее за собой окончательный упадок мировой державы. Во втором — (Пуатье, вероятно 732 г. н. э.) войска франков остановили мусульман в тот момент, когда воители ислама вознамерились распространить свою власть на всю Европу — ВЕЛИКУЮ ЗЕМЛЮ, как называли ее в арабском мире.

Но была ли Римская империя (во всяком случае, та ее часть, что господствовала над Западной Европой) действительно обречена умереть, сделав возможным наступление Темных веков? И являлось ли наступление этих веков, быть может не таких уж темных, исторически неизбежным? По мнению Барри С. Страусса, вину за случившееся следует возлагать не столько на «шпенглеровскую» усталость римского государства, сколько на одного человека — императора Валента. Историк утверждает, что Валент погубил армию в бою, который следовало оттянуть или не давать вовсе. (Заметим, что у стен Адрианополя — нынешнего города Эдирне в Турции — происходило едва ли не больше битв, нежели в каком-либо ином месте в мире. Злосчастное столкновение Валента с варварами явилось всего лишь одной из пятнадцати крупных военных операций, случившихся там за последние 1700 лет.) Вестготы, разгромившие римское войско и убившие императора, двинулись дальше и в конечном счете разграбили сам город Рим. Империю было уже не спасти, но Страусе утверждает, что все могло обернуться иначе. Каким же должен был стать мир, который продолжал бы возглавлять Рим?

Динамический импульс, принадлежавший некогда Римской империи, перешел к новому средоточию силы — Арабскому халифату. Со дня смерти основателя ислама пророка Мухаммеда не прошло и столетия, а мусульманские воители уже расширили пределы своей державы далеко на запад, покорив землю Аль-Андалус (как они называли нынешнюю Испанию). В какой же степени битва при Пуатье определила дальнейший ход истории? Страусе склоняется к мнению тех исследователей, которые считают это событие поворотным пунктом. Несомненным его последствием явилось воцарение династии Каролингов, сыгравшей выдающуюся роль в истории Европы раннего средневековья. (Карл Великий был внуком победившего при Пуатье Карла Мартелла.) Но при ином исходе сражения иным оказалось бы и грядущее. Некий анонимный средневековый хронист писал: «На равнине Тур, — иногда место сражения называют так, — арабы были близки к созданию мировой империи, но упустили эту возможность». Следует признать, что так и не возникшая империя могла стать воистину великой, ведь арабы немало способствовали распространению просвещения.

Сражение у Адрианополя и битва при Пуатье рассматриваются в статье в русле так называемой теории контрафакта первого порядка. В соответствии с этой теорией, незначительные события могли бы повлечь за собой коренные изменения в ходе истории. Подумаем, как переменился бы наш мир, если бы Валент проявил больше терпения, а Абд-ар-Рахман, командовавший мусульманами при Пуатье, остался бы в живых.

Барри С. Страусс — профессор истории и классической филологии в университете Корнуолла. Также он является директором программы изучения проблем поддержания мира. Автор таких трудов, как: «Отцы и дети в Афинах», «Анатомия ошибки: современная стратегия и уроки военных бедствий древности» (в соавторстве с Джосией Обером), «Против течения: об изучении искусства править кормовым веслом в сорок».

Раннее средневековье в Европе отмечено двумя событиями, которые существенно изменили бы мир, обернись каждое из них по-иному. Речь идет о падении Западной Римской Империи и волне мусульманских завоеваний. Если бы Рим сохранил господство над Европой или же эта власть перешла бы к победоносной мусульманской империи, Европа не оказалась бы ввергнутой в хаос Темных веков (500—1000 гг. н. э.). Безусловно, в конечном итоге даже хаос способен принести дивиденды. Некоторые утверждают, что Темные века посеяли семена грядущей западной свободы, а иные и вовсе отрицают наличие в них чего-либо темного. Но, как бы то ни было, порядок и стабильность, какие всегда утверждает империя, в эту эпоху отсутствовали. А судьбы империй — будь то римская или мусульманская — определили результаты сражений, которые могли бы быть и иными.

Вне всякого сомнения, возвышение и падение империй — процесс длительный. Но самые тяжелые двери висят на маленьких дверных петлях, и в обоих рассматриваемых случаях (Адрианополь, 9 авг. 378 г. и Пуатье, октябрь 732 г.) эти петли повернулись. Разгромив под Адрианополем римскую армию и убив императора, германский народ вестготов положил начало столетию агонии империи, завершившемуся ее гибелью. Но для того, чтобы все сложилось иначе, было бы достаточно самой малости. Прояви командующий чуть больше терпения, появись у солдат возможность как следует отдохнуть перед боем, переменись погода... Любой из этих факторов мог оказаться для империи спасительным.

 При Пуатье франки разбили мусульманское войско. Сама битва уступала по размаху Адрианопольскому сражению, но ее психологические и политические последствия оказались не менее весомыми. Во-первых, был положен конец доселе беспрепятственному расширению исламских владений. Во-вторых, победа Карла Мартелла стала оправданием для смены династии и перехода верховной власти в руки его потомков. Внук Мартелла, вошедший в историю как Карл Великий (758—814 гг.), управлял огромным государством. В рамках этого государства определились основные черты будущей Европы в широчайшем диапазоне. Были очерчены границы будущих Франции и Германии, возникла система вассалитета, появились епархиальные школы, ставшие предтечами университетов. Однако, если бы арабский военачальник не сложил голову при Пуатье, франки, возможно, потерпели бы поражение. В этом случае новая династия, создавшая великую франкскую державу, не пришла бы к власти, а место империи Карла Великого заняла бы мусульманская Франция, или даже мусульманская Европа.