Броненосец

Бойд Уильям

Уильям Бойд — один из наиболее популярных и обласканных критикой современных британских авторов. Премии Уитбреда и Риса, номинация на «Букер», высшая премия «Лос-Анджелес таймс» в области литературы — таков неполный перечень заслуг этого самобытного автора. Роман «Броненосец» (Armadillo, 1998) причислен критиками к бриллиантам английской словесности, а сам Бойд назван живым классиком современной литературы.

 

Глава первая

Однажды в нашу пору (ни к чему называть точную дату, впрочем, это произошло в самом начале года) некий молодой человек лет тридцати, высокий — ростом под метр девяносто, с чернильно-черными волосами и серьезным бледным лицом с тонкими чертами, отправился на деловую встречу и обнаружил повешенного.

* * *

Лоример Блэк в ужасе смотрел на мистера Дьюпри, и ум его, разрываясь от тревоги и потрясения, одновременно оставался до странного безучастным: враждующие симптомы своего рода умственной паники, подумал он. Мистер Дьюпри повесился на водопроводной трубе с тонкой теплоизоляционной обмоткой, проходившей под потолком небольшой прихожей позади приемной. Под его слегка вывернутыми ногами (Лоример отметил, что ботинки дубленой кожи надо было бы хорошенько вычистить) лежала на боку алюминиевая стремянка. Мистер Дьюпри был одновременно первым покойником, какого он видел в своей жизни, первым самоубийцей и первым висельником, и Лоример счел подобное совпадение «первых» случаев чрезвычайно тревожным.

Его взгляд, неохотно начав скользить кверху от потертых носков обуви мистера Дьюпри, ненадолго задержался в области паха (где не было заметно никаких признаков мифической спонтанной эрекции, будто бы возникающей у повешенных), а затем остановился на лице мертвеца. Голова мистера Дьюпри оказалась неестественно запрокинутой, а лицо было измученным и сонным, совсем как у усталых пассажиров, которые задремывают в душных вагонах поезда, сидя с прямой спиной на неуклюжих скамейках. Если бы вы увидели мистера Дьюпри напротив себя в поезде, отходящем в 18.12 от Ливерпуль-стрит, в такой неудобной позе, с вывернутой головой, вы бы заранее пожалели его, представляя боль в затекшей шее, которая ожидала бы его по пробуждении.

Затекшая шея. Растянутая шея. Сломанная шея. Боже. Лоример бережно поставил портфель на пол, шагнул мимо мистера Дьюпри и не спеша направился к двери в другом конце прихожей. Распахнув дверь, он взглянул на следы разгрома, постигшего фабрику. Через почерневшие и обуглившиеся стропила и балки крыши проглядывало тяжелое и низкое свинцовое небо; пол до сих пор был покрыт обожженными и оплавившимися голыми телами почти тысячи пластмассовых манекенов (976 — согласно документации, накладным, предназначенным для сети магазинов в США). Вид этой искалеченной, изуродованной «плоти» вызывал дрожь суррогатного отвращения и ужаса (суррогатного — потому что это были неживые тела; в конце концов, говорил себе Лоример, здесь-то никто не испытал боли), но кое-где проглядывали то уцелевшая карикатурно-симпатичная мордашка, то загорелое личико девушки с нелепо застывшей приветливой улыбкой. Не изменившееся доброжелательное выражение этих лиц придавало всей картине вид какого-то трогательного стоицизма. А за всем этим, как Лоримеру было известно из отчета, стояли сгоревшие мастерские, студии дизайнеров, помещения для глиняных и гипсовых слепков, литейные цеха. Пожар оказался необычайно мощным и разрушительным. Очевидно, мистер Дьюпри настаивал на том, чтобы ни к чему здесь не прикасаться, не трогать ни одной обугленной куклы до тех пор, пока он не получит своих денег. Теперь Лоример увидел, что свое слово мистер Дьюпри сдержал.

Лоример сделал выдох и стал издавать губами тихие хлюпающие звуки. «Гммм», — сказал он вслух, затем произнес: «Иисусе Святый Боже», а потом снова: «Гммм». Он заметил, что руки его слегка трясутся, и засунул их в карманы. В голове начали звучать, назойливо повторяясь, словно мантра, слова: «Плохи дела». Он рассеянно и нехотя стал размышлять о реакции Хогга на самоубийство Дьюпри; Хогг уже рассказывал ему об «удавленниках», и теперь Лоример пытался представить себе, какова вся эта процедура…

Он закрыл дверь, на секунду забеспокоился об отпечатках пальцев, а потом задумался: почему всегда устраивают разнос, если случается самоубийство? И, лишь когда он вернулся в приемную и взялся за телефон, другая мысль пришла ему в голову: возможно — ведь возможно и такое, — это все-таки было не самоубийство.

Инспектор, явившийся после его звонка в полицию, сержант сыскной службы Раппапорт, выглядел не старше Лоримера, однако упорно и без особой нужды, обращаясь к нему, говорил «сэр». Деннис П. Раппапорт, гласило его удостоверение.

— Значит, у вас была встреча с мистером Дьюпри, сэр.

— Да. Она была назначена еще неделю назад. — Лоример протянул свою визитную карточку. — Я явился сюда ровно в десять тридцать.

Теперь они стояли снаружи, под пластиковой вывеской с красной надписью курсивом: ОСМОНД ДЬЮПРИ. ДЕМОНСТРАЦИОННЫЕ МАНЕКЕНЫ. ОСН. В 1957 г. Полицейские и еще какие-то чиновники занимались внутри бренными останками мистера Дьюпри. Констебль усердно обматывал полосатой лентой, бившейся на ветру, фонарные столбы и заграждения, как бы «опечатывая» фасад фабрики и преграждая доступ продрогшим и равнодушным зевакам, которых собралось около полудюжины. Как мило — дожидаются выноса тела, подумал Лоример. Инспектор Раппапорт внимательно изучил визитку, а потом, сделав театральный жест рукой, осведомился:

— Вы позволите, сэр?

— Ну разумеется.

Раппапорт извлек из кожаной куртки пухлый бумажник и сунул туда визитку Лоримера.

— Не самое рядовое начало вашего рядового дня, как я догадываюсь, сэр.

— Да уж… Крайне огорчительно, — согласился Лоример, рассматривая собеседника. Раппапорт был дородный мясистый мужчина с васильковыми глазами — совсем не подходящая внешность для инспектора полиции, подумал почему-то Лоример, уж скорее Раппапорту следовало быть профессиональным серфингистом или теннисистом, а то и ресторанным официантом где-нибудь в Лос-Анджелесе. Вдобавок Лоример не мог понять характер Раппапортовой почтительности: должна ли она раздражать или успокаивать, или это просто разрушительная ирония? После недолгого размышления он пришел к выводу, что верно скорее последнее: потом Раппапорт будет подсмеиваться над действием, какое возымел его прием, где-нибудь в столовой, кафе, пивной или где там еще собираются полицейские, чтобы поболтать и посудачить о работе.

— Теперь мы знаем, как вас найти, сэр, и больше вас не задерживаем. Спасибо за содействие, сэр.

Более чем ироничное, нарочитое злоупотребление словом «сэр», подумал Лоример, носило явно и намеренно покровительственный характер, в этом можно не сомневаться, и в то же время против этой скрытой насмешки, вносившей раздражение в разговор, невозможно было протестовать.

— Можем мы куда-нибудь отвезти вас, сэр?

— Спасибо, инспектор Раппапорт, моя машина за углом.

— «Т» на конце не произносится, сэр. Раппапор. Старая нормандская фамилия.

Старый нормандский самодовольный ублюдок, подумал Лоример, шагая к своей «тойоте», припаркованной на Болтон-сквер. С тебя слетела бы вся спесь, если бы ты узнал, что тут у меня в портфеле, мысленно рассуждал он и даже немного взбодрился, свернув на площадь. Однако хорошее настроение долго не продержалось: отпирая дверцу машины, он, словно накинув тяжелую шаль, почти физически ощутил уныние, придавившее его спину и плечи. Он задумался о злосчастном и ничтожном конце мистера Дьюпри: что могло заставить человека обвязать бельевую веревку вокруг водопроводной трубы, просунуть голову в петлю и отшвырнуть из-под ног алюминиевую стремянку? Почему-то потертые носки ботинок, болтавшихся в трех футах над полом, врезались в память Лоримера сильнее, чем гротескно свернутая набок голова. Ну вот, такая картина — и этот жалкий январский день, хмурый и бесцветный, и Болтон-сквер. Голые платаны с их камуфляжными (война в Персидском заливе) стволами, едва живой тусклый свет, холод (ветер усилился). Утренний дождь окрасил в почти угольно-черный цвет потемневшую от сажи кирпичную кладку безупречных георгианских домов. Ребенок в толстой мшисто-зеленой куртке бегал туда-сюда по прямоугольной лужайке в центре площади, напрасно ища себе забаву, — сначала топтался на грязных остриженных клумбах, потом гонялся за увертливым дроздом и, наконец, принялся пинать и разбрасывать вокруг себя прошлогоднюю листву. В углу на скамейке сидела то ли няня, то ли мать малыша и наблюдала за ним, покуривая сигарету и потягивая что-то из бурой жестяной банки. Городская площадь, почтенные здания, клочок ухоженной зелени, невинный благополучный карапуз с приставленной к нему заботливой женщиной — на любом другом фоне все эти составляющие могли бы сложиться в куда более радостную картинку-символ. Но только не сегодня, думал Лоример, только не сегодня.

Он уже выезжал с площади на главную дорогу, как вдруг совсем под носом у его машины проехало такси, и он был вынужден резко затормозить. Зыбкая диорама Болтон-сквера проскользнула по блестящему черному боку такси, и, когда Лоример увидел лицо в обрамлении заднего окна, готовое вырваться проклятье замерло у него в горле. Временами с ним такое случалось, иногда по нескольку раз в неделю: где-нибудь в толпе, или сквозь витрину магазина, или на ползущей вниз полосе эскалатора в метро, когда он сам ехал вверх, Лоример вдруг замечал чье-то лицо — настолько ослепительное, неземной красоты, что ему хотелось разом кричать от неожиданного восторга и плакать от обиды. Кто же это сказал: «Чье-то лицо в метро способно разрушить целый день»? Все дело было во взгляде — это взгляд, с его быстрой, нечеткой восприимчивостью, его поспешным анализом оптических явлений, творил такие чудеса. Его глаза, чересчур жадные до красоты, сразу начинали тяготеть к суждению. Всякий раз, как у него появлялся шанс взглянуть еще раз, результат почти всегда разочаровывал: пристальное рассматривание оказывалось неизменно более суровым экзаменом. И вот теперь это случилось снова; однако на сей раз, подумал Лоример, предмет выдержал бы и трезвую переоценку. Он сглотнул, узнавая верные симптомы — легкую нехватку воздуха, учащенный пульс, ощущение сдавленной полости в грудной клетке. Бледное совершенно овальное лицо девушки, — или женщины? — выражающее нетерпение и надежду, голова на длинной шее подалась вперед к окну, в широко раскрытых глазах — предвкушение чего-то радостного. Все это появилось и пропало так быстро, что оставшееся впечатление (убеждал себя Лоример, чтобы не погубить целый день) не могло не оказаться идеализацией. По телу пробежала дрожь. И все же это было чем-то вроде внезапного вознаграждения, которое на несколько секунд затмило зрелище болтающихся в воздухе потертых башмаков мистера Дьюпри.

Он свернул направо и поехал к Арчуэю. В зеркале он увидел, что небольшая толпа вокруг «Демонстрационных манекенов Дьюпри» все еще чего-то ожидает с мрачным видом. Такси с девушкой застряло за каретой «скорой помощи», и полицейский делает знаки водителю. Задняя дверца распахнулась — но это было все, потому что он уже уносился прочь, дальше по Арчуэю, по Холлоуэй-роуд, вниз по Аппер-стрит до Ангела, вдоль Сити-роуд к Финсбери-сквер, а там уже вскоре показались впереди исхлестанные дождем несуразные башни и мокрые мостовые Барбикана.

* * *

Он нашел место для парковки возле Смитфилд-маркет и зашагал быстрым шагом в обратную сторону, по Голден-Лейн, к своему офису. Капал откуда-то сбоку колкий дождь — даже опустив голову, Лоример чувствовал, как он сечет по его щекам и подбородку. Холодный день, гадкая погода. Огни в магазинах мерцают оранжевым, пешеходы торопятся, тоже опустив головы, недовольно съежившись и думая лишь о том, как бы поскорее достигнуть места назначения.

Набрав свой код на двери, он поднялся по сосновой лестнице на второй этаж. Раджив увидел его через створку сверхпрочного стекла, дверь зазвенела, и Лоример, толкнув ее, оказался внутри.

— Там медные обезьянки, Радж.

Раджив потушил сигарету.

— Что ты здесь делаешь?

— Хогг у себя?

— А куда ты попал, спрашивается? В палаточный лагерь?

— Очень смешно, Раджив. Ты просто юморист.

— Никчемные лодыри.

Лоример водрузил свой портфель на стойку и щелкнул замками. Аккуратные ряды новеньких векселей всегда наводили на него легкую дрожь своей скрытной нереальностью, своей странновато-мятной чистотой — не тронутые ничьими пальцами, несмятые и непогнутые, их тем не менее можно было обменять на товары или услуги, можно было даже использовать вместо денег. Он начал рядами выкладывать опрятные пачки на прилавок.

— Тьфу, черт! — выругался Раджив и направился в угол отпирать большой сейф. — Звонили из полиции, спрашивали про тебя. Я уж подумал, неприятности.

— Не самое лучшее завершение недели.

— Скулил небось? — Раджив наполнил ладони деньгами.

— Тогда бы мне еще повезло. Он удавился.

— Ай-ай-ай. Мне ведь придется возвращать охрану? Раджива это совсем не радует.

— Если хочешь, заберу все это домой.

— Распишись здесь.

Лоример расписался в возврате ценных бумаг на сумму пятьсот тысяч фунтов. Двадцать пачек пятидесятифунтовых векселей, по пятьсот в каждой, с их резким химическим запахом краски и бумаги. Раджив подтянул повыше брюки и зажег новую сигарету, проверяя квитанцию. Он склонил голову над страницей, и на его блестящем, совершенно лысом черепе отразился полосками верхний свет. Ослепительный могиканин, подумал Лоример.

— Хочешь, чтоб я позвонил Хоггу? — спросил Раджив, не поднимая глаз.

— Нет, я сам.

Хогг всегда уверял, что Раджив — лучший в стране бухгалтер; и тем более ценный для фирмы, добавлял Хогг, что он сам об этом не догадывается.

— Вот тоска, — произнес Раджив, засовывая квитанцию в папку. — Хогг ожидал, что ты с этим управишься, а тут еще новый парнишка…

— Какой парнишка?

— Да новый директор. Боже мой, Лоример, сколько же времени тебя не было?

— Ах да, — припомнил Лоример.

Он неопределеннно и легкомысленно помахал рукой Радживу и пошел по коридору к своему кабинету. Здешняя обстановка напоминала ему колледж: одинаковые тесные комнатки по бокам освещенного коридора, в каждую дверь вмонтирован прямоугольник бронированного стекла, так что полное уединение исключается. Остановившись у своей каморки, он увидел за распахнутой дверью напротив Димфну. Она выглядела усталой, глаза больные, нос красный от насморка. Она с отрешенным видом улыбнулась ему и чихнула.

— Где ты была? — спросил Лоример. — В солнечной Аргентине?

— В солнечном Перу, — ответила Димфна. — Кошмар. Что происходит?

— Да вот, клиент повесился.

— Вот дерьмо. А что Хогг?

— Еще не говорил ему. Я и представления не имел. Ничего не подозревал. Хогг мне ничего не рассказывал.

— А он никогда этого не делает.

— Любит сюрпризы.

— Только не наш мистер Хогг.

Она состроила проницательно-покорную мину, резко вздернула на плечо свою тяжелую сумку (одну из тех квадратных сумок со множеством внутренних отделений, которые, по общему мнению, любят пилоты воздушных лайнеров) и проследовала мимо него — она шла домой. Димфна была девушка крупная и плотная — с внушительными бедрами, ягодицами — и свою тяжелую сумку тащила легко, будто та и не весила ничего. На ногах у нее были неожиданно изящные туфли на высоких каблуках, совсем не подходившие для сегодняшней погоды. Не оборачиваясь, она проговорила:

— Бедняга Лоример. Увидимся на вечеринке. Я бы не стала сразу все выкладывать Хоггу, вот уж кто не обрадуется, тем более еще этот новый директор. — Тут, выражая свое согласие, рассмеялся Раджив. — Пока, негодник Раджи, — бросила Димфна и ушла.

Лоример бесцельно просидел у себя за столом минут десять, толкая туда-сюда блокнот, выбирая и отвергая различные ручки, а потом решил, что записка Хоггу — это, пожалуй, плохо придумано. Хогг ведь терпеть не может всякие записки. Встречи лицом к лицу — вот что он любит. Нос к носу, вернее сказать. Хогг наверняка вникнет в его положение: все рано или поздно сталкиваются со смертельными исходами — есть такой риск в этой работе. Люди оказываются уязвимыми, слабыми и непредсказуемыми (так всегда говорил Хогг), и тут существовал профессиональный риск — хватить через край.

Он поехал на машине домой, в Пимлико, свернув с Люпус-стрит на улицу Люпус-Крезнт и нашел место для парковки всего в сотне ярдов от своего дома. Заметно похолодало, и дождь уже тяжело хлестал, перекрывая косыми каплями ярко-оранжевый блеск фонарей.

Вопреки своему названию, Люпус-Крезнт не имела формы полумесяца. Впрочем, эта улица, застроенная трехэтажными домами (стандартные полуподвальные помещения, штукатурка кремового цвета, террасы из коричневого кирпича), действительно слегка загибалась, как будто первоначально стремилась к месяцеподобию, но так и не смогла его достичь. Когда он только купил квартиру в доме № 11, его слегка отпугивало это название: он удивлялся, кому это взбрело на ум назвать улицу в честь такого неприятного недуга — «заболевания кожи, обычно туберкулезного или язвенного, разъедающего ее поверхность и оставляющего глубокие шрамы», как вычитал Лоример в словаре. Он испытал облегчение после того, как соседка с нижнего этажа, леди Хейг — проворная худенькая старушка лет восьмидесяти, жившая бедно, но достойно, — объяснила ему, что Люпус — родовое имя одного из графов Честеров, как-то связанного с семейством Гросвеноров, которым некогда принадлежал весь район Пимлико. И все же Лоример полагал, что Люпус — весьма неудачная фамилия, учитывая ее медицинские коннотации; на месте графа Честера он бы серьезно задумался о том, чтобы ее сменить. Ведь имена важны, и тем больше оснований менять их, если они почему-либо не подходят, раздражают или вызывают в уме какие-нибудь неприятные ассоциации.

Пока Лоример просматривал в холле почту, из-за входной двери леди Хейг слышалось громкое ворчанье телевизора. Для него — счета и одно письмо (он узнал почерк); «Сельская жизнь» для леди X.; что-то из Франкфуртского университета для «герра доктора» Алана Кенбарри (соседа сверху). Лоример просунул журнал под дверь леди Хейг.

— Это вы, Алан, шалопай этакий? — раздался ее голос. — Вы разбудили меня сегодня утром.

Он изменил голос:

— Это я… гм, Лоример, леди Хейг. Думаю, Алана нет дома.

— Я еще не умерла, Лоример, дорогой мой. Не стоит беспокоиться, дружок.

— Рад услышать. Спокойной ночи.

Журнал с некоторым трудом втащили внутрь, и Лоример зашагал по лестнице вверх, к своей квартире.

Захлопнув за собой дверь, услышав, как сомкнулись новые замки из алюминия и резины, он мгновенно ощутил внутри себя спасительное расслабление. Ритуальным жестом он возложил ладонь поочередно на три шлема, стоявшие на столике в прихожей, осязая кожей их древний металлический холодок. Вот нажаты кнопки, щелкнули выключатели, зажегся мягкий свет, и в комнаты, вслед за его бесшумными шагами по грубому угольно-черному ковру, прокрался шопеновский ноктюрн. На кухне Лоример налил себе немного ледяной водки и вскрыл письмо. Внутри оказался поляроидный снимок, а на обороте бирюзовыми чернилами было написано: «Греческий шлем. Ок. 800 г. до н. э. Великая Греция. Твой с особой скидкой — всего за 29 500 фунтов. С сердечным приветом, Иван». Лоример разглядел фотоснимок — шлем был великолепен, потом снова положил его в конверт, стараясь не думать о том, где бы достать эти 29 500 фунтов. Взглянув на часы, он понял, что у него есть еще час свободного времени, прежде чем нужно будет собираться для предстоящей вечеринки и спешить в «Форт». Он вынул из ящика «Книгу преображения», разложил ее на столе и, взяв ручку, приготовился писать, потягивая крошечными, мертвящими губы глотками жидкость из стакана. Какое местоимение ему выбрать на этот раз, раздумывал он. Распекающее, увещевающее второе лицо единственного числа — или более прямодушное, исповедальное первое лицо? Он колебался между «ты» и «я», настраиваясь на нужный лад. Сегодня — рассуждал Лоример — он не совершил ничего неподобающего или предосудительного, так что в суровой беспристрастности не было нужды: ну, так пусть это будет «я». «379, — вывел он мелким аккуратным почерком. — Случай с мистером Дьюпри».

379. Случай с мистером Дьюпри. Я всего один раз разговаривал с мистером Дьюпри, когда звонил ему договориться о встрече. «Почему Хогг не приходит? — спросил он нервно, как разочарованный влюбленный. — Он ведь уже достаточно позабавился?» Я отвечал, что мистер Хогг — человек занятой. «Передайте Хоггу, чтобы он сам пришел, или все отменяется», — сказал он и повесил трубку.

Я обо всем доложил Хоггу, и тот состроил болезненную гримасу презрения и отвращения. «Уж не знаю, зачем я беспокоился, зачем силы тратил, — сказал он потом. — Он же просто уселся мне на ладонь, — продолжал Хогг, вытянув вперед широкую ладонь, мозолистую, как у арфиста, — уселся на корточки и штаны вдобавок спустил. Закончи-ка ты это дело, Лоример, дружище. Мне надо рыбу покрупнее разделывать».

Я не был знаком с мистером Дьюпри, поэтому, полагаю, мой шок был так непродолжителен: все еще тревожно думать об этом, но уже не настолько. Мистер Дьюпри всегда существовал для меня лишь в качестве голоса по телефону; им ведь Хогг занимался — один из тех редких случаев, когда Хогг сам «совершал вылазки на рынок», как он любит выражаться, чтобы пощупать, что там и как, подержать руку на пульсе, — а затем он передал все это мне. Потому-то я ничего не почувствовал, или, вернее, тот подлинный шок, который я испытал, оказался столь кратким. Мистер Дьюпри, которого я повстречал, уже стал вещью — правда, вещью неприятной, но если бы вместо него там висела освежеванная коровья туша, или, скажем, если бы я увидел там кучу дохлых собак, я бы расстроился не меньше. Или меньше? Пожалуй, что нет. Но с мистером Дьюпри, с живым человеком, я никогда не соприкасался; помню только его настойчивый голос в телефонной трубке; для меня он оставался просто именем в папке, всего лишь пометкой об очередной деловой встрече.

Нет, я не считаю себя человеком холодным; наоборот, я-то как раз теплый, может быть, в этом и заключается моя беда. Но отчего тогда я не потрясен и не расстроен тем, что увидел сегодня, в большей степени? Сопереживания мне не занимать, меня скорее тревожит собственная неспособность испытывать к мистеру Дьюпри сколько-нибудь продолжительную жалость. Неужели моя работа, та жизнь, что я веду, наделила меня эмоциональной реакцией перетрудившегося санитара, бегающего с носилками по полю боя, пересчитывающего мертвецов, видя в них лишь очередной тяжелый груз? Уверен, что нет. Однако случай с мистером Дьюпри — нечто такое, что никогда не должно было произойти со мной, не должно было войти в мою жизнь. Хогг отправил меня доканчивать его дело. Но знал ли он, что нечто подобное может случиться? Быть может, он подстраховался, послав вместо себя — меня?

Книга преображения

В «Форт» Лоример отправился на такси. Он знал, что будет много пить — все будут много пить, как обычно происходит на этих нечастых вечеринках, когда все сотрудники в сборе. Иногда, если он много выпивал, ему удавалось заснуть ночью, но это срабатывало не всегда — иначе бы он непременно окунулся в алкоголь с головой. Иногда, наоборот, опьянение держало его на взводе, в тревожном возбуждении, а мысли мчались, как поезд.

Вылезая из такси, он увидел, что «Форт» светится — весь светится огнями в этот вечер: прожектора выхватывали из темноты все двадцать четыре этажа. У ворот, под аквамариновой неоновой вывеской («Форт Надежный» — крупным, жирным классическим шрифтом) стояли трое важных, в форме с золотыми позументами, швейцаров. Должно быть, в директорском зале затеяно что-то грандиозное, подумал Лоример, — не для нас же, простых смертных, все это. Его проверили и направили через кулуары к эскалаторам. Третий этаж, «Порткаллис-Суит». Ему рассказывали, что на двадцать четвертом этаже находится огромная кухня со своим шеф-поваром. Кто-то говорил, будто кухня эта потянула бы на трехзвездочный ресторан; скорее всего, так оно и было, — сам-то он никогда на такую высоту не поднимался. Вначале он почувствовал сигаретный дым, а потом, услышав обрывки слишком громкого разговора и дружный мужской смех, ощутил ту атмосферу мгновенного электрического возбуждения, которую всегда создавала бесплатная выпивка. Лоример надеялся, что и сюда, к «черни», проникли какие-нибудь бутербродики. Он только сейчас вспомнил, что из-за мистера Дьюпри пропустил обед, и почувствовал голод.

* * *

Димфна наклонилась потушить сигарету, и на мгновенье стали видны ее груди. Маленькие, с бледными острыми сосками, отметил Лоример. Ей бы не следовало носить такой низкий…

— Он зол как черт, — с видимым наслаждением уверял Лоримера Адриан Боулд. Боулд — бывший инспектор полиции, масон и целеустремленный поборник порядка — был старейшим членом их коллектива. — У него из ушей так пар и валит. Конечно, Хогга не раскусить. Такая властность, такая выдержка…

— А пар из ушей — разве не улика? — вставила Димфна.

Боулд не обратил внимания на ее слова.

— Он бесстрастен, Хогг. Скала, а не человек. Скуп на слова, даже когда зол как черт.

К Лоримеру обратился Шейн Эшгейбл, на его квадратном лице читалось фальшивое участие:

— Не хотел бы оказаться на твоем месте, старина.

Лоример отвернулся в сторону, внезапно ощутив в горле кисловатый привкус накатывающейся тошноты, и в поисках Хогга обвел взглядом заполоненное людьми помещение. И следа нет. Он заметил, что в дальнем углу к резному сосновому помосту прилаживают микрофон, и, кажется, различил посреди толпы сияющих подчиненных промасленную, светлую с проседью, шевелюру сэра Саймона Шерифмура, председателя и главного исполнительного лица «Форта Надежного».

— Еще чего-нибудь выпьешь, Димфна? — спросил Лоример, чувствуя потребность в каком-то действии.

— Что ж, спасибо, славный Лоример. — Димфна вручила ему свою пустую рюмку, теплую и чем-то выпачканную.

Он стал проталкиваться и пробираться сквозь выпивающую толпу: все пили жадно, поспешно, держа рюмки близко ко рту, словно кто-то мог внезапно отобрать их, конфисковать выпивку. Теперь он мало кого знал из этой толпы: от знакомцев его прежних дней в «Форте» остались единицы. Это было сборище юнцов лет от двадцати до двадцати пяти (стажеры?), в новеньких костюмах, кричащих галстуках, с веселыми раскрасневшимися лицами. Пятница, вечер, завтра не надо на работу: они станут резвиться и бухать, а к полуночи вдрызг надерутся. Женщины все поголовно курили, держась в обособленном меньшинстве, пересмеиваясь с кучковавшимися вокруг них мужчинами, — уверенные в себе, желанные. Лоример с раскаянием подумал, что, наверное, был не вполне справедлив к…

Кто-то крепко вцепился в его локоть. Лоример едва удержал рюмку Димфны. Он непроизвольно издал полустон боли, а его уже легко закружили, будто на танцплощадке, ловко уводя за собой.

— Ну, как там мистер Дьюпри? — спросил Хогг, вкрадчиво приблизив к лицу Лоримера свое крупное, бугристое лицо. Изо рта у него пахло очень странно — смесью вина с чем-то металлическим, вроде «брассо» или какого-то другого сильного дезинфицирующего средства, или так, как будто час назад ему запломбировали все до одного зубы. А еще — немыслимо для Хогга — на левой мочке уха, на верхней губе и под левым глазом, всего в паре сантиметров, виднелись крошечные застывшие капельки рубиновой крови, — должно быть, брился второпях.

— Так что с мистером Дьюпри? Прекрасное самочувствие, да? — продолжал Хогг. — Крепкий-бодрый, все отлично, все путем?

— А-а, — проговорил Лоример вяло, — вы уже слышали.

— От гребаной полиции, — протянул Хогг хриплым шепотом, и его большое некрасивое лицо придвинулось еще ближе, так что черты его почти расплылись. Лоример старался держаться стойко: главное сейчас было не дрогнуть под напором Хогговых речей, хотя со стороны — придвинь он лицо еще чуть ближе — можно было подумать, будто они с ним целуются. Минеральное дыхание Хогга щекотало ему щеки, слегка обдувало волосы.

— Я и подумать о таком не мог, — решительно сказал Лоример. — Он согласился на встречу. Я полагал, что смогу все увязать…

— Очень подходящее выбрал слово, Блэк. — Хогг довольно сильно ткнул Лоримера в грудь, угодив прямо в правый сосок, словно это была кнопка звонка. Лоример поморщился. Хогг отступил на шаг, надев на лицо маску неприязни, глубокого метафизического отвращения.

— Разберешься во всем. Потом доложишь мне.

— Да, мистер Хогг.

Лоример быстро проглотил два бокала вина в баре, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и направился обратно к Димфне и другим коллегам. Он заметил, как Хогг в другом конце комнаты указывает на него какому-то полному мужчине в розовом галстуке и костюме в тонкую полоску. Тот начал пробираться в его сторону, и Лоример сразу почувствовал спазм в горле. Это еще что такое? Полиция? Ну нет, не в таком же наряде? И он опустил голову, чтобы пригубить еще вина, а мужчина приближался, улыбаясь жидковатой неискренней улыбкой. У него было одутловатое, какое-то потасканное лицо с розоватой, будто выжженной сеткой лопнувших сосудов на щеках и вокруг ноздрей. Маленькие, блестящие, недружелюбные глаза. Вблизи Лоример разглядел, что этот тип вовсе не так стар — наверное, ненамного старше его самого, просто выглядит неважно. Еще он отметил орнамент на его розовом галстуке: крошечные желтые плюшевые мишки.

— Лоример Блэк? — осведомился мужчина, повысив голос, чтобы перекрыть царящий вокруг гул. Голос был низкий и звучал с ленивой патрицианской протяжностью. Лоример заметил, что губы у него едва шевелились — он разговаривал сквозь зубы, как неумелый чревовещатель.

— Да.

— Сток хилых дюжин. — Такие звуки раздались из щели чуть приоткрывшегося рта — по крайней мере, именно эти слова послышались Лоримеру. Мужчина протягивал руку. Лоример, жонглируя рюмками и расплескивая вино, ухитрился совершить краткое и влажное рукопожатие.

— Что-что?

Собеседник пристально на него поглядел, растянув губы в неискренней улыбке, и вновь заговорил:

— Сто хваленых жен.

Лоример на миг задумался.

— Простите. Что вы хотите этим сказать?

— Торт из левых жил.

— Нет, я совсем не понимаю…

— Ток и ливер, Джейн!

— Господи, да какая еще Джейн?

Тип в розовом галстуке сердито и недоверчиво огляделся по сторонам. Лоример расслышал (на сей раз — вполне отчетливо): «Господи, Иисусе, мать твою». Затем мужчина полез в карман и, выудив оттуда визитную карточку, вручил ее Лоримеру. Она гласила: «Торквил Хеллвуар-Джейн, исполнительный директор, „Форт Надежный“ Пи-Эл-Си».

— «Торквил-хелл-вуар-джейн», — прочел Лоример вслух, словно малограмотный, и только тут все понял. — Извините, здесь так шумно, я никак не мог…

— Это произносится «хивер», — презрительно проговорил его собеседник. — Не «хеллвуар», а «хивер».

— А, теперь ясно. Торквил Хивер-Джейн. Очень приятно…

— Я ваш новый директор.

* * *

Лоример протянул Димфне ее рюмку, думая только о том, как бы поскорее выбраться из этого места. Димфна не выглядела пьяной, но он знал — каким-то чутьем знал, — что она мертвецки пьяна.

— Где ты пропадал, mein Liebchen? — спросила она.

Шейн Эшгейбл покосился на него:

— Тебя тут уже Хогг разыскивал.

Раздался энергичный стук молотка о деревянную доску, и чей-то запыхавшийся голос прокричал:

— Э-э-леди и э-э-джентльмены, прошу тишины, будет выступать сэр Саймон Шерифмур.

Люди, столпившиеся вокруг помоста, зааплодировали с искренним энтузиазмом. Лоример видел краешком глаза, как сэр Саймон поднимается на подиум, надевает тяжелые черепаховые очки и смотрит поверх них. Подняв одну руку жестом, требующим тишины, другой он извлек из нагрудного кармана маленькую шпаргалку.

— Итак… — произнес он, затем выдержал паузу — театральную паузу, — без Торквила это место уже не будет таким, как прежде. — В ответ на его скромную шутливую реплику раздался энергичный смех. Под раскаты этого смеха Лоример начал проталкиваться к двойной двери «Порткаллис-Суит», и вдруг — уже во второй раз за сегодняшний вечер — кто-то ухватил его за локоть.

— Лоример?

— А, Димфна. Я ухожу. Нужно бежать.

— Хочешь, поужинаем вместе? Вдвоем — я и ты.

— Я обещал быть у своих родных, — быстро солгал он, продолжая пробираться к выходу. — Давай в другой раз.

— А я завтра улетаю в Каир. — Она улыбнулась и вскинула брови, как будто только что нашла ответ на смехотворно легкий вопрос.

Сэр Саймон принялся говорить о заслугах Торквила Хивер-Джейна перед «Фортом Надежным», о годах его неустанной службы. Лоример, почувствовав отчаяние, улыбнулся Димфне грустной, понимающей («Что ж, такова жизнь») улыбкой и пожал плечами:

— Извини.

— Ничего, в другой раз, — вяло бросила Димфна и отвернулась.

* * *

Попросив таксиста сделать еще громче и без того надрывавшееся радио, передававшее репортаж с футбольного матча, под этот громовой, рокочущий шум Лоример помчался по ледяному и пустынному Сити, над беспокойно метавшейся в своем русле черной Темзой, а потом к югу от реки. В его голове отдавался эхом и резонировал хриплый тенор комментатора, кричавшего про вбрасывание из-за боковой, мастерство иностранцев, преграждающие путь мячу маневры, ослабевающий накал игры и про то, что все равно наши — молодцы и выкладываются на сто десять процентов. Лоример чувствовал себя встревоженным, обеспокоенным, глупым, смущенным, ошеломленным и до тошноты голодным. Еще он понял, что выпил слишком мало. В подобном состоянии, он знал это по опыту, погруженный в унылое молчание салон черного такси — отнюдь не лучшее место пребывания. А затем в его сознание воровато просочилось какое-то новое и благоприятное ощущение — будто пески времен уже смыкались и манил финальный свисток: дремота, утомление, вялость. Может быть, сегодня подействует, может быть, и в самом деле. Может быть, ему удастся поспать.

114. Сон. Как его звали, того португальского поэта, который страдал расстройством сна? Если я правильно помню, он называл свою бессонницу «несварением души». Может, это и есть моя беда — несварение души, пусть у меня и не настоящая бессонница? Жерар де Нерваль [3] говорил: «Сон отнимает у нас треть жизни. Он умеряет скорбь наших дней и горечь наших наслаждений; но я никогда не отдыхал во сне. На несколько мгновений я впадаю в оцепенение, а затем начинается новая жизнь, свободная от условностей времени и пространства и, несомненно, сходная с тем состоянием, что ожидает нас после смерти. Как знать, нет ли связи между этими двумя существованиями и не способна ли душа уже сейчас объединить их?» Мне кажется, я понимаю, что он имеет в виду.

Книга преображения

— Мне нужно к доктору Кенбарри, — сказал Лоример недоверчивому вахтеру. Он всегда очень тщательно произносил эту фамилию, хотя сам не привык так обращаться к Алану. — К доктору Алану Кенбарри, он должен сейчас быть в институте. Я мистер Блэк, он ждет меня.

Вахтер педантично сверился с какими-то затрепанными списками и дважды куда-то позвонил, прежде чем наконец пропустил Лоримера внутрь Отделения общественных исследований Гринвичского университета. Лоример поднялся на изношенном и грязном лифте в Аланову «вотчину» на пятом этаже. Алан уже поджидал его в холле, и они вместе направились по сумрачным коридорам к двустворчатой двери, на которой красовалась надпись (строчными литерами, шрифтом а-ля Баухауз): «Институт прозрачных сновидений», — и дальше, через затемненную лабораторию, к занавешенным кабинкам.

— Мы сегодня в одиночестве, доктор? — спросил Лоример.

— Нет, не в одиночестве. Пациент Д. уже явился. — Алан распахнул дверь в кабину Лоримера. — После вас, пациент Б.

Всего кабинок было шесть, они располагались в два ряда, по три в каждом, в конце лаборатории. Провода, тянувшиеся из каждой кабинки, были собраны посредине на металлической балке, откуда свободно заплетенной косицей бежали по потолку к контрольной зоне с ее комплектами магнитофонов, рядами мигающих мониторов и ЭЭГ. Лоример всегда пользовался одной и той же кабиной и ни разу не сталкивался ни с кем из остальных «лабораторных крыс». Алану такое положение вещей нравилось: никаких разговоров о симптомах, никакого обмена всякими плацебо или особыми приемами. И никаких сплетен о милом докторе Кенбарри.

— Ну, как мы? — осведомился Алан. Полоска света от горевшей где-то одинокой лампы на миг превратила линзы его очков в две белые монеты, когда он повернул голову.

— По правде сказать, мы очень устали. Целый день в аду.

— Бедный ребенок. Твоя пижама готова. Нам надо в уборную?

Лоример разделся, аккуратно развесил одежду и натянул чистые полотняные пижамные штаны. Немного погодя вновь появился Алан, держа в руках тюбик с мазью и рулон прозрачной клейкой ленты. Лоример терпеливо стоял, пока Алан управлялся с электродами: по одному к каждому виску, один пониже сердца, еще один на правое запястье, возле пульса.

Алан прикрепил электрод к его груди.

— Думаю, перед следующим разом тут еще нужно будет подбрить. Немного колется, — сказал он. — Ну, вот и все. Сладких снов.

— Будем надеяться.

Алан сделал шаг назад.

— Я часто подумываю о том, что надо бы прикреплять электрод и к члену пациента.

— Ха-ха. Леди Хейг говорила, что ты разбудил ее сегодня утром.

— Да я только мусор выносил.

— Она сердилась. Обзывала тебя шалопаем.

— Вот Иезавель! Это потому, что она тебя любит. Ну, все в порядке?

— Все прекрасно. — Лоример улегся на узкую кровать, а Алан, сложив руки, стоял у ее изножья и улыбался, как любящий родитель. Портил картину только его белый халат — полное жеманство, подумал Лоример, совершенно излишнее.

— Какие-нибудь пожелания?

— Морские волны, пожалуйста, — ответил Лоример. — Будильник мне не понадобится. Уйду часов около восьми.

— Спокойной ночи, малыш. Спи спокойно. Я пробуду здесь еще час.

Алан погасил свет и ушел, оставив Лоримера в кромешной темноте и почти полной тишине. Каждая кабинка была обособлена, а те шумы, что как-то просачивались, были глухими и неразборчивыми. Лоример лежал в этом слепящем мраке и ждал, пока пропадут фотоматические вспышки, еще мерцавшие у него перед глазами. Он услышал, как начала звучать запись океанического прибоя: убаюкивающий шелест пены, бьющейся о скалы и песок, плеск воды и шум гальки, утаскиваемой отливом. Он поглубже утопил голову в подушке. Как же он устал, что за злосчастный день… Он попытался отогнать назойливые картинки с телом мистера Дьюпри, но на их место тут же явилось неулыбчивое лицо Торквила Хивер-Джейна.

Вот это уже что-то новенькое. Директор, сказал он, большие надежды, важная пора, волнующие достижения впереди, и так далее. Ушел из «Форта», чтобы перейти к нам. А он-то всегда полагал, что единственный директор — это Хогг, что он — самая крупная рыба, по крайней мере единственная заметная. Почему же Хогг на это пошел? Получилось Хоггово шоу: зачем ему терпеть кого-то вроде Хелвуар — виноват, «хивер» — Джейна? Все в нем не так. Это и смущает. Разговаривает с ленцой, требуется исправить дикцию — да еще с таким-то имечком. Торквилхиверджейн. Говнюк самодовольный. Сопля. Надутый эгоист. Странно будет видеть в офисе человека вроде него. Совсем не наш тип. Черт знает кто. Торквил. Кто-то навязал его Хоггу? Как такое могло произойти?.. Надо это прекращать, понял он, иначе не засну. Нужно сменить тему. Вот зачем он здесь. О чем же думать. О сексе? Или о Жераре де Нервале? О сексе. Значит, секс. Димфна — крепкая, широкоплечая Димфна с ее маленькой грудью и откровенным приглашением. Вот уж не думал не гадал. Даже в мыслях не было. Попытался вообразить ее обнаженной, их вдвоем в постели. Эти нелепые туфельки. Сильные коротковатые ноги. Он уже начал потихоньку ускользать, забываться, — как вдруг Димфну вытеснил другой образ: скользящая диорама на глянцевой дверце такси, а над ней — девичье лицо. Бледное, совершенно овальное лицо девушки — полное нетерпения и надежды, длинная шея и широко распахнутые глаза…

Грубый стук в дверь — два резких, будто лязг железа, удара — разбудил его, заставив подскочить. Он остался сидеть в непроницаемой тьме с колотящимся сердцем, под звук воображаемых волн, разбивающихся о воображаемый берег.

Через минуту зажегся свет и вошел Алан, со смиренной улыбкой на лице и распечаткой в руке.

— Тпру, — произнес он, показывая Лоримеру зубчатый горный хребет. — Чуть ребро там не сломал.

— Надолго я выключился?

— На сорок минут. Что это было — стук в дверь?

— Угу. Чей-то кулак ударил вон в ту дверь. Бабах! Очень громко.

Лоример снова откинулся на подушку, задумавшись о том, что все чаще и чаще — непонятно почему — его будил посреди ночи громкий стук, или звонок в дверь, или нечто подобное. Опыт подсказывал, что такого рода пробуждение было бесцеремонным намеком на то, что и сну конец; кажется, после этого ему никогда не удавалось снова забыться, как будто шок от такой побудки настолько сотрясал и будоражил организм, что для восстановления ему требовались целые сутки.

— Совершенно очаровательно, — заметил Алан. — Потрясающие гипнопомпические мечтания. Обожаю. Два удара, ты сказал?

— Да. Рад, что тебе понравилось.

— Сны были? — Алан махнул в сторону дневника сновидений, лежавшего возле кровати. Все сны, пусть даже обрывочные, следовало записывать.

— Не было.

— Ладно, продолжим наблюдение. Постарайся снова уснуть.

— Как скажете, доктор Кенбарри.

Накатили волны. Снова наступил мрак. Лоример лежал в своей тесной каморке и старался думать на сей раз о Жераре де Нервале. Это не помогало.

 

Глава вторая

Свернув за угол и оказавшись на Люпус-Крезнт, Лоример увидел Денниса Раппапорта: тот проворно выскочил из машины и принял нарочито непринужденную позу — прислонился к фонарю, как будто хотел уверить его, что это всего лишь случайная встреча, ничего официального. День был особенно серый и холодный, небо низко нависало, и при таком мертвенно-бледном свете инспектор полиции сержант Раппапорт, при всей его неправдоподобно нордической внешности, выглядел бледным и нездоровым. Он с радостью принял приглашение войти в дом.

— Итак, сегодня вы не ночевали дома, — весело заметил Раппапорт, принимая от Лоримера кружку с дымящимся и очень сладким растворимым кофе. Лоримеру удалось удержаться от колкости по поводу непостижимых дедуктивных способностей инспектора.

— Верно, — ответил он. — Я участвовал в одном исследовательском проекте — это связано с нарушениями сна. Я очень плохо сплю, — добавил он, предвосхищая следующий вопрос инспектора. Как оказалось, напрасно.

— А, так вы страдаете бессонницей, — подхватил Раппапорт. Лоример отметил, что тот наконец перестал употреблять слово «сэр», и задумался — плохой это или хороший знак.

Раппапорт сочувственно ему улыбнулся:

— А вот я сплю как сурок. Как настоящий сурок. Никаких проблем. Стоит только свет погасить. Головой в подушку — и моментально выключаюсь. Засыпаю, как бревно.

— Завидую вам.

Лоример говорил искренне — Раппапорт даже представить себе не мог, насколько искренне. Раппапорт принялся перечислять случаи из своей жизни, когда ему удавалось подолгу проспать богатырским сном: например, однажды, в каком-то байдарочном походе — в течение триумфальных шестнадцати часов. Не без некоторого самодовольства он заявлял, что обычно спит положенные восемь часов в сутки. Лоример и раньше замечал, что, сознаваясь в дисфункции сна, провоцирует собеседника на подобную добродушную похвальбу. Мало какое еще заболевание вызывало у людей сходную реакцию. Например, пожаловавшись на запоры, едва ли можно было ожидать хвастливых откровений об исправной работе кишечника. Жалобы на мигрень, угри, геморрой или боли в спине обычно вызывали у собеседников сочувствие, но отнюдь не хвастливые доклады об отличном состоянии собственного здоровья. А вот упоминание о нарушениях сна действовало почему-то именно так. Это простодушное бахвальство походило на какой-то талисман, на заклинание, защищавшее от глубоко затаенного страха перед бессонницей, угрожавшего любому — даже абсолютным здоровякам, даже всем раппапортам в мире. Инспектор уже рассказывал о своей способности задремывать в любое время суток, если случалось так, что служебный долг лишал его возможности спокойно и безмятежно проспать всю ночь напролет.

— Могу я чем-нибудь быть вам полезен, инспектор? — деликатно прервал его Лоример.

Раппапорт достал из кармана куртки блокнот и быстро пролистал его.

— Какая у вас тут уютная квартирка, сэр.

— Благодарю вас. — Снова за работу, подумал Лоример. Раппапорт нахмурился, увидев какую-то запись.

— Сколько раз вы наносили визиты мистеру Дьюпри?

— Всего один раз.

— Он отвел на встречу с вами два часа.

— Это вполне нормально.

— Неужели вам нужно было беседовать так долго?

— Это связано с существом нашей работы. Она поглощает много времени.

— Теперь уточним некоторые детали, сэр. Вы ведь работаете в страховой компании, так?

— Нет. Да. Можно и так сказать. Я работаю на фирму, которая оценивает размер убытков и возмещает их.

— То есть вы — оценщик убытков.

«А ты — гордость полиции», — подумал Лоример, но вслух сказал лишь:

— Да. Я оценщик убытков. После пожара мистер Дьюпри предъявил иск своим страховщикам. А страховая компания…

— Какая именно?

— «Форт Надежный».

— «Форт Надежный». А я пользуюсь услугами «Солнечного союза». И «Шотландских вдов».

— Тоже превосходные фирмы. В «Форте Надежном» заподозрили — а это случается постоянно, это почти рутинное дело, — что требования мистера Дьюпри завышены. Нас же нанимают для того, чтобы выяснить — так ли в действительности велики убытки, как заявлено, и, если нет, договориться об их возмещении, снизив сумму выплаты.

— Отсюда и должность такая — «оценщик убытков».

— В точности так.

— И ваша фирма — «Джи-Джи-Эйч лимитед» — независима от «Форта Надежного».

— Не независима, но беспристрастна! — Это было сказано, будто высечено на скрижали. — В конце концов, «Форт Надежный» выплачивает нам проценты.

— Замечательная у вас работа. Спасибо вам огромное, мистер Блэк. Вы нам очень помогли. Не буду вас больше беспокоить.

* * *

«Раппапорт или слишком глуп, или слишком умен, — размышлял Лоример, стоя у эркерного окна и из своего укрытия рассматривая блондинистую голову инспектора, который в это время спускался по наружной лестнице, — и я никак не могу решить, что он собой представляет на самом деле». Лоример наблюдал, как на улице Раппапорт останавливается и закуривает сигарету. Затем сержант, нахмурившись, принялся разглядывать дом, словно его фасад скрывал какую-то улику, имевшую касательство к самоубийству мистера Дьюпри.

Из своего подвального этажа выбралась леди Хейг с двумя блестящими пустыми бутылками из-под молока, чтобы поставить их рядом с мусорным баком на лестничной площадке, и Лоример увидел, как Раппапорт вступает с ней в беседу. По тому, как энергично и утвердительно кивает головой леди Хейг, он понял, что разговаривают о нем. И хотя Лоример отлично знал, что, кроме самой положительной характеристики, инспектор ничего о его персоне от леди Хейг не услышит, тем не менее это обсуждение — а оно продолжалось, теперь старушка сердито махала в сторону огромного мотоцикла, припаркованного напротив, — было ему почему-то неприятно. Он отвернулся и отправился на кухню — мыть после Раппапортова кофепития кружку.

37. Жерар де Нерваль. В мое первое посещение «Института прозрачных сновидений» Алан спросил, что за книгу я сейчас читаю, и я ответил — биографию Жерара де Нерваля. Тогда Алан подсказал мне сознательный прием, который должен был вызывать засыпание: мне нужно либо сосредоточить все мысли на жизни Нерваля, либо предаться сексуальным фантазиям — или одно, или другое. Эти две темы, на выбор, должны были стать для меня «спусковыми механизмами сна», и в ходе моего лечения в институте мне не полагалось отклоняться от них: либо Нерваль, либо секс.

Жерар де Нерваль, Гийом Аполлинер или Блез Сандрар. Любой из них подошел бы. Я питаю преувеличенный интерес к этим французским писателям по одной простой причине: все они поменяли имена и заново сотворили себя под новыми. Они начинали жизнь, соответственно, под именами Жерар Лабрюни, Вильгельм Аполлинарий Костровицкий и Фредерик Заузер. Впрочем, Жерар де Нерваль оказался ближе всех моему сердцу: у него были серьезные проблемы со сном.

Книга преображения

Лоример купил для матери здоровенную баранью ногу и пару дюжин свиных сосисок в придачу. Его семья больше всего ценила мясные подарки. Выйдя из лавки мясника, он помедлил у цветочного лотка Марлоба: недолго, но, как выяснилось, достаточно, чтобы тот перехватил его взгляд. Марлоб болтал с двумя корешами и курил свою жуткую трубку с чубуком из нержавеющей стали. Заприметив Лоримера, он прервал разговор на полуслове и, протягивая какой-то цветок, крикнул ему:

— Во всей стране не найдете лилии душистее!

Лоример понюхал, кивнул в знак согласия и послушно попросил завернуть ему три цветка. Марлобов цветочный лоток представлял собой небольшое, но сложное приспособление на колесах, со складными дверцами и створками, за которыми открывалось несколько рядов ступенчатых полок, уставленных ломившимися от цветов цинковыми ведерками. Марлоб всегда заявлял, что верит в качество и количество, однако сам толковал свой лозунг как изобилие при ограниченном выборе. В результате те цветы, которыми он торговал, разочаровывали скудным и даже банальным диапазоном сортов и оттенков. Гвоздики, тюльпаны, нарциссы, хризантемы, гладиолусы, розы и георгины — вот и все, что он готов был предложить покупателям, независимо от сезона, зато поставлял их в поразительных количествах (у Марлоба можно было купить шесть дюжин гладиолусов и при этом не истощить его запасов) и всех мыслимых цветов. Его единственной данью экзотике были лилии, которыми он особенно гордился.

Лоример очень любил цветы и постоянно покупал их для украшения квартиры, но ему почти никогда не нравился выбор Марлоба. Да и цвета у него были примитивные или слишком кричащие (Марлоб громогласно ругал всякие пастельные тона) — очевидно, яркость оттенка была для продавца главным мерилом при оценке «хорошего цветка». Та же система ценностей определяла и цену: алый тюльпан стоил дороже розового, оранжевый ценился выше желтого, желтые нарциссы приносили больше прибыли, чем белые, и так далее.

— Знаете, — продолжал Марлоб, одной рукой нашаривая в кармане мелочь, а другой придерживая лилии, — если б у меня был «Узи», если б у меня был паршивый «Узи», я бы отправился в это паршивое место и поставил всех этих паршивцев к стенке.

Лоример знал, что Марлоб толкует о политиках и о палатах парламента. Это был его постоянный рефрен.

— Тратататата, — затарахтел воображаемый «Узи» в руках цветочника, когда Лоример наконец взял у него лилии. — Я б их всех, гадов, всех до одного расстрелял.

— Спасибо, — поблагодарил Лоример, принимая полную ладонь теплых монеток.

Марлоб улыбнулся ему:

— Всего хорошего.

По непонятной причине Марлоб питал к нему симпатию и всегда делился с ним какими-нибудь горестными замечаниями по поводу той или иной стороны современной жизни. Это был низенький толстяк, совершенно лысый — не считая жидких остатков желтовато-рыжих волос возле ушей и над затылком, — с неизменно невинным, слегка удивленным выражением глаз, какое часто бывает у белобрысых. Лоример знал его фамилию, потому что она была написана на боку передвижной кабинки. Обычно, пока не было покупателей, Марлоб занимался громким и грубым трепом со своими странноватыми дружками — старыми и молодыми, состоятельными и нет, которые периодически выполняли для него какие-то загадочные поручения или приносили ему кружки с лагером из пивной на углу. Конкурентов-цветочников не было в радиусе полумили — и Марлоб (Лоримеру было это известно) отлично зарабатывал и проводил отпуск где-нибудь на Большом Барьерном Рифе или на Сейшелах.

* * *

Лоример поехал на автобусе в Фулэм. Сначала по Пимлико-роуд до Ройял-Хоспитл-роуд, вдоль Кингз-роуд, а затем по Фулэм-роуд до Бродвея. По выходным он избегал метро — оно казалось неуместным: ведь метро существует для того, чтобы добираться до работы, — а машину ему все равно негде было бы поставить. Он вышел у светофора на Бродвее и зашагал по Доз-роуд, стараясь воскресить в памяти подробности детства и юности, проведенных среди этих узких улиц, запруженных автомобилями. Он даже сделал небольшой круг, пройдя лишних четверть мили, только чтобы взглянуть на свою бывшую школу, Сент-Барнабас, с высокими кирпичными стенами в грязных разводах и выщербленной асфальтовой площадкой для игр. Это бесценное упражнение в колкой ностальгии и являлось, в сущности, основной причиной, по которой Лоример изредка принимал настойчивые приглашения матери на субботний (но никогда — воскресный) обед. Это походило на отдирание струпа с болячки; по сути, ему требовалось образование шрама: было бы совершенно неправильно пытаться все забыть, изгладить из памяти. Ведь любое воспоминание из тех, что всплывали здесь, когда-то сыграло свою роль: все, чем он стал сегодня, являлось косвенным результатом той жизни, которую он вел тогда. Это подтверждало правильность каждого его шага с тех пор, как он улизнул в Шотландию… Ну, это уж слишком, это, пожалуй, перебор, подумал он. Несправедливо взваливать на Фулэм и на свою семью всю ответственность за то, чем он является сегодня: то, что случилось в Шотландии, тоже ведь оставило свой неизгладимый след.

И все же, свернув с Филмер-роуд, он почувствовал знакомый жар и жжение в пищеводе: снова несварение, снова сердце в огне. Оставалась какая-нибудь сотня ярдов до дома, до его родительского дома — и вот, пожалуйста, желудочные соки начали бродить и пузыриться у него внутри. Иных людей — большинство людей, наивно предположил он, — о приближении к родному дому, наверное, оповещало знакомое дерево (излазанное в детстве), или звон церковных колоколов откуда-то из гущи зелени, или дружелюбное приветствие старичка-соседа… С ним все не так: ему пришлось пососать мятную пастилку и слегка поколотить себя в грудину, прежде чем свернуть за угол, к узкому ряду стоявших клином построек. Небольшая процессия скромных заведений — почта, винный, пакистанская бакалея, закрытые, с опущенными ставнями, мясные лавки, агентство по недвижимости, — и, наконец, на острие клина, дом № 36 с его пыльной гордостью — припаркованными не по правилам седанами и матовыми стеклами первого этажа, где размещалась контора «Мини-такси и Международные перевозки, Би-энд-Би».

Над дверным звонком была прибита какая-то новая — в прошлый раз Лоример ее не видел — разукрашенная табличка с черными буквами, оттиснутыми по дымчатому золотому фону: «СЕМЬЯ БЛОК». На гербовом щите семейства Блок — если вообразить себе такой — должен был бы красоваться девиз: «Конечное „джей“ не произносится», или же: «Под „си“ ставится точка». Казалось, он снова, спустя много лет, слышал голос отца — терпеливый, низкий, с акцентом, — произносивший у бесчисленных почтовых окошек, регистрационных столов в гостиницах, в пунктах аренды автомобилей эту фразу: «Конечное „джей“ не произносится, а под „си“ ставится точка. Семья Блок». В самом деле, сколько раз за свою жизнь сам Лоример с оправдывающимся видом бормотал те же самые пояснения? Но задумываться над этим было невозможно: все это давно осталось позади.

Лоример нажал на звонок, подождал, снова надавил на кнопку и вскоре услышал топот маленьких ножек, ритмично отбивавших по ступенькам нечто вроде анапеста. Дверь открыла Мерси, его маленькая племянница, совсем крошечная девчушка в очках (как и все женщины в этой семье). На вид ей можно было дать года четыре, хотя на самом деле Мерси уже исполнилось восемь. Лоример постоянно тревожился за нее — из-за ее миниатюрного сложения, из-за ее имени (Мерси было уменьшительным от Мерседес, и он всегда произносил его на французский лад, стараясь забыть о том, что малышку назвал так ее отец, его шурин, партнер по семейному бизнесу) и из-за ее неопределенного будущего. Повиснув на двери, девочка глядела на него со смесью робости и любопытства.

— Здравствуй, Майло, — сказала она.

— Здравствуй, милая. — Мерси была единственным существом, кого он когда-либо так называл, и то лишь если никто не слышал. Он расцеловал ее дважды в обе щеки.

— Что-нибудь для меня принес?

— Славные сосиски. Свиные.

— Вот здорово!

Она затопала вверх по лестнице, и Лоример устало последовал за ней. В квартире стоял какой-то едкий, липко-соленый дух, пахло чем-то вареным и пряным. Одновременно работали телевизор и радио, и еще откуда-то доносились звуки рок-музыки. Мерседес привела его в длинную треугольную переднюю комнату, залитую светом и звуками. Она располагалась в угловой части дома, прямо над офисом «Мини-такси и Международных перевозок, Би-энд-Би» и загончиком для отдыха водителей. Здесь из черной подмигивающей аудиосистемы лилась музыка (умеренный кантри/рок-фьюжн), а слева, из кухни, доносились звуки радио (выкрикивавшего рекламу), сопровождавшиеся звоном и энергичным грохотом посуды.

— Майло пришел! — прокричала Мерседес, и тогда лениво обернулись три его сестры: три пары глаз без интереса поглядели на него сквозь три пары очков. Моника шила, Комелия пила чай, а Драва (мать Мерси) — поразительно, ведь через десять минут они должны были обедать! — поедала шоколадно-ореховую плитку.

В детстве он придумал шутливые прозвища трем старшим сестрам: «Пышка», «Дурочка» и «Злючка», соответственно; а еще он звал их «толстушкой», «худышкой» и «коротышкой». Забавно, что с возрастом эти грубоватые клички становились все более уместными. Так как он был младшим ребенком в семье, то обычно всегда во всем слушался этих, сколько он их помнил, взрослых женщин. Даже младшая и самая симпатичная из них, угрюмая и миниатюрная Драва, была на шесть лет старше. Одна только Драва вышла замуж, произвела на свет Мерседес, а потом развелась с мужем. Моника и Комелия всегда жили дома, то участвуя в семейном бизнесе, то работая неполный день где-то на стороне. Сейчас они всё свое время посвящали заботе о доме, а если у них и имелась любовная жизнь, то протекала она скрытно и где-то вдалеке.

— Доброе утро, милые дамы, — вяловато-шутливо приветствовал их Лоример. Все они выглядели гораздо старше его: он видел в них скорее своих тетушек, чем сестер, не желая верить в столь близкое кровное родство и тщетно стремясь установить между собой и ими некую родственную дистанцию, некое разделительное пространство.

— Мам, это Майло пришел, — проорала Комелия в сторону кухни, но Лоример уже сам туда направился, прихватив увесистую сумку с мясом. Загородив своей коренастой фигурой проход, в дверях стояла его мать. Она вытирала руки о полотенце и улыбалась ему, мокрые глаза лучились светом из-за затуманенных стекол очков.

— Миломре, — вздохнула и проговорила она дрожащим от любви голосом. Потом четырежды его расцеловала, по два раза коротко ударив его в каждую скулу пластмассовой оправой очков. За спиной матери он заметил бабушку, рубившую лук у шкворчавших и дымившихся кастрюль. Та махнула в его сторону ножом, потом приподняла очки, чтобы смахнуть слезы.

— Гляди-ка, Майло, — как тебя увижу, так от радости плачу, — сказала бабушка.

— Привет, бабуля. Тоже рад тебя видеть.

Мать уже выложила на стол мясо и сосиски, сперва с восхищением взвесив в заскорузлых красноватых руках баранью ногу.

— Ну и кусище, Майло. А это что — свинина?

— Да, мама.

Его мать обернулась к своей матери, и они залопотали на своем языке. Бабушка, осушив глаза, устремилась к нему с поцелуями.

— Я ей говорю — ты у нас такой красавчик, Майло. Ну не красавчик ли он, мама?

— Да, красавчик. И богач. Не то что некоторые дойные коровы.

— Иди-ка, наведайся к папе, — сказала мать. — Он будет рад тебя видеть. Он у себя в гостиной.

Перед дверью, ерзая на коленках, Мерси играла в компьютерную игру, и Лоример попросил ее посторониться. Пока та не торопясь передвигалась, Драва воспользовалась случаем под шумок подойти к нему и раздраженным, неприятным голосом попросить у него сорок фунтов взаймы. Лоример протянул ей две двадцатки, но она заметила, что в бумажнике осталась еще одна тоненькая бумажка.

— А шестьдесят не можешь дать, Майло?

— Драва, мне самому деньги нужны — выходные все-таки.

— У меня тоже выходные. Давай-ка еще.

Он протянул ей еще одну банкноту, получив взамен кивок — и ни слова благодарности.

— Ты всем раздаешь, Майло? — крикнула Комелия. — Мы бы хотели новый телик, спасибо.

— И стиральную машину, пожалуйста, пока не забыл, — добавила Моника. Обе громко рассмеялись, вполне искренне — так, подумал Лоример, словно не воспринимали его всерьез, как будто тот человек, которым он стал, для них был всего лишь уверткой, одной из забавных шуток Майло.

В холле он испытал короткий шок, но быстро взял себя в руки. Из отцовской «гостиной», находившейся дальше по коридору, тоже орал телевизор. В этом доме жили шестеро взрослых и один ребенок. («Шесть женщин в одном доме, — пожаловался как-то его старший брат Слободан. — Для мужика это чересчур. Потому-то мне и пришлось сбежать отсюда, как и тебе, Майло. Мое мужское начало задыхалось».) Он задержался у двери; внутри надрывались крикливые голоса австралийцев — спортивная программа по спутниковому каналу (он и за это заплатил?). Лоример опустил голову, дал себе слово, что выдержит, и осторожно отворил дверь.

Отец, казалось, смотрел на экран, где громко спорили комментаторы в зеленых блейзерах; разумеется, его кресло было поставлено прямо перед телевизором. Он сидел там неподвижно, в рубашке с галстуком, в отутюженных брюках, держа ладони плашмя на подлокотниках. Неизменная улыбка, подстриженная седая бородка, очки сидят немного косо, жесткие волосы смочены и приглажены.

Лоример шагнул вперед и сделал звук потише. Потом сказал:

— Здравствуй, папа.

Глаза отца, в которых отсутствовало осмысленное выражение, поглядели на сына, моргнули раз или два. Лоример подошел поближе и поправил очки у него на носу. Он не уставал удивляться тому, как опрятно выглядит отец; он не понимал, как им это удается — матери и сестрам; как они обслуживают малейшую потребность старика, купают его, бреют и вытирают, прогуливают по дому, усаживают в гостиной, уделяют внимание (с огромной деликатностью) его телесным нуждам. Он не знал этого и не желал знать, ему довольно было лицезреть этого улыбчивого гомункула каждую третью или четвертую субботу — такого нарочито благополучного и ухоженного, ублажаемого в течение целого дня телевизором, заботливо укладываемого спать ночью и мягко пробуждаемого утром. Иногда отцовский взгляд следовал за его движениями, иногда нет. Лоример отступил в сторону, и Богдан Блок повернул голову, будто желая полюбоваться на своего младшего сына, такого высокого и красивого, в дорогом синем костюме.

— Я снова сделаю звук погромче, пап, — сказал он. — Это крикет, кажется. Ты же любишь крикет, пап.

Мать уверяла, что отец все слышит и все понимает — говорила, что по глазам это видит. Однако за последние десять с лишним лет Богдан Блок не сказал никому ни слова.

— Ну ладно, пап, не буду тебе мешать.

Лоример вышел из комнаты и натолкнулся в холле на своего брата Слободана. Тот стоял, слегка покачиваясь: пузо выпирает из спортивного джемпера, пивной запашок, длинные гладкие волосы с проседью собраны в хвост, переброшенный через плечо, как галстук.

— Здорррово, Майло. — Слободан раскрыл ему навстречу объятия. — Младший братишка. Настоящий джентльмен.

— Привет, Лобби. — Он поправился: — Слободан.

— Как там отец?

— Выглядит прекрасно. Ты с нами обедаешь?

— He-а, не могу. Матч в Челси. — Он положил свою на удивление маленькую руку на плечо Майло. — Слушай, Майло, не можешь подбросить мне сотню?

17. Частичная история семьи Блоков. Вообразим, что в пустыне откопали какие-то древние каменные обломки — стершиеся, разрушенные ветром и солнцем, — и на них сохранились едва различимые загадочные надписи, сделанные к тому же забытыми письменами. На таких каменных скрижалях могла бы быть высечена история моей семьи: ибо попытки расшифровать ее, воссоздать ее смысл, оказались задачей почти невыполнимой. Несколько лет назад я начал потихоньку расспрашивать мать и бабушку и месяц за месяцем понемногу продвигался вперед, но это был адский труд. Семейная история почти не поддавалась устному пересказу и оставалась маловразумительной, как если бы ее излагали с превеликой неохотой на едва понятном языке, со множеством пропусков, синтаксических ошибок и просторечных словечек.

Начало следует искать — коль скоро дальше мне не проникнуть — во Второй мировой войне, в Румынии — любимой союзнице Адольфа Гитлера. В 1941 году румынская армия аннексирует Бессарабию, область на северном побережье Черного моря, и переименовывает ее в Транснистрию. Туда начинают методично переселять десятки тысяч румынских цыган. Эта принудительная депортация начинается почти без предупреждения, и в одном из первых эшелонов, готовых к отправке, оказывается юная цыганка лет семнадцати-восемнадцати по имени Ребека Петру — моя бабушка. «Да, я в поезде, я в вагоне, — рассказывала бабушка, — и я становлюсь транснистрийкой. У меня в бумагах сказано, что я транснистрийка, но на самом деле я цыганка — джипси, житан, рум». Я так и не добился от нее хоть каких-нибудь воспоминаний о дотранснистрийской поре ее жизни — как будто сознание забрезжило, и ее личная история началась в тот самый день, в тот самый миг, когда она спрыгнула из скотского вагона на землю где-то на берегу Буга. В 1942 году у нее родилась дочь Пирвана, моя мать. «Ба, а кто был ее отец?» — спрашиваю я и с тревогой гляжу, как у нее на глаза наворачиваются слезы. «Он добрый человек. Его убивать солдаты». Все, что мне удалось о нем узнать, — это имя: Константин. Итак, Ребека Петру и маленькая Пирвана прожили годы войны в постоянном страхе и жутких условиях, как и десятки тысяч остальных транснистрийских цыган. Чтобы как-то выжить, они образовывали что-то вроде союзов взаимопомощи и поддержки с другими цыганскими семьями, среди которых особо выделялись братья-сироты Блок. Младшего из братьев звали Богдан. Их родители умерли от тифа во время первых депортаций из Бухареста в Транснистрию.

Потом война наконец закончилась, и цыганская диаспора в очередной раз рассеялась, приняв участие в тех массовых безрадостных переселениях народов, которые в 1945 и 1946 годах захлестнули всю Европу. Петру и Блоки очутились в Венгрии, найдя пристанище в одной деревушке к югу от Будапешта. Там братья Блок развернули какую-то нехитрую деятельность в качестве «купцов», которая в этом уголке Венгрии как-то помогала цыганам если не жить припеваючи, то хотя бы выживать. Спустя десять лет, в 1956 году, Богдан (теперь ему было двадцать с небольшим лет, и он выказал себя пламенным революционером) воспользовался хаосом венгерского восстания, чтобы вместе с Ребекой и четырнадцатилетней Пирваной бежать на Запад. «А как же его брат?» — спросил я однажды. «А, он оставаться. Он счастлив оставаться. Я даже думаю, он уезжать обратно в Транснистрию», — ответила бабушка. «А как его звали? — снова спросил я. — В конце концов, он ведь был мой дядя». Помню, как бабушка и мама обменялись пронзительным взглядом. «Николай», — ответила бабушка. «Георгиу», — одновременно с ней произнесла мать, потом находчиво добавила: «Николай Георгиу. Он был немного… странноватым, Майло. А вот твой папа был хорошим братом».

В 1957 году Ребека, Пирвана и Богдан через Австрию попали в Фулэм: им удалось войти в число беженцев, спасавшихся от венгерской революции, которым британское правительство согласилось предоставить убежище. Богдан, не теряя времени даром, снова взялся за предпринимательство и основал свое небольшое дело по экспорту и импорту, назвав его «Ист-Экс». Торговля велась с коммунистическими государствами Восточной Европы; покупалась и продавалась любая разрешенная мелочь — моющие жидкости, аспирин и слабительные, кухонная утварь, консервы, растительное масло, инструменты. Старенький отремонтированный грузовик совершал нелегкий пробег — вначале в Будапешт, а потом — с годами понемногу расширяя свой маршрут, — еще и в Бухарест, Белград, Софию, Загреб и Сараево.

Женитьба Богдана на Пирване — после всего, что они пережили вместе — казалась почти неизбежной. И именно Пирвана была рядом с ним в первые дни существования «Ист-Экса», помогала заворачивать картонные ящики в коричневую бумагу, ставить их на поддоны, загружать в кузов, клеить ярлыки на картонки, подносить водителю термос с прозрачным бульоном. А тем временем в тесной квартирке над ними Ребека готовила жареное мясо, бефстроганоф и гуляш, солила окорока и приготовляла острые кровяные колбаски, которые продавала другим иммигрантским семьям, жившим в Фулэме и тосковавшим по вкусу настоящей домашней еды.

В 1960 году появился на свет Слободан, за ним стремительно последовали Моника, Комелия, Драва и — наконец, после длительного перерыва, — маленький Миломре. «Ист-Экс» мало-помалу процветал, и с годами Богдан расширил свое дело, добавив к реестру «Ист-Экса» погрузочный отдел, небольшое бюро по аренде грузовиков и фургонов и агентство по найму мини-такси. Для разраставшегося семейства потребовалась более просторная квартира. Взрослые все делали для того, чтобы малыши стали настоящими англичанами и англичанками. Богдан запретил разговаривать дома по-венгерски или по-румынски — впрочем, Пирвана и Ребека тайком продолжали болтать между собой на каком-то своем особом диалекте, которого не понимал даже Богдан.

И вот как мне все это вспоминается: большая людная треугольная квартира, вечный запах жарящегося мяса, затхлая холодная вонь товаров в «Ист-Эксе», школа в Фулэме, обещание местечка в одной из с трудом державшихся на плаву семейных фирм, постоянное заклинание: «Теперь ты англичанин, Майло. Это твоя страна, это твой дом». А как же оставшиеся загадки? Юность бабушки, мой дед Константин, мой призрачный дядя Николай-Георгиу? Я читал как-то редкую книгу по истории транснистрийских цыган и из нее узнал кое-что о тех ужасах и лишениях, через которые все они прошли. Читал я и о начальниках жандармерии в Транснистрии — этих мелких тиранах, эксплуатировавших подвластный им перемещенный народ и «живших в разврате с красавицами-цыганками». Я всматривался в свою лукавую старую бабушку и представлял себе юную красавицу, которая однажды выпрыгнула из вагона для скота где-то на берегах Буга, не понимая, что произошло с ее жизнью и что ждет ее впереди… Может быть, тут-то ей и повстречался пригожий молодой офицер жандармерии по имени Константин… Я никогда этого не узнаю, никогда не узнаю больше, чем знаю теперь. Все мои вопросы наталкивались на недоуменные жесты, молчание или хитрые недомолвки. Как-то бабушка, когда я приставал к ней с очередными расспросами, ответила: «Майло, у нас в Транснистрии есть такая поговорка: „Когда ешь мед, разве просишь пчелу показать тебе цветок?“»

Книга преображения

* * *

Магазин Ивана Алгомира находился на северной стороне Кэмден-Пэсседжа, за аркадой налево. В двух окнах витрины было выставлено с Электрической подсветкой по одному предмету: в одном — обитый гвоздями раскрашенный сундук, а в другом — медная пушка. Магазин назывался «Вертю» и источал настолько пугающий аромат претенциозной изысканности, что Лоример поражался — как это вообще кто-нибудь отваживается переступать его порог? Он отлично помнил, как сам впервые зашел сюда, как сначала топтался в нерешительности, мялся и медлил, посетил зачем-то дизайн-центр, снова вернулся, стал искать предлог зайти еще куда-то, но под конец все-таки не выдержал искушения, поддавшись неотразимым чарам зубчатого норманнского стального шлема (за 1999 фунтов), который красовался на высокой подставке, ярко освещенный посреди могильного сумрака витрины (и с которым он позднее расстался — без особой охоты, зато с ощутимой выгодой для себя).

Он, собственно, и не собирался в Ислингтон; поездка на такси из Фулэма оказалась долгой и утомительной и к тому же обошлась ему в 23,5 фунта. Дорогу заполоняли и преграждали субботние посетители магазинов, футбольные болельщики и те чудаки, которые выбираются на машине из дома исключительно в выходные. Итак, по Финборо-роуд до объезда Шепердз-Буш, затем на А-40, мимо мадам Тюссо, Юстона, Кингз-Кросс, вдоль по Пентонвиль-роуд до Ангела. На полпути — пока таксист азартно пытался проехать к северу от Юстона, а потом эти попытки бросил — Лоример задумался, зачем ему вообще понадобилась эта суета, но ему непременно нужно было чем-то подбодрить себя после обеда у родных (трапезы, которая, подсчитал он, обошлась ему — в виде всяческих подарков и займов — примерно в 275 фунтов), к тому же и Стелла ждала его не раньше девяти. Сворачивая на север, потом на юг, выслушивая досадливые оправдания водителя («Кошмар, что творится, приятель, просто кошмар»), Лоример вдруг осознал, что его жизнь, по сути, целиком состоит из таких вот запутанных перемещений по гигантскому городу, из таких вот любопытных блужданий. Пимлико — Фулэм, теперь вот Фулэм — Ислингтон, а ведь сегодня, прежде чем эти странствия завершатся, ему предстояли еще два переезда: Ислингтон — Пимлико, а затем Пимлико — Стокуэлл. К северу от парка, затем к югу от реки: таковы границы, пределы, которые он пересекал, причем это были не просто маршруты, названия на карте, — нет, он проезжал через настоящие города-государства со своей различной средой и собственными умонастроениями. Таким вот обычно и предстает большой город своим постоянным обитателям, размышлял он, а не гостям, временным жителям и туристам. Когда живешь в каком-то месте, оно существует для тебя как некая огромная матрица, как все более сложная паутина из возможных маршрутов. Только так можно совладать с ее размером, хоть как-то подчинить ее себе. Заходи обедать в… Встреча состоится в… Зайди за мной в… Увидимся около… Это недалеко от… И так далее. Каждый новый день предлагал свою топографическую головоломку: как добраться из А в Б, или в Г, или в Д, или К, или С — хитроумная формула, складывавшаяся из таких элементов, как знание местности, общественный или личный транспорт, дорожное движение, ремонт дорог, время дня или ночи, предпочтение скорости или спокойствия, жестокая необходимость или более расслабленное здравомыслие. Все мы — навигаторы, думал Лоример, испытывая удовольствие от романтических ассоциаций найденного сравнения, — нас миллионы, и каждый в одиночку пробирается по лабиринту. А завтра? Стокуэлл — Пимлико, а потом, наверное, никуда, — хотя он понимал, что нужно бы все-таки съездить далеко на восток, в Силвертаун, и позаботиться об обстановке и мебели для новой квартиры.

Иван уже заметил его и высунул свой череп из-за тонированной стеклянной двери:

— Лоример, милый друг, ты замерзнешь.

На Иване был твидовый костюм песочного цвета и небрежно повязанный устрично-серый галстук-бабочка. («Для такой работы надо и одеваться соответствующе, — сказал он однажды с лукавым видом. — Думаю, ты-то, Лоример, отлично понимаешь, о чем я говорю?») Интерьер магазина выглядел сумрачно: стены были оклеены шоколадно-коричневого цвета дерюгой, кое-где виднелась покрытая темным лаком кирпичная кладка. На продажу были выставлены немногочисленные, зато головокружительно дорогие предметы: глобус, самовар, астролябия, булава, лакированный шкаф, двуручный меч и несколько икон.

— Садись, приятель, садись. — Иван закурил маленькую сигару и крикнул наверх: — Петронелла! Свари нам кофе, пожалуйста! Только не костариканский. — Он улыбнулся Лоримеру, обнажив жуткие зубы, и добавил: — По-моему, подходящее время суток для бразильского.

Для Лоримера Иван был живой иллюстрацией выражения «кожа да кости»: его голова являла устрашающее зрелище углов, плоскостей и покатостей, где каким-то чудом прикрепились вислый нос, большие налитые кровью глаза и тонкогубый рот с неполным набором кривых почерневших зубов, казалось, созданных для более крупной челюсти — например, ослиной или лошадиной. В день он выкуривал двадцать или тридцать маленьких зловонных сигарок и, казалось, никогда ничего не ел, следуя одной лишь прихоти: виски — в десять утра, дюбонне или джин — после обеда, портвейн — в качестве аперитива («Tres francais, Лоример»). Еще он страдал от редких и неприятных приступов кашля, сотрясавшего все его тело, будто поднимавшегося от самых лодыжек и повторявшегося примерно каждые два часа, после чего Иван часто уходил куда-нибудь в уголок и отсиживался там некоторое время. Зато его влажно-воспаленные глаза навыкате вечно светились злостью и умом, и слабый организм как-то справлялся с болезнью.

Иван принялся с восторгом рассказывать о «почти полном гарнитуре», который ему удалось собрать.

— Попадет прямиком к Мету или Гетти. Потрясающе — какие вещицы всплывают из Восточной Европы. Роются там у себя на чердаках. Может, и тебе кое-что подойдет, старик. Славный закрытый шлем с забралом, зёйзенхоферовская работа.

— Я не очень-то люблю закрытые.

— Да ты взгляни сначала. Я бы не стал надевать белую рубашку под такой галстук, дорогой мой друг, ты выглядишь как агент похоронного бюро.

— Просто я обедал у мамы. А ее только белая рубашка способна убедить, что я хорошо трудоустроен.

Иван смеялся, пока не закашлялся. Кашлял долго, потом сглотнул мокроту, постучал себя по груди и глубоко затянулся дымом.

— Боже милостивый, — проговорил он. — Мне ли не знать, о чем ты. Давай-ка теперь полюбуемся на наше маленькое сокровище?

Шлем оказался среднего размера, бронза потускнела и состарилась, покрылась грязновато-зеленым налетом, похожим на коросту или шелуху, будто заросла ярко окрашенным лишайником. Изогнутые нащечные пластины располагались почти на одном уровне с заслонкой для носа, а отверстия для глаз были миндалевидной формы. Это больше походило на маску, чем на шлем, — домино из металла, и Лоример подумал, что сразу полюбил его еще и за это: именно это ему и было нужно. Лицо под таким шлемом оставалось почти невидимым — только блестели глаза и угадывались очертания губ с подбородком. Он любовался им, стоя в десяти шагах от тонкого цоколя, на который тот был водружен. Из макушки бронзового черепа поднимался вверх небольшой, дюйма в два, шип.

— Почему же он такой дорогой? — наконец спросил Лоример.

— Ему почти три тысячи лет, любезный мой друг. А еще… а еще — на нем даже плюмаж сохранился.

— Чепуха. — Лоример подошел ближе. Из шипа тянулось несколько конских волосков. — Давай-ка сбавляй цену.

— Да я бы хоть завтра мог продать его сразу трем музеям. Нет, четырем. Ну ладно, двадцать пять тысяч фунтов. Меньше никак нельзя. Я почти ничего не выигрываю.

— К сожалению, я только что купил квартиру.

— Собственник. Где?

— Э-э… В Доклендсе, — солгал Лоример.

— Не знаю никого, кто бы жил в Доклендсе. Я хочу сказать — разве это не немного… vulgaire?

— Это просто вложение денег. — Лоример взял шлем в руки. Он оказался на удивление легким: сплошной бронзовый лист очень тонкой ковки, принявший форму человеческой головы, он должен был закрывать все, что находилось выше затылка и челюсти. Лоример всегда безошибочно определял, действительно ли ему хочется купить шлем: желание надеть его было просто невыносимым.

— Разумеется, это погребальная вещь, — сказал Иван, выпуская ему в лицо дым. — Прорубить его можно запросто, хоть хлебным ножом — никакой защиты.

— Зато иллюзия защиты. Почти совершенная иллюзия.

— Много тебе от этого пользы.

— Но ведь только это нам и остается, в конце концов? Только иллюзия.

— Знаешь, дорогой Лоример, для меня это слишком глубокая мысль. Впрочем, вещица славная.

Лоример положил шлем на место.

— Могу я еще немного подумать?

— Думай, но не слишком долго. А, наконец-то.

По лестнице, стуча каблуками, спускалась Петронелла, жена Ивана — необыкновенно высокая, некрасивая, с копной светлых волос до пояса, — держа поднос с кофейными чашечками и дымящимся кофейником.

— Вот и закончился бразильский. Добрый день, мистер Блэк.

— Мы зовем его просто Лоример, Петронелла. К чему лишние церемонии!

270. Нынешняя коллекция : немецкий черный саллет с забралом; бургонет (возможно, французский, немного ржавый) и — мой любимец — итальянский барбут, шлем с Т-образной прорезью, с единственным изъяном — не хватает заклепок в виде розеток, так что он весь в дырках. Наверное, впервые меня потянуло к доспехам из-за этого устаревшего лексикона; мне захотелось посмотреть, что за предметы скрываются за этими волшебными словами, увидеть своими глазами, что такое латное оплечье, кутэ, наручник доспехов и фолд, набедренник, пулэн и поножи, забрало, солерет, горжет и безаг. Я испытываю настоящую дрожь наслаждения, когда слышу от Ивана: «У меня тут любопытный базинет с флеронами и поразительно, подлинным авантайлем, хотя вервели, конечно же, отсутствуют», — и при этом понимаю — в точности понимаю, — что он имеет в виду. Но обладать доспехами, полным облачением — немыслимая фантазия (впрочем, однажды я купил вамбрас и кутэ из детских доспехов и шаффрон из немецких конских лат), и потому я остановился на доспехах для головы — на шлемах, особенно пристрастившись к шлемам без забрала, к саллетам и котелкам, базинетам, каскам, шпангенхелмам и морионам, бургонетам, барбутам и — вот очередная мечта! — высоким шлемам и шлемам с лягушачьим ртом.

Книга преображения

Стелла перевернулась, прикоснувшись коленом к его бедру, отчего немедленно сделалось жарко, и он отодвинулся на пару дюймов. Она спала спокойно и глубоко, время от времени слегка похрапывая. Лоример покосился на светящиеся цифры на наручных часах. Без десяти четыре: нескончаемая темная середина ночи, в такое время слишком рано вставать, но слишком поздно читать или работать. Может, выпить чашку чая? Именно в такие минуты, говорил ему Алан, следует особенно отмечать и анализировать все, что происходит в уме, — систематично, одно за другим. Так что же там происходило?.. С сексом все было в порядке, размышлял Лоример, — любовью они занимались достаточно долго, так что миссис Стелла Булл заснула почти немедленно. Визит к родственникам оставил его в крайнем раздражении, но так бывало всегда, и, опять-таки верно, он всегда расстраивался, видя своего отца в таком состоянии, но и это едва ли выходило за рамки обычного… Он принялся перебирать все остальное, по пунктам. Здоровье: нормальное. Волнения? Вроде бы никаких. Работа? Смерть мистера Дьюпри — вот это отвратительно. Хогг, Хивер-Джейн — все тут несколько неопределенно, непонятно. Хогг, казалось, на взводе больше обычного, это всем было заметно. А теперь еще эта каша с Дьюпри… Деньги? Теперь из-за Дьюпри премии никакой не будет, даже если бы Хогг вздумал поделиться с ним; Хогг не подпустит его к делу с фабрикой: обычная практика — теперь оно будет считаться невыполненным. Квартира в Силвертауне поглотила почти весь его капитал, но вскоре появится новая работа. Так в чем же дело? Что из этой мешанины пустяков и тревог, досадных воспоминаний, обид и забот заставляло его ворочаться и бодрствовать в четыре часа утра? Обычная нервная бессонница, сказал бы Алан: слишком много всего происходит.

Выскользнув из постели, он стоял нагишом в темноте спальни, колеблясь — нужно наполовину одеться или нет. Натянул Стеллин махровый халат — рукава заканчивались где-то на предплечье, снизу торчали колени, зато видимость приличия была соблюдена. Дочь Стеллы, Барбуда, сейчас находилась у себя в школе, так что теоретически дорога была свободна. Однажды ночью Барбуда зашла на кухню — сонная, в пижаме, а он — голый, в это время торопливо шарил в холодильнике в поисках чего-нибудь вкусного. Это была встреча, которую ему не хотелось бы повторять, и по справедливости можно было сказать, что с тех пор отношения между ними переменились: по его мнению, прежнее равнодушие Барбуды переросло после того нечаянного столкновения в какую-то особую ненависть.

Лоример ждал, пока закипит вода в чайнике, и старался не думать ни о той ночи, ни о том, был ли он тогда возбужден, и если да, то насколько. Он разглядывал угол ярко освещенного двора со строительными лесами, в который выходило окно кухни. Плотные ряды грузовиков с платформами, огромные полки с досками и трубами, вагонетки, груженные скобами и наполнителями… Ему вспомнился первый визит сюда — по делу, это было одно из его первых «заданий». Стелла холодно водила его по двору, откуда у нее украли материала на 175 тысяч фунтов. На всех товарах была проставлена печать ее фирмы — «Булл Скэффолдинг», «вишнево-ультрамариновая», заверяла его Стелла. Она была в отъезде, отдыхала на Карибах. На охранников напали, связали и оставили бессильно наблюдать за тем, как шайка негодяев угоняет три грузовика, забитых уже приготовленными для следующего дня лесами, которых хватило бы для возведения целой «башни» в Ламбете.

Это было явное жульничество, откровенный мухлеж, решил Лоример: просто ей понадобилось быстро решить свои проблемы с денежным оборотом. Он был твердо убежден, что 50 тысяч наличными, принесенные в портфеле, для кого угодно показались бы достаточным соблазном. Но вскоре сделалось столь же очевидным, что эта маленькая гибкая блондинка с жестким, но по-своему красивым лицом — абсолютная «атомка», выражаясь языком оценщиков ущерба. «Атомка» — от «атомное убежище», то есть неприступная, неуязвимая, непробиваемая. Она была слишком горда: одинокая женщина, сама себе опора, собственное дело, десятилетняя дочь, все это были дурные признаки. Возвратившись от нее, он поделился с Хоггом своими выводами. Хогг открыто выразил презрение и на следующий день отправился к ней с 25 тысячами. «Вот увидишь, — говорил он, — эти грузовики стоят себе спокойно на складе где-нибудь в Истборне или Гилдфорде». Назавтра он вызвал к себе Лоримера. «Ты был прав, — сдержанно признался он. — Первосортная атомка. Такие редко попадаются». Он позволил Лоримеру стать добрым вестником. Вместо того чтобы просто позвонить (ему было любопытно еще разок взглянуть на эту настоящую первосортную атомку), Лоример вновь отправился в стокуэллское депо и сообщил ей, что «Форт Надежный» удовлетворит ее иск. «Еще бы не удовлетворил, мать его», — ответила Стелла Булл, а потом пригласила его поужинать.

Лоример прихлебывал обжигающий чай (один кусок сахара, ломтик лимона). Они спали вместе, можно считать, уже около четырех лет, размышлял Лоример. Это была самая длительная любовная связь в его жизни. Стелла любила, чтобы он приходил к ней домой ужинать (с мистером Буллом, персонажем призрачным, она давно уже развелась и позабыла о нем), где они много пили, смотрели видео или ночной телеканал, а потом ложились в постель и вполне ортодоксально занимались любовью. Иногда эти посещения растягивались до следующего дня: завтрак, поездка за покупками «в западную часть» или обед в пабе (особенно она любила пабы у реки), а потом их пути снова расходились. За три года они провели вместе, наверное, всего пять уик-эндов, а потом Барбуда уехала в пансион под Райгейтом. С тех пор, пока в школе шли занятия, Стелла стала приглашать его регулярнее — иногда раз или даже два в неделю. Эта привычка не менялась, и Лоример с некоторым любопытством отмечал, что такая возросшая регулярность не приводила к пресыщению. Она усердно трудилась, эта Стелла Булл, усерднее всех, кого он знал: на торговле лесами можно было зарабатывать хорошие деньги.

Он выдохнул, внезапно почувствовал жалость к себе и включил телевизор. Поймал окончание программы, посвященной американскому футболу — «пираты» против «спартанцев», что-то вроде того, — и, не вникая, уставился на экран, радуясь возможности хоть чем-то отвлечься. Он снова заваривал чай, когда началась реклама. На этот раз его внимание зацепила музыка — какой-то знакомый отрывок, одновременно волнующий и заунывный (переиначенный Рахманинов или Брух, догадался он). Пока он припоминал, его внимание привлекли образы на экране, и он принялся гадать — что же такое мог рекламировать этот клип. Идеальная пара на дорогом спектакле. Он: темный, цыганистый; она: смеющаяся блондинка, все время встряхивающая головой и откидывающая назад пышные волосы. Сепия, затем краски становятся ярче, много поворотов камеры. Яхта, лыжи, скуба-дайвинг. Отдых? Глянцевая машина мчится по пустому автобану. Автомобили? Шины? Масло? Нет, теперь ресторанная еда, смокинги, многозначительные взгляды. Ликер? Шампанское? Ее густые волосы переливаются блеском. Может, шампунь? Кондиционер? Эта улыбка. Зубная нить? Удалитель зубного камня? Теперь мужчина — с обнаженной грудью, в утреннем свете — с улыбкой машет рукой своей красавице, которая уезжает на проворной спортивной машине с его мощеного двора. Но тут же отворачивается: он жалок, охвачен страхом, полон отвращения к себе. Его жизнь, несмотря на весь этот дорогостоящий секс, развлечения, показуху и потребительство, — сплошное притворство, пустышка, фальшивка, и больше ничего. Но вот в конце двора появляется другая девушка, в руках у нее портфель. Темноволосая, очень бледная, нарядно, но просто одетая, более короткая стрижка, блестящие волосы. Музыка становится громче. Они бегут навстречу друг другу и падают в объятия. Лоример к этому моменту совсем извелся. Звучный, гортанный голос, тусклые титры: «В конце остается только один выбор. Будь верен себе. „Форт Надежный“.» Боже милостивый, всемогущий. Но в кружении обнявшейся пары Лоример заметил нечто такое, что одновременно и вселило в него тревогу, и крайне взволновало невероятностью удачного совпадения. Эта стройная темноволосая девушка в конце вымощенного булыжником двора. Девушка, вернувшаяся к смазливому угрюмцу, он ведь уже видел ее — каких-нибудь сорок восемь часов назад. Лоример был уверен в этом! Никаких сомнений: это была та самая таинственная девушка с заднего сиденья такси.

 

Глава третья

На столе у Лоримера зазвонил телефон. Это был Хогг:

— Быстро ко мне, солнышко, — отрывисто приказал он.

Лоример поднялся по пожарной лестнице на этаж выше и обнаружил, что за выходные рабочее пространство там совершенно переменилось. Секретарь Хогга Джанис — жизнерадостная толстушка в огромных смешных зеленых очках, с густыми курчавыми волосами стального цвета и позвякивающими браслетами-оберегами на обоих запястьях — вместе со своим машбюро из двух человек (временные помощницы постоянно сменялись) — перебралась в другую комнату, подальше от начальника, а три больших серых шкафа для деловых папок, словно стоячие камни, приютились теперь в коридоре возле ее нового кабинета. Раджив и его молодая ассистентка Янцзы тоже переместились — туда-сюда перетаскивали аккуратные стопки картонных коробок с нанесенными на них сбоку загадочными серийными номерами. Всюду царила атмосфера легкого хаоса и крайней раздражительности. Лоример услышал, как Раджив с непривычной для него горячностью прикрикивает на секретаршу:

— Один кусок сахара и ломтик лимона — да, Лоример? «Дижестив» или «гарибальди»?

— Да, пожалуйста. А печенья не надо — спасибо, Джанис. Что тут происходит?

— Мистер Хивер-Джейн въезжает. — Она произнесла «хивер» почти с яростью. — Ему понадобился больший кабинет, поэтому мне пришлось подвинуться, Радживу тоже, и так далее.

— Как в армейском сортире.

— Да, пожалуй, даже повеселее, Лоример, во всяком случае, на мой взгляд. Он тебя уже ждет.

Взяв свою чашку чая, Лоример вошел в кабинет Хогга — просторное, но спартанское помещение, с обстановкой, будто выжившей с каких-нибудь пятидесятых годов, со страниц низкопробного каталога мебели для заведений гражданской службы; все было одновременно солидным, но невразумительным, кроме ярко-оранжевого, похожего на солнце, ковра на полу. На стенах цвета слоновой кости висели пыльные репродукции картин Веласкеса, Вермера, Коро и Констебля.

— Если эта безмозглая жопа думает, что может там спокойно парковаться… — задумчиво проговорил Хогг, не оборачиваясь.

Лоример уселся и стал спокойно прихлебывать чай. Хогг распахнул настежь окно, впустив внутрь струю холодного зимнего воздуха.

— Извините, — проорал он вниз. — Да, вы. Здесь нельзя ставить машину. Это место зарезервировано. Здесь нельзя парковаться! Вы по-английски понимаете? Ладно, тогда знайте: я вызываю полицию. Да, вы!

Он захлопнул окно и сел, лицо его было мертвенно-бледным. Потом взял из серебряного портсигара на столе сигарету без фильтра, постучал пару раз кончиком о ноготь большого пальца, зажег и с жадностью затянулся.

— Болтаются еще на нашей земле безмогзлые паршивые ублюдки, Лоример.

— Верно, мистер Хогг.

— Как будто нам больше заняться нечем.

— В точности так.

Хогг засунул руку в ящик и перекинул ему через стол зеленую папку.

— Запусти-ка туда резцы. То еще дельце.

Лоример взял папку и почувствовал, как внутри будто задрожал молоточек возбуждения. «Ну, что тут у нас?» — подумал он, отмечая, что такое любопытство и было одной из немногих причин, почему он не бросал свою работу: трепетное ожидание еще неведомых встреч и переживаний, вот это — и тот факт, что он просто был не способен себе представить, чем бы он еще мог заниматься в жизни. Хогг поднялся, яростно одернул пиджак и принялся шагать взад-вперед по своему ярко-рыжему ковру. Он торопливо курил и, поднося ко рту сигарету, словно выбрасывал вперед руку. Поговаривали, будто в молодости Хогг служил в армии, и, конечно, он всегда восхвалял военный характер и воинские добродетели. Теперь Лоример думал — а не в военно-морских ли силах тот служил: курит очень крепкие сигареты с флотским обрезом, да и в манере шагать есть что-то от капитана на кормовой палубе.

— Пожар в отеле, — проговорил Хогг. — Огромный ущерб. Двадцать семь миллионов.

— О, господи!

— И я думаю, мы не должны выплачивать ни пенни. Ни гроша долга. Все это дурно пахнет, Лоример, — гадкий, гадкий запашок исходит от этого дельца. Копни-ка и скажи, что ты думаешь. Там все в досье. — Он проворно подскочил к двери, открыл ее и снова закрыл.

— Ты уже познакомился… э-э… с нашим мистером Хивер-Джейном? — Хогговы потуги казаться простодушным выглядели смехотворно: он с нарочитым интересом всматривался в кончик тлеющей сигареты.

— Познакомился. Так, парой слов перебросились. Производит впечатление очень любезного…

— Думаю, его появление у нас в качестве содиректора как-то связано с этим гостиничным пожаром.

— Не понимаю.

— И я не понимаю, Лоример, и я не понимаю. Туман на рисовом поле рассеивается, но леопарда мы по-прежнему не видим. Но ты уж попомни мои слова, — Хогг ухмыльнулся, — «Тихо — ловим обезьянку».

— Кто же обезьянка? Неужели мистер Хивер-Джейн?

— Мои уста запечатаны, Лоример. — Хогг подобрался поближе. — Как ты можешь пить английский чай с лимоном? Гадость какая. Я сразу учуял в комнате посторонний дух. Лоример, ты должен пить чай с молоком, иначе люди подумают, что ты неженка.

— Люди начали пить чай с молоком всего сотню лет назад.

— Херня собачья, Лоример. Про Дьюпри что-нибудь слышно?

— Ничего. — Тут, кое-что вспомнив, Лоример спросил Хогга о той рекламе «Форта Надежного». Хогг никогда о ней не слышал, не видел ее, хотя сказал, что действительно припоминает какую-то недавнюю кампанию, которая не понравилась правлению (Хогг имел связи с правлением «Форта Надежного», вспомнил Лоример), — ее то ли вовсе отвергли, то ли определили для показа в менее удобное время, начав взамен разрабатывать какой-то более положительный или менее мельтешащий сюжет. Зато уж стоило это будь здоров, сообщил Хогг, и кто-то сорвал царский куш. Может, эту рекламу он имеет в виду? Лоример решил, что, наверное, так оно и есть, и снова с удовольствием подумал о той девушке, подумал о том, как удачно он проснулся в такую рань, — приятнейшее совпадение.

Хогг оперся тучным бедром об угол стола.

— А что, Лоример, ты такой большой любитель телерекламы?

— Что? А, да нет.

— Мы делаем лучшие рекламные ролики в стране.

— Правда?

— По крайней, есть чем гордиться, — проговорил Хогг с какой-то горечью, покачивая ногой.

Лоример заметил, что на ногах у Хогга тоненькие — совсем не флотского вида — мокасины, скорее уж мягкие тапочки; в них его ступни казались слишком миниатюрными для такого коренастого, упитанного мужчины. Хогг заметил направление его взгляда.

— Куда ты, черт побери, смотришь?

— Никуда, мистер Хогг.

— Тебе не нравятся мои туфли?

— Да нет, вовсе нет.

— Нельзя так глазеть на чужие ноги, это чертовская наглость. Просто верх грубости.

— Простите, мистер Хогг.

— У тебя все еще нелады со сном?

— Боюсь, что да. Я хожу в одну клинику, там исследуют нарушения сна. Может быть, удастся понять причины.

Хогг по-приятельски проводил его до двери.

— Береги себя, Лоример. — Хогг улыбнулся ему одной из своих редких улыбок; это выглядело так, будто он репетировал недавно отработанное выражение лица. — Ты — важный… Нет, ты — ценнейший сотрудник «Джи-Джи-Эйч». И нам надо, чтобы ты находился в отличной форме. В отличной форме — запомни, в отличной!

257. Хогг редко говорит тебе комплименты , и, когда он это делает, ты принимаешь их без благодарности, с подозрением, — так, словно за тобой наблюдают, или так, словно где-то рядом начала приоткрываться ловушка.

Книга преображения

По карте Лоример увидел, что гостиница располагается совсем неподалеку от набережной, как раз за рекой, между Темпл-Лейн и Эрандел-стрит, откуда, возможно, открывается вид сбоку на половину Национального театра или дальний берег. Согласно материалам в папке, эта гостиница строилась компанией недвижимости под названием «Гейл-Арлекин Пи-Эл-Си», а сама должна была называться — подумать только — «Федора-Палас». Строительство было уже на три четверти завершено, как вдруг однажды, поздно ночью, на девятом и десятом этажах, где размещался двойной комплекс (спортивные залы и сауна), вспыхнул пожар. Огонь быстро перекинулся дальше, полностью уничтожив три нижних этажа, уже законченных и даже меблированных. Побочный ущерб, связанный с дымом и тысячами галлонов воды, израсходованной на тушение, тоже оказался немалым. Иск был выставлен на 27 миллионов фунтов. Из докладной записки инженера-строителя явствовало, что было бы дешевле разрушить здание и начать возводить все заново. Таков новый подход к делу в страховании, подумал Лоример: выплачивать натурой. Ты «теряешь» свои часы где-нибудь на пикнике, а потом предъявляешь иск: отлично, мы выдадим тебе новые часы, а не деньги. У тебя сгорела гостиница, и ты обращаешься к компании — что ж, мы отстроим для тебя гостиницу.

Лоример решил прогуляться до реки. По-прежнему стояла холодная погода, но сквозь дырявые облака, которые неслись над городом к западу, подгоняемые сильным ветром, изредка пробивались лимонно-бледные лучики солнца. Лоример быстро зашагал по Бич-стрит, с некоторым удовольствием ощущая лицом холодок, подняв воротник и засунув руки глубоко в карманы с фланелевой подкладкой. Не помешала бы шляпа — 80 % тепла человек теряет через голову. Кстати, какая шляпа подошла бы к костюму в тонкую полоску и короткому пальто? Не коричневая же фетровая — в ней вид такой, будто собираешься на скачки. Может, котелок? Надо спросить Ивана или леди Хейг. Он уже знал — Иван предложит котелок. А летом можно носить панаму — или нет?

Уже за Смитфилд-маркет у него вдруг появилось это ощущение — странное чувство, будто за ним следят. Это было в точности так, как когда тебе кажется, что кто-то произнес вслух твое имя, — оборачиваешься, но рядом никого нет. Лоример укрылся в дверях какого-то магазина, осматривая дорогу, по которой пришел. Мимо спешили по своим делам незнакомцы — девушка, бежавшая трусцой, солдат, нищий, банкир. Однако чувство оставалось настолько отчетливым, что Лоример задумался: «Что тебя встревожило? Что вызвало это ощущение? Может быть, какой-то особый звук шагов, постоянно звучавший у тебя в ушах: не перегоняет и не отстает?» Он вышел из укрытия и направился к «Федора-Палас» — никто его не преследовал. Глупец. Он улыбнулся сам себе: Хоггова паранойя оказалась заразной.

* * *

Снаружи гостиница выглядела не так уж плохо — разве что размытые пятна копоти на оконных рамах наверху. Но когда начальник стройки показал Лоримеру искореженный и обугленный гимнастический зал, погнутый и вздувшийся пол, он признал разрушительное действие пожара, его опустошительную мощь. Заглянул в центральную службу и в шахту лифта: выглядела она так, будто туда угодила и там взорвалась бомба. Жар был такой сильный, что начала взрываться даже бетонная обшивка шахты.

— А ведь бетон обычно отличается прочностью, — здраво заметил прораб.

Хуже дело обстояло на выгоревших этажах, где строительство уже было завершено: здесь огонь уничтожил узнаваемо «домашнюю» обстановку, и все эти обугленные кровати, почерневшие грязные клочки ковров и занавесок являли собой более впечатляющую картину, вызывая трогательную жалость. Везде сохранялся забивавший легкие кислый смрад мокрой сажи и дыма.

— Ладно, — вяло произнес Лоример. — Допустим, все действительно так плохо. А когда вы должны были открываться?

— Примерно через месяц, — весело ответил начальник стройки. Ему-то что было печалиться — не его же гостиница.

— А кто были подрядчики?

Выяснилось, что для отделки разных этажей в интересах скорости были заключены субдоговоры и верхними этажами занималась фирма под названием «Эдмунд, Ринтаул лимитед».

— Были с ними какие-нибудь сложности?

— Были какие-то споры по поводу партии турецкого мрамора. Запаздывала доставка. Забастовка в карьере, что-то вроде того. Обычные заморочки. Им пришлось туда лететь и самим все утрясать.

Спустившись вниз и зайдя во времянку, Лоример взял копии всех важных договоров (на всякий случай, для верности) и вернул каску. Хогг был прав: дело это было с душком, и отнюдь не от дыма. Одного визита к «Эдмунд, Ринтаул лимитед» будет достаточно, чтобы подтвердить подозрения, предположил Лоример. Все это выглядело как старое знакомое мошенничество, давным-давно известное крючкотворство, только вот с масштабом было что-то не так: возможно, скромный случай заурядного подлога, чудовищно вышедшего из-под контроля, переросшего в нечто катастрофичное, как в фильмах ужасов. В одном, впрочем, Хогг был более чем уверен: тут им придется выложить кое-какие деньжата. Вопрос лишь в том, сколько именно?

Лоример услышал нежное щебетанье мобильного телефона в кармане пиджака.

— Алло?

— Лоример Блэк?

— Да.

— Фрак и ливень — дрянь!

— A-а, добрый день.

— Как насчет обеда? Я заскочу. «У Чолмондли»?

— Гм… Ну, хорошо. Звучит неплохо.

— Отлично. Увидимся в час.

Нажав на кнопку отбоя, Лоример отправил Хивер-Джейна обратно в эфир и нахмурился, вспомнив туманные догадки Хогга. Первый день на работе — и уже желает обедать с Лоримером Блэком. А где я в это время обретаюсь?

* * *

Ресторан «У Чолмондли» выглядел как нечто среднее между спортивным залом и восточным борделем. Внутри стоял полумрак от ротанговых штор на окнах и расставленных повсюду финиковых пальм. Под потолком висели вентиляторы, бамбуковая мебель спорила со старомодным, вышедшим из употребления спортивным реквизитом — темно-коричневыми крикетными битами, скрещенными веслами, деревянными теннисными ракетками, тонированными в сепию фотоснимками спортивных команд и выстроенными рядами треснувшими рыболовными удочками. Обслуживающий персонал, и мужчины и женщины, были облачены в полосатые мясницкие передники и канотье (можно ли носить канотье с городским костюмом?). Из спрятанных динамиков едва слышно доносились мелодии западных баллад и кантри.

Хивер-Джейн уже сидел за столом, перед наполовину осушенной «Кровавой Мэри», украшенной веточкой сельдерея, и снимал целлофан с пачки сигарет, которую ему только что принесла официантка. Он помахал Лоримеру.

— Хотите одну? Нет? Ну, тогда закажем по бутылке домашнего красного и домашнего белого. — Тут, видимо, ему пришла на ум какая-то неприятная мысль, и он замер. — Это ведь не английское вино?

— Нет, сэр.

Лоример угадал по акценту, что девушка — иностранка. Она была немного сутулой, с болезненным, усталым лицом.

— Слава богу. Принесите вино, а через десять минут снова подойдете.

Лоример протянул руку.

— В чем дело? — Хивер-Джейн глядел на него с недоумением.

— Добро пожаловать в «Джи-Джи-Эйч». — Лоример все время забывал, что эти люди не любят здороваться за руку, и теперь ему пришлось неопределенно повести рукой, изображая стандартный жест приветствия. — Не застал вас в офисе. — Лоример сел, отказавшись от предложенной сигареты. Автоматически провел быстрый осмотр: темно-бордовый шелковый галстук с мелким рисунком, новенькая бледно-розовая рубашка — плохо выглаженная, зато с монограммой ТХД, вышитой (странно!) на краю нагрудного кармана; французские манжеты, золотые запонки, никаких дурацких подтяжек, кольцо-печатка, мокасины с кисточками, голубые носки, немного тесноватый темно-синий готовый костюм в тонкую полоску, двубортный, с двойными клапанами, явно сшитый на человека более стройного, чем сидевший напротив него Хивер-Джейн. Одеты они были почти идентично — вплоть до кольца-печатки, — с той только разницей, что носки на Лоримере были темно-синие, а костюм с двубортным пиджаком в тонкую полоску и рубашка были сшиты по индивидуальному заказу. Вдобавок на его рубашке не было нагрудного кармана, а монограмма (ЛМББ), раньше прятавшаяся в верхней части рукава, как шрам от прививки, подверглась удалению после того самого дня, когда Иван Алгомир сказал ему, что рубашки с монограммами безнадежно вульгарны.

— Извините, что в тот вечер так вышло, — сказал Хивер-Джейн. — Кстати, можете… можешь — ладно, зови меня просто Торквил. Гм, мне необходимо было вырваться из этого места. Сбежать от всех этих проклятых придурков.

Торквил. Значит, просто Торквил. Ну ладно.

— Кто? Каких еще придурков?

— Да наша тусовка. Наши коллеги. А эта девица — Динка, Донкна? Где их только откапывают?

— Димфна. На самом деле все они отлично выполняют свою работу.

— Что ж, бог в помощь, что я могу еще сказать. Красного или белого?

* * *

Торквил ел острые камберлендские колбаски с картофельным пюре, а Лоример передвигал вилкой по черной миске из папье-маше кусочки чрезмерно остро заправленного салата по-тайски с курицей, зажаренной на углях, когда к ним подошла официантка с горшочком горчицы на блюдце.

— Нам еще бутылку красного, — сказал Торквил, принимая горчицу. — Эй, придержи-ка лошадей, красотка. Это французская горчица. А мне нужна английская.

— У нас есть только такая. — Ее выговор показался Лоримеру восточноевропейским. Казалось, за плечами у девушки — целая история усталости. У нее было тонкое лицо с острым подбородком, по-своему даже привлекательное, несмотря на изможденность, и с темными кругами под большими глазами. Маленькая родинка вверху левой щеки придавала странноватую экзотичность той тусклой утомленности, которую она олицетворяла. Лоример почувствовал, будто его связывает с ней невидимый аркан тайного родства.

— Ступай-ка принеси нам английскую горчицу.

— Я же вам говорю, что у нас нет такой…

— О'кэй, тогда неси этот чертов томатный соус. Кетчуп? Красная фигня в бутылке? Хрен знает что такое. — Торквил отпилил кружочек сосиски и стал жевать с полуоткрытым ртом. — Называют заведение «У Чолмондли», нанимают в обслугу иностранцев и не подают английскую горчицу. — Он перестал жевать. — А ты не знаешь Хью Абердина? Не был помолвлен с его сестрой или что-то в этом роде?

— Нет. Я не знаю…

— А я думал, ты был в Гленалмонде. Хогг говорил, ты в школу ходил в Шотландии.

— Да. В Балкарне.

— В Балкарне?

— Она уже закрылась. Неподалеку от Томинтаула. Совсем небольшое заведение. Католическое. Им заправляло несколько монахов.

— Значит, ты католик? Монахи, страсти Христовы. У меня от этого мурашки по коже.

— Теперь все в прошлом. Забавное было место.

— Думаю, моя жена — католичка. Похожа на католичку. Любит григорианские хоралы, церковное пение, все такое. Нет, не надо кетчупа. Убери. Да, я закончил.

Официантка молчаливо, со стоическим терпением унесла тарелки. Торквил, продолжая жевать, потянулся за сигаретами. Закуривая, он покосился на девушку.

— А для такой стервозины попка у нее ничего. — Он сделал глубокий вдох, отчего грудь у него чудовищно выпятилась. — Балкарн. Может, я и знал кое-кого из тех, кто там учился. А я учился в Ньюболд-Хаусе. Это в Норту-у-умберленде. Ты точно больше не будешь пить красное? А что за человек, кстати, этот ваш Хогг?

— Хогг — сам себе закон, — осторожно ответил Лоример.

— Устрашающая репутация в «Форте», должен заметить. Нет. Убери их. Я тебя позову, когда нам понадобятся меню. Убери их совсем. И что она за птица? Полька какая-нибудь, немка, венгерка или кто? — Он подался вперед. — Нет, кроме шуток, Лоример, я буду в первые дни полагаться на тебя, а ты меня, как говорится, направляй в нужную сторону. Особенно в том, что касается Хогга. Не все ясно в этих фишках с оценкой ущерба. Не хотелось бы выглядеть перед ним дураком, ну, ты понимаешь.

— Разумеется.

Лоример был уверен лишь в одном — что не желает становиться союзником этого человека; держать дробовик для Торквила Хивер-Джейна вовсе не входило в его намерения. Лоример взглянул на своего визави: тот ковырял во рту зубочисткой, выискивая застрявшие кусочки острых камберлендских колбасок. Он был тучен, и прямые редкие волосы были зачесаны назад от нахмуренного лба.

— Лоример, у тебя дети есть?

— Я не женат.

— Мудрый ты человек. У меня их трое. А через шесть недель мне исполнится сорок. Что ж это делается, а?

— Мальчики или девочки?

— Боже мой. Сорок лет. Можно сказать — одной ногой в могиле. Ты стреляешь?

— Нет, перестал. Барабанная перепонка лопнула. Доктора запретили.

— Жалко. У моего тестя в Глостершире неплохое местечко. Ну, все равно, ты должен как-нибудь прийти пообедать.

— С твоим тестем?

— Нет. Со мной и моей женой — муж и жена одна сатана. Эй, ты! Да-да. Меню. Me-ню. Хрен бы тебя побрал. — Он с дружеской миной повернулся к Лоримеру. — Может, в конце концов все уладится. Мы с тобой вдвоем — одни против всего мира. Хочешь портвейна или бренди? Арманьяка, еще там чего?

44. Краткая биография

Имя: Лоример М. Б. Блэк Возраст: 31 год

Должность в настоящее время: старший специалист по оценке ущерба, «Джи-Джи-Эйч лимитед»

Образование: школа Сент-Барнабас, Фулэм. 2 аттестата зрелости, 4 первых уровня (математика, экономика, английская литература, история искусств). На степень бакалавра наук пройден основной курс прикладной математики и изобразительных искусств в Северокаледонском институте науки и техники (ныне — Университет Росса и Кромарти)

Послужной список: стажер, страховой эксперт в «Клерикл-энд-медикл» (3 года); страховой оценщик, «Форт Надежный» (2 года); специалист по оценке убытков, «Джи-Джи-Эйч лимитед» (5 лет)

Хобби: коллекционирование старинных шлемов

Книга преображения

В 4.30 было уже темно, и в цветочном ларьке Марлоба горели лампочки (теплая, ярко расцвеченная пещерка — все оттенки красного и желтого, розовато-лиловые и пламенно-рыжие тона). Лоример остановился, чтобы купить букет редких здесь цветов — белых тюльпанов. Марлоб пребывал в шумном и веселом расположении духа и болтал с одним из своих корешей — худым молодым парнем со странно перекошенным лицом, что объяснялось отсутствием у него всех верхних зубов. Пока Марлоб отбирал цветы для букета и заворачивал их, Лоример успел догадаться, что тема их сегодняшнего трепа — «Идеальная жена». Давясь смехом, Марлоб едва выговаривал слова:

— Нет, говорю же тебе — она должна быть аппетитной, да? Жаркой, как атмосфера во время гонок на цеппелинах, да? А рост у нее должен быть три фута, правильно? Чтоб легче минет было делать. И голова у нее должна быть плоская — верно? — так, чтоб я бутылку пива мог туда ставить, пока она мне отсасывает.

— Ну, это уже мерзость, — прошелестел голос.

— Погоди-ка. А еще, еще она должна владеть пивнушкой, да? Пивнушка должна ей принадлежать. А после секса она должна превращаться в пиццу.

— Фу, что за мерзость.

— Да они даже не достойны «цветами» называться, приятель, — сказал Марлоб Лоримеру, не переставая хихикать. — Ими бы я даже подтираться побрезговал. Понятия не имею, как они вообще ко мне попали.

— A-а, понимаю: превращаться в пиццу, — проговорил Шелестящий Голос, — чтобы ты мог ее съесть, да? А как насчет кебаба? Кебаб тоже бы подошел. Обожаю кебабы.

— А еще лучше, — откликнулся Марлоб, — в мясной пирог!

— А я вот как раз люблю белые цветы, — отважно и бесстрастно заявил Лоример, но из-за дружного хохота его никто не расслышал.

90. Отсутствие глубокого сна. После твоих первых визитов в Институт прозрачных сновидений Алан начал лучше понимать твою проблему. Электроэнцефалограмма — ЭЭГ — является инструментом, как бы подбирающим ключ к спящему; с ее помощью мы исследуем электрофизиологию сна. Распечатка энцефалограмм позволяет определить природу деятельности, происходящей в мозгу. Алан говорил: во время сна твои энцефалограммы показывают, что ты, по-видимому, постоянно пребываешь в некоем готовом к пробуждению состоянии, что у тебя редко можно увидеть четвертую фазу ЭЭГ.

— Четвертую фазу ЭЭГ? — спросил ты с тревогой.

— То, что мы называем глубоким сном.

— Значит, у меня отсутствует глубокий сон? Или почти отсутствует? Это плохо?

— Ну, не то чтобы очень плохо.

Книга преображения

Пока Лоример проглядывал в холле свежую почту (счет, счет, циркуляр, счет, циркуляр), его подстерегла леди Хейг.

— Лоример, дорогой мой, вам нужно обязательно зайти и посмотреть — это просто потрясающе.

Лоример послушно проследовал в ее квартиру. В гостиной ее престарелая собака по кличке Юпитер, высунув язык и часто-часто дыша, лежала на покрытой шерстью бархатной подушке перед беззвучно работавшим черно-белым телевизором. Внушительных размеров кресло леди Хейг, с кожаной обивкой в трещинах, с широкими подлокотниками, стояло между двумя торшерами и освещалось старомодной лампочкой-консолью для чтения. Остальной мебели почти не было видно за кипами книг и пачками журнально-газетных вырезок: леди Хейг с азартом вырезала полюбившиеся статьи, а выбрасывать их потом ей было жалко. Лоример последовал за ней на кухню, где различная допотопная утварь, вымытая и отполированная до блеска, поражала своей почти музейной чистотой. У похрюкивавшего холодильника стояла пластмассовая миска с собачьим кормом для Юпитера (от корма заметно отдавало тухлятиной), а рядом — кошачий туалет (тоже Юпитеров, догадался Лоример: леди Хейг терпеть не могла кошек, этих «эгоистичных, эгоистичных созданий»). Справившись с многочисленными замками и цепочками своей «черной» двери, старушка подхватила фонарик и повела Лоримера в ночную тьму — вниз по железной лестнице над «колодцем» полуподвального этажа, к своему клочку внутреннего садика. Лоример знал, что леди Хейг ночует в полуподвале, но сам он никогда не осмеливался туда заходить, да его и не приглашали. Отсюда ему было видно только одно окно, но его скрывала решетка, а стекло было мутным от грязи.

Садик был окружен скошенными стенами и недавно возведенными пристройками примыкавших домов, а над дальним его концом виднелись задние фасады и занавешенные окошки домов с параллельной улицы. Пышные ломкие побеги клематиса качались на прогнившей деревянной ограде, обозначавшей границы узкого прямоугольника сада, а в одном из углов отважно росла суковатая акация, с каждым годом дававшая все меньше листьев и все больше сухих сучьев, хотя летом радостное и трепетное присутствие ее бледно-зеленой листвы весьма скрашивало грязную осыпающуюся кирпичную стену. Вид на этот крошечный садик открывался и из ванной комнаты Лоримера, и он был вынужден признать, что, когда акация покрывалась листьями, когда вылезали ломонос и гортензия и косые солнечные лучи падали на зеленый дерн, то зеленеющий прямоугольник насаждений леди Хейг и впрямь обретал какую-то притягательную силу и — как любая зелень, произраставшая в большом городе, — источал покой и скромное обаяние.

Но только не сегодня ночью, думал Лоример, вдыхая сгущенную влагу сада и хлюпая вслед за фонариком по газону, так что ботинки его сразу же намокли в высокой траве (леди Хейг не признавала никаких газонокосилок: «Раз уж нельзя пустить сюда овец, то существуют же ножницы для изгородей», — так она говорила). У подножья акации тускловатый свет падал на небольшой участок земли.

— Глядите-ка, — сказала леди Хейг, указывая куда-то вниз, — рябчик. Ну, не чудеса ли это?

Лоример нагнулся, всмотрелся и действительно увидел росший из лессированной земли крошечный цветок, похожий на колокольчик, почти серый в электрическом свете фонарика, но с темными крапинками, проступавшими отчетливым шахматным узором на тонком, как рисовая бумага, венчике.

— Никогда еще не видела, чтобы они расцветали так рано, — удивлялась старушка, — даже в Миссендене, а там у нас их пропасть росла. А в прошлом году их и вовсе не было — я уж думала, морозом побило.

— У вас тут, должно быть, какой-то особый микроклимат, — сказал Лоример, в надежде, что именно такой отзыв был здесь уместен. — Да, очень красивый цветок. — И совсем не в Марлобовом вкусе, невольно подумал он.

— Ах, рябчики, — вздохнула леди Хейг с трогательной ностальгией, а потом пояснила: — Понимаете, я добавила в землю мульчу — для акации. Найджел принес мне два ведра со своего участка. Это, наверное, их и приободрило.

— Найджел?

— Это очень милый растафарианец из двадцатого дома. Очень душевный человек.

На кухне Лоример вежливо отказался от предложенного чая, сославшись на ожидавшую его работу.

— Можно после вас почитать «Стэндард»? — попросила старушка.

— Да берите хоть сейчас, леди Хейг. Я его уже пролистал.

— Вот так сюрприз! — воскликнула она. — Сегодняшний «Стэндард»! — Тут из гостиной, с трудом переваливаясь с лапы на лапу, на кухню пришел Юпитер, понюхал свою миску с едой, а потом просто остановился рядом, безучастно на нее глядя.

— Не так уж и голоден.

— Да он знает, вот в чем дело, — вздохнула леди Хейг. — Он как осужденный. Все понимает. Поэтому до любимой еды даже не дотрагивается. — Она сложила руки. — Вам лучше сейчас попрощаться с Юпитером — завтра его здесь уже не будет.

— Почему же это?

— Я хочу его усыпить, отвезти к ветеринару. Он ведь такая старая псина, со своими странностями, и я не хочу, чтобы с ним кто-нибудь дурно обращался, когда меня не станет. Нет, нет, — она и слушать не желала возражений Лоримера, — еще одна простуда, еще один насморк, и меня не станет, вот увидите. Бог ты мой, мне ведь уже восемьдесят восемь — давно бы пора на покой.

Она улыбнулась, голубые глаза блеснули — с радостным предвкушением, показалось Лоримеру.

— Бедняга Юпитер, — сказал он искренне. — По-моему, это чуточку жестоко.

— Вздор. Хотела бы я, чтобы меня кто-нибудь отвез в лечебницу. А не то и чокнуться можно.

— Из-за чего?

— Из-за этого нелепого ожидания. До того все надоело.

У двери она положила руку на плечо Лоримера, заставив его податься чуть вперед. Леди Хейг была высока ростом, несмотря на сутулость, и Лоример вдруг подумал, что когда-то, в молодости, она была весьма привлекательной женщиной.

— А скажите-ка, — проговорила она, понизив голос, — как, по-вашему, доктор Алан, случайно, не того… не голубой ли он?

— Вполне возможно. А что?

— К нему никогда не ходят в гости девушки. Но скажу еще кое-что: я вижу, к вам тоже никогда не ходят девушки. — Она коротко рассмеялась, прикрыв рот рукой. — Ладно, Лоример, я же просто шучу, дорогой мой. Благодарю за газету.

* * *

Лоример допоздна засиделся за работой, упорно вчитываясь во все контракты «Гейл-Арлекина», обращая особое внимание на документы, относившиеся к сделке с Эдмундом и Ринтаулом. Как он и ожидал, бумаги подтвердили его подозрения, но даже ночная работа не сумела отвлечь его от меланхолии, темной кляксой просачивавшейся в его душу.

Потом он провел два с половиной часа, переключаясь с одного кабельного телеканала на другой, пока снова не поймал рекламу «Форта Надежного». Он быстро включил видео и успел записать последние сорок секунд. Прокрутив пленку заново и остановив изображение в конце, он несколько мгновений всматривался в слегка дрожавшее лицо девушки. Наконец-то он ее поймал, поймал навсегда, и это действительно она — та самая. И, разумеется, подумал он, неожиданно повеселев, существует же какой-то верный способ узнать ее имя.

В половине пятого утра он тихо спустился по лестнице и просунул записку под дверь леди Хейг. Там было написано следующее:

«Дорогая леди Хейг, могу ли я как-нибудь помешать последнему путешествию Юпитера в лечебницу? Что, если я торжественно обещаю позаботиться о нем, если с Вами — что маловероятно — вдруг что-нибудь случится? Мне бы это доставило большое удовольствие. Искренне Ваш, Лоример».

 

Глава четвертая

Наблюдение Лоримера за «Эдмунд, Ринтаул лимитед» длилось два дня, и ему показалось, что вряд ли необходимо продолжать. Он сидел в кафе на Олд-Кент-роуд, как раз напротив их офиса, расположенного над большим магазином ковров. Позади находился строительный двор, обнесенный колючей проволокой, где стояла пара старых фургонов и, что странно, принадлежавший самой фирме мусоровоз (также сдававшийся в аренду). Лоример обернулся, чтобы знаком попросить еще чашку чая, и через некоторое время обратил на себя внимание угрюмого повара, с несчастным видом мазавшего маргарин на ломти белого хлеба, которые были сложены наподобие падающей башни. В 10.45 утра в кафе «У Святого Марка» было почти безлюдно: не считая Лоримера, из посетителей здесь находились только нервная, безостановочно курившая девица с проколотыми губой, носом и щекой, да парочка типов в плащах — они что-то писали на полях «Спортинг лайф» и явно дожидались открытия пивной или конторы букмекера.

«У Святого Марка» было крайне незатейливым, чтобы не сказать зауряднейшим, заведением, но Лоримеру оно доставляло своего рода извращенное удовольствие: подобные кафе постепенно вымирали, вскоре им предстояло сделаться далеким воспоминанием, а быть может, напротив, стать предметом любовного воссоздания в качестве «храмов постмодернового китча», где подавались бы коктейли и sandwichs aux pommes frites. Здесь была одна длинная стойка, витрина-холодильник, линолеумный пол и десяток столиков со столешницами из огнеупорной пластмассы. Над стойкой висело огромное меню, написанное от руки и тщательно перечислявшее десятки всевозможных сочетаний одних и тех же главных и немногочисленных ингредиентов — яиц, бекона, жареной картошки, поджаренных хлебцев, сосисок, бобов, грибов, соусов и кровяной колбасы. Окна, выходившие на Олд-Кент-роуд, запотели, а на витрине были выставлены всего три вида наполнителей для сэндвичей — ветчина, помидоры и рубленые яйца вкрутую. Чай здесь подавали в алюминиевом чайнике, кофе имелся только растворимый, чашки — из огнеупорного стекла, а тарелки — из пластмассы. Такой суровый аскетизм был редкостью — почти бросал вызов клиентам. Только самые смелые, самые бедные или самые невежественные стали бы искать здесь пристанища и пропитания. Лоример полагал, что это заведение вполне подошло бы для его серии «классических британских кафешек» — неформального каталога подобных мест, попадавшихся ему во время скитаний по городу, который он вносил в свой дневник, «Книгу преображения». Что там пабы, размышлял Лоример, вот где сохраняется подлинное старинное кулинарное наследие страны; лишь в таких, чуждых компромиссам забегаловках можно еще встретить квинтэссенцию уникального английского образа жизни, исчезающего на глазах.

Налив себе дымящегося черного чая, Лоример добавил в него молока и сахара (Хогг бы его сейчас одобрил) и сквозь полупрозрачную «амбразурку», проделанную в запотевшем окне, стал наблюдать за тем, что происходило через дорогу.

Насколько он мог судить, Дин Эдмунд являлся создателем компании, а Кеннет Ринтаул был активной фигурой и вел дела с клиентами и подрядчиками. Обоим было под тридцать. На потрескавшейся, заросшей сорняками мостовой, перед исписанными граффити ставнями магазина ковров, были припаркованы два новеньких блестящих авто — «ягуар» и «БМВ», — стоившие, по прикидкам Лоримера, около 150 тысяч фунтов на пару, а на машине Ринтаула (на «БМВ») вдобавок красовалась табличка с личным номером: КР 007. Эдмунд жил с женой и четырьмя детьми в большом новом доме в Эппинг-Форест; берлога Ринтаула помещалась на перестроенном верхнем этаже товарного склада в Бермондси, откуда открывался вид на Тауэр-Бридж; все это ясно говорило о том, что у этих ребят водятся деньжата. У обоих были небольшие бородки-эспаньолки, а у Ринтаула еще и хвостик. У Лоримера было назначено свидание с ними на одиннадцать часов, но он всегда полагал, что разумнее опоздать минут на десять: он давно подметил, что встречи проходят лучше, если начинаются с извинений.

174. Повторяющийся прозрачный сон. Стоит ночь, а ты идешь по коридору, направляясь к двери, под босыми ногами — прохладный линолеум. Из-за этой двери доносится шум — крики веселящейся толпы и невнятная трескотня орущего телевизора. Ты раздосадован и раздражен, шум докучает тебе, злит, ты хочешь, чтобы он прекратился.

Почти дойдя до двери, ты замечаешь свою наготу. На тебе только расстегнутая рубашка (фисташковая, неглаженая), и, когда ты шагаешь по коридору, она поднимается, обнажая твои голые ягодицы. Неясно, сильно ты возбужден или нет. Ты уже протягиваешь руку к дверной ручке (как раз в тот момент в комнате за дверью раздается очередной истошный вопль удовольствия, за которым следуют заливистые завывания) — но внезапно отдергиваешь ее. Ты быстро поворачиваешься и идешь обратно, в свою тесную комнатенку, и там сразу же тщательно одеваешься, прежде чем снова выйти в ночь.

Книга преображения

— Проходите сюда, сэр. Мистер Ринтаул и мистер Эдмунд вас уже ждут.

— Извините, немного опоздал, — сказал Лоример в спину молодой темнокожей, сильно надушенной секретарше, которая довела его по короткому коридору до кабинета Ринтаула. Накануне Лоример подстригся, а сегодня утром слегка напомадил волосы гелем. На нем был желтовато-коричневый кожаный пиджак, голубая рубашка и полосатый вязаный галстук, черные брюки и итальянские мокасины. Печатку он снял, вместо нее надел на средний палец правой руки золотое кольцо. Портфель при нем был новенький, блестевший медью и отполированной кожей. Все его коллеги имели свой подход к работе: одни были агрессивны, другие отличались циничной прямотой, некоторые вели себя задиристо, пытались нагнать страх; кто-то выказывал силу и враждебность, как боксер на ринге, иные изображали безликих аппаратчиков, бесстрастно исполняющих инструкции, — но Лоример был не таков. Он стремился исключить любой намек на угрозу. Он вырядился так, чтобы своим видом — намеренно, продуманно — внушать доверие. Это была дорогая одежда, но она не должна была выглядеть опасной для людей, подобных Эдмунду или Ринтаулу, — либо напоминать о существовании чуждого мира, иных слоев общества, от которых исходила бы враждебность или обещание кары, — теоретически, они вообще не должны были заметить, как он одет. Таков, собственно, и был задуманный эффект подобного переодевания, а также основной принцип его личного и частного профессионального метода. Никто не подозревал о таком подходе Лоримера к делу (коллеги никогда не обсуждали свои методы и не делились опытом — это не было принято), а Хогга интересовали только результаты, ему было все равно, как именно достигнут успех.

Последовали теплые рукопожатия; Ринтаул оказался улыбчивым, бодрым, оживленным и компанейским, а Эдмунд держался более отстраненно и осторожно. Все заказали кофе, секретарше Присцилле было приказано на этот раз использовать кофеварку — никакого растворимого («Почувствуйте разницу»), — и Лоример принялся извиняться, обвиняя во всем чудовищные пробки на дорогах. Некоторое время, пока варился и сервировался кофе, они толковали на эту тему, а заодно детально обсуждали достоинства альтернативных маршрутов до Ист-Энда и из него.

— Дино живет в Эппинг-Форест, — сказал Ринтаул, указывая большим пальцем на товарища. — Смертоубийство, правда, Дино? Жуткие пробки. — Ринтаул находился в постоянном движении, будто никак не мог решить, какую позу удобнее принять, и потому пробовал их все. Лицевые мускулы были столь же подвижны, заметил Лоример: непонятно, собирается он улыбнуться или надуть губы, нахмуриться или выразить удивление?

— Шоссе М-11, да? Тоннель Блэкуолл? — спросил Лоример. — Наверное, чертовски достает. Каждый день — туда и обратно?

— Да, настоящий кошмар, — неохотно согласился Эдмунд, недовольно мотнув головой. Это был более резкий, медлительный, неповоротливый человек; заметно было, что в офисе он чувствует себя не вполне в своей тарелке. Из шикарных манжет тонкой полосатой рубашки неуклюже торчали широкие волосатые запястья; эспаньолка выглядела неопрятно, кожа вокруг нее была плохо выбрита, как будто он и отпустил ее лишь для виду, а отнюдь не из подлинного пристрастия к бородам.

— Что ж, — сказал Лоример, закругляя тему дорожного движения, — и все это пышный жизни карнавал. — В ответ раздались вежливые смешки. Лоример огрублял гласные, будто ругался, и в его произношении слышался намек на твердый приступ. Щелк, щелк — он раскрыл портфель. — Ну, господа, теперь поговорим о пожаре в «Федора-Палас»?

Скептицизм мешался с сожалениями (это был самый крупный на нынешний момент заказ фирмы), раздавались ритуальные проклятия настоящему сволочному, свинскому невезению, которое так часто сопутствует всем, кто занят строительным делом. («Поди-ка отыщи хороших водопроводчиков, — жаловался Эдмунд с неподдельной злостью и негодованием. — Их нет, они просто вымерли. Нигде не найти».) Лоример слушал, кивал, морщился, а потом сказал:

— В договоре есть статья о взыскании — десять штук за неделю просрочки.

Последовала пауза. Затем Эдмунд, чуть поспешно и слегка вызывающе, заявил:

— Мы успевали к сроку.

— Это уж чересчур, — сочувственно проговорил Лоример, — по-моему, чересчур суровые требования к такой работе.

— Чертовски верно подмечено, — с горечью ответил Ринтаул. — Но только так в наши дни и можно удержать за собой подобную работу. Из нас все соки выжимают по этой штрафной статье.

— Но это же бессмысленно: вам приходится работать так быстро, что нельзя при этом гарантировать качество, верно? — Лоример так и лучился сочувствием.

Ринтаул улыбнулся:

— Совершенно верно. И вот как все происходит. Ты изо всех сил надрываешься и успеваешь к сроку. А потом тебе начинают трахать мозги из-за пустяков: «То не так, это не так». И отказываются выплачивать последний взнос. — Он повернулся к Эдмунду. — Сколько раз мы не получали всего, что нам причиталось? Последние три раза?

— Четыре.

— Вот видите. Нас просто достали. К стенке прижали.

Лоример сверился со своими записями.

— Вы говорите, что успевали к сроку и должны были все закончить к концу месяца.

— Железно.

— Абсолютно.

Лоример выдержал паузу.

— А что, если я замечу вам, что на самом деле вы опаздывали, причем существенно опаздывали?

— Мы немного запаздывали из-за этого треклятого турецкого мрамора, — отозвался Эдмунд, — но у нас есть официальная бумага об отсрочке. С этим порядок.

— А вот маркшейдеры утверждали, будто вам грозит штраф дней за десять-пятнадцать.

— Тот, кто вам это сказал, — произнес Ринтаул очень ровно, тихим голосом, — отъявленный врун.

Лоример ничего не ответил: ведь и молчание бывает красноречивым, молчание иногда действует подобно приливной волне, накатывающей на замок из песка. Ринтаул откинулся на спинку стула, сцепив руки за головой; Эдмунд сосредоточенно рассматривал свои колени. Лоример отложил записи в сторону.

— Благодарю вас, господа. Мне все представляется ясным. Не буду вас больше беспокоить.

— Я провожу вас, — предложил Ринтаул.

Возле магазина ковров Ринтаул повернулся спиной к ветру, запахнув плотнее пиджак, и подался к Лоримеру.

— Мистер Блэк, — сказал он с тихой яростью в голосе, — я все прекрасно понимаю. — Лоримеру показалось, что он расслышал под гнусавым ист-эндским выговором едва различимую западную картавость: быть может, отголосок прежней жизни Ринтаула где-нибудь в Девоне или Дорсете.

— Вот как? И что же вы понимаете, мистер Ринтаул?

— Я-то вас, страховщиков, знаю, — продолжал Ринтаул. — Вы просто не хотите платить — потому и морочите нас разговорами об этом пожаре, чтобы вам не пришлось платить по иску «Гейл-Арлекину». Мы успевали к сроку, мистер Блэк, мы никак не могли опоздать. Ведь от этого зависит наша жизнь, все наше благополучие. А вы вот можете все испортить, можете запросто нас погубить. Я вижу, что вы думаете, я же вижу, куда дело клонится… — Он снова улыбнулся. — Пожалуйста, не идите по этому пути, мистер Блэк. — В его голосе не чувствовалось мольбы, но Лоример был впечатлен: настолько убедительно звучали его слова.

— Боюсь, что не могу обсуждать с вами свой доклад, мистер Ринтаул. Как и вы, мы стараемся выполнять свою работу как можно профессиональнее.

Лоример с гудящей головой поехал прочь от извилистой и жалкой улицы, которую представляла собой Олд-Кент-роуд, прочь от этих огромных новых бензозаправок и парикмахерских-«юнисекс», от магазинов «кэш-н-кэрри», от шинно-колесных складов и караоке-пабов. «ДОМА СВОБОДНЫ» — говорили ему вывески, и повсюду вокруг он видел тому подтверждение. Он проезжал мимо лесоторговцев, авторемонтных мастерских, парков для грузовиков и закрытых складов электротоваров за пыльными решетками в сеточку, пока наконец не проехал тоннель под рекой и не вынырнул на северном берегу. Затем Лоример свернул на восток и отправился через Лаймхаус, Поплар и Саут-Бромли в Силвертаун. Он позвонил на работу, чтобы заранее договориться о встрече с Хоггом. Джанис сообщила ему, когда тот появится, а потом добавила:

— Мне тут позвонила Дженни, пиарщица из «Форта», насчет той рекламы. Они думают, что фамилия девушки, про которую ты спрашивал, — Малинверно. Флавия Малинверно. Могу по буквам продиктовать: Эф-Эль-Эй-Ви-Ай-Эй…

* * *

Лоример стоял в своей пустой гостиной, глядя в незанавешенное окно. Отсюда был ясно виден городской аэропорт за неспокойными серо-синими водами Альберт-Дока, а дальше, темнея на фоне неба, виднелись промышленные башни сахарного завода «Тейт энд Лайл»: множество труб испускали струйки дыма и пара, стальной Кракатау грозил извержением. Справа, вдалеке, высился огромный обелиск Канарской пристани, мигающий глаз на его вершине, словно маяк, сигналил ему через Каннингтаун, Лимут и Собачий остров. Свет вокруг был холодным и резким, горизонты — плоскими, будто их выровняли бульдозерами, отсутствовали дома, зато окрестности оплетали бетонные ленты-эстакады окружных дорог, начало шоссе М-11 и современные нагромождения железнодорожных рельсов и платформ Доклендс-Лайт, тянущихся на возвышении от Бектона до Каннингтауна. Все старое здесь быстро заменялось, вытеснялось новым. Казалось, здесь, на восточной окраине, возникает совершенно другой, новый город, пустой и плоский, сверкающий холодными просторами, с огромными, стоящими без дела, доками и резервуарами. Даже воздух здесь казался иным — более холодным, суровым, колючим до слез — не для малодушных или нерешительных. А еще дальше на восток, за газовыми и канализационными трубами, открывался вид на скопление багряных и темно-серых облаков — настоящий небесный пейзаж, целый материк из туч, несущийся на город, позолоченный нежно-лимонным светом со стороны устья реки. Наверное, подумал Лоример, снеговая туча примчалась прямо из Сибири.

Его небольшой дом, стоявший особняком посреди прямоугольника выровненной граблями грязи, был частью пробной застройки под названием «Деревня Альбион», задуманной неким оптимистичным строителем. На первом этаже располагались гараж, кухня и столовая, на втором — гостиная и спальня с ванной на лестничной площадке. А еще выше, на чердачном этаже, под черепичной крышей со световым люком, приютилась другая спальня со смежным душем; дневной свет поступал туда через мансардные окна. Здесь еще пахло краской, замазкой и строительной пылью, веревочный коврик медового цвета, постеленный совсем недавно, был усеян мусором. По обеим сторонам от дома, как своего рода обрамление, стояли шесть других домов «Деревни Альбион», все похожие, но — к чести архитектора — не одинаковые. Одни уже были заселены, окна других еще заклеивала строительная лента. Небольшая псевдокоммуна, ожидающая своих жильцов, со свежескошенной зеленой травкой и тонкими, трепещущими на ветру молодыми деревцами, по специальному проекту выстроенная на восточной окраине города, — очередное маленькое покушение на прежде безлюдные пустоши.

Все это принадлежало ему, было куплено и оплачено. Собственный домик в Силвертауне… Лоример принялся составлять список тех вещей, которые необходимы ему на первых порах, чтобы сделать дом пригодным для житья: кровать, простыни, подушки, одеяла, диван, кресло, письменный стол и стул, телевизор, проигрыватель, кастрюли со сковородками. Кухня уже была обставлена, никаких званых вечеринок не намечалось, поэтому достаточно будет каких-нибудь консервов и замороженной еды. Занавески? Пока он мог обойтись и символическими венецианскими жалюзи. Не помешала бы и какая-нибудь красивая настольная лампа, но для нее, по определению, требовался стол, а ему хотелось, чтобы дом оказался готов для вселения поскорее, но чтобы всякой суеты и отвлекающих поисков было как можно меньше. Зачем ему вообще понадобилась вторая жилплощадь? Хороший вопрос, Лоример. Как подстраховка, предположил он. Старая история.

Итак, ее зовут Флавия Малинверно. Само имя не могло оказаться лучше — не могло быть безупречнее. А как прикажете правильно произносить, мисс? Флавия? Или Флейвия?

* * *

Марлоб встретил его, размахивая газетой с заголовками, разоблачающими правительство, повернувшее на 180 градусов в налоговой и пенсионной политике.

— Кажется, снег собирается, — сказал Лоример.

— Этой стране, мать ее, необходима революция, приятель. Гнать всех метлой поганой — политиков, финансистов, жирных котов, чиновников, франтов этих, головастиков, телеперсонажей. Вздернуть их всех. Пусть нормальные люди всем заправляют. Труженики, вроде вас и меня. Такие, как мы. Жестокая и кровавая революция.

— Понимаю, о чем вы. Иногда…

— У меня есть для вас белые гвоздики, приятель, — нарочно припасены. Пятерочку. Спасибо.

* * *

На его двери, приклеенная ярким рождественским скотчем, висела сложенная записка. Она гласила:

«Дорогой мой Лоример, однажды, и это будет уже скоро, Юпитер станет Вашим. Большое Вам спасибо. Искренне Ваша, С.Х.».

Лоример почувствовал бесполезное раскаяние, перечитывая записку и взвешивая последствия своего великодушия. Если бы он не поторопился тогда… И все равно, он был уверен, что сделал «доброе дело». По крайней мере, казнь Юпитера откладывалась, и пес мог вновь есть с аппетитом.

В холле Лоример, верный ритуалу, по очереди возложил ладонь на каждый из трех шлемов, и неожиданно ему пришла в голову мысль — а что, если Иван согласится взять их, в порядке частичного обмена, вместо того древнегреческого? Быстрый подсчет их общей стоимости подсказал, что даже в этом случае ему будет далеко до нужной суммы, но тем не менее это могло стать ощутимым скачком к желанной цели. Приободрившись, Лоример включил проигрыватель, поставил компакт-диск с Кингом Джонсоном Адевейлом и его «Ghana Beat Millionaires» и налил себе маленькую стопку водки. Леди С. Хейг. Любопытно, он никогда раньше не задумывался о ее имени, — никогда даже в голову не приходило, что оно у нее имеется. «С.» — что бы это могло обозначать? Селия, Сандра, Сусанна, Синтия, Саломея? Имя юной девушки, образы 20-х и 30-х годов, оксфордские сумочки, яркие наряды, охота за трофеями, недозволенные уик-энды в провинциальных отелях на берегу реки… Водка подействовала, зажигательные ритмы заполнили квартиру приятным шумом, и Лоример позволил себе слегка улыбнуться, словно поздравляя себя самого.

 

Глава пятая

Лоример завел будильник, чтобы встать пораньше — так, для порядка, — а сам беспокойно ворочался и не мог уснуть до 4.45. Некоторое время он упорно читал, потом все-таки задремал, а в 7.00 проснулся, чувствуя тупую одурманенность. Он принял ванну, побрился, переменил постельное белье, а потом, как заведенный автомат, пропылесосил квартиру, протер все поверхности на кухне, отнес рубашки и нижнее белье в прачечную, два костюма в химчистку, зашел в банк и купил кое-какой еды в супермаркете «Шоппа-Сава» на Люпус-стрит. Эти приземленные холостяцкие хлопоты нисколько не удручали его; напротив, он видел в них горделивое свидетельство своей полной хозяйственной независимости. Что там Иоахим говорил Брамсу? Frei aber einsam — «Свободен, но одинок». Брамс был, пожалуй, величайшим холостяком в мировой истории, размышлял Лоример, выбирая фрезии на цветочном прилавке, только что установленном в «Шоппа-Саве». Брамс — с его гениальностью, его нерушимой верностью привычкам, неимоверным чувством достоинства и невыразимой скорбью. Вот это образец, вот к чему нужно стремиться. Продолжая размышлять, Лоример выбрал несколько лимонно-желтых арункул и отметил, что на продажу выставлены также высокие абрикосового цвета тюльпаны, разнообразные растения в горшках с очень яркой зеленью, папоротники, эвкалипты, перекати-поле, ящики с нарциссами по цене втрое меньшей, чем у Марлоба. Отличные запасы, подумал Лоример, — когда это сюда успели поставить цветочный ларек? Впрочем, гвоздик не было: они по-прежнему оставались монополией Марлоба.

У кассы он обернулся и оглядел терпеливые вереницы покупателей, ждущих своей очереди заплатить. Среди них не было ни одного знакомого лица, но у Лоримера вновь появилось странное ощущение, будто за ним наблюдают, — словно некто, кто его знает, затаился где-то невидимкой, играя с ним в прятки и гадая, сколько времени пройдет, прежде чем его обнаружат. Лоример помедлил немного у выхода, покупая газеты и журналы с лотка, но ни одно знакомое лицо так и не возникло.

Он решил позавтракать в ближайшем кафе «Матисс» («классическая британская кафешка» № 3). Там он заказал себе сэндвич с яичницей и беконом и капуччино и начал бегло просматривать увесистую кипу только что купленной прессы. Лоример предпочитал «Матисс» всем прочим кафе в это раннее время дня, до 11 часов, пока еще не набежал завтракать закупившийся в магазинах народ, пока здесь еще блестели чисто вымытые полы и было сравнительно не накурено. Он регулярно заходил сюда вот уже четыре года и иногда даже удостаивался приветственного кивка от какой-нибудь из официанток. Что примечательно, он их всех «пережил»: персонал в «Матиссе» сменялся с удивительной регулярностью. Сейчас он отметил, что мускулистая южноафриканская девушка все еще работает здесь, и мрачная румынка тоже. Он рассеянно гадал, уволилась ли та маленькая португалочка, вечно флиртовавшая с байкерами — состоятельными, затянутыми в кожу молодцами средних лет, уже пузатыми. Они собирались тут группками в определенные дни недели, пили кофе и любовались своими безупречными, сиявшими хромом «Харлеями», во всей красе припаркованными на мостовой напротив. Может быть, она и вправду ушла, а может, ей удалось заарканить и женить на себе кого-нибудь из этих тучных, зажиточных «вольных душ»? Действительно, он заметил новенькую, обслуживавшую переднюю половину кафе: смуглая — наверное, латиноамериканка, с длинными курчавыми волосами, тоненькой фигурой шестнадцатилетней девушки и лицом надменной дуэньи.

— Спасибо, — поблагодарил Лоример румынку, которая неожиданно плюхнула перед ним заказанный сэндвич. Она, как всегда, быстро удалилась, не проронив ни слова, только мотнув головой с иссиня-черными волосами.

Кафе «Матисс» было обязано своим названием репродукции одной-единственной картины художника — «Синей обнаженной» его позднего периода, висевшей на стене между женской и мужской уборными. Кухня здесь будто бы была итальянской, но в меню перечислялось множество типично английских блюд, вроде трески с картофельными чипсами, бараньих отбивных с жареной картошкой, яблочного пирога и заварного крема. По наблюдениям Лоримера, сейчас в этом заведении не работала ни одна итальянка, но, очевидно, именно итальянское влияние — возможно, чудом сохранившееся где-нибудь в полуподвальном помещении кухни, — благотворно сказывалось на превосходном качестве здешнего кофе. Он заказал еще капуччино и стал наблюдать за тем, как приходят и уходят посетители. В «Матиссе», кроме него, все поголовно курили — казалось, будто это непременное условие для всякого, сюда входящего. Официантки и прочий персонал курили в перерывах, а каждый посетитель, стар и млад, мужчины и женщины, усердно следовали их примеру, как будто нарочно использовали это место для того, чтобы накуриться всласть, а в остальное время не курили вовсе. Лоример огляделся вокруг, разглядывая персонажей, сидевших в разных уголках просторного и мрачноватого прямоугольного зала. Пара средних лет (стиль: восточноевропейские интеллектуалы), мужчина невероятно похож на Бертольта Брехта, оба в очках, оба в темных непромокаемых куртках на молнии. За другим столиком — четверо чахоточных хиппи: трое длинноволосых мужчин с жидкими бородками и девушка, явившаяся сама по себе, увешанная бусами, с татуировкой-цветком на горле. В одной из боковых кабинок сидела непременная парочка пропащих-заблудших — две девицы с белыми как мел лицами, одетые в черное, переговаривавшиеся яростным шепотом: слишком юные, в беде, лакомая добыча для сутенеров. А позади них курил крошечную трубку мужчина, смахивавший на члена Интернациональной бригады в годы гражданской войны в Испании, — со спутанными волосами, в огромных грязных башмаках, небритый, в рубашке без воротничка и мешковатом вельветовом костюме. У стойки курили и расплачивались две неестественно высокие девушки. Безгрудые, безбедрые, с лебедиными шеями и маленькими головками: модели, предположил Лоример. Должно быть, где-то поблизости модельное агентство — они вплывали и выплывали из «Матисса» целый день, эти долговязые странноватые барышни, не то чтобы красивые, а просто совершенно иначе сложенные, чем все остальные женщины в мире. Вдруг начинало казаться, что в продымленный зал «Матисса» проникает человеческая жизнь во всей ее пестроте; если долго здесь сидеть, то можно увидеть кого угодно — любой человеческий тип, любое порождение генофонда, бедняка и богача, сияющего счастьем и убитого горем. В этом и состояла, по мнению Лоримера, особенная изюминка данного заведения, его странная и стойкая притягательность. Ведь даже он сам, честно говоря, порой может стать объектом подобного праздного созерцания: а это что за тихий молодой человек в костюме в тонкую полоску? Кто он — журналист из популярного еженедельника? Адвокат? Дилер на рынке евробондов? — с его одеждой из химчистки и кипой свежей прессы.

* * *

— Может, выпьем чего-нибудь сегодня вечером? — предложил Торквил, приоткрыв дверь в кабинет Лоримера. Потом зашел внутрь с видом праздного гуляки, зачем-то дотронулся до рамы (Пауль Клее), оставив картину висеть чуть криво, потрогал листья цветов в горшках, побарабанил по плоской крышке ноутбука.

— Отличная мысль, — отозвался Лоример без особого энтузиазма.

— А где все? — спросил Торквил. — Не видел вас бог знает сколько. Ну и компания — кто в лес, кто по дрова.

— У нас каждый занят чем-то своим, — стал объяснять Лоример. — У всех разные дела. Димфна сейчас в Дубае, Шейн — в Эксетере, Иан — в Глазго…

— Сдается мне, нашей Димфне я совсем не нравлюсь, — вставил Торквил и ухмыльнулся. — Придется мне как-нибудь нести этот крест. А ты что делаешь?

— Да так, улаживаю кое-что, — ответил Лоример уклончиво: Хогг был категорически против того, чтобы подчиненные обсуждали между собой поручения.

— Мне тут Хогг дал закончить это дельце Дьюпри. Там, кажется, все ясно. Одна бумажная работа.

— Еще бы — теперь-то он мертв.

— Повесился, да?

— Такое случается. Люди думают, что их мир разрушен, — ну, и… — Он решил переменить тему. — Ну ладно, у меня скоро встреча с Хоггом. Так где встретимся?

— Давай в «Эль-Омбре-Гуапо»? Это на Кларкенуэлл-роуд, знаешь? В шесть?

— Хорошо, увидимся там.

— Не возражаешь, если я с собой кое-кого приведу?

* * *

Хогг — в шарфе и в пальто — стоял посреди оранжевого ковра.

— Я разве опоздал? — спросил Лоример озадаченно.

— Увидимся в Финсбери-Серкус, через десять минут. Я иду через черный ход. Подождешь пять минут, потом ступай через парадную дверь — и ни слова Хивер-Джейну.

Когда Лоример пришел в назначенное место, Хогг сидел на скамейке посреди овального скверика, возле лужайки для игры в шары. Выглядел он задумчивым — подбородок уперт в грудь, руки в карманах. Лоример сел рядом. Опрятный центральный парк окружали голые платаны, а театральным задником служили солидные, с пышным декором дома; кое-где в дверных проемах курили и дрожали от холода замерзшие рабочие. Старый добрый Сити, как говаривал Хогг, каким он был в дни величия, — за это он и любил Финсбери-Серкус.

Ярдах в двадцати от них какой-то мужчина искусно жонглировал тремя красными мячами, хотя поблизости никого не было. Лоример заметил, что Хогг как зачарованный наблюдает за жонглером, как будто никогда раньше не видел подобных фокусов.

— Чертовски здорово, — сказал Хогг. — Прямо завораживает. Ступай-ка, брось ему фунт, будь умницей.

Лоример сделал, как ему было велено, и уронил монетку в шерстяную шляпу, лежавшую на земле.

— Спасибо, приятель, — поблагодарил жонглер, а мячи продолжали летать по своим четко очерченным траекториям.

— Чертовски здорово! — через весь сквер прокричал Хогг жонглеру и сделал поощрительный жест. Потом Лоример увидел, как Хогг встает и удаляется, даже не кинув взгляда в его сторону. Вздохнув, Лоример торопливо пошел вслед за ним, но не нагнал даже и тогда, когда тот входил в какой-то современный паб, нелепо разместившийся на углу офисного квартала с хорошим видом на гигантскую коричневатую вафельницу Бродгейт-центра.

В пабе пахло пролитым пивом и вчерашним сигаретным дымом. Вдоль стены мигали и дребезжали, грохотали и пищали компьютерные игры с картинками кричащих цветов, призывно заманивая посетителей, а техно-бэрредж успешно состязался со звуками джазового оркестра, доносившимися непонятно откуда. Хоггу уже наливали пинту бледного пенистого лагера.

— Что будешь пить, Лоример?

— Минеральную воду. С газом.

— Ради бога, закажи что-нибудь человеческое.

— Ну, тогда половинку сидра.

— Бог ты мой. Лоример, я иногда в отчаяние прихожу.

Забрав выпивку, они ушли как можно дальше от верещавших и гудевших машин. Хогг четырьмя огромными глотками опустошил две трети своей пинты, вытер губы и закурил сигарету. Оба остались в пальто: в этой гнусной пивнушке вдобавок стояла страшная стужа.

— Ну, выкладывай, — велел Хогг.

— Обыкновенный поджог. Субподрядчики не успевали к сроку, им грозил большой штраф, вот они и устроили пожар в спортзале. Должно быть, он вышел из-под контроля. Вряд ли они собирались уничтожать пять этажей и все остальное.

— А дальше?

— А дальше, нет там убытка на двадцать семь миллионов фунтов. Конечно, я не эксперт в этом деле, но гостиница еще не действовала, даже достроена не была. Не понимаю, почему иск такой огромный.

Хогг запустил руку в карман пальто, вынул сложенную фотокопию и протянул ее Лоримеру.

— А потому, что этот объект застрахован на восемьдесят миллионов.

Лоример развернул копию подлинного страхового полиса, выданного «Фортом Надежным», и просмотрел ее. Он никак не мог разобрать подпись, стоявшую на последней странице, и ткнул в эти каракули:

— Кто это?

Хогг допил остатки пива и встал, собираясь заказать еще.

— Торквил Хивер-Джейн, — ответил он и направился к бару.

Вернулся он с пачкой чипсов (говядина с хреном) и новой пинтой пенистого пива. Он принялся неряшливо жевать чипсы, просыпав себе на пальто целую шрапнель крошек. Потом прополоскал лагером рот, изгоняя застрявшую в зубах пищу.

— Значит, Торквил завысил цифру.

— Аж зашкалило.

— Большая страховая премия. Они были готовы платить.

— Все было в ажуре, пока эти отморозки не устроили пожар.

— Это будет нелегко доказать, — сдержанно сказал Лоример. — Эти ребята, Ринтаул с Эдмундом… С ними почти безнадежно. Я бы сказал — «полуатомный» случай.

— Это не их проблема, вернее, — поправился Хогг, — давай сделаем так, чтобы это была проблема «Гейл-Арлекина». Передадим ход. Скажем, что подозреваем тут нечистую игру, и даже не почешемся.

— Ну, что-то же нам придется выплатить.

— Знаю! — рявкнул Хогг. — Если это что-то и близко не лежит к двадцати семи миллионам! Ты собьешь цену, Лоример.

— Я?

— Почему бы нет?

— Гм… Никогда не имел дела с такими цифрами. Речь же идет о миллионах фунтов.

— Надеюсь, что так, Лоример. Для тебя — высокая премия, сынок. Для «Джи-Джи-Эйч» — большой праздник. В «Форте Надежном» будут очень довольны.

Лоример ненадолго задумался.

— Ведь это Торквил все запорол, — проговорил Лоример, размышляя.

— Чудесная история, — ответил Хогг, почти веселясь, — а нам придется вытаскивать дитя из неопалимой купины.

Лоример по достоинству оценил и смешанную метафору, и употребление местоимения во множественном числе первого лица.

— Отправляйся в «Гейл-Арлекин», — сказал Хогг. — Скажешь им, что подозреваем поджог. Полиция, пожарные команды, инспекторы, слушания, судебные преследования. Все это может годами тянуться. Годами!

— Их это не обрадует.

— Это война, Лоример. Они это знают. И мы знаем.

— Они ведь выплатили огромный взнос.

— Ну, это же строительная компания. Сердце кровью обливается.

Несмотря на инстинктивную тревогу, Лоример почувствовал, как от подобного поворота событий сердце забилось чаще. Воспользовавшись потайной формулой, по которой вычислялся, оценивался и окончательно корректировался размер премиальных для оценщиков ущерба, Лоример прикинул, что в случае успеха ему светит шестизначная цифра. С другой стороны, его тревожил еще один вопрос.

— Мистер Хогг, — медленно начал он, — надеюсь, вы не станете возражать против такого вопроса… Почему после всего, что случилось, Торквил перешел работать в «Джи-Джи-Эйч»?

Хогг глотнул пива и шумно дохнул чем-то кислым.

— Потому, что сэр Саймон Шерифмур попросил меня об этом — как о личном одолжении.

— А с какой стати? Кто такой Торквил для сэра Саймона?

— Он его крестник.

— А-а.

— Вот так. Яснее ясного, верно?

— Как вы думаете, сэру Саймону что-то известно?

— Выпей-ка еще сидру, Лоример.

12. Профессионал. Хогг тебе говорит: «Это огромный мир, Лоример. Поразмысли-ка немного о таком понятии, как „вооруженные силы“. Это понятие включает в себя и армию, и флот, и военно-воздушные силы, да, кроме того, всевозможные вспомогательные службы вроде врачей, инженеров, поваров, санитаров, полиции и так далее. Эти крупные подразделения, в свою очередь, делятся на боевые группы, армейские корпуса, полки, фланги, батальоны, флотилии, эскадроны, отряды, звенья, взводы и тому подобное. Все это хорошо организовано, Лоример, все выверено и отлажено, все честно и ясно, как теплая белая булка, нарезанная ломтями. Все продумано, чтобы каждому легко было сориентироваться.

Но в этих твоих вооруженных силах есть и элитные профессиональные единицы. Они крайне немногочисленны, процедура отбора жесткая, требования очень высокие. Отсев большой. Выбор здесь чрезвычайно важен, абсолютно верен, и членство строго ограничено. Эс-Эй-Эс, Эс-Би-Эс, Морское ведомство, всякие секретные бомбардировщики, шпионские самолеты, саботажники, всякие ФБР и МИ-5, агенты и разведчики. Их всех окутывает тайна, Лоример, как покрывало. Все мы слышали о них, но если вдуматься, то мы, черт возьми, почти ничего о них толком не знаем. А почему так происходит? Потому что они выполняют очень важную работу — работу жизненной важности. Скрытые спецоперации. Контрразведка, пресечение мятежей. И это тоже часть широкого понятия „вооруженные силы“, — да-да, это их крошечный под-под-подраздел, вдобавок (и об этом не следует забывать) один из смертоноснейших и самых сильнодействующих элементов вооруженных сил.

И это — мы, Лоример. Такая аналогия помогает многое понять. Подобно им, мы тоже профессионалы — профессиональные оценщики ущерба. Всякому в том большом, правильном мире известно, чем занимается оценщик ущерба. Но — как и в случае с элитными подразделениями — никто по-настоящему не догадывается, в чем суть нашей работы. Зато этот большой мир нуждается в нас. О да. Точно так же, как вооруженные силы в известных обстоятельствах вынуждены полагаться на Эс-Эй-Эс, или изготовителей бомб, или наемных убийц. Видишь ли, только мы способны выполнять определенную работу — трудную работу, деликатную работу, тайную работу. И вот тут-то приглашают нас, профессиональных оценщиков ущерба».

Книга преображения

* * *

— Мистер Ринтаул?

— Да.

— Это Лоример Блэк из «Джи-Джи-Эйч».

— Ах да. Как дела?

— Отлично. Думаю, мне следует вас известить, что мы собираемся опротестовать страховой иск «Федора-Палас».

— Ах, вот как… — Ринтаул помолчал. — А какое отношение это имеет ко мне?

— Самое прямое отношение.

— Не понимаю.

— Вы подожгли гостиницу, потому что не хотели выплачивать штраф за просрочку.

— Ложь! Гнусная ложь!

— Мы собираемся опротестовать иск «Гейл-Арлекину» на основании вашего поджога.

Молчание.

— Я просто подумал, что было бы правильно поставить вас в известность.

— Я убью тебя, Блэк. Убью как собаку. Ни слова — или я убью тебя.

— Наш разговор записан на пленку.

Мистер Ринтаул швырнул трубку, и Лоример положил свою. Руки у него слегка дрожали. Сколько раз на этой работе ему приходилось слышать подобные угрозы — раз шесть или семь, не меньше, — но они по-прежнему выводили его из равновесия. Он вынул кассету из автоответчика и сунул ее в конверт, сделав пометку: «„Федора-Палас“. Ринтаул. Угроза расправы». Теперь она отправится этажом выше, к Джанис, в основную папку, хранившуюся у Хогга в кабинете. В записанном разговоре Ринтаул открыто не сознавался в совершенном поджоге, так что запись не сможет служить законным свидетельством — она ведь не изобличала его напрямую. Зато обещание убить было недвусмысленным, и Лоример надеялся, что это избавит его от опасности — во всяком случае, раньше так всегда бывало. Когда люди знают, что разговор записан, то вовремя одумываются. Весьма полезный способ застраховаться от неприятностей.

92. Два типа сна. Из разговоров с Аланом я узнал, что существует два типа сна: «быстрый» сон, или сон с быстрым движением глаз (БДГ), и «медленный» сон, или сон без БДГ. Сон с БДГ парадоксален, сон без БДГ ортодоксален. Изучив мои ЭЭГ, Алан сказал, что у меня гораздо чаще нормы бывает сон с БДГ, а это, по его словам, делает меня и впрямь парадоксальной личностью.

Рассказал он мне и о стадиях сна с БДГ. Стадия первая: засыпание. Стадия вторая: сон становится глубже, ЭЭГ показывает изменения, видны скачки, комплексы К, но ты все еще восприимчив к внешним раздражителям, твоя мозговая деятельность принимает форму коротких последовательных волн. Стадия третья и четвертая погружают тебя еще глубже, бдительность ослабевает, наступает так называемый «глубокий сон». Мы считаем, сказал Алан, что эта вот фаза глубокого сна жизненно необходима для восстановления организма. А сон с БДГ нужен для восстановления мозга.

Книга преображения

«Эль-Омбре-Гуапо» был просторным баром-тапас прямо возле Кларкенуэлл-роуд, выложенным листами старательно смятой нержавеющей стали. Пол тоже был из нержавейки, а с высоких балок свисали на цепях горизонтально расположенные обломки Берлинской стены, создавая принципиально новый вид подвесного потолка. Персонал был выряжен в серые робы со множеством молний (вроде тех, что носят боевые летчики-истребители), и на полную громкость играла агрессивная, беспощадная музыка. Здесь обычно толпились молодые журналисты из широкополосных газет, пишущие для страниц моды, а также трейдеры, имевшие дело с фьючерсами и производными исками, — и Лоримеру показалось, что Торквил выбрал странное место.

Между тем Торквил уже сидел возле бара с наполовину осушенным стаканом — виски, судя по запаху у него изо рта. Он предложил Лоримеру сигарету и встретил вежливый отказ. Лоример заказал себе тройную водку с содовой, и побольше льда, — последние слова Ринтаула все еще звучали у него в голове.

— Ладно, значит, ты не куришь, — недоверчиво проговорил Торквил. — А почему? Все же курят.

— Ну, не все. Две трети людей не курят.

— Ерунда. Вся статистика о курении врет — уверяю тебя, Лоример. Во всем мире, правительства всех стран врут об этом — они просто вынуждены врать. Курение распространяется все шире, что их устраивает, хотя они и не осмеливаются это признавать. Вот они и раздувают по привычке цифры. А ты только погляди вокруг.

— Может, ты и прав, — сдался Лоример. Действительно, из полусотни людей, собравшихся в «Эль-Омбре-Гуапо», 90 % курили, а остальные 10 %, похоже, собирались закурить с минуты на минуту, шаря в карманах или сумочках в поисках сигарет.

— Как прошел день? — поинтересовался Торквил, щелкая зажигалкой. — Надеюсь, веселее, чем у меня.

— Да все по-старому.

— Что?

— Все по-старому! — Лоример повысил голос почти до крика. Из-за оглушительной музыки всем здесь приходилось кричать.

— Уверяю тебя, Лоример: если бы не деньги, я бы пулей из этой игры вылетел.

Торквил, заказав себе еще виски и тарелку крокетов, принялся быстро поглощать их, не делая попыток угостить Лоримера.

— Сегодня — никакого ужина для Торквила, — сказал он, нагнувшись поближе. — Бинни у своих мамы с папой.

— Бинни?

— Моя дорогая женушка.

— В Глостершире?

— Именно.

— И дети с ней?

— Они все, слава богу, в пансионах.

— А мне казалось, твоему младшему всего семь.

— Да. Он в подготовительной школе в Аскоте. Но на выходные приезжает домой.

— Ну и чудесно.

— По правде сказать, не все так чудесно. — Торквил нахмурился. — Его это немного расстраивает. Начал писать в постель. Никак не может справиться. Я твержу Бинни, что все это из-за дурацких приездов домой. Он, видите ли, не хочет возвращаться обратно. А я говорю, надо смириться.

Лоример бросил взгляд на часы.

— Ну, мне уже…

— А вот и она.

Лоример обернулся и увидел, как сквозь шумную толпу осторожно пробирается молодая девушка, лет двадцати с небольшим, в замшевом пальто, застегнутом до самой шеи. У нее были редкие соломенные волосы и густо накрашенные глаза. Кого-то она ему смутно напоминала.

— Лоример, это Ирина. Ирина — юный Лоример, мой коллега.

Лоример пожал ее слабую руку, стараясь не очень таращиться, но в то же время усиленно припоминая, где мог ее видеть. Ну конечно же: официантка из заведения «У Чолмондли».

— Ты не помнишь Лоримера?

— Кажется, нет. Как дела?

Торквил не ответил и отвернулся, чтобы заказать ей пива. Тогда Лоример напомнил девушке о том, где они виделись в первый раз, и задал из вежливости несколько вопросов. Оказалось, что Ирина — русская, а здесь занимается музыкой. Оказалось, что Торквил обещал ей как-то помочь с заявлением о разрешении на работу. Она приняла у Торквила предложенную сигарету и, прикуривая, низко наклонила голову. Выпустила дым в потолок и неловко отставила сигарету, в другой руке зажав бутылку пива. Лоример почувствовал, как меланхоличное настроение этой девушки передается ему. Потом она что-то произнесла, но ни Лоример, ни Торквил ее не расслышали.

— Что?

— Я говорю — здесь очень мило, — прокричала она. — А где тут дамская комната?

Она ушла искать уборную, и Торквил проводил ее взглядом, а потом ухмыльнулся Лоримеру и склонился к нему, неприятно приблизив рот к уху.

— Мне показалось, что я тогда за обедом слишком уж придирался к ней, — стал объяснять Торквил. — И вот, на следующий день я туда вернулся, чтобы извиниться, а потом предложил ей сходить вместе куда-нибудь выпить. Она флейтистка, кажется. Наверное, у нее такие крепкие, податливые губы.

— Она довольно мила. Есть в ней что-то очень грустное.

— Чушь! Слушай, Лоример, а ты не против теперь свалить, а? Думаю, я прилично поступил. Скажу, что тебя срочно вызвали.

— Да мне действительно пора.

Он с облегчением выбрался из бара, но Торквил снова нагнал его у выхода.

— Ах да, чуть не забыл, — сказал он. — Что ты делаешь в следующие выходные? Приезжай к нам пообедать в субботу, а останешься на ночь. И привози с собой клюшки для гольфа.

— Я не играю в гольф. И вообще, я…

— Я попрошу Биннз черкнуть тебе пару строк со всякими подробностями. Это недалеко, в Хертфорд-шире. — Торквил приятельски похлопал Лоримера по плечу и стал пробираться обратно к стойке бара. Там, выпутываясь из своего замшевого пальто, его уже ждала Ирина. В голубоватом освещении «Эль-Омбре-Гуапо» Лоример разглядел ее бледные руки и бледные плечи, белые как соль.

 

Глава шестая

В ту ночь Лоример спал плохо — даже по собственным заниженным меркам. Алан заверил его, что в институте никого, кроме него, нет, а обычно такие заверения помогали. Следуя Алановым наставлениям, Лоример долго пытался сосредоточиться на сложной и богатой событиями жизни Жерара де Нерваля, однако мозг упрямо отказывался повиноваться, и мысли лихорадочно перескакивали с образа Флавии Малинверно на предстоящие переговоры с «Гейл-Арлекином». Он вновь усилием воли обращался мыслями к несчастному, измученному Жерару и его безнадежной любви к актрисе Дженни Колон. Однажды, морозной зимней ночью — 25 января 1855 года — де Нерваль повесился. О фактах подобного рода в биографиях читаешь довольно хладнокровно — если сам никогда собственными глазами не видел висельника. Мистер Дьюпри, Жерар де Нерваль. Рю де ла Вьей Лантерн — там он повесился, наверное, на какой-то решетке… Дженни Колон порвала с Нервалем и вышла за флейтиста. Ирина — тоже флейтистка… Совпадения это или знамения? Тонкие параллели… Существует фотография Нерваля (работы Надара), снятая незадолго до его смерти: никогда не видел более изможденного, опустошенного лица… Visage burine — сказали бы французы, — на нем высечена история горя и моральных страданий длиной в целую жизнь… Должно быть, где-то здесь Лоример все-таки уснул, потому что ему привиделся сон — сон про Флавию и Ринтаула. Оказывается, это Ринтаул, взъерошенный и угрюмый, ждал ее в своем шикарном доме с мощеным двором, Ринтаул мчался в объятия Флавии…

Лоример пробудился и старательно описал увиденное в дневнике сновидений, лежавшем у него в изголовье. Потом он опять ненадолго забылся и задремал, но его ум то и дело вновь возвращался к прагматичным деталям работы — например, нужно ли потратить побольше времени на прощупывание «Гейл-Арлекина» или можно смело вступать в игру и импровизировать. Примерно в 4.30 Лоример заварил себе крепкого чаю — два пакетика на чашку, подержал три минуты, — а потом непонятно как проспал целый час без сновидений.

— Только одно сновидение, — сказал наутро Алан, не скрывая разочарования.

— У меня сейчас в голове столько всего вертится, — запротестовал Лоример. — Скажи еще спасибо, что я вообще уснул, что хоть что-то вышло. Боже мой.

— Этот малый, — Алан заглянул в дневник снов, — Ринтаул, — ты его недолюбливаешь?

— Пожалуй, это он меня недолюбливает. Угрожал разделаться со мной.

— Любопытно. А разве ты не мог убрать его из сна, устранить эту фигуру возмездия?

— Это же не было прозрачное сновидение, Алан.

— А что за девушка? Ты с ней знаком?

— Я видел ее в такси. Она снималась в рекламе для телевидения. Я разузнал ее имя.

— А ты не мог сексуально вторгнуться в этот сон?

— Я же говорю тебе, Алан, это не было прозрачное сновидение! Вот уж чего я хотел бы меньше всего — это увидеть Кеннета Ринтаула в объятиях этой девушки, Флавии Малинверно.

— Вот черт! Черт всех подери! Какие многообещающие элементы, Лоример! В следующий раз сосредоточься на них.

— Я изо всех сил пытался думать о Нервале, как ты велел.

— В следующий раз можешь оставить своего Нерваля на скамейке в метро. Я хочу, чтобы в следующий раз ты фантазировал об этой девушке. Пусть это будут безудержные сексуальные фантазии, сколь угодно извращенные. Ты сегодня ночью сможешь прийти?

Лоример ответил, что нет. Он уже начинал сомневаться в этой Алановой программе прозрачных сновидений. Поначалу-то все выглядело весьма заманчиво, но теперь казалось, что никакой пользы нет и не будет. У чутко спящих, уверял Алан, бывает на 50 % больше прозрачных сновидений, чем у обычных людей, а еще он утверждал, что в механизме прозрачных сновидений — то есть в том способе, которым сновидец контролирует их и на них влияет, — как раз и скрыта разгадка нарушений его сна. Но в этом месте его теория становилась несколько туманной, звенья в цепи причинности размыкались, и Лоример переставал понимать, о чем Алан толкует, — уж слишком непонятным был его жаргон. А что раздражало больше всего — после шести недель участия в программе института Лоримеру стало совершенно ясно, что доктора Алана Кенбарри куда больше интересовала сновидческая часть исследований, а отнюдь не целительный результат.

— Тебе же на самом деле наплевать — сплю я когда-нибудь нормально или нет? — обвинял его Лоример.

— Глупости, — энергично возражал Алан. — Если в конце концов ты не будешь спать нормально, то моя работа бессмысленна: в этом-то вся соль.

Это оптимистичное заверение приободрило Лоримера, и, проходя вместе с Аланом через институтское здание, он даже воспрял духом. В коридорах мыли и начищали полы, и воздух сотрясался от жалобного гула включенных машин. Доносился и свежий запах общепита из какой-то столовой или буфета; возле вращающихся дверей уже безмолвно собрались первые заспанные длинноволосые студенты, потягивавшие сладкую колу из своих двухлитровых бутылок и терпеливо крутившие в пальцах тонкие сигареты.

— Откуда же у тебя такая уверенность, Алан, что все это сработает? — спросил Лоример: к нему снова вернулся скептицизм. — Я-то в этом не уверен, совсем не уверен.

— Я вижу знаки, — загадочно ответил тот. — Ты мой лучший пациент из чутко спящих, Лоример. Семь добротных прозрачных сновидений за пять недель.

— За шесть.

— Уже шесть недель прошло? Не расстраивай меня, сынок. Не бросай меня на полном ходу.

— Да, но я…

— Как только я выясню спусковые механизмы твоих прозрачных сновидений, ты будешь хохотать. Врачу, исцелися сам, — вроде того. — Алан улыбнулся. — Возвращайся поскорее, мы на пороге великих открытий, дитя мое. Прислушайся к моим словам.

* * *

Было какое-то неестественно хмурое утро — казалось, тяжелые облака уселись прямо над крышами ближайших домов, всего футах в пятидесяти, и никуда не собирались двигаться. Облака эти не сулили ни снега, ни дождя, но дневной свет — необычайно тусклый для этого часа, будто вымученный и блеклый — окутывал все вокруг своей серостью. Может, я страдаю от «бессолницы», или как там это называется — синдром сезонной нехватки солнечного света, подумал Лоример, забираясь в машину. Может, стоит посидеть часок перед мощной кварцевой лампой — так вроде бы поступают скандинавы, чтобы сбросить оцепенение зимней спячки, и поток ультрафиолета разгоняет всю их зимнюю мерехлюндию?.. Хорошо еще, что дождь не идет.

Возвращаясь к себе в Пимлико — вверх по Черч-стрит и Крик-роуд, затем через реку по мосту Тауэр-Бридж, далее по Лоуэр-Темз-стрит, через Парламент-сквер до Воксхолл-Бридж-роуд, — Лоример снова задумался о том, насколько заслуживает доверия и имеет смысл Аланова программа. Правда, все было солидно, если не сказать внушительно, обставлено: лаборатория сна и контрольные машины были оплачены неким исследовательским фондом при Министерстве образования; у Алана имелись два ассистента-аспиранта, которые собирали и обрабатывали данные; вдобавок у него был подписан договор с университетским издательством на написание книги — Timor Mortis: Феномен Прозрачных Сновидений (рабочее название). Шепотом ходили даже слухи о документальном телефильме. И все же Лоримеру никак не удавалось избавиться от досадного ощущения: для Алана он всего лишь любопытный экземпляр, наглядная иллюстрация симптомов. Он чувствовал себя порой крысой в лабиринте психиатра, или слюноточивой собакой Павлова, или шимпанзе, которого обрызгивают духами или лосьонами после бритья. В глубине-то души Алану совершенно наплевать на его тревожные ночи; для него-то, если вдуматься, наоборот — чем хуже, тем лучше.

У парадной двери дома на Люпус-Крезнт с леди Хейг оживленно беседовал какой-то худой чернокожий человек, в толстых, как канаты, дредлоках до самого пояса. Его представили как Найджела — а, тот растаман из дома № 20, догадался Лоример, который приносил мульчу. Леди Хейг объяснила, что подумывает о травяном бордюрчике, а Найджел знает, где раздобыть отличный компост. Оказалось, что Найджел работает в садово-парковом департаменте Вестминстерского совета и ухаживает за немногочисленными скверами, еще сохранившимися в Пимлико (Экклстон, Уорик, Сент-Джорджес, Винсент), заботится об окрестных клумбах и придорожных насаждениях. Он довольно мил и дружелюбен, подумал Лоример, поднимаясь по лестнице в квартиру, и сказал себе, что надо бы наконец оставить привычку подозрительно относиться ко всем, кто работает в городских парковых департаментах. Ведь это несправедливо: одно гнилое яблоко еще не портит бочку. В конце концов, не все же муниципальные садовники такие, как Синбад Финглтон.

54. Дом в Крое. Я уехал в Шотландию, чтобы уйти из дома, чтобы побыть одному и — наверное, как в таких случаях говорится, — чтобы найти самого себя. Единственное, что я знал, окончив школу, — это что мне нужно уехать далеко-далеко — как можно дальше от Фулэма и от семейства Блоков. Поэтому я стал искать самое удаленное высшее заведение в стране, предлагавшее курс обучения, который бы меня устраивал, и вскоре остановил свой выбор на Северокаледонском институте науки и техники: мне идеально подходили и его географическое расположение, и академические условия. Я сел в поезд и, с удовольствием проехав шестьсот миль на север, очутился в опрятном и чистом городе Инвернессе — с его замком, собором и прозрачной мелкой речушкой, окруженной розовыми холмами. Это был предел моих желаний в ту пору.

Во втором семестре я потерял невинность с Джойс Маккимми — зрелой студенткой (лет двадцати пяти), которая посещала тот же семинар по истории искусства, что и я. Джойс была румянолицая, неряшливая рыжеволосая девушка, выглядевшая весьма самоуверенной, хотя на деле все было точно наоборот: на семинарах она отвечала на вопросы неуверенным тихим голосом, который вскоре переходил в приглушенный шепот, а иногда и вовсе становился неслышным, так что нам приходилось изо всех сил напрягать слух — или вообще по-своему перетолковывать ее полумолчание и самим додумывать ее оборванные предложения. Она носила мешковатые одеяния в самых невероятных сочетаниях — например, длинные кружевные юбки с трениками в обтяжку и нейлоновым анораком, а летом ходила в мужском жилете на голое тело, в синих велосипедных штанах и резиновых сандалиях на босу ногу, из которых выглядывали пыльные пятки. У нее был трехлетний ребенок — мальчик по имени Зейн, в течение учебного года живший у ее матери в Стоунхейвене. Учась в колледже, она снимала довольно большой дом в деревушке Крой и сдавала комнаты странноватому контингенту жильцов.

Как и многие застенчивые люди, Джойс находила утешение в алкоголе, и мы впервые сошлись, напившись на чьей-то вечеринке (дело было в задней комнате). Потом мы на автобусе поехали в Крой, и следующие три дня я провел там. По-видимому, у Джойс водилось больше денег, чем у остальных студентов (пособие на ребенка? алименты от отсутствующего отца Зейна?), и это давало ей возможность снимать дом, которым она заправляла — что удивительно — как своего рода ханжески строгой коммуной. Было четко расписано, кто когда моет посуду, поощрялась утилизация мусора, в общем холодильнике стояли бутылки с молоком и всякая всячина в баночках из-под кофе с аккуратно подписанными ярлычками. Кроме того, Джойс терпимо относилась к любовным связям, употреблению алкоголя и наркотиков в своем доме. В центре заведенного домашнего порядка был ужин, подававшийся ровно в восемь вечера, и всем домочадцам, находившимся в это время дома, полагалось на нем присутствовать. Помимо сменявшихся временных жильцов имелось и прочное «ядро» из бессменных завсегдатаев, среди которых были два луноликих брата с острова Мулл — Лахлан и Мердо, японка-аспирантка по имени Джанко (она изучала «жизненные науки» и с этой загадочной целью проводила по многу дней в открытом море, на рыбацких судах, подсчитывая и анализируя улов), кузина Джойс — Шона (худая, гибкая, неразборчивая в связях) и Синбад Финглтон — бестолковый, безмозглый сын местного помещика, недавно исключенный из средней школы с одной только оценкой по биологии в аттестате, работавший теперь в Муниципальном парковом департаменте при Инвернесском городском совете. К некоторому своему удивлению, я обнаружил, что мне нравится нехитрая компания Джойс и любопытный распорядок жизни в доме в Крое, с его смесью распущенности и четкого режима, и я проводил куда больше времени там, нежели в одиночестве, в своей тесной комнатке студенческого общежития, откуда открывался невзрачный вид на грязные футбольные поля и на непроницаемо-темную зелень поросших соснами дальних холмов.

Книга преображения

«Гейл-Арлекин Пи-Эл-Си» размещался в новом здании из гранита и полированной стали, неподалеку от Холборна. В вестибюле висели абстрактные картины и росли в кадках темные деревья — пальмы, папоротники и плакучие смоковницы. Охранники в униформе восседали позади грубо обтесанного сланцевого помоста в форме зиккурата. Арлекин, символ фирмы, был ненавязчиво представлен на полотнах, висевших на стенах, — различные вариации Арлекина, созданные выдающимися современными художниками, двух из которых Лоример даже смог опознать сквозь зеркальное стекло, с улицы. Да, дело предстоит нелегкое, подумал он, слегка вздрагивая от дурного предчувствия: все здесь пахло деньгами и респектабельностью, отдавало явными признаками солидности, состоятельности и успеха.

Лоример сверился с записной книжкой: Джонатан Л. Гейл, председатель и директор-распорядитель, и Франсис Хоум, финансовый директор (наверняка произносится как «хьюм») — два человека, с которыми ему предстояло увидеться, — отнюдь не ровня Дино Эдмунду и Кенни Ринтаулу, приходилось признать; но приходилось также признать, что порой такие вот утонченные типы кого угодно заткнут за пояс по части алчности и продажности. Он повернулся и зашагал в сторону Ковент-Гарден, стараясь изгнать из мыслей тревогу: встреча была назначена на завтра, а предварительных сведений он раздобыл уже достаточно. С этим заданием нужно было справиться без сучка и задоринки, чтобы все было ловко и гладко — так выражались в «Джи-Джи-Эйч», — так же ловко и гладко, как выскакивает новорожденное дитя из утробы, невинное и незапятнанное.

В его отсутствие звонила Стелла, оставила сообщение на автоответчике: не могут ли они увидеться втроем, вместе с Барбудой, никак иначе, в Ковент-Гарден и позавтракать перед походом за покупками? В ее голосе слышались какие-то особые нотки — она не столько просила об этом свидании, сколько настаивала на нем оправдывающимся тоном. Лоример рассеянно подивился, что бы это значило, но постарался отогнать дурные предчувствия: его будущее и так затуманивали всякие предчувствия — нужно же оставить себе хоть какой-то просвет.

Спустившись по широкой круговой лестнице в огромное полуподвальное помещение «Алькасара», Лоример понял, что пришел слишком рано. За просторным подковообразным баром только расставляли столы, раздавался грохот и звон стаканов и бутылок, которые ставили на полки или швыряли в ячейки сушилки, как снаряды в пушки, готовясь к дневной атаке. Бармен (бритая голова, маленькая борода) выглянул из-за витрины-холодильника и сказал:

— Подойду через пару минут, шеф.

Лоример уселся на табуретку возле стойки, отпил глоток томатного сока и выбрал себе газету из лежавшей рядом кипы, предназначенной для посетителей. Он задумался, что было в этом помещении раньше, до нынешнего воплощения в виде бара-ресторана «Алькасар». Возможно, здесь находился разорившийся бар-ресторан, или ночной клуб, или складское помещение. Впрочем, потолок достаточно высокий и изящно вылепленный, карниз выделен светло-зеленым и темно-синим. Лоримеру нравилось бывать в таких заведениях в те часы, когда они только готовились к дневному наплыву клиентов. Он стал наблюдать за молодым парнем в костюме, но без галстука, с номером «Спортинг лайф» в руках, который вошел вразвалку, заказал бутылку шампанского и один бокал. Да он выглядит еще более усталым, чем я, подумал Лоример. Может быть, он тоже чутко спит? Может, рассказать ему об Институте прозрачных сновидений, свести его с Аланом Кенбарри, помочь избавиться от нарушений сна? Потом не спеша вошли еще двое молодых людей, щеголевато одетых — тоже в костюмах, но выглядели они в этой строгой одежде как-то странно, как будто их тела больше привыкли к шортам и тренировочным штанам, майкам и спортивным костюмам. Они заказали себе по пинте самого крепкого лагера с капелькой лимонной водки — любопытная вариация какой-то старой темы, подумал Лоример, мысленно делая пометку — самому как-нибудь попробовать такую смесь, когда почувствует, что окончательно дошел до точки. Вошло японское семейство — пожилые родители с дочерьми-подростками, попросившие, чтобы им немедленно принесли обед — в такую-то нелепую рань! Понемногу «Алькасар» приноравливался ко все новым посетителям: включили музыку, убрали со стойки пустые клети из-под бутылок, четвертовали последние лимоны. Две молодые женщины с холодными лицами и резкой косметикой (стиль: берлинское кабаре 1920-х годов) заняли места за кованой железной «кафедрой» возле входа в ресторан и стали хмуро, с видом криптологов, близких к разгадке шифра, изучать журнал записей. К Спортинг Лайф подсел приятель, заказавший себе отдельную бутылку шампанского. Лоример взглянул на часы: Стелла назначила встречу на 12.45 — 1.00, стол, она говорила, заказан на ее имя, — и Лоример уже подумывал, не следует ли ему, учитывая чопорное поведение обоих посетителей, подтвердить, что, по крайней мере, один…

Вошла Флавия Малинверно.

Вошла Флавия Малинверно, и в ушах у него раздался шум пенной волны, с шелестом набегающей на песчаный берег. Забавно, как неестественный жар вдруг проник в отдельные участки его тела — краешки ноздрей, кожистые перепонки между пальцами. На мгновенье он ощутил глупый порыв — отвернуться, но в следующий же миг вспомнил, что она-то его не узнает в лицо, не выделит из толпы. И вот, исподтишка, с невинным видом, слегка раскачиваясь на своей упругой табуретке, Лоример принялся наблюдать за ней поверх газеты. За тем, как она перемолвилась словом с ледяными девицами у входа, как села возле стойки бара в дальнем углу и заказала какую-то выпивку. С кем-то встречается? Очевидно. Пришла заранее, как и я, — сверхпунктуальна, хороший признак. Он нарочито зашуршал газетой, развернул ее, расправил непослушную страницу. Поразительное совпадение. Подумать только. Живьем. Немного расслабившись, он стал вбирать, впивать, впечатывать ее образ навечно в свою память.

Она была высокой — правильно, отлично, — стройной, на ней было все черное, разных оттенков и фактуры. Черная кожаная куртка, свитер, черный шарф или платок. Лицо? Круглое, с мягкими, ровными очертаниями. Все в ней казалось чистым и опрятным. Волосы с пробором, прямые, довольно короткие — остриженные на уровне линии подбородка, блестящие темные волосы, каштановые с медно-красным отливом — что-то вроде хны? Перед ней на столе лежал пухлый кожаный ежедневник, пачка сигарет и тускло-серебристая зажигалка. А вот и ее заказ — большой бокал желтоватого вина. Она пьет, но не закуривает, любопытно. Есть в ней что-то мальчишеское. Плоские черные ковбойские сапоги, маленькие скошенные кубинские каблуки. Черные джинсы. Она огляделась по сторонам, и Лоример ощутил, как ее взгляд коснулся его, словно световой луч от маяка, и скользнул дальше.

Он ослабил галстучный узел — совсем чуть-чуть — и прошелся пальцами по волосам, слегка взъерошивая их. А потом, к собственному изумлению, обнаружил, что направляется в другой конец зала, к ней. У него в ухе звучал чей-то голос — это внутреннее «я» кричало ему: «Ты что, совсем с ума, на хрен, спятил?» Но он тут же услышал собственный голос, спокойно спрашивающий:

— Простите, вы случайно не Флейвия Малинверно?

— Нет.

— Ах, извините, я подумал…

— Я Флавия Малинверно.

Ага. Все-таки Флавия, а не Флейвия. Идиот. Болван.

— Простите за беспокойство, — продолжал он, — но я вчера ночью видел вас по телевизору, и вот…

— В «Плейбое западного мира»?

Что за черт?.. Ну же, быстрее.

— Да нет, в рекламном ролике. В рекламе «Форта Надежного». Это та… реклама, где вы снимались.

— A-а, это. — Она нахмурилась. Лоример сразу же влюбился в этот хмурый взгляд. Серьезный, прямодушный изгиб лба, брови сходятся посередине, выражая огромные сомнения. И подозрение.

— Тогда откуда вы знаете мое имя? — спросила она. — Не думаю, чтобы в рекламе давали титры. Так откуда?

О, боже.

— Я… э-э… Понимаете, я работаю в «Форте Надежном», в отделе рекламы и маркетинга. У нас был просмотр, презентация. Гм… Я обычно все запоминаю — имена, даты. А вчера ночью увидел этот ролик по кабельному и подумал — как это здорово…

— У вас есть с собой часы?

— Пять минут второго. — Он разглядел, что глаза у нее темные, цвета чая без молока, кожа бледная, незагорелая, а ногти обкусаны. Выглядела она немного усталой, чуть утомленной, — но о ком сейчас не скажешь этого? Все мы выглядим слегка усталыми в эти дни, просто одни больше, другие меньше.

— Мм-да, — протянула она. — Я тут кое с кем должна была встретиться в половине первого. — Видимо, эта смена темы означала и перемену тона — она как будто частично посвящала его в свои сегодняшние планы.

— Я только хотел сказать… я подумал, что вы великолепны, ну, в том ролике.

— Очень любезно с вашей стороны. — Она рассматривала его — спокойно, с долей скепсиса и любопытства. Выговор у нее был нейтральным, неуловимым — самый обычный выговор городской жительницы из среднего класса. — Я ведь целых пять секунд была на экране.

— Именно. Но, знаете, иное появление…

— Лоример!

Он обернулся и увидел Стеллу — она махала ему рукой от «кафедры». Рядом, рассматривая потолок, стояла Барбуда.

— Очень приятно было вас встретить, — проговорил он, вдруг обмякнув и потеряв всякую надежду. — Просто подумал, что надо бы… — Он развел руками, улыбнулся на прощанье, повернулся и направился в другой конец бара, к Стелле и Барбуде, спиной чувствуя ее взгляд и слыша в голове неразборчивое, до странного веселое бормотание, в котором смешались обвинения и ликование, стыд, удовольствие и сожаление — сожаление о том, что этот миг уже прошел, навсегда прошел. Он был счастлив и ошеломлен собственной дерзостью. И в то же время был вне себя от ярости, от негодования — из-за того, что забыл взглянуть на ее грудь.

Лоример поцеловал Стеллу и приветственно помахал Барбуде (он подозревал, что ей не нравится, когда ее целуют — не важно, он или любой другой мужчина старше двадцати лет).

— Привет, Барбуда. Конец четверти?

85. Семь богов счастья. Под конец одного из учебных семестров в Инвернессе я получил подарок от Джанко. Она всем раздавала подарки (собиралась на каникулы домой, в Японию). Это были предметы одежды или что-нибудь съестное, но все имело личную окраску: можно было предположить, что таким образом Джанко подводила итоги своим оценкам характера каждого из получателей. Шоне, например, досталась одна серьга, Джойс — полный комплект термобелья, включая термобюстгальтер, а Синбад получил два банана.

— Почему два? — удивился он, с озадаченной улыбкой морща нос, откидывая назад закрученные штопором пряди, которые обычно падали ему на глаза.

— По одному для каждой руки, — пояснила Джанко с вежливой улыбкой, которая заставила его замолчать.

Мне она вручила японскую открытку, жесткую и блестящую, с яркой картинкой, изображавшей семь символических фигур на кораблике посреди причудливо стилизованного бурного моря.

— Кто это? — спросил я.

— Это сичифукудзин — семь богов счастья, — ответила она. — Вот что ты должен сделать, Майло: в новогоднюю ночь положишь эту открытку под подушку, и твой первый сон в новом году принесет тебе удачу.

— Это принесет мне удачу?

— Конечно. Мне кажется, Майло, ты такой человек, которому необходима удача.

— А разве она не всем нужна?

— Но тебе, Майло, я желаю особенной удачи.

Она рассказала мне об этих семи богах, и я записал их имена: Фукуродзю и Дзюродзин, боги долголетия; Бэнсай-тэн, единственная женщина, богиня любви; Бисямон-тэн, воинственный, облаченный в доспехи бог войны и благой удачи; Дайкому-тэн, божество богатства; Хотэй, божок счастья с выпирающим животом; и, наконец, Эбису, бог саморазрушения, держащий в руке рыбу, божество, покровительствующее работе и карьере. Джанко сказала:

— Эбису — мой самый любимый.

В тот Новый год я сделал все так, как она велела, — положил открытку под подушку и постарался увидеть счастливый сон, попытался с помощью семи богов счастья заманить удачу в свою жизнь. Мне приснился отец — был это благой или дурной знак? Для него тот год оказался плохим, а для меня — особенно плохим, переломным для всей моей дальнейшей жизни. Семь богов удачи. Но не семь богов благой удачи. Удача, не следует забывать, как и многие другие вещи в жизни, имеет две стороны — хорошую и плохую. Думаю, с этим согласились бы и семеро божков, плывущих по бурному морю в своей лодочке. Открытку, подаренную Джанко, я забыл захватить с собой, когда в суматохе и спешке покидал Инвернесс. И некоторое время эта пропажа тревожила меня гораздо больше, чем должна была бы.

Книга преображения

* * *

Он почувствовал, что она уходит, как раз в тот момент, когда им принесли первые блюда. Боковым зрением он заметил темную фигуру, мелькнувшую у подножия лестницы. Он обернулся, но ее уже не было.

Стелла много разговаривала: сегодня она была в ударе и казалась веселой.

— Как же это мило, — то и дело повторяла она. — Собрались все втроем.

Улучив момент, она запустила руку под стол и незаметно стала путешествовать по ноге Лоримера, пока не коснулась его члена.

— Барбуда собирается на свою первую настоящую вечеринку…

— Мам, я уже сто раз бывала…

— И, мне кажется, там будет присутствовать некий молодой человек.

М-м-да? Так что нам надо найти что-нибудь этакое, ультра-мега-сногсшибательное, верно?

— Мам, ну перестань же.

Лоример отказался вступать в эту игру. Он слишком хорошо помнил весь этот дурацкий треп взрослых со времен собственного кошмарного отрочества. Он понимал, что только предстоящая покупка дорогой одежды хоть как-то объясняла угрюмо-терпеливое отношение Барбуды ко всей этой издевательской болтовне. Лоример вспоминал, как в подобных случаях Слободан мог часами похотливо выспрашивать про его несуществующую половую жизнь, причем взамен не обещалось никакой награды, которая могла бы подсластить пилюлю: «Так кто же тогда тебе нравится? Кто-то же наверняка есть! Ну, как ее зовут? Она носит очки? Это Сандра Дидз, да? Дворняжка Дидз! Он влюблен в Дворняжку Дидз! Какая гадость!» И так до бесконечности.

Лоример улыбнулся Барбуде — как он надеялся, с понимающим, не покровительственным, не «дядиным» видом. Это была нескладная девочка, которую половое созревание делало еще более неуклюжей, с темными волосами и хитроватым заостренным лицом. Маленькие острые груди были для нее источником несказанного смущения, и она вечно куталась в мешковатые джемперы, широкие рубашки и куртки. Сегодня она накрасилась: Лоример заметил сероватые тени на веках и лиловую губную помаду, от которой ее маленький рот казался еще меньше. Барбуда выглядела более темной, горестной копией своей матери, чьи волевые черты свидетельствовали о решительности и силе характера. Наверное, сказывался и генетический вклад загадочного мистера Булла — эти легкие намеки на заниженную самооценку и меланхолию, словно жизнь вокруг приносила одни разочарования.

— Мам, расскажи Лоримеру, а?

Стелла театрально вздохнула.

— Чушь и вздор, — изрекла она. — Ну ладно, слушай. Барбуда больше не желает, чтобы ее звали Барбудой. Она желает, чтобы ее называли — ты только подумай — Анжеликой.

— Это мое второе имя.

— Твое второе имя — не Анжелика, а Анджела. Барбуда Анджела Джейн Булл. А кстати, Лоример, что плохого в имени Джейн? Скажи-ка.

Джейн Булл, подумал Лоример, хорошего мало.

— Все девчонки в школе зовут меня Анжеликой. Ненавижу, когда меня называют Барбудой.

— Ерунда. Очень красивое имя — правда, Лоример?

— Это не человеческое имя, а название острова, — проговорила Барбуда-Анжелика со страстным отвращением.

— Я зову тебя Барбудой вот уже пятнадцать лет. Не могу же я ни с того, ни с сего вдруг начать называть тебя Анжеликой.

— А почему нет? Анжеликой меня зовут многие, а Барбудой — нет.

— Ну, для меня-то ты навсегда останешься Барбудой, юная леди. — Стелла обратилась за поддержкой к Лоримеру. — Лоример, скажи ей, какая она глупышка и дурочка.

— Ну, — осторожно начал Лоример, — по правде говоря, мне кажется, я ее в чем-то понимаю. Извини, мне нужно срочно позвонить.

Вставая из-за стола, он поймал совершенно ошеломленный взгляд Барбуды-Анжелики. Если бы ты только знала, девочка! — подумал он.

В платной телефонной будке у лестницы Лоример набрал университетский номер Алана.

— Алан? Это Лоример… да. Ты не мог бы оказать мне одну услугу? Знаешь кого-нибудь из Би-би-си?

— Я знаю их всех, дорогой.

— Мне нужен телефон актрисы, которая снималась в «Плейбое западного мира», он шел вчера. Би-би-си-2, кажется.

— Нет, это был Четвертый канал. Не бойся, у меня свои источники. Значит, актриса? А с кем она спит?

Лоример вдохновился.

— Это та девушка из сна. Из рекламы. Оказывается, она играла в том фильме. Думаю, это мне поможет, Алан, — в смысле сновидений. Если бы я только мог увидеть ее, встретиться с ней, даже поговорить. Кажется, я всю ночь напролет видел бы прозрачные сны.

— А я-то думал, ты собираешься сказать, что влюбился.

Они оба рассмеялись.

— Просто у меня предчувствие. Ее зовут Флавия Малинверно.

— Ладно, «добуду» ее тебе. Одним махом.

Лоример повесил трубку и почувствовал внезапный прилив уверенности. Он точно знал, что если и существовал мотив, способный расшевелить Алана Кенбарри, так это обещание брызжущего серебристого фонтана прозрачных сновидений.

381. Рыночные силы. Сегодня вечером Марлоб сказал, тыча мне в грудь мокрым чубуком своей трубки: «Это сволочная система, друг мой, — один пес пожирает другого. Рыночные силы. Против рынка не попрешь. Надо смотреть правде в лицо: все мы капиталисты — хотим мы того или нет. И та сумма, которую я выкладываю в виде гребаных налогов, лично меня оправдывает — я могу с полным правом заявить этим гребаным скулящим попрошайкам: Убирайтесь на хрен ! А ты, приятель, отваливай обратно на свою вонючую гребаную родину — и знать не хочу, где она». Две старушки, ждавшие автобуса, с оскорбленным видом ушли, громко сказав, что поищут более приятную остановку. Марлоб, казалось, даже не услышал. «Вы-то это понимаете, — продолжал он. — Вы заняты своим делом, а я своим. У нас нет выбора. Всем правят гребаные рыночные силы. Раз идешь к стенке, значит, идешь к стенке». Тут я решился спросить его о цветочном ларьке, недавно появившемся в «Шоппа-Саве». «Херня все это собачья, — ответил он, хотя и ухмыльнулся чуть кривовато. — Кто же захочет покупать цветы у кассирши? Людям нужно персональное обслуживание. Нужен человек, который разбирался бы во флоре, в сезонных колебаниях, знал бы толк в уходе за цветком. Они продержатся не дольше месяца. И прогорят дотла». Я сделал обеспокоенное лицо и сказал — как мне показалось, смело: «Гм, что же это? Рыночные силы?» Он рассмеялся, показав свои удивительно крепкие белые зубы (может, вставные?). «Я им покажу рыночные силы, — сказал он. — Только погодите».

Книга преображения

 

Глава седьмая

Мать протянула ему круглый подносик с горкой бутербродов из белого хлеба.

— Майло, не снесешь это вниз, к Лобби?

Ему показалось, что тут, наверное, целых двадцать или тридцать сэндвичей, нарезанных треугольниками, с различной мясной начинкой, аккуратно уложенных кругами, — будто для раздачи на офисной вечеринке или посреди рабочего дня.

— Это все — для него одного?

— Ну, он же у нас растет, — ответила бабушка.

— Прости меня, бабушка, но ему уже сорок стукнуло!

Бабушка заговорила с его матерью на своем языке, и они обе чему-то рассмеялись.

— О чем это вы? — полюбопытствовал Лоример.

— Она говорит: «Если мужчина ест слишком много рыбы, значит, ему не хватает мяса».

— Ну, ступай, Майло, ступай. Лобби не любит долго дожидаться завтрака.

Из прихожей он увидел отца, которого осторожно вдоль стен комнаты выгуливала Комелия, нежно поддерживая под локоть. На отце был синий блейзер со значком на нагрудном кармане и голубые штаны. Его седая бородка была недавно подстрижена, а розовая кожа вокруг гладко выбрита.

— Смотри-ка, пап, вот Майло, — сказала Комелия, когда, завершив круг, они дошли до распахнутой двери в холл. Ясные, в морщинках, отцовские глаза заморгали, вечная улыбка оставалась будто приклеенной. — Помаши ему, Майло.

Лоример поднял руку, подержал ее пару секунд, потом снова опустил. Все это чертовски грустно, подумал он. Просто отчаяние берет. Комелия вновь увела отца, и тот засеменил шаркающими шажками.

— Ну, все в порядке? Привет, папочка. Смотри-ка, Майло здесь. — Откуда-то беззвучно появилась Моника и подошла к нему. Взяла один из Слободановых сэндвичей. — Язык? — удивилась она, жуя бутерброд. — С каких это пор ему готовят язык?

— Он вроде в хорошей форме, — кивнул Лоример в сторону отца. — Как у него со здоровьем?

— Ему шестьдесят пять лет, Майло, и не все с ним так гладко, как хотелось бы.

— Что это значит?

— Скоро придет врач. Нам кажется, ему нужна небольшая клизма.

Лоример понес Слободанов поднос вниз, а потом через дорогу, направляясь к двери офиса «Би-энд-Би». Дул порывистый холодный ветер, неся с собой мелкий моросящий дождь, и Лоример прикрывал ладонью круглую горку сэндвичей, чтобы их случайно не подхватил сильный ветер. В офисе, готовя счета, сидела перед компьютером Драва, а позади нее, на засиженных, лоснившихся диванах отдыхало человек шесть водителей — они читали газеты и курили. Раздался гул приветствий.

— Майло.

— Привет, Майло.

— Здорово, Майло.

— Дейв, Терри, Мохаммед. Привет, Трев, Уинстон. Как дела?

— Отлично.

— Прекрасно.

— Майло, ты на свадьбу собрался?

— Это Муштак. Он новичок.

— Привет, Муштак.

— Это младший братишка Лобби.

— Единственная башка в семье.

— А ну, дай-ка мне Лоббин сэндвич, — сказала Драва, сняв очки и крепко ущипнув себя за переносицу. — Как дела, Майло? Выглядишь немножко замотанным. Совсем заездили на работе? Зато очень элегантен, надо признать.

— Да ему бумажник тяжело таскать, ха-ха! — вставил Дейв.

— Все в порядке, — успокоил Лоример. — У меня встреча в городе. Услышал, что папе нехорошо, вот и решил заскочить.

— У него жуткий запор. Совсем беда. Ничего не выходит. Черт возьми, да ведь это язык!

— А ну-ка, убери свои грязные лапы от моего завтрака, — проворчал Слободан, выходя из контрольного помещения. — Трев, давай-ка, за работу! Мохаммед? Отвезешь посылку в «Тел-Трэк». Как поживаешь, Майло? Выглядишь немного усталым — да, Драва?

Слободан освободил его от подноса, подмигнул и принялся уплетать сэндвич.

— М-м, язык, — промычал он с одобрением, — вкусно. — И показал язык (свой собственный) Драве. — Скоро вернусь. Что-нибудь передать от тебя Филу?

— Ничего печатного.

— Передам ему это, Драва, и он будет недоволен. Пошли, Майло, переговорим у меня в офисе.

Лоример последовал за братом на улицу, а потом за угол — в его небольшой флигель. Он заметил, что Слободан вместо привычного хвоста заплел волосы в косичку, и при ходьбе она прыгала с плеча на плечо, как будто внутри находилась жесткая проволока. Этот дом был результатом короткой (полугодовой) брачной жизни Слободана лет семь или восемь назад. Лоример видел Терезу, свою невестку, всего один раз — на самой свадьбе, и сейчас ему лишь смутно вспоминалась энергичная шепелявая брюнетка. А в следующий раз, когда Лоример вернулся домой, их брак уже распался и Терезы след простыл. Зато покупка этого «свадебного» дома, по крайней мере, гарантировала Слободану проживание отдельно от семейства Блоков, и с тех самых пор он жил здесь, за углом, в бедноватой холостяцкой обстановке, которая, впрочем, вполне его устраивала. Он вечно делился рассказами о своих сексуальных похождениях и случайных партнершах («Никак не могу без этого, Майло, это же ненормально»), но Лоример никогда не поощрял подобных откровений.

Слободан — следует отдать ему должное, думал Лоример, — поддерживал у себя чистоту и порядок. Он посыпал гравием дорожку в садике перед домом, а над входной дверью пустил виться ломонос. Вот он остановился у ворот, продолжая жевать, и махнул своим подносом с бутербродами в сторону блестящей машины — старенькой и нежно любимой бордовой «кортины».

— Выглядит ничего, а?

— Блестит, как новенькая.

— Натер ее вчера воском. Ну, проходи.

На стенах безукоризненно стерильного Слободанова дома не висело ни одной картины, а в комнатах стояли лишь самые необходимые предметы мебели — абсолютный минимум. Повсюду держался стойкий запах освежителя воздуха, как будто кто-то периодически поднимался и спускался по лестнице с баллончиком аэрозоля, разбрызгивая по углам струи «Лесной поляны» или «Лавандового луга». Над камином в гостиной висело единственное в доме украшение — огромное распятие с корчащимся в муках, окровавленным Христом в четверть человеческого роста. Был включен телевизор: с банкой пива в руке смотрел дневные новости Фил Бизли, бывший муж Дравы и партнер Слободана по «Мини-такси и Международным перевозкам, Би-энд-Би».

— Здравствуй, Майло, — поздоровался Фил, — самый главный мужик.

— Привет, Фил.

— Что будешь пить, Майло? — Слободан стоял рядом с тележкой на колесиках, ломившейся от выпивки: он гордился тем, что может предложить сразу пятьдесят видов напитков. Лоример отказался; Фил снова взял пива, а Слободан налил себе кампари с содовой. Фил наклонился вперед, к телевизору, и убрал звук. Это был маленький, худой человек — болезненная худоба, подумал Лоример, — со впалыми щеками и костлявыми узкими бедрами. Он красил свои волосы под блондина и носил в ухе серьгу. Он был голубоглаз, страдал легким астигматизмом и держался с нарочитым мальчишеским весельем, которое казалось абсолютно наигранным. На первый взгляд Фил Бизли производил впечатление подозрительной личности, и впоследствии впечатление это только усиливалось. Лоример, например, всерьез полагал, что Бизли женился на Драве только из-за благозвучных «автомобильных» ассоциаций, которые вызывало ее имя, — и догадка эта подтвердилась позже, когда давали имя маленькой Мерседес.

— Приятно тебя видеть, — сказал Фил Бизли, вновь заняв свое место. — Давно не заходил. Выглядишь потрясно — да, Лобби?

— Да, Фил, заправский щеголь.

— Настоящий красавчик. Вижу, жизнь тебя балует — никаких забот, — продолжал Бизли.

Лоример ощутил, как накатывается усталость, одновременно чувствуя, как тяжелеет чековая книжка во внутреннем нагрудном кармане, словно легкие бумажки вдруг налились свинцом.

В ходе разговора выяснилось, что проблемы с денежным оборотом, возникшие у «Би-энд-Би», — незначительные и временные, так горячо заверяли Слободан с Филом. Просто один ценный и важный покупатель обанкротился, оставив неоплаченными счета за четыре месяца. Этот ценный и важный покупатель оказался поганым вонючим ублюдком, гнусным мудилой, потому что сам отлично знал, что скоро будет плавать кверху брюхом, а продолжал заказывать машины, будто они «быстро выходят из моды». Машины сюда, машины туда, машины для доставки грузов в Бристоль и Бирмингем, машины для подвоза туда-обратно, для того, чтобы они часами торчали впустую, поджидая его около пабов и ночных клубов. Фил говорил, что хотел было перебить кувалдой коленные чашечки этому ценному и важному покупателю или пробить ему спину промышленным степлером, да вот Лобби отсоветовал. Сейчас они набирали новых водителей. Чтобы преодолеть финансовый кризис — пусть временный и возникший не по их вине, — им требовалось вливание капитала.

— Все по-честному, Майло, без поблажек. Я вот что предлагаю — давай я тебе продам свою «кортину».

— За сколько?

— За три куска.

— У меня уже есть машина, — ответил Лоример. — Что я буду делать с твоей «кортиной»? Тебе она нужнее.

— У меня есть новенький мотор — «ситроен». А «кортина» — это уже классика, Майло. Смотри на это как на вложение денег.

На экране телевизора появились немые изображения горящей африканской деревни. Солдаты-мальчишки размахивали перед камерой автоматами Калашникова.

Лоример потянулся за чековой книжкой.

— Трех тысяч достаточно?

Фил и Слободан переглянулись, будто говоря: «Черт, надо было больше просить!»

— А наличными не можешь — а, Майло?

— Не могу.

— А что, Фил, будут сложности?

— М-м. Да нет. Не выпишешь на имя моего отца? Энтони Бизли. Отлично. Потрясно, Майло, ты просто ас.

— Брильянт, — поддакнул Слободан. — Алмазный шейх.

Лоример протянул чек и сказал, стараясь, чтобы его голос не звучал смиренно:

— Вернете, когда сможете. Машину оставьте для фирмы. Найдите нового шофера, используйте ее, пусть работает на вас.

— Блестящая идея, Майло. Отлично придумано — правда, Фил?

— Вот почему, Лобби, он — настоящий джентльмен, а мы — мудилы несчастные. Отличная идея, Майло.

* * *

Он ехал на восток — Нью-Кингз-роуд, Олд-Черч-стрит, по набережной, вдоль вялой, безжизненной реки, впавшей в спячку между грязными берегами, мимо мостов Альберт, Челси, Воксхолл, Ламбет, — потом к Парламент-сквер со знаменитым дворцом, перегруженным архитектурными деталями и лепниной (главный объект неиссякающих желчных нападок Марлоба), и понемногу в его сознание закрадывалась одна немилосердная мысль: а откуда Слободан прознал, что он собирается сегодня заехать, и даже ухитрился подстроить встречу с Филом Бизли? Ответ: когда он, Лоример, позвонил матери, та сказала, что отцу плохо, и он незамедлительно приехал. Но отец выглядел так же, как всегда, или, по крайней мере, почти так же, несмотря на все эти громкие диагнозы относительно состояния его кишечника. А вся эта катавасия с бутербродами — мать и бабушка практически вытолкали его с кухни… Похоже было на то, что его обложили, обложили собственные родственники ради трех «кусков» — чтобы вытащить Лобби Блока из очередной передряги.

214. Лоример Блэк. Если хотите поменять имя, сказал адвокат, просто поменяйте его. Если многие называют вас или знают под вашим новым именем, значит, вы действительно, фактически и на деле, переменили имя. Будучи взрослым человеком, вы имеете на это полное право, как это наглядно демонстрирует нам пример многих знаменитых актеров и художников.

Но это показалось тебе слишком уж легким, слишком эфемерным. А как насчет документов? — спросил ты. Как насчет водительских прав, паспорта, страхового свидетельства, пенсионной карточки? А что, если тебе необходимо, чтобы во всех жизненно значимых официальных документах стояло твое новое имя?

Ну, в таком случае надо пройти формальные процедуры, ответил юрист. Требуется или одностороннее обязательство, или так называемая статутная декларация, заверенная адвокатом. Вы должны подать статутную декларацию как официальное свидетельство о смене имени.

Ты хотел именно этого: хотел, чтобы твое новое имя значилось во всех официальных записях, во всех компьютерных базах данных, в картотеках и телефонных книгах, в списках для голосования, в паспорте и книжке жилищно-строительного кооператива. Только так можно было обрести свою новую личность. Твое прежнее имя стирается, становится вымирающим видом, а затем и вовсе исчезает с лица земли.

Вот что занимало все твои мысли в ту пору, когда ты так внезапно вернулся из Шотландии. Нужно установить ясный и четкий водораздел, совершить раскол. Миломре Блок не исчезнет бесследно — он будет продолжать незаметно жить, его будет знать лишь горстка людей в одном из уголков Фулэма. Но для остального мира он перестанет существовать: уж об этом позаботится твоя статутная декларация, отныне ты с полным правом превратишься в Лоримера Блэка.

Ты внезапно возвратился из Шотландии, сменил имя и изменил свою жизнь, а потом обнаружил, что отец заболел.

Он лежал в постели — с посеревшей кожей, с неухоженной бородой. Он казался седее и полнее, чем ты его помнил.

— Что с тобой случилось, отец? — спросил ты. — Ты переутомился?

— Мне все кажется, я угасаю, — ответил тот. — Все как в тумане. И шум тоже — шум перестаю слышать. Я чувствую усталость. Наверно, у меня вирус.

— Ну, не переживай, пап.

— Ты дома, Майло. Все в порядке?

— Мне нужна работа, папа. Мне нужна твоя помощь.

— А что бы ты хотел делать? «Ист-Экс» уже не тот, что прежде. Ты бы мог вместе со Слободаном работать, с машинами.

— Мне нужно что-то другое. Что-то надежное. Что-то рядовое. — Вот о чем ты тогда думал: с девяти до пяти, с понедельника по пятницу, какой-нибудь офис, все устойчиво, анонимно, все рутинно, серо, тихо. Ты думал: бухучет, банк, гражданская служба, продажа по телефону, кредитный контроль, менеджер-ассистент, подбор кадров…

— Ты только скажи, Майло, у меня много друзей. Я найду тебе работу. Но только быстро, ладно? Мне кажется, я уже не здоровый человек. Где бы ты хотел работать, Майло?

И ты ответил, совершенно непроизвольно:

— В страховом деле.

Книга преображения

Лоример припарковался на многоярусной стоянке неподалеку от Друри-Лейн и там пять минут неподвижно сидел в машине, собираясь с мыслями, повторяя про себя заготовленные фразы и отрабатывая верные модуляции. Потом он надел другой галстук — шелковый, но очень скромный, поддел под пиджак жилет и переобулся, сменив мокасины с кисточками на башмаки со шнуровкой. Наконец, последний штрих — он заново причесался, проведя пробор чуть левее. Большинство этих маленьких значимых черточек остались бы незамеченными для 99 % людей из тех, кого он знал; а оставшийся 1 %, который, не задумываясь, отметил бы их, счел бы сие нормальным, а потому совершенно обычным. Собственно, этого он и добивался: мельчайшие изменения внешнего облика предназначались прежде всего для него самого, они были призваны успокоить его, дать ему уверенность. Все эти детали служили ему своего рода броней, и теперь, облачившись в эти почти незримые доспехи, он готов был броситься в бой.

* * *

Вместительный угловой офис Джонатана Л. Гейла выходил на Холборн, из него открывался вид на собор Святого Павла и на россыпь высоких башен Сити, торчавших на дальнем плане. Сегодня выдался более свежий денек, и по голубому небу плыла целая флотилия облаков. Лоример повернул голову, и в этот миг сквозь высокое окно мелькнул солнечный зайчик.

— Вы не поверите, — говорил Гейл, рассекая воздух ребром ладони, — я ведь сам себе собираюсь испортить вид из окна. Наш новый корпус перекроет почти три четверти купола Святого Павла… — Он пожал плечами. — Внушительное здание, надо сказать.

— По-моему, Рен все-таки непревзойденный мастер, — заметил Лоример.

— Кто? Да нет, я говорю про наше новое здание. — И он с гордостью сообщил имена архитекторов из нанятой им фирмы, о которых Лоример никогда не слышал.

— Ну, вы же всегда можете переехать в другое место, — предположил Лоример.

— Коне-е-е-ечно. Может, хотите кофе, чаю, минеральной воды?

— Нет, благодарю вас.

Джонатан Гейл уселся за стол, стараясь при этом не помять пиджак. Это был довольно красивый мужчина лет пятидесяти с лишним, с легким бронзовым загаром и редеющими каштановыми волосами, приглаженными назад. Лоример успокоился: Гейл принадлежал к 99 %, так что он даже перестарался. И вынес свой вердикт: Гейл, пожалуй, тоже излишне хорошо одет. Костюм с Сэвил Роу — да, только слегка узковат в талии, лацканы немного широковаты, задние клапаны длинноваты. А эта синяя рубашка ярко-кобальтового оттенка, с белым воротником и манжетами, с красным, цвета почтового ящика, галстуком, выглядели слишком уж кричаще; вдобавок — ботинки из незнакомой пупырчатой кожи (мамба? игуана? комодский дракон?) с острыми мысками. Все это явно изобличало дендизм — самый страшный порок по шкале Ивана Алгомира, претенциозность худшего пошиба. Часы слишком бросались в глаза — тяжелые, золотые, они торчали вверх на полдюйма от запястья и демонстрировали множество циферблатов и заводных ключей. Сверившись с этим хронометром, Гейл высказал кое-какие замечания относительно того, почему задерживается Франсис. Вскоре тот появился, принося извинения.

Франсис Хоум, человек с оливкового оттенка кожей, был одет в зеленый («долларового» оттенка) костюм, какие удается носить только французам или итальянцам. У него были темные курчавые волосы и золотая цепь на правом запястье. От него едва уловимо пахло каким-то хвойным или кедровым одеколоном или лосьоном после бритья. Кто он — киприот? Ливанец? Испанец? Египтянин? Сириец? Грек? Лоример по себе знал, что существует очень много типов англичан.

Лоример пожал руку с золотой цепью.

— Мистер Хьюм, — старательно выговорил он. — Здравствуйте. Я — Лоример Блэк.

— Омэ, — проговорил тот с легким гортанным призвуком в начале слова. — Конечная гласная произносится.

Извинившись, Лоример произнес его имя правильно. Был заказан и принесен кофе, и они начали переговоры.

— Этот пожар нас просто уничтожил, — сказал Гейл. — Мы в шоке. Правда, Франсис?

— Для нас это серьезная неприятность. Для наших дел его последствия… как бы это сказать…

— Катастрофичны.

— Именно, — подтвердил Омэ. У него был легкий акцент — псевдоамериканский, подумал Лоример. — Иск уже предъявлен, — продолжал Омэ. — Полагаю, что все в порядке, — добавил он, прекрасно зная, что все далеко не в порядке.

— Боюсь, что нет, — грустным тоном сообщил Лоример. — Выяснилось, что пожар в «Федора-Палас» был устроен намеренно. Это был поджог.

Гейл и Омэ пристально поглядели друг на друга: глаза просто источают неподдельную тревогу, отметил Лоример.

Он продолжил:

— Поджог устроили ваши субподрядчики — Эдмунд и Ринтаул, потому что хотели избежать выплаты штрафа за просрочку. Разумеется, сами они всё категорически отрицают.

Удивление Гейла и Омэ возрастало. Лоример догадывался: они хотят дать волю словам, начать ругаться и кричать, но какая-то интуитивная глубочайшая осторожность не дает им рта раскрыть. Они снова поглядели друг на друга, будто дожидались какой-то недостающей подсказки: атмосфера в комнате делалась мрачновато-серьезной, ставки росли каждую секунду.

— Так это был поджог? Вы уверены? — наконец выдавил из себя Гейл, изображая озадаченную улыбку.

— Такое происходит сплошь и рядом. Неделя или две задержки — это все, что им нужно, и статья о пени аннулируется. Форс-мажор, и все такое. Но беда с «Федора-Палас» в том, что пожар разбушевался и вышел из-под контроля. Хватило бы легкого ущерба в спортзале — у них и в мыслях не было спалить пять этажей и все прочее.

— Но это же чудовищно. Что это за люди? Им место за решеткой. Черт возьми!

— Они всё отрицают.

— Вы должны преследовать их, — с жестокостью проговорил Омэ. — Судить их. Уничтожить их. Раздавить и их, и их семьи.

— А уж это, мистер Омэ, не наше дело. Это уже ваше дело.

Наступило молчание. Омэ стал проявлять признаки неподдельной тревоги, нервно потирая руки, так что потные ладони издавали неприятный хлюпающий звук.

— Вы сказали, что это некоторым образом затронет выплату по иску, — закинул удочку Гейл.

— Боюсь, что это так, — ответил Лоример. — Причем весьма существенным образом затронет. — Он выдержал паузу. — Мы ничего не собираемся выплачивать.

— Но дело же не в несогласии с суммой выплаты? — по-прежнему вежливо спросил Гейл.

— Нет. Просто, по нашему мнению, дело перешло в разряд уголовных. Это уже не обычный иск по делу об ущербе, нанесенном пожаром. Один из ваших собственных подрядчиков намеренно уничтожил значительную часть здания. Вы должны понять: мы же не можем поощрять поджигателей. Тогда весь город заполыхает.

— А что говорит полиция?

— Не имею никакого представления. Эти выводы — результат нашего собственного расследования, которое мы провели по поручению вашей страховой фирмы. — Лоример сделал паузу. — И в данных обстоятельствах у меня нет иного выбора, кроме как порекомендовать им — то есть «Форту Надежному» — не удовлетворять данный иск. — Он снова выдержал паузу, изобразил едва заметную грустную улыбку. — До тех пор, пока по этому делу не будет принято удовлетворительное решение. На это может уйти много времени.

Гейл и Омэ снова взглянули друг на друга; Гейл изо всех сил пытался сохранить самообладание.

— Но вам же в конце концов придется что-то выплатить. Боже мой, да вы хоть видели, какие взносы мы внесли?

— Сумма взносов не имеет никакого отношения к нашей фирме. Мы просто оцениваем и возмещаем убытки. И наш совет состоит в том, что, поскольку данное дело имеет уголовный характер, было бы в высшей степени неблагоразумно…

Еще некоторое время разговор продолжался в том же вежливо-враждебном духе, однако подтекст — Лоример был в этом убежден — становился для всех совершенно ясным и понятным. Затем его попросили выйти из комнаты, и проворная почтенная дама, которая даже не старалась скрыть своего крайнего к нему отвращения, принесла ему чашку чая. Спустя двадцать минут Лоримера вновь пригласили войти; Омэ тем временем куда-то исчез.

— Не могли бы вы найти какой-нибудь способ вызволить нас из данного… данного затруднения? — спросил Гейл, уже более спокойно. — Придумать какой-нибудь компромисс, чтобы избавить нас от бесконечной отсрочки?

Лоример посмотрел ему прямо в глаза: очень важно было избегать всякого чувства смущения, затаенного стыда, молчаливого признания вины.

— Такое возможно, — ответил Лоример. — Как правило, наши клиенты стараются прийти к подобному решению; обычно лучшим способом уладить дело становится некая усредненная цифра, устраивающая обе стороны.

— Вы хотите сказать — если я соглашусь на меньшую сумму.

— Если вы поймете, какие трудные задачи ставит перед нами такого рода дело, и если из соображений его ускорения решите…

— Сколько?

Это прозвучало чересчур дерзко — и Лоример продолжил официальным тоном гнуть свое:

— …и если из соображений его ускорения решите снизить полную сумму иска. Если я доложу об этом моему клиенту, то, думаю, компромисс может быть достигнут.

Гейл холодно смотрел на него.

— Понимаю. Так что же это за сумма, с которой, по вашему мнению, окажется способен расстаться «Форт Надежный»?

Настал самый важный момент; Лоример чувствовал, как бьется пульс у него на запястьях: 20 миллионов? 15 миллионов? Он взглянул на Гейла — и вдруг чутье заговорило в нем громко и внятно.

— Я полагаю, — нахмурился он, как будто производя в уме быстрые подсчеты, хотя для себя он уже все решил, — я полагаю, что вы можете рассчитывать на десять миллионов.

Гейл издал гортанный полусмешок-полумеждометье.

— Вы мне должны двадцать семь миллионов — и предлагаете десять? Господи, подумать только.

— Не забывайте, мистер Гейл, это дело выходит за рамки обычных. Ваши подрядчики намеренно устроили пожар. Мы вообще имеем право устраниться.

Гейл встал, подошел к окну и принялся разглядывать старинный собор, вид на который ему вскоре предстояло испортить.

— Вы могли бы оформить это в письменном виде? Предложение о десяти миллионах?

— Это вы должны выдвинуть такое предложение, — напомнил ему Лоример. — Если оно будет одобрено, то вас официально известят.

— Ладно, я сделаю официальное предложение, вы мне добудете письменное «добро», мистер Блэк, и на этом дело будет кончено. — Он склонил голову. — Раз десять миллионов — это путь наименьшего сопротивления, тогда я — с огромной неохотой — уменьшу свой иск по делу «Федора-Палас».

У двери Гейл повернулся к Лоримеру, преграждая выход. Его загорелое лицо налилось кровью, злость окрасила кожу в кирпичный цвет.

— Люди вроде вас, Блэк, — дерьмо. Вы подонки. Вы ничем не лучше воров, вы подлые и грязные вруны. Вы с удовольствием берете у нас деньги, а когда дело доходит до выплаты…

— Пожалуйста, дайте мне пройти.

Лоример отступил в сторону, а Гейл продолжал тихо поливать его грубой руганью.

— Как только мы получим ваше сообщение, мы с вами свяжемся, мистер Гейл. Вероятно, завтра.

Лоример спустился в жужжавшем лифте в холл первого этажа с его пышной зеленью и мягким освещением; в голове у него что-то пульсировало, в груди было свободно и легко, будто ее заполнили бурлящие пузырьки, и (странно, такое с ним впервые) глаза щипало от навернувшихся слез. Однако за ликованием, за напористым ощущением триумфа глухо звучала предостерегающая нотка. Гейл казался разозленным, это верно: он ведь только что потерял 17 миллионов фунтов, которые, как, вероятно, он думал, уже лежат у него в кармане; но, по мнению Лоримера, он был все-таки недостаточно разозлен. Недостаточно — в этом-то вся беда. Почему? Это вызывало тревогу.

117. Первый успех. В те ранние годы ты процветал в «страховании». Отцовские связи обеспечили тебе не бог весть какое, зато надежное место статистика в страховом обществе, ты усердно работал, получал вознаграждения и понемногу продвигался по службе. Для некоторого разнообразия и приобретения нового опыта работы твоя первая компания «прикрепила» тебя к фирме специалистов по оценке убытков. Твоим первым заданием стало расследование в обувном магазине в Абингдоне, где из-за лопнувших труб, затопивших подвальное помещение, оказался погублен весь товар; произошло это в праздничный день, когда в магазине никого не было.

Как ты понял, что хозяин лжет? Как ты догадался, что все это горе и заламывание рук — обман? Позднее Хогг сказал, что это было чистой воды чутье. Все великие оценщики убытков, уверял Хогг, способны вмиг вычислить лжеца, потому что распознают — будто нутром чуют — потребность во лжи. Они и сами могут быть обманщиками — и, если это так, обманщики они первоклассные, — однако это не обязательное условие. А вот что здесь обязательно — это понимание философии лжи, непреодолимого стремления скрыть правду, постижение ее сложной грамматики, ее потайного устройства.

И ты понял, что этот человек лжет о своем промокшем и загубленном товаре, ты понял, что лжет и его жена, всячески пытавшаяся удержать слезы, пока они вместе с тобой осматривали следы разрушений, нанесенных их семейному бизнесу. Мистер Морис — вот как звали того человека.

Ты смотрел на груду папье-маше, в которую превратились сотни промокших картонных коробок из-под обуви, на блестящие лужи на полу, вбирал ноздрями запах влажной кожи, и что-то вдруг заставило тебя повернуться к мистеру Морису и произнести: «А откуда мне знать, мистер Морис, — может, это вы сами в тот выходной и направили шланг на свой же товар? Одна лопнувшая труба — и такой опустошительный ущерб…»

Что их выдает с головой — это характер ярости. Ярость-то всегда дает о себе знать, всегда прорывается наружу, и мистер Морис тоже был вне себя от ярости; однако есть нечто такое в интонациях и тоне равнодушного лжеца, разыгрывающего ярость, что тревожит твой внутренний слух, как комариный писк в темной спальне, — нечто такое, что беспокоит тебя и безошибочно распознается.

Итак, ты заявил мистеру Морису, что порекомендуешь его страхователям отказать ему в иске на основании мошенничества. И очень скоро мистер Морис был готов получить в качестве компенсации 2000 фунтов наличными. Так ты сэкономил для страховой компании 14 000 фунтов, заслужил свою первую премию, и сделалось совершенно ясно, что тебе нужно стать специалистом по оценке убытков. Твой неизменный, выдающийся успех на этом поприще в конце концов и заставил Джорджа Джералда Хогга обратить на тебя внимание.

Книга преображения

— Отлично, отлично, — зычно повторял Хогг, прикуривая сигарету привычным размашистым жестом. — Отлично, отлично. Десять миллионов. — Он поднял свою пинту лагера. — За тебя, сынок, молодчина!

Лоример как тостуемый тоже отхлебнул своего Гиннесса. Он уже подсчитал, как только мог тщательно, отталкиваясь от цифры в 17 миллионов фунтов, что ему причитается премия в 134 тысячи фунтов — плюс-минус несколько сотен. Обычно премия составляла 0,5 %, если речь шла о сумме до 1 миллиона; если же цифра была больше, то для расчетов существовала сложная шкала показательно уменьшающихся дробей от 1 %. Сейчас он пытался представить себе, каковы же будут комиссионные компании — Хогговы комиссионные. Речь идет чуть ли не о семизначной цифре, догадывался он. Сделка была огромной: обычно с такими суммами имела дело только Димфна, которая занималась прогоревшими проектами плотин, недостроенными электростанциями и пропажей реактивных лайнеров. Для «Форта Надежного» это было самое настоящее «спасение». Больше ему ничто не грозило. Удачный рабочий день для всех — почему же Хогг выглядит не очень довольным?

— Были какие-то неприятности? — спросил Хогг. — Гром и молния? Скандалы?

— Да нет, обычные проклятья и оскорбления.

— Палки да камни, верно? Однако, Лоример, снимаю перед тобой шляпу, — сказал Хогг. — Думаю, даже я не отважился бы настолько сбить цену. А значит — напрашивается вопрос: почему он на это пошел?

Лоример пожал плечами.

— Не знаю, — ответил он. — Я и сам не мог взять в толк. Проблемы с денежным оборотом? Вряд ли. Лучше что-то, чем ничего? Возможно. Производят впечатление очень надежной организации.

— Так оно и есть, — проговорил Хогг задумчиво. — Это-то и странно. Я ожидал, что все будет куда взрывоопаснее. Всякие письма, угрозы, телефонные звонки…

— Надо признаться, я и сам был немного удивлен, — заметил Лоример.

Хогг пристально поглядел на Лоримера.

— Пойдешь в «Форт». Найдешь Доулинга из финансового, сообщишь хорошие новости.

— Я? — удивился Лоример. Обычно роль доброго вестника брал на себя сам Хогг.

— Ты заслуживаешь доверия, сынок. Допивай. Я еще принесу.

* * *

Как бы то ни было, Доулинг искренне обрадовался. Это был веселый пухлый человек с большим животом, от него по-козлиному пахло послеобеденными сигарами. Дружелюбно пожав руку Лоримеру, он долго говорил о чудовищных оплошностях, об исковой давности и о ценных для фирмы сбережениях. Потом он извинился и вышел из комнаты, а через две минуты вернулся вместе с сэром Саймоном Шерифмуром собственной персоной. Вблизи лицо Шерифмура выглядело куда более мясистым и изборожденным морщинами, чем показалось тогда, на прощальном вечере в честь Торквила. Но к одежде его Лоример никак не мог придраться: черный, в тонкую полоску, костюм, роскошный, но не напоказ; сливочного цвета рубашка, свободно повязанный светло-розовый галстук. Все сшито на заказ (Лоример понял это мгновенно) — вплоть до галстука. Наручных часов на нем не было; Лоример отметил это и подумал, нет ли где-нибудь кармашка для часов. Любопытно: как это он раньше не задумывался о такой детали туалета, как кармашек для часов, может, стоит обзавестись? Надо будет спросить у Ивана.

— Вот — тот самый молодой человек, — говорил Доулинг, — который сэкономил нам все эти деньги.

Шерифмур машинально улыбнулся. Рукопожатие было крепким и коротким.

— Лучшая новость за весь день. Вы?..

— Лоример Блэк. — Он едва удержался от того, чтобы не добавить услужливое «сэр».

— Значит, вы один из блестящих молодых самураев Джорджа, — задумчиво проговорил Шерифмур, глядя на него почти с симпатией. — Ну и заваруха же вышла с этим «Федора-Палас». Я вам весьма благодарен. Не могли бы вы по-быстрому с этим расправиться? Нам бы хотелось, чтобы все было уже позади.

— Я сказал, что мы дадим добро на новый иск, — вставил Доулинг.

— Отлично, отлично… — Лоример почувствовал, что Шерифмур продолжает его разглядывать с некоторым любопытством. — А вы случайно не младшенький Энгуса Блэка?

— Нет, — ответил Лоример, добавив про себя: «Я младшенький Богдана Блока», слегка покраснев при этом от стыда.

— Передавай привет папе, ладно? Скажи ему, что мы скоро его к югу от границы спихнем, — продолжал, не слушая, Шерифмур, а потом обернулся к Доулингу. — Ну, Питер, увидимся в?..

— Полшестого. Обо всем договорились.

Шерифмур легким шагом направился к двери. У него были слегка покатые плечи, как это часто бывает у высоких мужчин, а волосы на затылке, заметил Лоример, кудрявились над воротником.

Он помахал Лоримеру на прощанье:

— Спасибо, Лоример, отличная работа!

Вопреки всякому здравомыслию, Лоример ощутил прилив гордости — как будто похвала сэра Саймона, назвавшего его вдобавок по имени, внезапно облагородила и возвысила его. Боже мой, да прекрати, немедленно отчитал он сам себя; этот человек не Господь Всемогущий, он просто работает в страховом деле, как и все мы.

* * *

Раджив сидел, облокотившись о стол, и курил; галстук он снял, рубашку расстегнул почти до пупа, как на курорте.

— Слава герою-победителю, — произнес он без улыбки.

— Спасибо, Радж, — ответил Лоример. — Не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Раджив запустил руку под рубашку и помассировал свою полную грудь. Теперь он улыбнулся, на круглых щеках образовались ямочки.

— Смотри не задирай нос, — сказал он. — Хогг у тебя в кабинете.

Когда Лоример шел по коридору, из своего кабинета высунул голову Шейн Эшгейбл, выставил большой палец и прошептал: «Хогг». Такая редкостная солидарность, рассудил Лоример, может означать одно: Хогг пребывает в мрачном настроении.

Остановившись у своей двери, Лоример сквозь прямоугольник стекла увидел, что Хогг, не таясь, просматривает бумаги и корреспонденцию на его рабочем лотке. Заглянул через дверь к Димфне: она сидела за столом и плакала, прикладывая к глазам уголок платка. Дурные, дурные знаки, решил Лоример. Но почему такой перепад настроений? Что произошло? Первая волна Хоггова гнева явно обрушилась на бедняжку Димфну; ему бы надо быть поласковее с ней, подумал он вдруг сочувственно, может, стоит пригласить ее после работы куда-нибудь.

Хогг не обернулся и даже не оторвался от изучения бумаг Лоримера, когда тот вошел.

— Ты что-нибудь еще слышал от полиции о том самоубийстве? — спросил Хогг.

— Был один визит. А что?

— Было уже дознание?

— Еще нет. А будет?

— Разумеется.

Хогг обошел вокруг стола Лоримера, медленно опустился на его стул и принялся с агрессивным выражением его рассматривать.

— С Доулингом все прошло нормально?

— Да, прекрасно. Приходил сэр Саймон.

— Ага, сэр Саймон собственной персоной. Какая честь.

Лоример разглядел, что на его столе, поверх блокнота, лежит вырванный листок с запиской. Он прочел ее вверх ногами: там было написано «Доктор Кенбарри», а потом какой-то номер. Да, телефонный номер, а под ним — адрес. Лоример ощутил, как мгновенно пересохло в горле.

Хогг сердито дергал за какой-то предмет, застрявший у него в кармане пиджака, и про себя матерился. Наконец он вытащил этот предмет и протянул Лоримеру — это оказался компакт-диск в жесткой целлофановой обертке, еще не распечатанной. На простом белом фоне было выведено (шрифтом под детский почерк) название: «Дэвид Уоттс. Ангцирти». Вдоль нижней стороны квадрата была помещена фотография трех дохлых трупных мух — они валялись на спине, задрав кверху полусогнутые лапки.

— «Анг-цир-ти», — медленно прочел Лоример. — Это что, по-немецки? Или неправильно написано?

— Ради всего святого, откуда мне знать? — сердито процедил Хогг.

Он действительно в отвратном настроении, отметил про себя Лоример и снова попытался представить, какую именно грубость тот совершил по отношению к Димфне.

— А кто такой Дэвид Уоттс? — отважился спросить Лоример.

— Он — твое следующее дело, — ответил Хогг.

— А кто он такой, этот Дэвид Уоттс?

— Боже милостивый! Даже я слышал о Дэвиде Уоттсе.

— Извините.

— Он певец. Рок-певец. Ты разве не знаешь его музыку?

— Из современной музыки я слушаю сейчас только африканскую.

— Отлично. Это все объясняет. — Хогг встал — яростно, резко, почти по стойке «смирно». — Знаешь, Лоример, я иногда думаю, ты совсем, на хрен, с ума свихнулся. Боже мой, да что ж это такое! — Он принялся сердито расхаживать по кабинету. Лоример прислонился к стене. — Что ж это такое? Тебе сколько лет? Какой тогда смысл брать на работу молодежь? У вас же вся эта поп-культура должна от зубов отскакивать. Он хренов рок-музыкант и певец. Все о нем слышали.

— Ну да. Теперь, кажется, припоминаю. Тот самый Дэвид Уоттс.

— Не перебивай, мать твою, когда я говорю.

— Извините.

Хогг остановился напротив и окинул его недобрым, хмурым взглядом.

— Иногда я думаю, Лоример, что ты ненормальный.

— Дайте определение «нормальному»…

— Ты смотри у меня, ладно? — Хогг наставил на него толстый, проникотиненный палец, а потом вздохнул и покачал головой, при этом выражение его лица смягчилось. — Не знаю, Лоример, прямо не знаю… Мне сейчас нелегко, ох как нелегко. Нет в моей жизни радости. У Джанис там целая папка по этому Дэвиду Уоттсу. Думаю, это как раз по твоей части.

У двери он вдруг остановился, проверил, закрыта ли она, а потом какой-то крабьей походкой снова подобрался к Лоримеру, по-прежнему посматривая в сторону коридора, видневшегося сквозь стеклянную панель. Теперь он улыбнулся, показав сквозь щелку губ ряд мелких желтых зубов.

— Знаешь, что я собираюсь сделать в понедельник? Первым делом?

— Нет, мистер Хогг. Что же?

— Я собираюсь уволить Торквила Хивер-Джейна.

388. Бокал белого вина. Торквил отнюдь не отличается особой гордостью или тщеславием; я бы не сказал, что гордыня значится в списке его многочисленных пороков. Однако он яростно отстаивает один пункт — единственный, по его мнению, дающий ему право на долгую славу, и защищает он эти свои права на сомнительную известность с железным упорством. Он заявляет, он утверждает, он требует, чтобы ему поверили, чтобы его признали автором и единственным создателем одного небольшого апокрифа, клочка современного фольклора, который он самолично породил, но который — к его неиссякаемой ярости — уже анонимно перешел в общее пользование.

Это случилось как-то раз в выходные, на домашней вечеринке в Уилтшире (или Девоне, или Чешире, или Глостершире, или Пертшире). В субботу вечером гости — а всем было лет по двадцать с небольшим (это было уже довольно давно, в 1980-х) — в огромных количествах поглощали алкоголь; там были парочки и одинокие мужчины и женщины, несколько супружеских пар. Сюда, в сельскую глушь, все бежали насладиться драгоценным отдыхом вдали от своих городских квартир, от работы, от опостылевших за неделю лиц. В ту субботнюю ночь Торквил напился, наверное, сильнее всех; по его словам, он был пьян в дымину — мешал напитки с каким-то остервенением: шампанское, потом кларет, потом портвейн, потом виски. В воскресенье он проснулся поздно — был уже день, остальные гости успели к тому времени позавтракать, прогуляться, прочитать воскресные газеты. Теперь они собрались в гостиной в ожидании предобеденной выпивки.

«Я спускался вниз, — рассказывал дальше Торквил, — и чувствовал себя просто никаким: полное говно, все отвратно, башка раскалывается, рот как пепельница, глаза — как дырки от мочи в снегу. А они там все стоят — со своими „Кровавыми Мэри“, со своими джин-тониками, водками с апельсиновым соком. Я вваливаюсь туда, как сама смерть, и раздаются смешки, шуточки. И подходит ко мне эта девушка — забыл, как звать, — которая устраивала у себя вечеринку. Все на меня уставились, понимаешь, — я ведь позднее всех пришел и выгляжу страшнее смерти, все надо мной смеются, а девушка эта подходит ко мне и спрашивает: „Торквил, что ты будешь пить? Джин с тоником? „Кровавую Мэри“?“ Меня, сказать по правде, от одной только мысли об этом уже блевать потянуло, и я отвечаю — на полном серьезе, без дураков: „Нет, спасибо, спиртного я даже видеть не могу, — я только выпью бокал белого вина“.»

Тут он замолкает и долго, пристально на меня глядит, а потом спрашивает: «Ну что — ты ведь уже слышал раньше эту историю?»

«Да, — помнится, ответил я. — Слышал. Только не помню где. Это же старый анекдот, да?»

«Нет. Это было со мной,  — беспомощно протестует Торквил, в голосе слышен плаксивый скрип. — Это был я. Я это сказал: я первым это сказал, самым первым. Это мои слова. А теперь вот любая задница скатывается в воскресенье утром по лестнице и завоевывает легкие смешки. Никакой это не „старый анекдот“ — это я придумал. Я первым это сказал, а потом все забыли».

Книга преображения

* * *

Он набрал телефонный номер, оставленный Аланом, сознавая, что действует на полном автопилоте: поддавшись минутному порыву, не размышляя, не думая наперед и не взвешивая последствий, а целиком отдавшись текущему мгновению. Один гудок, другой, третий.

— Да?

Мужской голос. Лоример быстро очнулся от оцепенения: нужно было соображать быстро.

— Алло! Могу я поговорить с мистером Малинверно?

— Я слушаю.

— Отлично. Я звоню из…

Лоример повесил трубку. Как он раньше об этом не подумал? Почему такая возможность, или вероятность, даже в голову ему не приходила? Значит, она замужем. Да нет… Это же мог быть брат, или отец, или даже дядя (ну конечно). Все это — жалкий вздор, самообман, сознавал он: к телефону подошел мистер Малинверно, значит — как ни крути — в ее жизни есть мужчина.

Чтобы избавиться от этих мыслей и успокоиться, Лоример обратился к другим, более срочным делам: надиктовал на карманный диктофон письмо для «Гейл-Арлекина», подтверждающее, что иск на сумму 10 миллионов фунтов будет приемлемым для его клиентов, «Форта Надежного». Джанис должна будет отпечатать письмо и отослать на следующее утро; тогда, по крайней мере, в этой главе его жизни будет поставлена хоть какая-нибудь точка.

* * *

Глаза Димфны были по-прежнему набрякшими и покрасневшими от слез, но сама она вроде бы вернулась к обычному живому и веселому настроению, подумал Лоример. Весьма кстати, сегодня была пятница — конец недели; они сидели в «Клинике» — по-новому оформленном большом пабе неподалеку от Флит-стрит, куда пожелала отправиться Димфна. Бармены здесь были облачены в белые халаты, а официантки выряжены в короткую униформу медсестер. Димфна пила коктейль под названием «Растворимый аспирин», состоявший, насколько понял Лоример, из произвольно подобранных белых крепких напитков (джин, водка, белый ром, ликер «Трипл Сек»), сдобренный сверху капелькой кокосового молока. Музыка орала на полную громкость, вокруг лихорадочно толпились молодые люди в костюмах и женщины, уставшие от работы и ищущие развлечений. Димфна закурила сигарету и выпустила дым в низкую серую мглу, которая плыла и клубилась у них над головами. Лоример ощутил в голове легкое напряжение и боль, эпицентр которой находился чуть выше левой брови.

— Он полнейший ублюдок, — сказала Димфна. — Так на меня и наскакивал. Хотел до слез довести, не знаю зачем. Знаешь, что меня окончательно добило? Я так на себя обозлилась. В бешенство пришла.

— Ты не обязана мне рассказывать…

— Он сказал: «Сделай одолжение, не носи больше таких коротких юбок».

— Какое нахальство. — Лоример бросил взгляд на юбку Димфны: она была цвета карамели и вполне ортодоксальной длины — на пару дюймов выше ее несколько широковатых колен.

— Он сказал, что у меня толстые ноги.

— Боже мой! Ну, если это тебя как-то утешит, то мне он сказал, что я совсем свихнулся. Он просто был в паршивом настроении.

Димфна задумалась и глубоко затянулась.

— Так у меня не толстые ноги?

— Конечно, нет. Просто он — подлый ублюдок.

— Значит, что-то его не на шутку достало. Он всегда грубит, когда раздражается.

Лоример подумал — рассказать ли Димфне о предстоящей отставке Торквила? Но вдруг, с какой-то ясновидческой оторопью, догадался, что именно этого от него ждет Хогг; это была одна из самых старых ловушек, и он чуть было не угодил в нее. Может, Хогг уже всем рассказал, может, это тест на верность: кто первым проболтается?

— Еще «Растворимого аспирина»? — спросил он, а потом с невинным видом добавил: — Думаю, это как-то связано с присутствием Торквила.

— A-а, этот мудила, — с отвращением проговорила Димфна и протянула ему свой запотевший бокал. — Да, если можно. Еще один коктейль — и делай со мной все, что захочешь, славный Лоример.

Вот что происходит, когда пытаешься быть «поласковей», подумал Лоример, заказывая новый «Растворимый аспирин» для Димфны и безалкогольное пиво для себя. Он был почти уверен, что Димфна ничего не знает об увольнении, но все равно ему придется как-то пресекать ее любовные поползновения или…

В зале появилась Флавия Малинверно. Он встал на цыпочки и начал всматриваться — мешала чья-то голова. Потом она повернулась, и он увидел, что это вовсе не она, даже ни малейшего сходства. Боже мой, подумал он, это же ясно говорит о том, что у тебя на уме: ты практически галлюцинируешь наяву, выдавая желаемое за действительное.

Димфна посасывала свой белый коктейль, неподвижно уставившись на Лоримера поверх бокала.

— Что такое? — спросил Лоример. — Слишком крепкий?

— Знаешь, Лоример, ты мне правда нравишься. Я бы хотела узнать тебя поближе.

Она дотянулась до него, взяла за руку. Лоример почувствовал, как постепенно у него портится настроение.

— Ну, поцелуй же нас, — проговорила она. — Давай.

— Димфна. У меня есть девушка.

— Ну и что? Мне же нужен просто секс.

— Я… Я ее люблю. Я не могу так.

— Счастливчик. — Она издала горестный смешок. — Это так трудно — встретить такого, как ты. А когда встречаешь, выясняется, что у них уже кто-то есть. Или ты им не нравишься.

— Да нет же, Димфна, ты мне нравишься. Ты и сама знаешь.

— Да, и мы — прекрасные «товарищи», правда?

— Ты отлично знаешь, о чем я говорю.

— А кстати, кто эта чертова девица? Я ее знаю?

— Нет. Она актриса. Ничего общего с нами, с нашим миром.

— Мудро сказано. А как ее зовут?

— Флавия. Послушай, а ты слышала что-нибудь о таком певце — о рок-музыканте Дэвиде Уоттсе?

— Флавия… Жутко привлекательное имя. А она очень вся из себя, и все такое? Дэвид Уоттс? О-бо-жа-ю Дэвида Уоттса.

115. Сон с БДГ. У тебя очень часто бывает сон с БДГ, гораздо чаще, чем у других людей. Может, это оттого, что твой мозг каждую ночь особенно нуждается в восстановлении?

Сон в фазе БДГ. Волны, излучаемые мозгом, делаются быстрее и чаще, учащаются сердцебиение и дыхание, иногда кровяное давление повышается, и лицевые мускулы становятся значительно подвижнее. Порой твое лицо подергивается, глазные яблоки бегают под закрытыми веками, к мозгу приливает кровь, он делается горячее. Иногда в фазе быстрого сна твой мозг выстреливает большее количество нейронов, чем во время бодрствования.

Но одновременно твое тело испытывает нечто вроде паралича: позвоночные рефлексы замирают, усиливается моторное торможение и подавляется мышечный тонус. Везде — кроме одного участка тела. Другой отличительный признак быстрого сна — это эрекция у мужчин и клиторальное возбуждение у женщин.

Книга преображения

Стальные полумесяцы, вделанные в мыски и пятки его подошв, выбивали военный марш по бетонному полу многоэтажной парковки; белые флюоресцентные лампочки ослабляли основные цвета стоявших рядами блестящих машин, и стук его башмаков усугублял ту атмосферу надвигающейся угрозы, которая, казалось, с наступлением темноты всегда сгущается в подобных местах с их неестественным освещением, гнетуще низкими потолками, с их стойлами, забитыми пустыми машинами в отсутствие водителей и пассажиров. Лоример размышлял о Хогге, о его перепадах настроения и хулиганских провокациях. Несмотря на внешнюю резкость обращения и подтрунивание со стороны Хогга, они всегда отлично ладили, и в их отношениях даже проскальзывал (нередко вызывая шутливые замечания коллег) намек на то, что Лоример — золотой мальчик, избранный, дофин при Хогге — Короле-Солнце. Однако сегодня все было совсем не так: от непомерной самоуверенности и чванливости Хогга не осталось и следа; вернее, следы-то оставались, однако держался он как-то неестественно и напряженно, и это все портило. Он казался не на шутку встревоженным, что по наблюдению Лоримера никогда прежде не было свойственно Хоггу.

Но что же его тревожило? Что это за опасность, которую видит Хогг, но не видит он сам? Значит, в действительности Лоримеру виден лишь кусочек холста, а сама картина куда больше… Да, он был прав: новость об увольнении Торквила была попыткой заманить его в ловушку, причем вопиющей. Хогг хотел узнать — кому он проболтается, хотел узнать — вдруг осознал Лоример, — не проболтается ли он самому Торквилу. Но почему Хогг думает так о нем, о своем золотом мальчике? С чего бы это Хоггу понадобилось проверять его «на вшивость»?

Лоример замедлил шаги: вдруг ему сделался ясным ответ. Хогг — встревоженный, обеспокоенный известной ему общей картиной, по-прежнему неведомой Лоримеру, увидел — или решил, что увидел — ту роль, которую играл во всем этом сам Лоример. И теперь, осознал Лоример с настоящей оторопью, Хогг подозревал его в чем-то. Он остановился в нескольких шагах от своей машины, его мозг лихорадочно работал. Так в чем же? Что же такое видел Хогг, чего не видел он сам? Что-то от него ускользнуло, какая-то деталь в недавних событиях… Такая неопределенность вселяла тревогу, и тревога эта только усилилась, когда он осознал естественные последствия этой подозрительности: если Хогг его подозревает, это означает одно — Джордж Джералд Хогг больше не доверяет Лоримеру Блэку.

Похоже, кто-то побывал около его машины. Очень интересно. Подойдя поближе, он увидел на капоте буквы из песка: кто-то аккуратно выписал песком слово: «БАСТА».

Лоример огляделся по сторонам. Может быть, хулигана спугнул воинственный стук его стальных подошв и он (или она?) сбежал, спрятавшись где-нибудь поблизости? Вокруг не было ни души, не слышно было ни шороха. Лоример смахнул с гладкого капота холодный песок. Как же это объяснить? Адресовалось ли это лично ему — или так, дурацкая случайность? БАСТА — по-итальянски это значит «довольно». Или, как знать, не был ли это незаконченный намек на то, что он внебрачный ребенок? Баста. Довольно, хватит. Хватит уже. Хватит вопросов. Лоример надеялся сегодня уснуть, но сомневался, что это удастся. В его уме уже созрела новая мысль: наутро он позвонит Флавии Малинверно.

 

Глава восьмая

— Алло?

— Могу я поговорить с Флавией Малинверно?

— Это я.

— Доброе утро. Это Лоример Блэк. Мы встречались…

— Кто-кто?

— Лоример Блэк. Мы…

— А разве я вас знаю?

— Мы недавно виделись, совсем мельком. В «Алькасаре». Я говорил, что мне очень понравилась ваша игра. В той рекламе «Форта Надежного».

— Ах да. — Пауза. — А откуда у вас мой телефон?

— Я же рассказывал — я работаю в «Форте Надежном». У них там вся информация хранится. — Он начал путаться в словах. — От компании, которая снимала ролик. Ну, знаете, всякие там списки приглашенных, м-м… записи о перевозках…

— В самом деле?

— Да, они всё сохраняют. Это же страховая компания, не забывайте. Все где-нибудь хранится.

— Скажите пожалуйста…

— Да. — Ну и влип! — Я тут подумал, а не встретиться ли нам. Выпьем что-нибудь, пообедаем вместе?

— С какой стати?

— Ну, просто… Честно говоря, просто потому, что мне бы этого хотелось.

Молчание. Лоример нервно сглотнул. Во рту совсем пересохло, ни капли слюны.

— Ну хорошо, — ответила она. — Я свободна в воскресенье вечером. Где вы живете?

— В Пимлико. Люпус-Крезнт, — уточнил он, как будто это звучало более привлекательно и должно было придать ему веса.

— Нет, мне это не подходит. Встретимся в «Кафе Греко» на Олд-Комптон-стрит. В половине седьмого.

— Половина седьмого, «Кафе Греко». Буду ждать.

— Тогда до встречи, Лоример Блэк.

175. Безумство Синбада. У Синбада Финглтона были непослушные темно-русые волосы, часто немытые, сваливавшиеся в толстые пряди, похожие на древесные стружки и свисавшие с низкого лба прямо ему на глаза. У него были хронические проблемы с пазухами носа: он постоянно сопел, а дышать ему приходилось ртом. Поэтому большую часть дня рот у него оставался открытым, да и ночью, во сне — тоже. Ему нравилось выполнять какую-нибудь простую работу — рубить, косить, резать, копать, таскать, — и поэтому отчаявшийся отец (позвонив приятелю из городского совета) пристроил его чернорабочим в местный Парковый департамент. Другим удовольствием в жизни Синбада была марихуана, а также ее производные; если верить его рассказам, выходило, будто все коллеги разделяли его вкусы и проводили рабочий день, ухаживая за инвернесскими газонами и бордюрами, кустарниками и саженцами, в каком-то блаженном наркотическом тумане. Синбаду нравилось экспериментировать и с другими наркотиками, а когда некий приятель продал ему несколько таблеток ЛСД он сел в «лендровер», принадлежавший Парковому департаменту, и на протяжении тридцати шести часов колесил в одиночестве по скалистым просторам Глен-Африка (его отцу пришлось сделать еще целый ряд умоляющих звонков, используя все полезные связи). Это был «ну, самый улетный» (говорил потом Синбад) опыт в его жизни, и теперь ему хочется угостить — совершенно бесплатно — ЛСД тех постояльцев, кто желал бы на себе испытать мощное действие этой штуки, полностью меняющей восприятие мира. Лахлан и Мердо взяли у него несколько таблеток, сказав, что попробуют как-нибудь у себя на Мулле. Остальные равнодушно, но вежливо отказались (Джойс — от лица Шоны: сама Шона была бы не прочь).

Синбада расстроила такая сдержанность, и вот однажды вечером, когда Джойс готовила наш «коммунальный» ужин — огромную мясную запеканку, — Синбад втихомолку подбросил три таблетки кислоты в кипевшую мясную начинку, чтобы нас уж наверняка не миновал тот жизненно необходимый опыт, которого (он был уверен) мы на самом деле в глубине души жаждем. Это случилось в один из тех вечеров, когда там оставался я.

Книга преображения

Иван Алгомир вглядывался в крупный почерк с большими петлями: это была записка от Бинни Хивер-Джейн с указаниями насчет предстоящего званого обеда.

— Черный галстук? — подивился он. — Это что еще за выверты, а? — Он фыркнул. — Думаю, такое позволительно только сегодня. Это приемлемо, лишь когда ждут какую-то важную птицу.

— Пожалуй.

— А если речь идет о встрече старых приятелей, тогда это непростительно. И где, черт побери, этот Монкен-Хадли?

— В городке Барнет, — ответил Лоример. — Хочешь верь, хочешь нет.

— Приддионз-Фарм, Монкен-Хадли? Да это где-нибудь в дебрях Глостершира.

— В миле от начала шоссе А-1.

— Сомнительно, очень сомнительно. Ну ладно, если все-таки тебе придется надеть черный галстук, запомни: никаких воротничков на отлете; повяжешь обычный галстук-бабочку, пусть черный, но без примеси других цветов; никаких дурацких вельветовых тапочек, никаких шелковых кушаков, никаких оборок и жабо, никаких черных носков, никаких носовых платков, выглядывающих из кармашка. Бархатный пиджак можно. A-а, знаю, — сказал он и неожиданно улыбнулся, обнажив крупные гнилые зубы, — можешь надеть килт. Отличная идея. Шотландка в черную клетку. Идеально, Лоример, лучше не придумаешь.

— А кортик?

— Ни в коем случае.

— А чем черные носки провинились?

— Черные носки носят только дворецкие и шоферы.

— Ты гений, Иван. А что ты думаешь о кармашках для часов? Я бы не прочь такой завести.

— Джентльмен не станет носить кармашек для часов — это страшное жеманство. Если тебе физически неприятно носить часы на руке, просто положи их в обычный карман. Куда разумнее, уж поверь.

— Хорошо, — согласился Лоример. — Ну, перейдем к шлему. — Он выложил три поляроидных снимка — собственную коллекцию шлемов, — и вручил Ивану листок, где говорилось об их происхождении. Иван бегло взглянул и возвратил снимки.

— Бургонет и барбут меня не интересуют, а вот этот парнишка выглядит неплохо. За него могу дать пять тысяч. Или, ладно, семь тысяч за все три.

— Идет. — Лоример даже извлекал прибыль из такой сделки, но это его не интересовало: он никогда не покупал шлемы ради прибыли. — Они у меня с собой, в машине.

— Выпиши мне чек на тринадцать тысяч — и он твой, — сказал Иван. Потом дотянулся до стола, где стоял на постаменте древнегреческий шлем, и поставил его прямо перед Лоримером. — Я едва покрываю свои расходы.

Лоример раздумывал.

— Я могу выписать чек, но тебе придется немного повременить с обналичиванием. Мне светит одна приличная премия, но ее пока не выплатили. — Иван с любовью посмотрел на него. Лоример знал, что тот вполне искренен: и не только потому, что Лоример постоянный покупатель. Иван наслаждался своей ролью этакого consigliere и универсального источника знаний обо всем, что касалось портновских тайн и этикета. Подобно многим англичанам, он совершенно не заботился о еде и питье (в любое время дня ему вполне годились джин-тоник, сэндвич и банан на закуску), но в вопросах светских таинств Лоример доверял ему как настоящему оракулу, Ивану же весьма льстила, вдобавок забавляя, роль советника. На таких отношениях положительно сказывалось и то, что Лоример никогда не оспаривал ни единого мнения или утверждения, высказанного Иваном.

— Я заверну его тебе, и можешь забирать, — предложил Иван, а потом повернулся и закричал наверх: — Петронелла! Шампанского, дорогая, — мы заключили сделку. Принеси-ка «Круг».

32. Философия страхования Джорджа Хогга. В чем смысл страхования, истинный смысл? — спрашивал нас Хогг. И мы отвечали, послушно вторя учебникам, что первая задача страхования — заменить неуверенность уверенностью в том, что касается экономических последствий разрушительных бедствий. Страхование создает чувство надежности в ненадежном мире. Значит, оно обнадеживает людей, да? — не унимался Хогг. Да, отвечали мы: может случиться нечто трагическое, катастрофическое, неприятное или раздражающее, но вот тут-то и предлагается утешение в виде оговоренной заранее суммы денег. Выходит, что не все потеряно. Мы защищены, можно сказать, в некоторой степени ограждены от риска, от неудачи, от сердечного приступа, от автокатастрофы, увечья, пожара, кражи, потери, — словом, от всего того, что может и должно коснуться нас в жизни однажды или много раз.

Такая позиция, говорил тогда Хогг, в корне безнравственна. Она безнравственна, нечестна и лукава. Подобное понимание поощряет и подпитывает безмятежное представление о том, что все мы вырастем большими, будем счастливыми и здоровыми, влюбимся, заведем семью, будем хорошо зарабатывать, выйдем на пенсию, станем наслаждаться спокойной старостью и мирно умрем во сне. Все это — соблазнительная мечта, рычал тут Хогг, опаснейшая из бредовых фантазий! Все мы знаем, что в действительности жизнь никогда такой не бывает. И что же мы сделали? Мы выдумали страхование, которое дает нам ощущение, что у нас есть хотя бы полшанса, хоть какая-то зацепка, что если вдруг случится что-то плохое (не важно, мелкая неприятность или страшное несчастье), то у нас имеется некоторый заслон от внезапной катастрофы.

С другой стороны, продолжал Хогг, почему бы и изобретенной нами системе не обладать теми же свойствами, что и сама наша жизнь? С чего вдруг самому страхованию быть вещью надежной и незыблемой? Какое мы имеем право полагать, будто те законы неопределенности, что правят людским миром, людским поведением, всей человеческой жизнью, не распространяются и на эту искусственную выдумку, на эту подачку, изобретенную для того, чтобы смягчать удары злой судьбы и роковых неудач?

Хогг оглядывал нас, и глаза его сверкали презрением и жалостью. Мы не имеем права, произносил он торжественным тоном. Подобное отношение, подобный взгляд были глубоко и в корне нефилософичны. И вот здесь-то и появились мы — оценщики убытков. Нам выпала жизненно важная роль: мы стали теми людьми, кто напоминал всем остальным, что в этом мире нет ничего абсолютно надежного, мы стали жульническим элементом, фактором нестабильности в нарочито стабильном мире страхования. «Я застрахован — значит, можно успокоиться», — так мы любим рассуждать. Ничего подобного, говорил Хогг и тряс своим бледным пальцем. Когда мы оцениваем убытки, перед нами встает философский долг. Проводя свои расследования, мы подрываем и отвергаем все льстивые обещания вознаграждения. Мы осуществляем, на свой скромный лад, один из великих и непреклонных жизненных принципов: ничто не бывает надежным, ничто не бывает безопасным, ничто не свободно от риска, ничто не возмещается сполна. Ничто не вечно. Это благородное призвание, говорил он, — выходить к миру и выполнять свой долг.

Книга преображения

Оказалось, что Приддионз-Фарм в Монкен-Хадли — внушительных размеров вилла 1920-х годов, выстроенная из кирпича с примесью булыжника, украшенная декоративными элементами фахверка и шпилеобразными псевдоелизаветинскими дымоходами. Дом стоял посреди большого сада с лужайками, разбитыми на нескольких уровнях; от дома открывался вид на площадку для гольфа, на Грейт-Норт-роуд и на далекие крыши Хай-Барнета. И хотя Монкен-Хадли еще был частичкой огромного города, приютившейся на его северной окраине, — Лоримеру он показался игрушечной деревенькой: сельская зелень, суровый храм из тесаного камня — церковь Святой Девы Марии, — и почтенного вида и возраста особняк.

Приддионз-Фарм частично закрывали со стороны дороги густые кусты лавра и рододендрона, а рядом росли разнообразные деревья — кедр, каштан, клен, чилийская араукария и плакучий ясень, разбросанные в строго продуманном порядке по травянистым лужайкам и наверняка высаженные здесь когда-то тем самым богачом, на чьи деньги и был выстроен дом.

Лоример припарковал машину возле трех других, уже стоявших на посыпанной гравием ровной площадке перед парадным крыльцом, и попытался как-то мысленно увязать этот буржуазный дворец с тем Торквилом Хивер-Джейном, которого он вроде бы знал. Он услышал смех и чьи-то голоса, обошел вокруг дома и оказался у крокетного поля, где Торквил и еще какой-то человек в розовых вельветовых штанах шумно и неумело играли в крокет. Рядом с полем курила и время от времени гнусаво посмеивалась худая молодая женщина в джинсах. Она издала одобрительный возглас, когда Торквил, выпрямившись, мощным ударом послал мяч противника через всю лужайку и за ее пределы, где, пропав из виду, мяч с глухим стуком заскакал по мощенному булыжниками полю нижней террасы.

— Ублюдок вонючий! — проорал мужчина в розовых штанах Торквилу и побежал искать свой мячик.

— Ты мне должен тридцать фунтов, срань такая! — закричал в ответ Торквил, готовясь к следующему удару.

— Давай, давай, — азартно подначивала женщина. — И смотри, Торки, чтобы он наличными раскошеливался.

— Здорово веселитесь, — обратился Лоример к молодой женщине. Та обернулась и посмотрела на него безо всякого любопытства.

— Поттс, поздоровайся с Лоримером, — сказал Торквил. — Ну, будь умницей.

Лоример машинально протянул руку, которую та, после удивленной паузы, все-таки слегка пожала.

— Лоример Блэк, — произнес он. — Привет.

— А я Поттс, — ответила она. — Ты не любишь крокет? От Оливера никакого толка, совсем играть не умеет.

— А вот этот неуклюжий кретин — Оливер Ролло, — сказал Торквил, когда молодой человек в розовых штанах вернулся с найденным мячиком. — Лоример Блэк. Лоример учился в Гленалмонде вместе с Хью Абердином.

— Как там старина Хью? — спросил Оливер Ролло. Это был высокий, длиннорукий и довольно упитанный мужчина с румянцем на щеках, раскрасневшийся от короткой пробежки с нижней террасы. У него была крупная подвижная челюсть, густые и жесткие темные волосы; ширинка на розовых вельветовых штанах была расстегнута.

— Понятия не имею, — ответил Лоример. — Торквил с чего-то взял, что я с ним знаком.

— Ладно, мудозвон, твоя взяла! — сказал Оливер, и Лоример сразу сообразил, что тот обращается к Торквилу. Оливер бросил мяч на землю и замахнулся молотком.

— Раз уж ты решил помочиться у меня в саду, то сделай милость, по крайней мере, не выставляйся тут перед всеми! — попросил Торквил, указывая на ширинку Оливера. — Извращенец несчастный. Как ты только его терпишь, Поттс?

— Потому что он славный мальчуган, — проговорила Поттс голосом старой карги-кокни.

— Потому что у меня член — десять дюймов, — добавил Оливер.

— Размечтался, дорогуша, — презрительно отрезала Поттс, и они обменялись враждебными взглядами.

Из высокого «французского» двустворчатого окна, выходившего на лужайку для крокета, выскочила веселая женщина не первой молодости. Под ярким балахонистым свитером, украшенным синими звездами, угадывалась большая бесформенная грудь; сухие светлые волосы были перехвачены лентой. Щеки у нее шелушились и были покрыты чем-то вроде легкой экземы, а в уголке рта подсыхала язвочка от лихорадки. Зато улыбка у нее была теплая и искренняя.

— Вы, наверное, Лоример Блэк, — сказала она, крепко пожимая ему руку. — Я — Дженнифер… Бинни.

Сзади раздались вопли разочарования: Торквил упустил легкий удар.

— Твою-мать-твою-мать-твою-мать!

— Мальчики, — призвала к порядку Дженнифер-Бинни. — Не забывайте про соседей, ладно? А то распустили языки. — Она снова повернулась к Лоримеру. — Только что звонила ваша девушка со станции. Хотите, я за ней заеду?

— Простите… Кто звонил?

Прежде чем Лоример успел еще что-нибудь спросить, Торквил подлетел к нему и вцепился в плечо.

— Мы ее заберем, — быстро сказал он. — Пошли, Лоример.

Они сели в машину Торквила и поехали к Хай-Барнету. Торквил начал извиняться. Какой-то он возбужденный, отметил Лоример, суетливый и взвинченный, весь на взводе.

— Наверно, мне надо было раньше тебя предупредить, — неубедительно оправдывался тот. — Я просто не успел тебе ничего сказать. Подумал, мы как-нибудь всё уладим. Я сказал Бинни, что вы совсем недавно вместе. — Тут он сально ухмыльнулся. — Не беспокойся, вам не придется спать вместе.

— А можно узнать — кто же эта «моя» девушка сегодня?

— Ирина. Та русская. Помнишь?

— А, грустная. — Лоример нахмурился.

— Я же не мог ее одну пригласить, правда? Что бы Бинни подумала? — Он похлопал Лоримера по коленке. — Не расстраивайся. Мне лишь вчера эта идея в голову пришла. Только не подумай, что я тебя специально «для прикрытия» позвал.

— Да нет. — Лоример как раз ни в чем не был уверен. Зато теперь ему стала понятна причина неестественного веселья Торквила.

— Понимаешь, она мне показалась немножко одинокой. Друзей у нее здесь нет. Я и подумал — может, это ее развеселит. Но для Бинни мне, конечно же, пришлось подыскать более убедительную причину.

— Конечно.

— Да, и мне нужно еще извиниться за этот черный галстук к обеду. Одна из заморочек Бинни.

— Да ничего страшного.

— И за дом тоже прошу прощения — раз уж я настроен каяться.

— А что с домом?

— Понимаешь, его оставил Бинни один из ее дядюшек — какой-то дальний, не родной дядя. — Он вдруг замолчал и поглядел на Лоримера с выражением, близким к оторопи. — Ты что, в самом деле решил, что я нарочно поселился в Барнете? Как только рынок придет в себя, я немедленно избавлюсь от этого дома.

Он притормозил у станции метро «Хай-Барнет», и они увидели Ирину, в одиночестве ожидавшую их на автобусной остановке. На ней было шерстяное пальто, а за спиной — красный нейлоновый рюкзачок. Лоример, оставшись в машине, наблюдал, как Торквил пошел к ней навстречу, поцеловал в обе щеки, а потом несколько минут что-то ей втолковывал. Ирина слушала его инструкции и молча кивала, потом он повел ее к машине.

— Ты ведь помнишь Лоримера? — спросил Торквил, довольно улыбаясь.

Ирина забралась на заднее сиденье и встревоженно проговорила:

— Кажется, вы были в ресторане.

— Да, — ответил Лоример, — это я. Приятно снова увидеться.

* * *

Лоример пристегнул кожаную сумочку-спорран, поместив ее у себя над пахом, и посмотрелся в большое зеркало. Он порадовался, что спустя столько лет снова надел килт, и, как всегда, удивился, как его переменил этот наряд: он сам себя едва узнавал. Распрямил плечи, рассматривая собственное отражение: короткая черная куртка с серебряными пуговицами, темно-зеленая клетка тартана («охотник Стюарт» — в пункте проката одежды не оказалось шотландки в черную клетку), белые носки до колен с перекрестной шнуровкой подвязок над лодыжками. В его глазах, этот образ был максимально близок к платоновской идее «Лоримера Блэка»; именно такой совершенной метаморфозы он в глубине души всегда желал. Удовольствие от созерцания своей внешности вмиг рассеяло угнетенное состояние духа, в которое его повергало ожидание предстоящего вечера.

Ему отвели для ночлега комнату в конце длинного Г-образного коридора на третьем этаже дома, под карнизом крыши, — большую мансардную комнату с двумя слуховыми окнами и явно бутафорскими балочными перекрытиями, которые несли потолок, но предназначались в первую очередь для того, чтобы производить впечатление старины. Торквил, когда показывал Лоримеру эту комнату, уже извинялся и за эти балки, и за имитацию фахверка снаружи, и за медные канделябры в коридорах, и за ванную цвета сливы, и за биде в ванной. Он продолжал во всем винить отвратительный вкус дальнего родственника Бинни («Нувориш — полжизни в Родезии прожил»), слагая с себя всякую ответственность за облик своего же дома. Лоример отступил от зеркала и резко повернулся на каблуках, с восхищением глядя, как разлетаются и кружатся при движении складки килта.

Он вышел в коридор и увидел в дальнем конце Торквила; тот был без пиджака и держал за руку одетого в пижаму маленького светловолосого мальчугана лет семи.

— Это Лоример, — сказал Торквил. — Поздоровайся с Лоримером, он будет спать в соседней комнате.

Мальчик во все глаза смотрел на каледонское великолепие Лоримера.

— Здравствуй, — сказал Лоример. — А я знаю, кто ты: ты — Шолто.

— Шолто знаменит тем, что писает в постель, — добавил его отец, после чего Шолто немедленно расплакался.

— Так нечестно, папа, — донеслось до Лоримера, пока Торквил заталкивал сына в спальню. — Я же не нарочно, папочка.

— Ну хватит, не хнычь. Шуток не понимаешь! Господи боже мой.

Внизу, в гостиной, были опущены шторы, зажжены свечи и горел огонь в камине — настоящий огонь, отметил Лоример. Вокруг очага собрались Бинни, Поттс, Оливер и еще одна пара, которую ему сразу же представили: Нейл и Лайза Посон — директор местной школы и его жена. Курили все, кроме Нейла Посона.

— Мне нравится, когда мужчина носит килт, — произнесла с напускным куражом Лайза Посон, как только Лоример вошел. Это была худощавая женщина в очках, с длинной, странно вытянутой шеей; она заметно волновалась, — на виске часто пульсировала голубая жилка. На ней было платье с изящным цветочным узором, а ворот и края рукавов украшали ручной работы нарядные кружева.

— Чтобы носить килт, нужно иметь правильную жопу, — заметил Оливер Ролло, бросая окурок в очаг. — Это очень важно.

Лоример готов был поклясться, что при слове «жопа» почувствовал, как по ягодицам у него пробежал внезапный холодок.

— Глядите-ка, да он настоящий шотландец, — сказала Поттс, подойдя к нему сзади и высоко задрав складчатый подол его килта. — На нем же нет трусов!

Улыбка так и замерла на лице Лоримера, будто приклеенная; его мучительное смущение потонуло в последовавшем взрыве общего нервного смеха и шумных веселых упреков в адрес неугомонной Поттс и ее знаменитых хулиганских выходок. Рука Лоримера еще слегка дрожала, когда он наливал себе огромную порцию водки у столика с выпивкой, наполовину скрытый детским роялем, уставленным фотографиями в рамках.

— Если я правильно понял, ваша подруга — из России? — спросил Нейл Посон, подошедший налить себе еще. Он производил какое-то неясное, будто смазанное впечатление: светлолицый, веснушчатый мужчина с густыми светлыми бровями и мальчишеским чубом с проседью, падающим на лоб.

— Кто?

— Ваша… Ну, ваша девушка. Бинни говорит, что она не хочет возвращаться в Россию.

— Наверно. То есть, наверно, нет.

Нейл Посон дружелюбно ему улыбнулся.

— Бинни говорит, она тут учится на музыкантшу. А на каком инструменте она играет? Я ведь и сам немного музицирую — так, по-любительски. Так на чем она играет?

Лоример быстро перебрал в уме оркестр разных инструментов и почему-то остановился на саксофоне.

— На саксофоне.

— Необычный выбор. А я балуюсь на кларнете.

От этого человека пора было куда-то бежать.

— Она на многих инструментах играет, — добавил Лоример беспечно. — Почти на всех — на скрипке, на литаврах, на фаготе. На струнных всяких… Да, и на гобое. На флейте, — наконец с облегчением вспомнил он. — Флейта — вот ее инструмент.

— Так, значит, не саксофон?

— Нет. Да. Иногда. А, вот и она.

Лоример с энтузиазмом устремился было навстречу Ирине, но потом заметил позади нее Торквила. Тот, заботливо положив руку ей на поясницу, сказал:

— Ну, кто еще не познакомился с Ириной, юной подругой Лоримера?

На Ирине была серебристая атласная блузка, из-за которой ее кожа казалась совсем бескровной, будто выбеленной, несмотря на кричаще-яркое пятно губной помады и густые синие тени на веках. В результате всяких перемещений и пересаживаний, последовавших за появлением новых лиц, Лоример оказался в уголке, рядом с Бинни, которая сияла теплотой и румянцем. Теперь она казалась крупнее — наверное, из-за платья, сшитого из темно-бордового стеганого бархата, с причудливой короткой пелериной вокруг плеч, да еще и с богатой вышивкой. Лоримеру сделалось жарко от одного только взгляда на нее, и он незаметно выпрямил ноги под килтом, с наслаждением ощутив прохладу в свободно свисающих яичках. Чудесное одеяние.

— Я так рада, что вы к нам приехали, Лоример, — проговорила Бинни. На пушке, покрывавшем ее верхнюю губу, собрались крошечные жемчужинки пота. — Вы — первый человек с Торквиловой работы, которого я вижу. Он говорит, что вы — его единственный друг среди коллег.

— Я? Это он так говорит?

— Он утверждает, у остальных с ним совершенно ничего общего.

Лоример взглянул на Торквила; тот пускал по кругу миску с перепелиными яйцами и ухмылялся Поттс, которая сняла с плеч переливчатый шифоновый платок, обнажив скромную ложбинку между грудей.

— Слушай, Поттс, титьки наружу, — услышал Лоример веселый голос Торквила. — Оливеру сегодня повезло, а?

— Посмотри-ка хорошенько, — ответила та и пальцем оттянула книзу декольте своего платья. Торквил не замедлил воспользоваться таким случаем.

— Черт, да ты в лифчике!

— Наша Поттс — просто умора, — сказала Бинни Лоримеру, пока все вокруг смеялись.

— А почему все зовут ее Поттс? Потому что она потеет?

— Это ее фамилия — ее зовут Аннабель Поттс. А давно вы с Ириной вместе?

— С кем? Ммм… Нет, недавно.

— Торквил говорит, что уже слышит отдаленный звон свадебных колоколов. — Бинни искоса и с хитринкой посмотрела на него.

— Правда? Ну, это преждевременно, я бы так сказал.

— Очень милая девушка. Мне нравится этот русский взгляд.

* * *

За обедом Лоримера посадили между Бинни и Поттс; Торквил оказался между Ириной и Лайзой Посон. Гостям представили повариху — нелепо долговязую девушку по имени Филиппа; она же, при участии Бинни, сервировала и убирала посуду. Обед начался с безвкусного, частично так и не разморозившегося овощного рагу, а потом подали пережаренную семгу с молодой картошкой. На столе стояли восемь откупоренных бутылок вина — четыре красного и четыре белого, и Лоример обнаружил, что пьет почти безостановочно, при каждом удобном случае подливая в бокалы Поттс и Бинни, а потом заново наполняя свой опустевший бокал. Постепенно на него нисходила желанная анестезия всех чувств, и прежний ужас перед общением уступал место состоянию безразличия. Он еще не расслабился окончательно, но, по крайней мере, перестал принимать все близко к сердцу, перестал нервничать.

Поттс нашаривала в сумочке очередную сигарету, и Лоример потянулся за свечой. К своему изумлению, он увидел, как Торквил ставит еще четыре открытых бутылки (две белого, две красного), воспользовавшись тем, что на столе образовалось место, после того как Филиппа унесла поднос с остатками семги. Теперь бутылок было так много, что Лоример видел только головы сидевших напротив людей. Поттс махнула рукой, отказываясь от сыра, и Бинни поставила блюдо перед ним.

— Вербье нас уже достал — слишком много плебса, — тараторила Поттс. — Вот я и говорю Оливеру — как насчет Валь-д'Изер? А он терпеть не может французских школьников, которых там пруд пруди. Я ему говорю: сравни французских школьников и немецких — ну, или швейцарских? Ладно, говорю я тогда, а как насчет Штатов? Тут с ним чуть припадок не случился. Так что мы поедем в Андорру — хоть на чем-то сошлись.

— Да. Слава богу, мы оба любим Италию, — вставил Оливер Ролло.

Поттс повернулась к Лоримеру:

— А ты куда ездишь?

— В смысле?

— На лыжах кататься.

— Я не катаюсь на лыжах. Больше не катаюсь — после перелома ноги. Врачи запретили.

— Жалко. Спасибо. — Она наконец прикурила от поднесенной свечи. — Должна заметить, Лоример, у тебя премилая волосатая задница.

— Я все слышал, — прогремел Оливер с другой стороны стола. — Ну-ка, оставь его задницу в покое. Чем тебе моя не нравится?

— Она толстая и прыщавая.

Лайза Посон заставила себя улыбнуться. Как заметил Лоример, ни один из ее соседей — ни Торквил, ни Оливер Ролло — не сказал ей и слова за двадцать минут. После восклицания Оливера Бинни встала из-за стола, чтобы принести еще хлеба, и Лоример услышал, как Лайза обращается к Оливеру:

— А чем именно вы занимаетесь?

Зря, подумал Лоример, не надо спрашивать их о работе: они это ненавидят, это нагоняет на них тоску.

— Вы по той же части, что и Торквил? — продолжала настаивать Лайза.

— Я продаю дома, — отрывисто ответил Оливер, у которого рот был набит сыром, и немедленно отвернулся. — Заткни-ка красное, Торки, а?

— Лоример, вы скучаете по Шотландии? — спросила его Бинни (она уже вернулась и снова села рядом с ним).

— Да, мне кажется, скучаю, — ответил Лоример. Он был рад, что не пришлось лгать, однако отнюдь не собирался поощрять расспросы такого рода. Он попробовал втянуть в разговор Поттс:

— А вы когда-нибудь катались на лыжах в Авьеморе?

— Я люблю Шотландию, — сообщила Бинни с нежной ностальгией. — Раньше мы каждый год ездили на стрельбу в Пертшир. Вы не бывали в Пертшире?

— Мы были севернее, — ответил Лоример как можно уклончивее.

— Авьемор, — повторила Поттс. — Это где-то в Грампианах?

— В Карнгорме.

— А вы стреляете?

— Уже нет — повредил барабанную перепонку, врачи запретили.

— Тебе не везет в спорте, Лоример, — лукаво заметила Поттс. — А как насчет бриджа?

— А где именно — севернее? — настаивала Бинни. — Кто-нибудь еще хочет сыру?

— А как насчет пудинга? — закричал Торквил.

— М-м… Инвернесс, где-то в окрестностях, местечко Лох… — Он заставил соображать свой тупеющий мозг. — Лох-Кенбарри.

— А это разве не в Ирландии? — спросила Поттс.

— Я так поняла, вы играете в оркестре, — обратилась к нему Лайза Посон, отчаянно пытаясь завязать беседу через стол. В стеклах ее очков плясало пламя свечей.

— Нет, не совсем.

— Я слышала, как вы с моим мужем говорили о музыкальных инструментах. Нас несколько человек собралось, получился маленький камерный оркестр. Я и подумала — может, он вас тоже пытается завербовать.

— Нет, я не играю, это… — Лоример махнул рукой в другую сторону стола, где сидела его мнимая подруга, его фальшивая невеста, и вдруг понял, что напрочь забыл ее имя. — Это она… Она… М-м… Это она — музыкант. А я работаю в страховом деле.

— Не сметь о работе! — рявкнул на него Торквил. — Оштрафовать его. Кому бренди?

Долговязая Филиппа убрала из-под носа Лоримера нетронутый крем-брюле.

— Тебе слово, Хивер-Джейн, — сказал Оливер Ролло, молотя рукой воздух.

— Лох-Кенбарри, — нахмурилась Бинни, пытаясь что-то припомнить. — Это не рядом с Форт-Огастесом?

— Да, неподалеку.

Поттс уже в седьмой или восьмой раз попыталась угостить его сигаретой. Он в очередной раз отказался и поднес ей свечу. Она наклонилась поближе к пламени, придерживая сигарету, и, понизив голос, произнесла, едва шевеля губами:

— Должна заметить, Лоример, это очень возбуждает — сидеть рядом с тобой и знать, что ты совсем без ничего под килтом.

— Бинни, — нетерпеливо позвал Торквил.

— Извини, дорогой. — Бинни поднялась. — Ну что, дамы?

Лоример вообразил презрительное негодование и насмешливое фырканье Ивана Алгомира: Женщины вышли из комнаты? Поттс вспрыгнула и куда-то унеслась, Лайза Посон последовала за ней, но не так решительно. Только русская не пошевелилась.

— Ирина? — позвала Бинни, указывая на дверь. А, вот как ее зовут.

— Что такое? Куда нас… — Впервые за весь вечер она беспомощно взглянула на Лоримера.

— Это обычай, — объяснил он. — Британский обычай. Женщины покидают мужчин в конце трапезы.

— Но почему?

— Потому что мы рассказываем грязные анекдоты, — ответил Оливер Ролло. — Торквил, у тебя есть портвейн в этом кабаке?

* * *

Лоример был доволен собой. Когда дамы покинули комнату, а Торквил с Оливером засуетились, закуривая сигары, он стал расспрашивать Нейла Посона про его камерный оркестр, и тот начал радостно распространяться о своей страстной любви к музыке, о том, как трудно, но приятно управлять любительским оркестром, а потом целых десять минут рассуждал о том о сем не терпевшим вмешательства учительским, нет — директорским тоном. И только когда настойчивые покашливания Оливера Ролло обратили внимание Торквила на то, что в комнате воцарилась вопиющая скука, тот предложил присоединиться к дамам, которые пили кофе у камина.

Вечер прошел быстро; Посоны ушли почти сразу, и Лоример сердечно с ними распрощался, даже чмокнув Лайзу Посон в щечку, зная наверняка, что никогда больше не увидит этих людей. Ирина заявила, что устала, и Бинни, вскочив с места, суетливо проводила девушку в отведенную ей спальню. Потом отправились спать Оливер и Поттс, напутствуемые сальными замечаниями со стороны Торквила. Наступил странный момент, когда Лоример и Торквил остались в комнате одни; Торквил развалился в кресле, вытянув ноги, посасывая обслюнявленный кончик сигары и потягивая из стакана остатки бренди.

— Отличный вечер, — произнес Лоример, чувствуя, что надо как-то нарушить интимную тишину, которая начала сгущаться в комнате.

— Вот так всегда, — отозвался Торквил. — Старые друзья. Хорошая еда и выпивка. Немного поболтали. Немного пошутили. Все это, знаешь, как-то скрашивает жизнь.

— Думаю, мне пора, — сказал Лоример, стараясь не обращать внимания на тупую боль, которая вдруг сжала ему голову над глазами.

— Если Поттс попытается забраться к тебе в постель, вышвыривай ее, — проговорил Торквил с неприятной усмешкой. — Кошка на раскаленной крыше, она самая. На все готова.

— А разве она и Оливер не…

— Ну да. Они через месяц собираются пожениться.

— А-а.

Возвратилась Бинни.

— Вы еще не идете спать, Лоример? Боже мой, уже без десяти два. Засиделись.

— Прекрасный вечер, Бинни, спасибо вам большое, — поблагодарил Лоример. — Превосходный ужин. Очень приятно было со всеми познакомиться.

— Поттс — просто умора, правда? А Посоны очень милы. Как вы думаете, Ирине понравилось?

— Уверен, что да.

— Она тихоня, правда?

— Думаю, завтра нам всем вместе надо отправиться на прогулку, — вмешался Торквил. — Перед обедом. Подышать свежим воздухом. Завтрак поздний, все спускаются вниз, кто когда хочет.

— А вы знаете Питера и Кику Милбрук? — спросила Бинни.

— Нет, — ответил Лоример.

— Это наши друзья из Нортгемптоншира. Они завтра придут к обеду. Вместе с сынишкой, маленьким Алисдером. Будет компания для Шолто.

— Это тот дислексик? — поинтересовался Торквил. — Алисдер?

— Да, — сказала Бинни. — Жалко мальчика, очень тяжелый случай.

— Вот здорово: один — неграмотный, а другой в постель мочится! Они должны поладить.

— Это жестоко, Торквил, — сказала Бинни. Ее голос вдруг задрожал от волнения. — Зачем ты такие гадости говоришь?

— Я ухожу, — сказал Лоример. — Всем спокойной ночи.

* * *

Из своего окна Лоример увидел вереницу светящихся огней вдоль Грейт-Норт-роуд. Почему такое множество машин, думал он, покидает город в субботу вечером и несется на север? Что за путешествия берут здесь свое начало? Какие новые начинания? Внезапно он ощутил приступ тоски: ему страстно захотелось оказаться среди них и тоже мчаться во тьме, наматывая как можно больше миль, которые разделяли бы его и Приддионз-Фарм в Монкен-Хадли.

221. Однажды поздно ночью ты ехал по городу и пытался настроить приемник на какую-нибудь радиостанцию, которая не передавала бы поп-музыку конца XX века. Ты крутил колесико и вдруг услышал мелодию и мудрый голос с хрипотцой, который на миг заставил тебя нарушить свое правило и прислушаться. Пел Нэт «Кинг» Коул, и простой текст запомнился сам собой: «Мудрее штуки в жизни нет — любя, любимым быть в ответ». Почему тебе вдруг сделалось так невыносимо тоскливо? Была ли в том повинна ненаигранная меланхолия в холодном, «раково-легочном» голосе Нэта? Или песня тронула тебя как-то иначе, залезла в тот извечный потаенный кармашек нужды, который есть у всех нас? Потом ты снова поменял частоту и нашел чувственного, изысканного Форе, который развеял твою тоску. Мудрее штуки в жизни нет.

Книга преображения

* * *

Чья-то рука настойчиво трясла Лоримера за плечо, и он проснулся, медленно осознавая, что во рту пересохло, организм отравлен алкоголем, а в голове гонгом бьется звонкая и безрассудная боль. Над ним в темноте склонился Торквил, одетый в халат. Откуда-то доносился пронзительный полукрик-полувой, похожий на траурные завывания плакальщиц в каком-нибудь первобытном обряде. На миг Лоример даже подумал, что это шум протеста, раздающийся в его собственном измученном мозгу, но вскоре установил, что он доносится из глубины дома: значит, беда приключилась не с ним, а с кем-то другим.

— Лоример, — позвал Торквил, — тебе надо уезжать. Прошу тебя, немедленно!

— О, боже… — Лоримеру больше всего хотелось сейчас почистить зубы, съесть что-нибудь соленое, пряное и острое, а потом снова почистить зубы. — Который час?

— Полшестого.

— Боже правый. А что случилось? Что там за шум?

— Тебе надо уезжать, — повторил Торквил, отступая от кровати: Лоример скатился с нее, плюхнувшись на колени, а уже из этого положения поднялся и оделся как только мог быстро.

— Ты должен увезти с собой Ирину, — сказал Торквил. — Она уже готова.

— А что случилось?

— Ну-у… — Торквил устало выдохнул. — Я пошел к Ирине в комнату, и мы…

— Ты и Ирина?

— Да. Я сунулся туда часа в три ночи — а за каким чертом, ты думаешь, я затащил ее сюда? Ну вот, и мы там, того. «Занялись любовью», как говорится. А потом я ко всем свиньям заснул, и она тоже. — Он взглянул на часы, а Лоример тем временем складывал килт и спорран в свой саквояж. — А потом, около получаса назад, в нашу спальню — мою с Бинни — зашел Шолто. Этот паршивец замочил постель.

— Ясно.

— Он никогда тут не мочится в постель — никогда! — прошипел Торквил с настоящей яростью. — Не пойму, с чего это вдруг.

Лоример тщательно застегивал молнию на своей ночной сумочке, не желая ничего говорить, не желая заступаться за Шолто и встревать с какими-либо замечаниями.

— И вот Шолто говорит: «А где папа?» Тогда Бинни начинает волноваться. Бинни оглядывается. Бинни принимается думать. И все, что я помню — я просыпаюсь совершенно голым рядом с Ириной, а у края кровати стоит Бинни, держит в руках одеяло и орет. Она до сих пор так и не успокоилась.

— О, господи. А где она сейчас?

— Я запер ее в нашей спальне. Ты должен увезти отсюда эту девушку.

— Я?

— Да.

— А как насчет Оливера с Поттс?

— Они мне нужны. Поттс там с ней сидит. Она давнишняя подружка Бинни.

— Да? Правда? Ну ладно, я уже готов.

Ирина, уже полностью одетая, тихо плакала в холле. Ее лицо казалось особенно нежным — теперь на нем не было ни косметики, ни пудры. Она не промолвила ни слова, и Торквил с Лоримером вежливо повели ее к машине Лоримера. На улице стояла настоящая стужа: мороз был такой крепкий, что даже гравий у них под ногами не скрипел — он просто обледенел. Дыхание отлетало в виде облачков пара — они красиво сгущались, а потом, чуть помедлив, растворялись в воздухе.

— Удачи, — пожелал Лоример и тут же сам удивился — зачем он это сказал. — Ну то есть, надеюсь, что ты…

— Она успокоится, — сказал Торквил, дрожа и кутаясь в халат. — Всегда этим кончалось. Просто, понимаешь, это в первый раз было так… наглядно, что ли.

— Ступай-ка лучше в дом, — сказал Лоример, — а не то насмерть простудишься.

— Чертовский холод. — Торквил посмотрел на Ирину; его взгляд был каким-то плоским и равнодушным, как будто он заглянул в холодильник в поисках съестного. Она не смотрела ему в глаза. — Скажи ей, ну, что будем держать связь, или что-то в этом роде. — Он просунулся в машину через окошко и похлопал Лоримера по плечу. — Спасибо тебе, Лоример! — Тон был прочувствованным. — Ты гуманист и джентльмен.

Лоример ожидал услышать от Торквила Хивер-Джейна что угодно, но не подобный комплимент.

* * *

Лоример осторожно вел машину по пустынным улицам, побелевшим и помертвевшим от мороза. Понадобилось несколько попыток, чтобы выяснить, где живет Ирина, — настолько всеохватным и солипсичным оказалось ее чувство жалости к самой себе, так трудно ей было вспоминать о мире, существовавшем за пределами тесного кольца ее позора. Наконец она взглянула на Лоримера, моргнула и хрипло произнесла: «Стоук-Ньюингтон». И он поехал от Монкен-Хадли в Стоук-Ньюингтон — через Барнет, Уэтстоун и Финчли, дальше по указателям в Сити, потом вокруг Арчуэя, мимо Финсбери-парка и дальше, в сторону Стоук-Ньюингтона. Проехав Северное Кольцо, он вдруг осознал, что проспал всего каких-нибудь три часа и, наверное, как формально, так и учитывая количество выпитого спиртного, еще не полностью рассосавшегося в его организме, его следует считать совершенно пьяным, несмотря на то что он никогда прежде с такой неприятной и осязаемой ясностью не чувствовал себя трезвым. Возле Севен-Систерз-роуд он вспомнил, что сейчас — воскресное утро и всего через двенадцать часов у него свидание с Флавией Малинверно. Его радость омрачалась отвратительным физическим состоянием. Ему нужно было подготовиться к этой встрече — важнейшей из всех его встреч; по существу, пора было начать хоть как-то контролировать ход своей жизни.

 

Глава девятая

Из Стоук-Ньюингтона Лоример вел машину осторожно и внимательно сквозь серую рассветную мглу. На бензозаправке он остановился, зашел купить воскресные газеты и двухлитровую бутылку кока-колы (обычной), а потом, медленно, но легко пробираясь миля за милей по пустым городским улицам, он то и дело прикладывался к бутылке. В Пимлико он приехал, чувствуя в животе сладкий газ, а на зубах — бархатистый сахарный налет. Очутившись в квартире, он принял четыре таблетки аспирина, почистил зубы, а потом полчаса отмокал в ванной. Затем он оделся, снова почистил зубы, схватил газету и устремился на улицу — завтракать.

Внизу его поджидала леди Хейг; сквозь дверную щель на него смотрели ее внимательные голубые глаза.

— Доброе утро, леди Хейг.

— Как прошла вечеринка? Приятные люди оказались?

— Да, было очень интересно.

— Я тут подумала — а что, если вы сводите Юпитера на прогулку?

— Я как раз собираюсь где-нибудь позавтракать.

— Вот и хорошо. Он не будет против, если вы угостите его кусочком бекона или колбаски. Я подумала, будет неплохо, если вы с ним поближе познакомитесь.

— Отличная идея.

— Он ведь когда-нибудь станет вашим — думаю, скоро.

Лоример задумчиво кивнул. Он не мог найти подходящего ответа для леди Хейг, спокойно пророчившей себе скорую смерть.

— Кстати, — добавила она, — вчера снова заходил тот человек, вас разыскивал.

— Какой человек?

— Он не назвался. Вежливый такой — сказал, что он ваш друг.

— Может, это инспектор? Раппапорт?

— Нет, другой. Впрочем, он и в самом деле был любезен, как полицейский. — Она распахнула дверь и вывела Юпитера. На нем было странноватое шерстяное пальтишко в клетку, прикрывавшее туловище и перевязанное поясом под брюхом и грудью. Слезящиеся глаза Юпитера смотрели на Лоримера с полным отсутствием любопытства.

— Он уже сделал свои дела, — заверила леди Хейг, доверительно понизив голос, — так что на улице вам бояться нечего.

Лоример зашагал по улице, а Юпитер поплелся рядом: он передвигался с явным усилием, как старик, больной артритом, но все-таки не отставал. В отличие от всех остальных собак, он не останавливался у обочины, не обнюхивал автомобильные шины или какой-нибудь мусор, не испытывал потребности поднимать лапу под каждой дверью или каждым фонарем, мимо которых они проходили; казалось, его вниманием целиком завладела задача проделать расстояние из пункта А в пункт Б, а на прочие собачьи шалости у него просто не было времени. Так они дружно шагали к кафе «Матисс» по холодным улицам, освещенным ярким утренним светом. Там Лоример привязал Юпитеров поводок к парковочному столбу, а сам вошел внутрь, намереваясь заказать себе самый калорийный завтрак, какой только могли ему приготовить в этом заведении. Народу внутри было пока мало — несколько завсегдатаев, надежно укрывшихся за шелестящими заслонками газет. Лоример выбрал себе место поближе к окну, чтобы не упускать из виду Юпитера. Официантка с внешностью испанской дуэньи равнодушно приняла у него заказ: бекон, сосиски, яичницу из двух яиц на поджаренном хлебе, жаренные на гриле помидоры и грибы, запеченные бобы с картошкой и еще порцию картошки отдельно. Когда все это принесли, Лоример обильно полил содержимое своей полной до краев тарелки щедрыми ручейками кетчупа и принялся за еду. Юпитер терпеливо сидел на привязи возле столба и время от времени облизывался; в своем потертом клетчатом пальтишке он был похож на старика-бродяжку. Лоример почувствовал себя виноватым и вынес псу сосиску, но тот только понюхал и отвернулся. Тогда Лоример положил сосиску на землю, прямо перед его лапами, но она по-прежнему лежала на том же месте, нетронутая и холодная, когда он вышел двадцать минут спустя: он чувствовал себя страшно объевшимся — ремень едва не лопался на животе, — зато похмелье почти испарилось, и самочувствие улучшилось на 50 %.

Он увидел, что за ним — вернее, параллельно ему, по другой стороне улицы — идет Ринтаул. Ринтаул держался с ним вровень, стараясь попасться ему на глаза, а когда их взгляды встретились, вместо приветствия сделал в его сторону резкий агрессивный жест, каким обычно подзывают такси. Лоример с неприятным чувством остановился, говоря себе, что именно на это и был нацелен такой жест, и огляделся вокруг: на улице было тихо и спокойно, лишь несколько ранних прохожих спешили домой с газетами и бутылками молока. Но не набросится же на него Ринтаул прямо здесь, не сделает ничего неподобающего? Это было бы верхом безрассудства — или отчаяния. В крайнем случае можно натравить на него Юпитера.

Ринтаул устремился ему навстречу через улицу. На нем было тонкое кожаное пальто, явно недостаточно теплое для сегодняшнего прохладного, даже морозного утра, а лицо его в косых и низких лучах солнца казалось бледным и озябшим. Лоример не произес ни слова: он решил, что Ринтаул должен сам с ним заговорить.

— Я хочу, чтоб ты первым узнал, Блэк, — начал Ринтаул. Голос у него был несколько запыхавшийся; он встал перед Лоримером, переминаясь с ноги на ногу и делая беспокойные движения. — «Гейл-Арлекин» судится с нами, обвиняет в преступной халатности и нанесении ущерба.

— Мистер Ринтаул, это их решение, а не наше.

— Дальше — больше. Они придержали все деньги, которые были нам должны. Не платят за прошлую работу. Так что наша компания, можно считать, обанкротилась.

Лоример пожал плечами:

— Это ваши с ними дела.

— Да, но это ты, черт подери, им доложил!

— Мы сделали обычный доклад.

— И за сколько удалось уломать «Гейл-Арлекин»?

— Это конфиденциальная информация, мистер Ринтаул.

— Мы разорены. Мы вылетели в трубу. А ты представляешь, Блэк, что это значит? Знаешь человеческую цену? Дино — семейный человек. У него четверо малышей.

— Боюсь, так оно всегда и происходит, когда поджигаешь дорогие постройки.

— Но мы же не думали, что огонь так… — Тут Ринтаул умолк, слишком поздно сообразив, что в подобных обстоятельствах полупризнание стоит полного. Он облизал губы и с ненавистью посмотрел на Лоримера, потом оглядел улицу — в одну и другую сторону, как будто искал пути к бегству. Или оружия, подумал Лоример, чем бы меня оглушить. Блуждающий взгляд Ринтаула наконец остановился на Юпитере, который все это время терпеливо сидел у ног Лоримера.

— Твоя собака? — спросил Ринтаул.

— Можно и так сказать.

— Никогда в жизни не видел более потрепанной и жалкой псины. Почему ты не заведешь себе нормальную собаку?

— Его зовут Юпитер.

— Ты за это дорого заплатишь, Блэк. Так или иначе, ты — ты, приятель, — здорово поплатишься за то, что с нами сделал. Я тебе…

— Еще одна угроза, еще одно грубое слово, — и мы будем преследовать вас в судебном порядке, — прервал его Лоример, намеренно повысив голос, чтобы его могли слышать случайные прохожие, а затем приступил к стандартным оборотам, которые были отработаны в «Джи-Джи-Эйч» на случай любых публичных словесных угроз (обороты эти непременно нужно было произносить от первого лица во множественном числе). — Вы не можете нам ничем угрожать, мистер Ринтаул. Нам все про вас известно, мистер Ринтаул. Вы, наверное, не представляете, сколько адвокатов работают на нас? Если вы хоть пальцем нас тронете, если вы снова начнете нам угрожать, мы всех их натравим на вас. И тогда вам точно настанет конец, вы будете окончательно уничтожены. Вам придется иметь дело с законом, мистер Ринтаул, — не со мной, а с законом. С нашим законом.

Лоример увидел слезы в глазах Ринтаула — слезы отчаяния и бессилия. Или, может быть, это невольная реакция на порыв пронзительного ледяного ветра? Ринтаул колебался, понял Лоример, желание отомстить заглохло, его зажали две противонаправленные силы — собственная ярость, желание нанести удар, с одной стороны, и внезапное осознание страшного могущества тех, кто стоит за спиной Лоримера, с другой.

Ринтаул повернулся и зашагал прочь, странно приподняв одно плечо, как будто у него была кривая шея. Лоример ощутил нечто вроде жалости к нему: мелкий воришка, столкнувшийся нос к носу с настоящим матерым преступником; начинающий грабитель, наскочивший на чемпиона мира по кик-боксингу. Странным образом Лоример и себя почувствовал запятнанным. Он редко прибегал к формальным контругрозам, обычно его отлаженный образ действий делал это попросту излишним; но сейчас он ненадолго соприкоснулся с миром Ринтаула, с миром, где «одна собака пожирает другую» или, скорее, большая собака пожирает малую, — и, схлестнувшись с ним на равных, заговорил на том языке несправедливости и неправедности, которым Ринтаул владел в совершенстве.

Но расслабляться нельзя: вряд ли он теперь в полной безопасности. Ринтаулу ничего не стоит подкараулить его темной ночью и напасть исподтишка, — в конце концов, Лоример Блэк был его единственной зацепкой, олицетворял все его несчастья… Лоример подумал, не стоит ли рассказать об этом Хоггу, не настало ли время для «смазки», выражаясь языком «Джи-Джи-Эйч», — еще одного источника спасения для попавших в беду или перепуганных сотрудников, оказавшихся на линии огня. «Смазка рыбьим жиром» была безотказным средством, отпугивавшим хулиганов; подробностей он толком не знал, потому что это была исключительная прерогатива Хогга. «Значит, тебе понадобилась доза рыбьего жира, — улыбнется Хогг, — от простуд и насморков. Предоставь это дядюшке Джорджу». Лоример посмотрел, как сгорбленная фигура Ринтаула исчезает в конце улицы, и подумал, что, может быть, такие меры все-таки не понадобятся. Зато теперь он знал, кто насыпал песок на капот его машины.

— Пошли, старина, — сказал он Юпитеру, который терпеливо сидел на прежнем месте. — Пойдем домой.

208. Иногда ты чувствуешь , что работа пачкает тебя, тебе неприятны те двуличные манипуляции, которых она от тебя требует. Ты чувствуешь себя по уши в дерьме, и в такие минуты кажется, что весь мир — клоака, где хорошо живется только могущественным и беспощадным и где идеи справедливости и честной игры, чести и порядочности, отваги и доброты — не более чем детские фантазии.

Что ты сделал в последний раз, когда тебя угнетали подобные мысли? Ты отправился к Хоггу.

«Значит, тебе нужно утешение? — спросил Хогг с преувеличенной, насквозь фальшивой жалостью. — Тебе кажется, что мир — это такое место, где лишь злодейство и подкуп помогают тебе достичь цели?»

«Да, иногда мне так кажется», — согласился ты.

Тогда Хогг сказал: «Все зависит от твоей позиции. Давай-ка я тебе кое-что расскажу: в мире всегда было больше порядочных людей, чем мерзавцев. Гораздо больше. Мерзавцы всегда составляли меньшинство. А происходит следующее: мерзавцы кучкуются в определенных местах, в определенных профессиональных сферах. Мерзавцы предпочитают общество мерзавцев, им нравится иметь дело с другими мерзавцами, — тогда они легко находят общий язык. Проблема для людей вроде тебя — и вроде меня — заключается в том, что ты, порядочный человек, вынужден жить и работать в мире мерзавцев. Это нелегко. Куда бы ты ни взглянул — мир кажется тебе клоакой, и возникает ощущение, будто у тебя есть всего два выхода: либо самому сделаться мерзавцем, либо сдаться и впасть в отчаяние. Но все это происходит оттого, что ты находишься внутри тесного мирка мерзавцев. А за его пределами — большой мир, настоящий мир, населенный множеством порядочных людей и живущий по законам, принятым среди порядочных людей. У нас же на одну квадратную милю приходится чересчур много мерзавцев, и потому-то тебе туго приходится. Но отойди в сторонку, измени точку зрения, — и ты увидишь, что не все так мрачно. Ты увидишь в мире и хорошие стороны. Это помогает».

Ты увидишь в мире и хорошие стороны. Да, это помогает, — вернее, это помогало тебе некоторое время, пока ты не задался вопросом — а верит ли сам Хогг хоть одному своему слову?

Книга преображения

* * *

«Кафе Греко» оказалось небольшим сумрачным местом: узкий темный прямоугольник, вклинившийся между конторами, где принимали ставки, и винным магазином. В дальнем конце находилась стойка и кофеварочный аппарат «Gaggia», а вместо столиков вдоль стен тянулись полки, за которыми посетители стоя пили кофе, а потом быстро уходили. Еще в зале имелось три табурета, но все они были заняты, когда Лоример пришел сюда в 6.15.

Он заказал эспрессо и принялся раздумывать, что означал выбор такого места для встречи. «Кафе Греко» никогда не попало бы в его коллекцию «британской кафешки» из-за своей второсортной «европейскости» и нарочитой, даже вымученной «модности»: черные стены, слишком знакомые репродукции знаменитых черно-белых фотографий, голый пол, звуки латиноамериканской сальсы, льющиеся из стереосистемы. Здесь подавали только разные виды кофе и безалкогольные напитки в банках; под прозрачным пластиковым колпаком были выставлены какие-то пирожные, а еще предлагался довольно скудный выбор panini. Нет, декор с его претензиями не говорит совершенно ни о чем, понял Лоример с усталой искушенностью, значит, тут важно само устройство этого кафе. Это место для коротких встреч. Парочки, встречавшиеся в заведении, где было принято перекусывать стоя, не задерживались здесь надолго. Да, признал он, это, пожалуй, благоразумно со стороны Флавии; на ее месте он поступил бы точно так же.

Свою одежду он тщательно продумал. Кольцо-печатку снял, надев тонкий серебряный браслет. Под старой черной кожаной курткой на нем был зеленый спортивный джемпер с капюшоном, свисавшим на воротник куртки, как пустой мешочек, а под джемпером — белая майка, видневшаяся сквозь небрежно оттянутый вырез горловины. Он надел черные джинсы, от стирок уже приобретшие неровный серый цвет, и простые черные башмаки на тяжелой каучуковой подошве. Волосы он нарочно слегка взъерошил и опять-таки нарочно не стал бриться. Он просчитал, что двусмысленности и контр-сигналы достаточно удачно уравновешены: стиль — и в то же время отсутствие стиля; дороговизна чувствуется, но не поддается точному определению. С виду он мог быть кем угодно — работать в книжной лавке или в баре, быть видео-монтажером или почтальоном, актером из театра-кабачка или производственным менеджером из студии звукозаписи. Он выглядит абсолютно демократично, рассуждал Лоример, ничто не должно удивить Флавию, никаких невольных улик.

В 6.35 Лоримера начали одолевать сомнения. Сказав себе, что, скорее всего, для ее опоздания имеются уважительные причины, он заказал себе еще кофе и стал читать, страница за страницей, оставленный кем-то «Стэндард». В семь часов он попросил в баре ручку и взялся за отгадывание кроссворда.

— Лоример Блэк?

Она пришла — и стояла перед ним. На ней была просторная стеганая куртка и шарф ажурной вязки цвета овса, несколько раз обмотанный вокруг шеи. Ее волосы были другого цвета — темнее, чем в прошлый раз, почти баклажанного оттенка, или цвета темнейшей бычьей крови. В руках она держала нечто, похожее на отпечатанный сценарий. Лоример предложил ей свой табурет, и губы его сами собой расплылись в глупой улыбке.

— Вы ждали, — сказала она безо всяких извинений. — Значит, у вас были серьезные намерения.

— Да. Что вам заказать?

Он принес им обоим по капуччино и встал возле ее табурета, а она тем временем шарила в карманах, не находя сигарет. Сердце бешено колотилось у него в груди. Он молчал, ему достаточно было просто находиться рядом с ней, наслаждаться шансом рассматривать ее вблизи.

— У вас нет сигаретки? — спросила она.

Белые ровные зубы. Что же она сделала с волосами?

— Я не курю.

Едва заметная неправильность прикуса придавала ее красоте несколько задиристый вид, нижняя челюсть слегка выпирала вперед. Он предложил купить ей сигарет, но она отказалась:

— Ничего, переживу как-нибудь.

Сильные брови, невыщипанные, густые. Эти карие глаза.

— Итак, — проговорила она, поставив на стол кофейную чашку, — мистер Лоример Блэк.

Он спросил ее — из вежливости и просто чтобы как-то начать разговор, — чем она занималась, и она ответила, что только что была на читке пьесы своего приятеля.

— Откровенно говоря, дрянь, а не пьеса. У него таланта ни на грош.

Наконец-то она сняла куртку, и наконец-то он смог взглянуть — на сей раз внимательно — на ее грудь. Судя по приятным выпуклостям и вогнутостям, образованным пунцовым воротником «поло», груди ее были совершенного среднего размера, но, по-видимому, почти плоские, а не торчащие, — скорее половинки грейпфрута, чем сосновые шишки. Он был рад удовлетворить это свое атавистическое, но важное мужское любопытство и теперь снова полностью отдался созерцанию живой и светозарной красоты ее лица, все еще не в силах поверить в эту несказанную удачу; а она продолжала в пух и прах разносить никчемные претензии своего бездарного друга-драматурга.

— Так в чем же дело, Лоример Блэк? — спросила она вдруг изменившимся, более резким тоном. — Может, объясните, что все это значит?

— Однажды я увидел вас в такси, и мне показалось, что вы поразительно красивы, — стал он рассказывать все начистоту. — А несколько дней спустя я увидел вас в том ролике и подумал: «Это Судьба»…

— Судьба, — повторила она, скептично улыбаясь.

— А когда вы вошли в «Алькасар» в тот день, в обеденное время, я понял: мне нужно что-то делать. Мне нужно было познакомиться с вами.

— Иными словами, я вам нравлюсь — не так ли, Лоример Блэк?

Почему она все время повторяет его полное имя, словно оно ее забавляет?

— Думаю, да, — признался он. — Как бы то ни было, спасибо вам, что пришли.

— А ведь я — замужняя женщина, — продолжала она. — И вдобавок мне придется у кого-нибудь стрельнуть сигарету.

Все пятеро посетителей, пившие сейчас кофе в «Кафе Греко», курили, — так что у нее глаза разбежались от выбора. Толстуха со взлохмаченными соломенными волосами и ушами, утыканными сережками, поделилась с Флавией сигаретой, и та с довольным видом вернулась на свою табуретку. Лоример был рад еще раз оглядеть ее фигуру, отмечая рост, длину ног, размашистость походки и окидывая взглядом худощавое, почти мальчишеское тело. Практически идеально сложена, думал он, никаких придирок.

— Так что вам не повезло, Лоример Блэк, — продолжала она.

— Я заметил, вы не назвали себя счастливой замужней женщиной.

— Но это ведь само собой разумеется, разве нет?

— Правда?

— Я так полагаю. А вы, видимо, не женаты.

— Нет.

— Значит, в «свободном полете»?

— A-а. Уже нет.

— Так что же вы делаете в «Форте Надежном»? Наверное, смертельно скучная у вас жизнь.

— Я так называемый «специалист по оценке убытков».

— Оценка убытков… Человек, который «оценивает» убытки… — Флавия задумалась. — Это или очень здорово, или… чертовски жутко. — Сузив глаза, она пристально посмотрела на него. — Ваша работа делает людей счастливыми? Люди, которые что-то потеряли, приглашают вас, и вы все улаживаете, делаете все для того, чтобы им легче было перенести потерю?

— Ну, это не совсем так, я…

— Жизнь представляется им сломанной, и они приглашают вас, чтобы ее исправить?

— Не совсем так, — повторил он осторожно. Он никак не мог разобрать, что слышит в ее голосе — наивность или, напротив, злую иронию.

— Нет. Слишком хорошо звучит, чтоб быть правдой, я думаю.

Значит, ирония, решил Лоример. Глубокая ирония.

Он разглядывал ее, и она тоже смотрела ему прямо в глаза. Как нелепо, подумал он, быстро проанализировав свои чувства. Невероятно, но факт: он был бы счастлив сидеть так часами, просто разглядывая ее лицо. А еще он ощущал какую-то легкость, будто тело утратило всякую материальность; ему казалось, что он сделан из полистирола или из древесины бальзы. Она могла бы легчайшим ударом столкнуть его с места, одним щелчком выкинуть его из «Кафе Греко».

— М-м-м-м… — задумчиво протянула она. — Мне кажется, ты хочешь меня поцеловать.

— Да. Больше всего на свете.

— У тебя красивые губы, — заметила она. — И красивые усталые глаза.

Он подумал, нельзя ли ему нагнуться и припасть к ее губам своими.

— Может, я и позволила бы тебе поцеловать меня, — продолжала Флавия, — если бы ты удосужился побриться перед свиданием со мной.

— Жаль. — Какое никчемное слово, подумал он, разве оно способно выразить чудовищное сожаление, охватившее его.

— Ты когда-нибудь лжешь, Лоример Блэк?

— Да. А ты?

— А мне ты когда-нибудь лгал? За время нашего короткого знакомства?

— Нет. То есть да, но это была белая ложь, у меня были добрые…

— Мы знакомы всего пять минут, и ты уже успел наврать мне?

— Я и про это мог наврать.

Тут она рассмеялась.

— Извини, что опоздал, солнышко, — послышался у него за плечом мужской голос.

Лоример обернулся и увидел высокого мужчину, смуглого, как он сам, с модной растрепанной прической, лет на пять старше его самого. Лоример быстро оглядел его: темная щетина, длинные волнистые волосы, худое, красивое и умное — но недоброе — лицо.

— Лучше поздно, чем никогда, — сказала Флавия. — Хорошо, здесь оказался Лоример, мой старый приятель, а не то я бы со скуки умерла.

Лоример улыбнулся, почувствовав, что теперь этот человек, в свой черед, изучает его, рассматривает оценивающе.

— Лоример, ты ведь, кажется, еще не знаком с Нуном?

Нун?

— Нет. Добрый день, Нун, — поздоровался Лоример, придавая своему лицу безразличное выражение. Это было нетрудно: он уже почувствовал, как его тело вновь обрело тяжесть, массу, вес.

— Нун Малинверно, муж номер один.

Малинверно лениво поздоровался, а потом снова обратился к Флавии:

— Нам пора, зайчик.

Флавия потушила сигарету, обвязала вокруг шеи свой длинный шарф и надела куртку.

— Приятно было повидаться, Лоример, — сказала она. Малинверно уже двинулся к выходу, не сводя глаз с них обоих. — Ах да, — вспомнила она. — Ты забыл дать мне телефон Пола.

— Конечно, — отозвался Лоример, внезапно почувствовав гордость за ее хитрость. Он взял ручку, записал свой номер телефона и адрес на полях «Стэндарда», потом оторвал от газеты этот клочок и вручил ей. — Пол сказал, звони в любое время. Двадцать четыре часа в сутки.

— Ладно, спасибо, — ответила она невозмутимо. Они вышли из «Кафе Греко», Малинверно обнял ее за шею, и Лоример отвернулся. Он не желал видеть их вместе на улице — мужа с женой. Он не обиделся на нее за то, что она подстроила здесь же встречу с мужем (обычная подстраховка, рассудил он); напротив, его согревало ощущение, что теперь они сообщники, заговорщики. Он знал, что они увидятся снова: от него не мог укрыться тот заряд взаимного притяжения, который проскакивает между двумя людьми. И он знал, что она обязательно позвонит ему: ей понравились его красивые усталые глаза.

104. Pavor nocturnus. Жерар де Нерваль говорил: «Наши сны — это вторая жизнь. Я так и не научился без содрогания проходить через эти врата слоновой кости, ведущие в невидимый мир». Я понимаю, что он имел в виду: подобно тому, как есть в жизни нечто хорошее, нечто такое, что питает, утешает и восстанавливает силы, существует и дурная сторона — тревожная, пугающая, и сон здесь не исключение. Сомнамбулизм, сомнилоквия, апноэ, энурез, бруксизм, инкубус, павор ноктурнус. Снохождение, сноговорение, храп, недержание мочи, скрежет зубовный, кошмар, ночные страхи.

Книга преображения

В ту ночь он почти не спал. Ничего удивительного: он не слишком-то хотел засыпать — его голова была занята мыслями о встрече с Флавией. Он без особого успеха анализировал различные противоречивые подробности, почти не продвигаясь в истолковании зыбких нюансов и настроений — всех этих мгновений враждебности и дружелюбия, ироничных и ласковых интонаций, любопытных и недоверчивых взглядов. К чему же все это сводилось? А это предложение о поцелуе — что оно означало? Говорила она серьезно, или это была просто бравада, попытка соблазнения — или жестокая форма издевательства? Он лежал в постели, прислушиваясь к нарастающей ночной тишине, которая всегда лишь приближалась к полному беззвучию, но никогда не достигала его: ему то и дело мешал то скрип тормозов далекого грузовика, то сирена или автомобильная сигнализация, то шум от двигателя такси. А еще позднее, в предутренние часы, появлялись первые реактивные самолеты, прилетавшие с Дальнего Востока — из Сингапура и Дели, из Токио и Бангкока. Они снижались и пролетали над городом, устремляясь к своей конечной цели в аэропорту Хитроу, и басовитый гул их моторов напоминал звуки морской волны, будто медленно разбивавшейся где-то в вышине. Потом Лоример все-таки ненадолго уснул, и в голове его поселилась странная убежденность: он точно знал, что теперь его жизнь круто изменилась, отныне ничто не будет как прежде.

 

Глава десятая

Когда Лоример пришел на работу, он услышал, как Хогг громко распевает: «Моя подружка в Каламазу-зу-зу», и — сразу понял, что Торквил уволен.

Он задержался, переждал, пока Хогг пройдет, и незаметно проскользнул к себе в кабинет. Там он тихо сел за стол и принялся усердно просматривать газетные вырезки про Дэвида Уоттса, а потом читать по диагонали его небрежно, на скорую руку написанную биографию, вышедшую пару лет назад и озаглавленную «Дэвид Уоттс: По Ту Сторону Загадки». Выяснился самый интригующий факт его биографии — а именно то, что «Дэвид Уоттс» — сценическое имя. Родился же он под именем Мартина Фостера в Слоу, где его отец работал в Водном департаменте Темзы помощником управляющего обширными работами на полях орошения к западу от аэропорта Хитроу. Любопытно, подивился Лоример, зачем это он сменил одно невыразительное имя на другое. Остальные подробности его жизни на пути к признанию и славе были ничем не примечательны. Он был единственным ребенком в семье, способным и необщительным, рано проявил талант к музыке. Потом он бросил учебу в Королевском колледже и вместе с приятелем, Тони Энтони (может, это тоже сценическое имя?), сколотил рок-квартет, который вначале назывался просто «Команда», а потом преобразовался в «Дэвида Уоттса и Команду». Первые три их альбома стали дважды платиновыми; был затянувшийся флирт с девушкой по имени Даниэль, которая сначала работала в каком-то музыкальном издании, а потом сделалась любовницей Дэвида Уоттса и переехала жить к нему; они вместе совершили два аншлаговых турне в США… Лоример был разочарован: пока все очень предсказуемо. Биография завершалась на бравурной ноте, пророча звезде блестящее будущее: оставалось завоевать весь мир; ходили слухи о беременности Даниэль; творческие силы были неиссякаемы. Казалось, что нет ничего невозможного.

Все это было написано два года назад, а газетные вырезки восполняли эту историю с того места, на котором закончилась биография. Роман с Даниэль натолкнулся на риф: она ушла от Дэвида, заболела, сделалась анорексичкой, исчезла, вероятно, вытравила плод (это породило бесконечные сплетни в «желтой» прессе о пропавшем ребенке Дэвида Уоттса). Группа музыкантов с треском распалась; Тони Энтони предъявил иск, а потом уладил дело без суда. Даниэль обнаружилась в Лос-Анджелесе — едва откачанная, изможденная, отверженная. Теперь она жила с каким-то опустившимся бывшим рок-музыкантом и с привычной и неутомимой злобой поливала грязью Дэвида Уоттса («эго-маньяк», «неуправляемый урод», «сатанист», «нацист», «коммунист», «марсианин», «отморозок» и так далее). Дэвид Уоттс выпустил свой первый сольный альбом, наняв лучших в мире «сейшн»-музыкантов, — «Ангцирти», который, вопреки всем ожиданиям, стал продаваться лучше всех прежних. Было запланировано восемнадцатимесячное мировое турне по тридцати пяти странам. Вот тогда-то у Дэвида Уоттса и случился нервный срыв.

Здесь газетные вырезки сменялись страховыми полисами. Был выставлен иск на 2 миллиона фунтов — за расходы, понесенные в связи с отменой турне. Пролистывая документы, Лоример наткнулся на многочисленные письменные показания врачей и психиатров с Харли-стрит, засвидетельствовавших под присягой подлинность постигшего Дэвида Уоттса кризиса. Как только первые оценщики убытков из «Форта Надежного» взялись за дотошную проверку каждой расписки, каждого счета, начали приходить письма — одно другого сердитее — от компании «Ди-Дабл-Ю Менеджмент лимитед», подписанные менеджером Дэвида Уоттса, неким Энрико Мерфи. Был удовлетворен полуторамиллионный иск о компенсации за потерю выручки; заплатили также двум крупнейшим аренам (футбольный стадион в Нью-Джерси, сухой док в Сиднее, Австралия) и нескольким надежным иностранным импресарио. Последним в папке лежало очередное письмо от Энрико Мерфи, в котором он сердито требовал выплатить не менее 2,7 миллиона фунтов и угрожал судебной тяжбой в отместку за эту «чудовищную волокиту», подрывавшую и без того хилое здоровье его клиента. Более того, он был готов и даже хотел вынести все это на публику: пресса ведь так охоча до новостей о Дэвиде Уоттсе.

Шейн Эшгейбл, вежливо постучавшись, с заговорщическим видом протиснулся в комнату Лоримера. Это был худощавый, ладно скроенный человек, чей беспощадный рабочий ритм придал его лицу почти идеально квадратную форму — челюстные мускулы выдавались вперед. Он ходил так, будто его ягодицы всегда были крепко стиснуты. (Помнится, как-то раз Хогг бросил фразу по этому поводу: «Тебе не кажется, что у Эшгейбла в заднице монетка зажата?») Однажды он признался Лоримеру, что делает по тысяче отжиманий в день.

— Хивера-Джейна поперли, — сообщил Эшгейбл.

— Боже мой! Когда?

— Сегодня утром. Как пришел, так и ушел — провалился, как говно в яму. Никогда еще такого зрелища не видел. Десять минут — и готово!

— А что случилось?

— Без понятия. Хогг похож на человека, который мочится на лед. А ты что скажешь? — Эшгейбл вовсе не глуп, Лоример знал это; он проучился год в Гарвардской школе бизнеса, и с тех пор у него в лексиконе осталось много американских сленговых словечек.

— Я тоже понятия не имею, — отозвался Лоример.

— Да ладно тебе, — произнес Эшгейбл, хитро улыбаясь. — Он же твой друг.

— Это кто говорит?

— Сам Торквил Хивер-Джейн, он все время твердит об этом. Ты ведь провел выходные у него дома, правда? Должен же он был хоть что-то унюхать. Не может быть, чтобы он был настолько непробиваем.

— Честное слово — он и виду не подавал!

Эшгейбл был настроен явно скептически.

— Ну, а когда он уходил, то все время спрашивал про тебя.

— Может, мне поговорить с Хоггом…

— Нам нужен полный отчет, Лоример.

Этажом выше в коридоре стояла картонная коробка со всякими мелочами, спешно убранными с Торквилова стола. Лоример краем глаза увидел студийное фото: улыбающаяся Бинни в жемчужном воротничке и трое пухлых чистеньких детишек.

Джанис беспомощно вскинула брови и коротко присвистнула, словно только таким образом могла выразить свое изумление. Она поманила Лоримера и шепнула ему:

— Все произошло внезапно и жестоко, Лоример, и оба страшно ругались. — Она взглянула на закрытую дверь в Хоггов кабинет. — Я знаю, он хочет тебя видеть.

— Войдите, — пролаял Хогг, когда Лоример постучался. Лоример вошел, и Хогг молча указал ему на стул, уже придвинутый к пустому письменному столу.

— Он и ждать не ждал, откуда гром грянет. Ни сном ни духом, — сказал Хогг. Казалось, его так и распирает от гордости. — Отлично. Приятно видеть на чужом лице это выражение полного недоумения. Ценные мгновенья, Лоример, — мгновенья, которые зачтутся в твою пользу.

— Я никому не говорил, — сказал Лоример.

— Знаю. Потому что ты умен, Лоример, потому что ты не толстокож. Но вот что меня теперь занимает: насколько именно ты окажешься умен.

— Не понимаю.

— Ты думаешь, ты такой умный, что всех нас перемудришь?

Лоример уже начал испытывать настоящую обиду, его оскорбляли туманные намеки Хогга. Это было уж слишком, Хоггова паранойя совсем зашкаливала. С другой стороны, Лоример вновь ощутил глубину собственного незнания: он понимал, что ему известны только некоторые факты, да и то не самые важные.

— Я только выполняю свою работу, как и всегда, мистер Хогг, вот и все.

— Значит, тебе не о чем беспокоиться, не так ли? — Хогг умолк, а потом весело добавил: — А как прошел твой уик-энд с Хивер-Джейнами?

— А, прекрасно. Обычная дружеская вечеринка, ничего особенного.

Хогг сцепил руки за головой, уголки его глаз сморщились, будто что-то его забавляло, а тонкие губы подергивались, словно наружу просился еле сдерживаемый смех… Как там сказал Эшгейбл — человек, который мочится на лед?

Лоример поднялся со стула.

— Я лучше пойду, — сказал он. — Я там работаю над делом Дэвида Уоттса.

— Отлично, Лоример, молодцом. Да, кстати, забери-ка с собой по пути Хивер-Джейновы вещички, ладно? Думаю, ты его гораздо раньше увидишь, чем я.

210. Мясная запеканка. Мы уже почти доели мясную запеканку — я это помню, потому что подумывал попросить добавки, как вдруг комната сделалась желтой, вернее, наполнилась оттенками желтого — вроде лимона, пшеницы, подсолнуха, примулы, — и засверкала белым, как это бывает в процессе частичной печати или если смотреть сквозь шелковый экран, когда еще не проступили другие основные цвета. Появилось и нечто вроде слуховых аберраций: голоса вдруг сделались нечеткими и дребезжащими, словно они были плохо записаны на пленку, притом много лет назад. Медленно и осторожно повернув голову, я заметил, что Синбад что-то невнятно и невразумительно рассказывает, вовсю размахивая руками, а Шона тихо плачет. Лахлан (Мердо тогда не было), казалось, отшатнулся от своей тарелки, как будто обнаружил там что-то омерзительное, а потом вдруг принялся восторженно тыкать вилкой в остатки мясного фарша и картошки, словно надеялся откопать там что-то ценное — самоцветы или золотое кольцо.

Я стал делать глубокие вдохи, а комната и все, что внутри, стала совершенно белой — все желтые оттенки исчезли, а затем вдруг все замерцало и стало переливаться электрическими желчно-зеленоватыми тонами.

— Боже мой, — тихо сказала Джойс. — О-го-го.

— Фантастика, правда? — воскликнул Синбад.

Я слышал, как у меня кровь отливает от головы — со страшным пенящимся шумом, будто вода, устремляющаяся в узкую воронку. Джойс дрожащими пальцами дотянулась до меня через стол и крепко вцепилась в мою руку. Джанко встала и раскачивалась, стоя посреди комнаты, словно на палубе одной из своих рыбацких лодок. А потом мне показалось, что Шона пролилась — будто расплавившись или сделавшись бескостной — со стула и превратилась на полу в тугой шар-эмбрион. Она громко плакала от безысходного отчаяния.

— Блеск, — высказался Синбад. — Красота!

У меня же перед глазами зеленый цвет уступил место межзвездной синеве и черноте, а еще я замечал, как на стенах и потолке кухни проступают какие-то грибообразные очертания.

— Мне надо выбраться отсюда, пока я не умер, — сказал я Джойс спокойно и рассудительно. — Я иду в прихожую.

— Пожалуйста, возьми и меня с собой, — попросила она. — Пожалуйста, не бросай меня здесь.

Мы вышли и покинули остальных — Шону, Джанко, Лахлана и Синбада. Теперь Синбад смеялся, закрыв глаза и выпятив слюнявые губы; руки его теребили ширинку.

На улице нам стало получше: холод, резкий свет уличных фонарей помогли нам успокоиться. Обнявшись, мы минут десять ждали автобуса, почти не разговаривая, тесно прижавшись друг к другу, как влюбленные перед разлукой. Я чувствовал себя расчлененным, придушенным; цвета продолжали меняться, пропадать, блекнуть, вновь становились ярче, но я как-то держался. Джойс, по-видимому, совсем ушла в себя и только тихонько издавала какие-то кошачьи, мяукающие звуки. Когда подошел автобус, все звуки будто вырубились, и больше я ничего не слышал — ни Джойс, ни гуденья мотора, ни шипенья сжатого воздуха, когда открывались двери, ни ветра, гнувшего деревья. Будто во всем мире воцарились полнейший покой и тишина.

Книга преображения

Лоример был вынужден признать: в неряшливой и угрюмой девице, открывшей ему дверь офиса «Ди-Дабл-Ю Менеджмент лимитед» на Шарлотт-стрит, было все-таки что-то привлекательное. Может, все дело в ее крайней молодости (на вид лет восемнадцать-девятнадцать), а может, в ее коротко стриженных волосах, нарочно неравномерно осветленных перекисью водорода; или, может, в облегающей футболке с набивным узором из леопардовых пятен, или в трех медных кольцах, пронзивших левую бровь, — или все объяснялось тем, что она курила и жевала резинку одновременно? Как бы то ни было, от нее исходило некое дешевое, преходящее обаяние, которое ненадолго взволновало Лоримера, как, впрочем, и сочетание затаенной агрессии со смертельной усталостью. Сейчас они вступят в долгую перепалку, почувствовал он; здесь подействует только ответная агрессия — всякий политес и обходительность только помешают.

— Вам кого? — спросила девушка.

— Энрико Мерфи. — Лоример придал своему выговору некоторую городскую гнусавость.

— Его нет.

— Это ведь «Ди-Дабл-Ю Менеджмент», верно?

— Уже не работаем. Я собираюсь уходить.

Лоример огляделся по сторонам, стараясь не показывать удивления: он-то думал, что здесь будет полный кавардак, но посреди кавардака он постепенно различал признаки порядка — какие-то стопки документов, какие-то цветы в горшках, засунутые в картонную коробку.

— Ну, давай, — сказал Лоример, глядя ей прямо в глаза. — Выкладывай, в чем дело.

— Все отлично, — ответила девушка, направляясь к секретарскому столу. — Дэвид уволил его в прошлую субботу.

Все получают по заднице, подумал Лоример.

— Так где же все-таки Энрико?

— На Гавайях. — Она бросила окурок в полистироловый стаканчик, в котором на донышке еще оставалось немного холодного чая.

— Везет же некоторым, а?

Она теребила тонкую золотую цепочку на шее.

— Наверно, он тут побывал в выходные — забрал кучу папок, платиновые диски. — Она указала на обитые дерюгой стены. — Даже телефон вонючий и тот не работает.

— А кто это сделал — Энрико?

— Да нет, Дэвид. Думал, наверное, я их стащу. Между прочим, он мне за этот месяц еще не заплатил.

— А кто тогда новый менеджер?

— Теперь он сам всеми делами занимается, у себя дома.

Лоример подумал: наверное, существуют и другие пути, но этот — пожалуй, самый быстрый. Он вынул из бумажника пять двадцатифунтовых купюр и положил их перед ней на стол, потом достал ручку и бумажный квадратик из блокнота и положил их поверх денег.

— Мне нужен только номер его телефона, большое спасибо.

Она склонила голову, чтобы записать ряд цифр на клочке бумаги, и он взглянул на темный пробор в ее осветленных волосах. Он попытался представить себе жизнь этой девушки. Что привело ее сюда, по какому пути пойдет она теперь? А потом попытался представить, чем сегодня занимается Флавия Малинверно.

8. Страхование. Страхование существует для того, чтобы заменить собой разумное предвидение и уверенность в мире, которым правят слепой случай и опасения. В этом — его высшая ценность для общества.

Книга преображения

* * *

Когда он в тот вечер пришел домой, на автоответчике было несколько сообщений. Первое: «Лоример, это Торквил… Алло, ты здесь? Возьми трубку, если ты дома. Это Торквил». Вместо второго сообщения было несколько секунд мирного сопения, а потом щелчок. Третье: «Лоример, это Торквил. Произошло нечто ужасное. Ты можешь мне перезвонить?.. Нет, я сам перезвоню». Четвертое оставил инспектор Раппапорт: «Мистер Блэк, мы назначили дату дознания». Затем он сообщил дату и час, а также оставил различные инструкции, относившиеся к его присутствию в коронерском суде Хорнси. Пятое звучало буквально так: «Это еще не все, Блэк, это еще не все». Ринтаул. Черт, подумал Лоример, возможно, тут действительно понадобится «смазка рыбьим жиром». А шестое сообщение заставило его затаить дыхание: «Лоример Блэк. Я хочу, чтобы ты пригласил меня на обед. „Соле-ди-Наполи“, Чок-Фарм. Я заказала столик. В среду».

Он вставил «Ангцирти» в проигрыватель, а примерно через девяносто секунд нажал на «стоп» и извлек диск. У Дэвида Уоттса оказался пронзительный монотонный, хотя и мелодичный голос без особого характера, а тексты песен отталкивали своей пошлой претенциозностью. Совершенно гладкое, будто отполированное звучание — заслуга самых дорогих в мире студий звукозаписи — лишало эту музыку всякой подлинности. Лоример понимал — подобная реакция оставляла его в мизерном меньшинстве, свидетельствовала о чуть ли не извращенном отклонении с его стороны, но он ничего не мог с этим поделать: похоже, он лишился одного из основных чувств, вроде обоняния, осязания или слуха, — но он органически не переносил никакой британской, американской или европейской рок-музыки последних десятилетий. Она казалась ему страшной фальшивкой — пустышкой без души и страсти, результатом какого-то заговора, чьих-то манипуляций вкусами и причудами — и умелого маркетинга. Вместо Дэвида Уоттса он поставил Императора Бола Осанджо и его ансамбль «Вива Африка» и откинулся на спинку кресла, пытаясь совладать с невероятным чувством ликования, которое начало нарастать внутри него. Он представлял себе прекрасное лицо Флавии Малинверно, ее взгляд; вспоминал ее полувызывающее, полупровоцирующее поведение… Сомнений нет, она, очевидно…

Раздался звонок в дверь. Он снял трубку домофона, внезапно ощутив тревогу: а вдруг это Ринтаул?

— Кто там?

— Слава богу, ты дома! Это Торквил.

* * *

Поставив чемодан на пол, Торквил с искренним восхищением оглядывал квартиру Лоримера.

— Классное жилье, — сказал он. — Все так опрятно, так солидно — ну, ты понимаешь. А он настоящий?

— Древнегреческий, — ответил Лоример, осторожно вынимая шлем из больших рук Торквила. — Ему около трех тысяч лет.

— У тебя есть бухло какое-нибудь? — спросил Торквил. — Позарез выпить надо. Чертовки херовый день сегодня. А ты хоть представляешь, сколько стоит такси от Монкен-Хадли досюда? Сорок семь фунтов. Чудовищно. Виски, если можно.

Лоример щедро плеснул Торквилу шотландского виски, а себе — чуть скромнее — водки. Когда он вернулся с кухни, неся стаканы, Торквил уже закурил и развалился на Лоримеровом диване, задрав ногу на ногу, так что повыше носка показалась полоска голой плоти.

— Черт побери, а что это за дрянь ты слушаешь?

Лоример выключил музыку.

— Я слышал о том, что сегодня случилось, — начал он утешающим тоном. — Вот не повезло, так не повезло.

Чванливая развязность на миг покинула Торквила, теперь он казался обескураженным и подавленным. Он потер лицо ладонью и надолго припал к стакану.

— Одно могу сказать: все произошло как-то жутко и гадко. Этот Хогг — просто злобный подонок. Он и ключи от машины у меня отобрал — сразу же. А когда я добрался домой после обеда, машину уже изъяли. Черт знает что такое. — Он шумно выдохнул. — Вот так вот, вышвырнули — и все тут. Я пытался Саймону позвонить, но ничего не вышло. — Он жалостно взглянул на Лоримера. — Может, хоть ты понимаешь, в чем дело?

— Мне кажется, — начал Лоример, раздумывая, будет ли благоразумно доверяться Торквилу, — мне кажется, это как-то связано с делом «Федора-Палас».

— А я думал, ты там все утряс.

— Утряс-то утряс. Но там что-то еще происходит. Не пойму только, что именно.

Торквил казался совсем убитым.

— Ну да, я там напортачил — не спорю, — и меня по справедливости выперли из «Форта Надежного». А теперь меня и из «Джи-Джи-Эйч» выперли. Это уже нечестно. Должен же быть какой-нибудь срок давности! Ладно, допустил я промах в расчетах, ну так что теперь — всю жизнь меня за это казнить?

— Думаю, здесь все гораздо сложнее. Просто мне не удается из кусочков собрать целое. Но вот Хогга это почему-то тревожит. Кстати, что он тебе сказал?

— Он пришел и заявил: «Ты уволен, а теперь выметайся». Я спросил почему, а он ответил: «Я тебе не доверяю», — вот и все. Ну, еще мы друг друга пообзывали разными хорошими именами. — Торквил нахмурился и поморщился, как будто сам акт припоминания причинял ему физическую боль. — Мерзавец, — подытожил он и рассеянно уронил пепел на ковер. Лоример принес ему пепельницу и новую порцию выпивки.

— А как там все дальше было, — спросил Лоример невинно, но с неподдельным любопытством, — после субботней ночи? — И тут же ощутил смутную тревогу: вот они тут вдвоем, он и Торквил, болтают о неурядицах на работе, о домашних неурядицах, точно двое старых друзей, многое переживших вместе.

Торквил угрюмо запрокинул голову и мрачно уставился в потолок.

— Да все очень плохо, — ответил он. — Просто кошмар. После того как Бинни успокоилась, она сделалась тихоней, вела себя как ледышка — совсем на нее не похоже. Точно в себя с головой ушла. Я, конечно, извинялся, но она даже говорить со мной не пожелала. — Он умолк. — А сегодня утром она отправилась к адвокату — как раз когда меня увольняли. А потом она меня выгнала. Сказала: ступай на все четыре стороны и живи с Ириной. Она требует развода.

— А, вот почему чемодан.

— Там мои пожитки. Но это еще не все. Мне пришлось поговорить с этим адвокатом. Он сказал, что я теперь должен регулярно выдавать Бинни деньги — что-то вроде содержания, — пока развод не оформят. Я говорю этому парню, что меня только что вышвырнули с работы, так что им ничего не светит. Видимо, они с Бинни прошлись по всем банковским отчетам, кредитным карточкам, книжкам жилищного кооператива, — в общем, по всем бумагам. И вышло, что у меня долгов на пятьдесят четыре тысячи фунтов. Слава богу, у меня нет закладных.

— Как там сказано: «Повадятся печали, так идут не врозь, а валом».

— Что-что?

— Это Шекспир.

— A-а. Ладно. Так вот, Лоример, как выяснилось, ты — мой единственный друг.

— Я? А как же Оливер Ролло?

— Терпеть его не могу. Безмозглый идиот.

— А как же твоя родня?

— Они все на стороне Бинни — говорят, что я позор семьи. По правде сказать, я теперь пария. Со всех сторон обложили.

— Гм, да я тоже на стороне Бинни.

— Да-a, но, понимаешь, ты тоже был замешан.

— Замешан? О чем это ты? Это ведь ты забрался в постель к Ирине — не я же.

— Но ты же знал Ирину. И она считалась твоей девушкой.

— «Считалась» — вот тут главное слово. Я с ней и разговаривал-то минуты две от силы.

— Я не думаю, Лоример. Это моя главная беда в жизни — я никогда не думаю наперед.

Лоример уже понял, к чему все идет, и почувствовал на душе тоскливую тяжесть.

— Я тут подумал, — проговорил Торквил, вяло улыбаясь, — а нельзя мне у тебя пару ночей перекантоваться, пока буря не уляжется?

— Не уляжется? Что ты хочешь этим сказать?

— Бинни меня обратно возьмет, когда совсем утихомирится.

— Ты уверен?

— Конечно. Она у меня отходчивая, старушка Бинни.

— Ну ладно, но только пару ночей, — разрешил Лоример, слабо надеясь, что Торквил знает свою жену лучше его. — Сейчас я принесу тебе пуховое одеяло.

211. Телевизор. Ты мерз, потому что лежал совсем голый, и — плотно закрыв глаза, чтобы не видеть никаких цветов, — подвинулся поближе к бледному веснушчатому телу Джойс. Чтобы не видеть никаких цветов. А Джойс сказала: «Ты мокрый, ты грязный, отодвинься. Не прикасайся ко мне». Когда ты раскрыл глаза, цвета уже не менялись так неистово, зато твоя тесная комнатенка пульсировала, точно колотящееся сердце, сжималась и расширялась, словно стены ее были из мягкой резины. Теперь тебе мешал шум — тебе хотелось абсолютной тишины, как в автобусе. Все, что ты слышал, — это назойливые голоса из телевизора с нижнего этажа и грубые, хамские крики и смех. Ты взглянул на часы, но так и не смог сфокусировать взгляд на циферблате. Джойс повернулась к тебе лицом, ее продолговатые груди свисали и терлись о твой бок, и ты ощутил — тупо, нелепо, тревожно — отчетливое вожделение, хотя прекрасно понимал, что секс при подобных обстоятельствах мог бы иметь катастрофические побочные эффекты. И все-таки, может быть…

«Почему они кричат и визжат, Майло? — спросила Джойс, и ты почувствовал, как к твоему бедру прижался ее жесткий, колючий лобок. — Пусть прекратят, Майло, пусть прекратят, любимый мой».

Джойс никогда раньше не обращалась к тебе так ласково, никогда на словах не выражала свою приязнь, отметил ты, и тебе это понравилось. Тебя переполняла любовь к ней, а жаркое желание только подстегнуло твою ненависть к телевизору и доносившемуся оттуда громкому, хамскому голосу. Ты выскочил из постели, подхватил рубашку и кое-как нацепил ее на себя.

Меня это из себя выводит! — закричал ты. — Меня злит это, черт возьми, я просто в бешенстве!

«Пусть прекратят, Майло, миленький, пусть прекратят это», — повторила Джойс, сидя на кровати, и слезы у нее текли ручьем.

Ты яростно распахнул дверь своей тесной комнатушки и зашагал по коридору. Полы рубашки развевались в воздухе, а ты направлялся к источнику этого гама, этого несмолкающего шума. Ослепленный яростью, ты решил заставить телевизор замолкнуть навсегда.

Книга преображения

Оказалось, Лоример напрочь не способен уснуть, деля пространство с другим человеком, заночевавшим в его квартире, с источником незнакомых шумов. Время от времени ему удавалось задремать, но стоило только Торквилу кашлянуть, захрапеть или заворочаться у себя на диване, и Лоример немедленно просыпался — приток адреналина, лихорадочная работа мозга, широко раскрытые глаза, тревога, — пока наконец не припоминал, что в соседней комнате спит гость.

Торквил спал как убитый, в то время как Лоример, намеренно хлопая дверями и посудой, шумно готовил себе на кухне скромный завтрак. Он заглянул в темную гостиную и увидел в полумраке широкую и бледную голую спину Торквила, услышал его беспокойное всхрапывание и хриплое дыхание, и тут ему невольно пришло в голову, что Торквил, наверное, спит нагишом под его запасным одеялом. Но кто же спит нагишом на диване? Нагишом — на чужом диване, в чужом доме?..

Он допил чай и оставил записку с указанием некоторых странноватых особенностей своей квартиры, а потом вышел в ледяную серость очередного рассвета в Пимлико. С собой он взял небольшой портплед с предметами одежды и кое-какими важными мелочами для предстоящего визита к Дэвиду Уоттсу (когда бы ни пришлось его наносить). Накануне вечером он не смог припарковаться в Люпус-Крезнт, и теперь ему пришлось пройти пешком некоторое расстояние до своей машины, припаркованной возле методистской церкви в Вестморленд-Террас. Он чувствовал, как щеки и лоб пощипывает мороз, и вдруг понял, что нестерпимо тоскует по солнцу, по весенним дням — теплым и зеленым. Порывистый восточный ветер, задувший вчера вечером, до сих пор не унимался, — Лоример чувствовал, как этот ветер забирается ему под пальто, слышал, как он терзает голые сучья платанов и вишневых деревьев на углу улицы. Листья кружились по мостовой и улетали вверх, в небо — толстые, темные листья неправильной формы — листья то ли клена, то ли гингко, они плясали на ветру и падали на ряды припаркованных автомобилей. Последние листья последнего года, элегически-мечтательно думал Лоример, внезапно сорванные с ветвей после того, как целую зиму они упорно за них цеплялись, чтобы теперь лететь неизвестно куда… Стоп, сказал он сам себе, ведь сейчас же во всей стране не найдешь ни одного листика ни на одном дереве, кроме вечнозеленых. А это что же тогда тут летает, заполоняя воздух? Он нагнулся, подобрал один листок — зубчатый, ромбовидный, толстый, вроде падуба, но тот сразу же хрустнул и рассыпался у него в пальцах, точно шеллак или хрупкая эмаль…

Лоример никогда не испытывал ни привязанности, ни ностальгии по отношению к многочисленным машинам, которые ему довелось водить за свою деловую карьеру. Машина — для него, по крайней мере — была всего лишь удобным средством перемещения из пункта А в пункт Б; он не интересовался автомобилями — по сути, он даже культивировал намеренное отсутствие интереса к ним, так что Слободан попусту тратил время, затевая с ним разговоры про «тачки». И все-таки Лоримера неприятно поразило зрелище его «тойоты» с обгоревшей крышей — она вся была словно в ожогах и волдырях, и лишь кое-где виднелись клочки зеленой краски. Ветер продолжал срывать с машины оставшиеся зеленоватые хлопья, но теперь она почти полностью лишилась краски и выглядела так, словно ее обрядили в специальный камуфляж для какой-нибудь суровой тундры — местности с серыми камнями, лишайником и редкой порослью травы. Паяльная лампа, решил Лоример, дотронувшись пальцами до холодной, огрубевшей стали, — вроде тех газовых горелок, которыми иногда пользуются художники и декораторы или повара, когда хотят сделать жженый сахар для крем-брюле. Быстрая работа — оценил он: двое-трое парней способны так уделать машину секунд за девяносто. Он представил себе голубое пламя, сильную вонь, шипение и пузырение загоревшейся краски. Как там Ринтаул сказал? «Это еще не все». Теперь выбора не оставалось: нужно было звать на помощь Хогга с его «смазочной» командой. Если Ринтаул и Эдмунд решили играть в хардбол — как выразился бы Шейн Эшгейбл, — то они и представить себе не могут, что их ждет.

Но ходовые качества «тойоты» были в полном порядке, и Лоример легко — хотя и несколько стыдливо (уже начинались «часы пик») — повел ее в Силвертаун. Останавливаясь на красный свет у светофоров или перед шлагбаумами, он замечал любопытные взгляды, которые притягивала его изуродованная машина. Он сделал погромче радио, и почти всю дорогу от Вестминстера до Каннингтауна его сопровождал умиротворяющий Дворжак, сам же он старался смотреть только на дорогу.

Фургон с мебелью пришел с удивительной пунктуальностью, ровно в половине десятого, и уже к десяти часам утра дом сделался вполне пригодным для житья. Теперь здесь имелись кровать с одеялом и постельным бельем, диван и тахта для гостевой комнаты, телефон, переносной телевизор, обеденный стол из вишни, который мог заодно служить письменным, и четыре стула для столовой. Лоример купил несколько современного вида ламп на кронштейнах, чтобы не полагаться исключительно на свет от лампы под потолком; кухня была оснащена минимумом кастрюль и сковородок, полудюжиной винных бокалов, штопором, консервным ножом и «набором для молодоженов» — фаянсовой посудой и столовыми приборами. Теперь ему оставалось запастись лишь туалетной бумагой и необходимой провизией, — тогда дом будет окончательно готов для въезда.

Лоример вышел из дома и зашагал по бетонной дорожке, делившей пополам квадратную площадку из разровненной грязи, которой в будущем предстояло стать его личным газоном, и окинул взглядом окрестности. Казалось, сегодня утром в Деревне Альбион, кроме него, никого нет. Пятнисто-полосатый кот вспрыгнул на деревянную изгородь и был таков; у дома № 2 была припаркована машина, а за домом № 7 висело мокрое белье, с яростным шумом полощась на ветру; и все же в этом пейзаже он был единственным двуногим существом. И вдруг где-то рядом раздался грохот, а вскоре показался мотоцикл, с пассажиром на заднем сиденье; он промчался мимо Лоримера, и в его сторону быстро повернулись две пучеглазые головы. Привет, сказал про себя Лоример, полуподняв руку, я ваш новый сосед. А потом мотоцикл скрылся, шум замер, и Лоример снова остался в Деревне Альбион в одиночестве и в тишине.

Он был очень доволен: все здесь было новым, и сам он ощущал себя по-новому, будто представитель нового человеческого вида. Казалось, здесь совсем другой город — более анонимно-европейский, что ли. Лоример повернулся лицом на восток, в сторону более близкой здесь Европы, и набрал побольше воздуха в легкие. Пронзительный ветер, дувший ему в лицо, прилетел откуда-то из Франции или из Бельгии, а может, из Нидерландов; он почувствовал внутри легкий холодок возбуждения при мысли о том, что наконец-то обосновался в своем новом владении. Он не знал здесь ни души, и — что того лучше — ни единая душа не знала его.

Он распрямил плечи. Настала пора сделать первые звонки со своего новенького белого телефона: во-первых, призвать на помощь бригаду «смазочников», чтобы разобраться с Ринтаулом, а во-вторых, договориться о встрече с легендой рок-н-ролла Дэвидом Уоттсом.

206. Алан рассказывал мне , что где-то на Филиппинах, на отдаленном островке, живет племя, где сурово наказывают человека, который разбудил спящего. Сон — драгоценнейший дар, убеждены люди этого племени, и разбудить кого-то — значит, по сути дела, украсть у него или у нее нечто ценное.

Меня стала тревожить мысль о том, что у меня слишком часто бывает сон с БДГ. «Ну, — сказал Алан, — у тебя — классический случай чуткого сна, а быстрый сон — это чуткий сон». «Но он не кажется мне чутким, легким, — возразил я, — когда происходит. Он кажется глубоким». «А-а, — ответил Алан, — это потому, что у тебя бывает только сон с БДГ».

Книга преображения

Дэвид Уоттс жил в просторном белом оштукатуренном особняке (на тихой улочке неподалеку от Холланд-парк-авеню) — из тех, что обычно называют «посольскими». Он был обнесен высокой стеной с воротами и камерами видеонаблюдения, установленными там и сям под всеми возможными углами обзора.

Лоример долго ломал голову над тем, как ему следует выглядеть на этой встрече, и теперь был доволен результатами. Он не брился со дня свидания с Флавией, и сегодня утром его подбородок темнел от щетины. Теперь он побрился, но оставил прямо под нижней губой прямоугольник чернеющей поросли величиной в почтовую марку. Он выбрал старый костюм, готовый, мышино-серого цвета, дополнил его ярко-синим джемпером с вырезом мыском, белой нейлоновой рубашкой и узким зеленовато-оливковым галстуком в тонкую диагональную полоску фисташкового цвета. Обулся Лоример в начищенные до блеска ботинки до щиколоток на каучуковой подошве, с желтыми стежками на швах. Он решил надеть очки — квадратная серебряная оправа с прозрачными стеклами, а еще — милый штришок, подумал он, — обмотал правую дужку клейкой лентой. Такая внешность, надеялся Лоример, красноречиво говорила об отсутствии какой-либо исключительности, чего он и добивался; персонаж, которого он собирался изображать, не должен был претендовать почти ни на что.

Он посидел некоторое время в машине, остановившись на дороге ярдах в ста от Уоттсова особняка, и разглядывал свое отражение в зеркале заднего обзора. Вдруг он понял, что клочок бороды под нижней губой — это лишнее, потянулся к отделению для перчаток, достал электробритву (она всегда там лежала) и немедленно сбрил остатки щетины. Затем плеснул немного минералки на расческу и прошелся ею по волосам, чтобы не блестели, — последний штрих. Теперь он был готов.

Две минуты ему понадобилось на то, чтобы проникнуть за ворота в стене, а еще три минуты пришлось дожидаться, пока откроют парадную дверь. Чтобы скрасить ожидание, он ходил взад-вперед по мощеному двору с терракотовыми вазами, в которых росли лавр и самшит, — все это время чувствуя на себе пристальный «взгляд» камер, отслеживавших каждое его движение.

Наконец дверь открыл какой-то толстяк с младенческим лицом, в спортивном джемпере с надписью «Турне Ангцирти» на пузе (Лоример подумал: не для него ли специально он так вырядился). Он представился как Терри и повел Лоримера через пустой холл — новый паркет пах лаком — в маленькую гостиную, где стояло множество неудобных стульев из хрома и черной кожи. В углу рос огромный раскидистый реликтовый папоротник, а на стенах висели под оргстеклом классические рекламные плакаты — «Кампари», «Эс-Эн-Си-Эф», «Эссо», Аристид Брюан в своем красном шарфе. А в верхнем углу стены, возле мигающего красного глазка, отслеживающего движения посетителя, висела еще одна видеокамера размером с большой спичечный коробок. Лоример перепробовал два или три стула, прежде чем нашел тот, что его позвоночник мог попытаться перенести, снял очки, протер стекла, снова надел их. Потом положил руки на колени и занял спокойную позу ожидания — сама неподвижность и незаинтересованность.

Двадцать пять минут спустя Терри вернулся вместе с Дэвидом Уоттсом и представил его. Уоттс был высокий, но тощий (почти как анорексик, подумал Лоример), со впалой грудью и узкими, как у незрелого мальчика, бедрами. На нем были кожаные штаны и шерстяной свитер с вырезом лодочкой и дыркой на локте. Вместо длинных масляных волос, фигурировавших на фото во вкладышах к компакт-дискам, была короткая стрижка «под морячка», и — что любопытно — левая щека была недобрита: казалось, будто к левой стороне его лица прилип квадратный клочок ковра. Длинные костлявые пальцы Уоттса то и дело трогали и поглаживали эту фрагментарную бородку, выглядевшую довольно отталкивающе, подумал Лоример, как клочок стеганого одеяла. Лоример был очень доволен, что, повинуясь какому-то чутью, побрился в последнюю минуту: два клочка недобритой щетины в одной комнате смотрелись бы подозрительно манерно.

— Добрый день, — поздоровался Лоример без улыбки. — Я Лоример Блэк.

— Ага, — раздалось в ответ.

Терри стал предлагать напитки, и Уоттс остановил свой выбор на итальянском пиве. Лоример попросил «пепси», а когда выяснилось, что «пепси» нет, сказал, что в таком случае ничего не надо: «Спасибо, все в порядке».

— У нас есть «кока» — правда, Терри?

— «Кока», диетическая «кока», диетическая «кока» без кофеина, обычная «кока» без кофеина, недиетическая «кока» с кофеином, — выбирайте любую.

— Я не пью «коку», — ответил Лоример. — Все в порядке, спасибо.

Терри ушел за итальянским пивом, а Уоттс закурил сигарету. У него были мелкие ровные черты лица, бледные серовато-карие глаза и россыпь мелких родинок, спускавшаяся от подбородка по шее и исчезавшая под горловиной свитера.

— Работаете на страховую компанию? — спросил Уоттс. — Значит, это вы, гады, нас все эти месяцы мурыжили?

Лоример вкратце объяснил, в чем состоят функции и обязанности специалиста по оценке убытков: он не независим, но беспристрастен.

Уоттс нахмурился и сделал затяжку.

— Давайте говорить начистоту, — предложил он (и в его гортанном столичном выговоре послышался едва уловимый призвук ближнего Запада — Слоу, Суиндона или Оксфорда). — Мы подписываем контракт с вами, модниками, так? Мы платим о-хре-ни-тельный взнос, а потом, когда я заболеваю и отменяю турне, к нам присылают парней вроде вас и начинают препираться?

— Не всегда.

— Да ладно вам. Они приглашают вас, чтобы вы как профессионал посоветовали им — выплачивать ли ту сумму, которую они уже согласились мне выплатить, если что-то не заладится, — так? Когда мы подписывали полис, там нигде не было написано, что на меня стаей слетятся эти чудилы-оценщики и будут твердить: «Пиши пропало, Хосе».

Лоример пожал плечами. Сейчас было крайне важно оставаться спокойным и равнодушным.

— Там все можно найти мелким шрифтом, — сказал он. — Не я же изобрел все эти методы, — прибавил он. — Я просто там работаю.

— Как сказал охранник в концлагере, пуская газ.

Лоример чихнул, приложил платок к носу.

— Мне это тоже не по душе, — заметил он ровным голосом.

— А мне не по душе вы, модник, — отрезал Уоттс. — Какую музыку вы покупали в последний раз, а? — Он перечислил несколько знаменитых рок-групп с едким, колючим презрением в голосе, словно у него в горле кость застряла. — Нет, — сказал он потом, — могу поспорить, вам нравится «Три Тела Минимум». Просто гляжу на вас — и поспорить могу, что вы — из тех, кто тащится от «Трех Тел Минимум». Ну же?

— В последний раз — если не ошибаюсь, — Лоример выдержал паузу, — это был Кваме Акинлейе и его «Achimota Rhythm Boys». Альбом называется «Сущая Ачимота».

— Сущее что?

— «Сущая Ачимота».

— А что это такое — «Ачимота»?

— Не знаю.

— «Сущая Ачимота»… Значит, любите африканскую музыку?

— Да. Я вообще не слушаю ни европейскую, ни американскую рок-музыку, написанную после шестидесятых.

— Правда? А почему так?

— Она лишена жизненности.

— А как насчет моей? По-моему, уж куда жизненней.

— Боюсь, с вашим творчеством я не знаком.

Лоример заметил, что эти слова по-настоящему озадачили Уоттса, встревожили его по какой-то глубинной, но пока непонятной причине.

— Терри! — прокричал Уоттс в сторону двери. — Где это чертово пиво, наконец? — Потом снова обернулся к Лоримеру, поглаживая волосистый клочок на щеке. — Значит, вы не верите, что я был болен, так?

Лоример вздохнул и достал из чемоданчика блокнот.

— Две недели спустя после отмены «Турне Ангцирти» вы выступали на сцене Альберт-Холла…

— А, да ладно вам. Это же было для гребаной благотворительности — «Больные детишки и музыка», что-то вроде того. Господи Иисусе. Терри, я тут подыхаю от жажды! Где этот жирный ублюдок? Слушайте, я вам целый полк докторов могу привести.

— Это совершенно ничего не меняет.

Уоттс казался изумленным.

— Я буду с вами судиться, — заявил он вялым тоном.

— Вы вольны предпринимать любое законное действие. Честно говоря, мы и сами предпочитаем решать подобные дела через суд.

— Слушайте, да что тут, в самом деле, происходит? — возмутился Уоттс. — Меняете правила, когда уже пол-игры сыграно. Ворота начинаете переставлять. Все же страхуются — абсолютно все, это самое обычное дело. Даже те, у кого нет закладных, и те застрахованы. Даже те, кто сидит на пособии. Да никто бы этого не делал, если б вы всюду стали соваться и передвигать ворота. Послушайте — вы же, модники, нам попросту заявляете: «Не будем платить — хрен вам. Отвалите». Так ведь? Так вот, если б люди знали, что им светит вся эта…

— Дело здесь только в честности или вероломстве.

— Это что еще такое? Терри!

— А то, что, по нашему мнению, вы представили нечестный иск.

Уоттс взглянул на него с любопытством, как зачарованный.

— Как, вы сказали, ваше имя?

— Блэк, Лоример Блэк.

— Сделайте для меня кое-что, Лоример Блэк. Держите голову прямо и смотрите влево — максимально левее, как только можете глаза скосить.

Лоример сделал, как он просил: резкость зрения пропала, лишь где-то слева, у края поля обзора, виднелся прозрачный профиль носа.

— Видите что-нибудь? — спросил Уоттс. — Что-нибудь необычное?

— Нет.

— Ну вот, — а я вижу, приятель. — Завращав глазными яблоками, Уоттс сам стал коситься влево. — Я вижу черное пятно, — сообщил он. — В самом дальнем левом углу зрения я вижу черное пятно. Знаете, что это?

— Нет.

— Это дьявол. Это дьявол, он сидит у меня на левом плече. Он сидит там уже полгода. Поэтому я и не брею левую щеку.

— Ясно.

— А теперь скажите мне, мистер Модник-Оценщик-Убытков, как, черт возьми, музыкант может отправляться в восемнадцатимесячное турне по тридцати пяти странам, если у него на плече сидит дьявол?!

* * *

Лоример ждал в холле, пока Терри принесет ему пальто.

— В следующий раз у нас обязательно будет «пепси», — пообещал он весело.

— Не думаю, что будет «следующий раз».

— О-о, обязательно будет, — сказал Терри. — Вы произвели неизгладимое впечатление. Не помню, чтобы он с кем-нибудь дольше двух минут разговаривал — кроме Даниэль. У вас есть визитная карточка? Вы ему понравились, приятель. Теперь вы, можно сказать, в друзьях у него.

Лоример протянул ему визитку, не зная — чувствовать себя польщенным или встревоженным.

— А почему он все время называл меня модником?

— А он всех так называет, — объяснил Терри. — Знаете, это как по телику, когда показывают фильм, где все ругаются, чертыхаются и матерятся? Они заново записывают звук, и там вместо «..аный» — уже «долбаный», вместо «хер» говорят «хрен», и так далее.

— Ну да.

— Ну вот, а если герой фильма говорит «мудак», они это переписывают на «модник». Честное слово — вы сами как-нибудь послушайте. Это ему так понравилось, Дэвиду, то есть, — проговорил Терри с улыбкой. — Маленький модник.

* * *

Лоример поехал прямо по Холланд-парк-авеню, через Ноттинг-Хилл-Гейт и Бейсуотер-роуд к Марбл-Арч, затем вниз по Парк-Лейн, налево у Вестминстерского моста, и дальше по набережной Виктории. Лоример не мог бы объяснить, почему ему вздумалось свернуть в сторону от набережной, но такая мысль внезапно пришла ему в голову, и он поддался капризу.

«Федора-Палас» был уже наполовину уничтожен, осталось всего три этажа. Грузовики вывозили мусор, цепкие когти «гусениц» царапали внешние стены, в воздухе летала густая цементная пыль. Лоример завязал разговор с прорабом в каске, и тот рассказал, что здесь все сровняют с землей, а забор вокруг строительной площадки оставят. Лоример прошелся вокруг, пытаясь понять назначение этой новой стройки, стараясь взглянуть на дело со всех точек зрения, но из этого ничего не выходило. Тогда он позвонил по мобильнику Торквилу.

— Слава богу, что ты позвонил, — сказал Торквил. — Не могу тут у тебя стиральную машину найти.

— У меня ее нет. Тебе придется пойти в прачечную.

— Шутишь ты, что ли! Ах да, и еще что-то с сортиром случилось. Не спускается.

— Ладно, я с этим справлюсь, — сказал Лоример. — Слушай, тут «Федора-Палас» разрушают. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Э-э… — задумался Торквил. Лоримеру казалось, он слышит, как тот думает. — Нет, — в конце концов ответил Торквил.

— Черт знает что — так все взять и списать! Здание же было практически достроено. Пусть ущерб от пожара, — но зачем все до основанья крушить?

— Ума не приложу. А где тут поблизости приличная закусочная?

Лоример направил его в «Матисс», а потом выключил телефон. Он решил, что дело «Федора-Палас» пора считать закрытым: премия ему причитается, теперь нет смысла копаться во всем этом, — да и, в любом случае, сейчас его гораздо больше беспокоило то, что происходит у него дома.

 

Глава одиннадцатая

Флавия Малинверно целовала Лоримера так, как его никогда еще не целовали. Ей каким-то образом удалось просунуть верхнюю губу между его верхней губой и зубами. В остальном это был вполне ортодоксальный, полноценный поцелуй, и все же это странное давление на верхнюю часть рта чувствовалось сильнее всего. Это было жутко возбуждающе. Потом Флавия оторвалась от него. «М-м-м-м, — произнесла она. — Как хорошо». «Поцелуй меня снова», — сказал Лоример. И, прижав ладони к его щекам, она вновь приникла к нему. Теперь она посасывала его нижнюю губу, а потом язык, на манер теленка-сосунка…

Это было прозрачное сновидение — совершенно определенно, сомнений быть не может, думал Лоример, занося «очищенное» изложение сна в дневник сновидений у изголовья. Он ведь пожелал, чтобы она поцеловала его снова, — и усилием воли добился во сне, чтобы это произошло; Алан будет очень доволен. Лоример сидел на узкой койке в институтской кабинке, слегка запыхавшись, — все еще потрясенный и отчетливостью пережитого во сне, и неопровержимым доказательством собственной эрекции, в который раз дивясь способности мозговых феноменов в точности воспроизводить сложнейшие физические ощущения, нет, даже не воспроизводить — изобретать целые комплексы физических ощущений. Этот способ поцелуя… Его трепетная осязаемость… А между тем он сидит в полном одиночестве на верхнем этаже университетского здания в Гринвиче, и время сейчас — он сверился с часами — 4.30 утра. Конечно, такой сон был вызван легко объяснимыми причинами. Он должен был увидеть Флавию всего через несколько часов, а кроме того, она постоянно присутствовала в его мыслях, вытесняя все прочие предметы — Торквила, Хогга, Ринтаула, дом в Силвертауне… Лоример тряхнул головой и сделал шумный выдох, как спортсмен после тренировки, а потом вспомнил, что сегодня ночью в институте еще две чутко спящие «морские свинки». Он снова улегся на кровать, сплетя пальцы за головой, и понял, что не стоит пытаться снова заснуть, чтобы вернуть то прозрачное сновидение. Вспоминая его, он улыбнулся: этот сон был настоящей наградой, — он ведь не собирался сегодня идти в институт, просто это оказалось желанным — чтобы не сказать вынужденным — бегством.

Когда накануне вечером он вернулся в свою квартиру, то повсюду там обнаружились следы пребывания Торквила — будто слон натоптал. Скомканное одеяло свисало с дивана наподобие растекающихся циферблатов Дали, подушки со вмятинами громоздились на стуле рядом, Торквилов чемодан лежал распахнутым посреди ковра, а его неопрятное содержимое торчало оттуда, как страницы с объемными картинками из какой-то особенно гадкой книжки; в самых неожиданных местах обнаружились три использованные пепельницы, а на кухне понадобилась десятиминутная уборка. Поколдовав со сливным бачком унитаза, Лоример наконец смыл разнообразные отходы Хивер-Джейновой жизнедеятельности. На дверь спальни он решил повесить замок: по-видимому, Торквил уже наведался и в платяной шкаф, и в комод, а одной рубашки недоставало. Произведя быструю уборку и пропылесосив квартиру, Лоример привел ее в более или менее привычное состояние.

И тут вернулся Торквил.

— Катастрофа, — сообщил он, войдя в квартиру и сразу устремившись к столу с напитками, где немедленно налил себе порцию виски. — Это конец, Лоример. Сегодня я готов был совершить убийство, такая меня злость взяла. Я готов был собственными руками придушить этого хорька-адвоката.

В руках у него уже дымилась сигарета, к тому же он включил телевизор.

— Убил бы, честное слово. Я тут рубашку у тебя одолжил — надеюсь, ты не против. Мне нужно где-то раздобыть денег. В этом месяце мне нужно пятнадцать тысяч фунтов, а через две недели пора за школу платить. Я по уши в говне. Как насчет ужина?

— Я ухожу, — вовремя нашелся Лоример.

— А что это за старая вешалка там внизу? Я видел, как она сквозь щелку на меня зырит.

— Ее зовут леди Хейг. Очень милая старушка. Ты с ней поговорил?

— Я просто крикнул: «Кыш!» — и она захлопнула дверь, вот и все. Мне нужно найти работу, Лоример, хорошо оплачиваемую работу, причем как можно скорее. А куда ты идешь?

— В клинику, куда я хожу на терапию сна. Я там на всю ночь останусь.

— Правда? — Торквил было ухмыльнулся, но на него сразу же обрушился груз собственных забот. — Думаю, сяду сегодня на телефон, позвоню дружкам, может, что-то придумают, а там… Есть в этой лесной глухомани какая-нибудь китайская забегаловка, где продают навынос?

И вот сейчас, ворочаясь на своем узком ложе, Лоример заранее хмурился, представляя, каковы будут последствия Торквилова «китайского» ужина на его чистой ухоженной кухне. И все же Торквил — наименьшая из его забот… Днем он припарковал «тойоту» на заднем дворе «Джи-Джи-Эйч», где было два места для стоянки (для Хогга и Раджива) и небольшая погрузочная площадка. Раджив сочувственно поцокал и покачал головой, глядя на состояние верхнего слоя краски.

— Клиенты-мерзавцы — да, Лоример? Ничего, предоставь все мне, я тебе добуду новенькую, блестящую.

Лоример пошел к Хоггу, чтобы рассказать, что случилось с машиной. Тот был в черном галстуке и сумрачном костюме, будто только что с похорон.

— А откуда ты знаешь, что это — работа Ринтаула? — грубо спросил Хогг. — Может, это вандалы постарались.

— Он оставил у меня на автоответчике сообщение с угрозой: «Это еще не всё».

— Не очень-то похоже на угрозу, по-моему. Кто-нибудь что-нибудь видел, свидетели имеются?

— Машина была припаркована на чужой улице. Там никто не знал, что она моя.

— Тогда и говорить не о чем, — заявил Хогг, запустив руки в глубокие карманы и что-то там нашаривая.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я не могу заказывать «смазку» на таких сомнительных основаниях, — отвечал Хогг с неубедительной прямотой, наконец выудив из кармана мятную пастилку и отправив ее в рот. Она ударялась о его зубы с громким стуком, точно палка о железную ограду. — Ты хоть представляешь себе, что такое «смазка»? Это же серьезное, чтобы не сказать — недозволенное, дело. Мы должны быть абсолютно уверены, что она необходима. А в твоем случае. Веселый Джим, я не уверен.

— Значит, вы не станете «смазывать» Ринтаула? — переспросил Лоример, не в силах скрыть изумления.

— Вот что, Лоример, врубайся быстрей. Раз ты так напуган — устраивай «смазку» сам, — вот тебе мой совет. Бери ответственность на себя: режь лук, жарь лук.

Но этим дело не кончилось: через несколько часов ему позвонил Раджив.

— Извини, парень, он отказался заменить твою машину.

— Но почему, черт возьми? Она же застрахована — верно?

— Не нам судить и рядить почему, Лоример. Пока.

И Лоримеру пришлось ехать домой на своей поджаренной «тойоте». Ум его лихорадочно работал, пытаясь уяснить причину теперь уже неприкрытой, вызывающей враждебности Хогга. Он терялся в догадках — знает ли Хогг, что он приютил Торквила у себя дома, — и пришел к выводу, что, вероятно, знает, потому что Хогг, похоже, знал практически все; и теперь Лоример понял, что в глазах Хогга такая близость с изгоем компрометирует его.

226. Прозрачные сновидения. Прозрачные сновидения — это такие сновидения, которыми спящий способен управлять по своему желанию. Они являются феноменом глубинных уровней сна с БДГ и происходят в так называемом «состоянии D». Сон в «состоянии D» занимает 25 % сна с БДГ и протекает короткими яркими вспышками.

— Что в тебе самое замечательное, — говорил Алан, — и что делает тебя моей любимой «морской свинкой», — это твое «состояние D», оно занимает около сорока процентов сна с БДГ.

— Меня это должно беспокоить?

— Не знаю. Но это означает, что у тебя больше шансов видеть прозрачные сновидения, чем в среднем у большинства людей.

— Благодарю.

— Мне кажется, в этом — еще одна причина того, что ты мало спишь. Такого человека, как ты, сон слишком возбуждает, чересчур изматывает.

Книга преображения

Снег пошел нежданно-негаданно: люди словоохотливо изумлялись в магазинах и автобусных очередях, сетовали, что оделись совсем не по погоде, и поносили на чем свет стоит синоптиков, опозоривших себя неточными предсказаниями. Порывистый восточный ветер внезапно переменил направление и задул с севера; теперь новые воздушные течения мчались к Европе от заснеженных фьордов Скандинавии, с Балтийского моря, с ледяных отрогов арктического шельфа. К тому времени, когда Лоример добрался до Чок-Фарм, на тротуаре лежал уже дюймовый слой снега, а дороги превратились в марципановое месиво, исполосованное следами автомобильных шин. Снежинки — крупные, как полистироловые монетки, — с ленивой непрерывностью сыпались с низкого, серно-серого неба.

Являя яркий контраст сегодняшнему дню, выбранный Флавией ресторан, «Соле-ди-Наполи» (неаполитанского происхождения, что неудивительно), был расцвечен розовыми и ярко-желтыми красками, наполнен образами и символами солнечного юга: вазы с сухими цветами, снопы колосьев, выглядывающие из-за зеркальных рам, плохо исполненная фреска на стене над печью для пиццы, изображающая ультрамариновый Неаполитанский залив с дымящимся Везувием, а прямо над баром — целая полка, заваленная соломенными шляпками. На каждом столике стояла маленькая колючая агава в горшочке, а официанты были одеты в синие футболки с золотым лучистым солнышком слева на груди.

Лоример потопал ногами, чтобы стряхнуть снег с обуви, смахнул снежинки с волос, и его провели к столику. Может, клиентам тут надо было бы выдавать солнцезащитные очки для поддержания настроения, подумал он — и заказал, несмотря на погоду, летнюю «кампари»-соду (помнится, любимый напиток старшего брата Слободана). Конечно, пришел он до абсурдного рано, а Флавия к тому же опоздала минут на двадцать. Лоример сидел и терпеливо ждал, ум его пребывал в нейтральном бездействии; он наблюдал, как за окном падают и падают снежинки, и вслед за первой порцией «кампари»-соды последовала вторая. Он отказывался размышлять, почему Флавия пригласила его, — просто принимал этот факт как благодать, как невероятное везение, — и тщетно пытался отогнать от себя образы из сегодняшнего прозрачного сновидения. Деваться просто некуда, осознавал он с возраставшим удовольствием: тут он вляпался по уши, пиши пропало. То, что она замужем, что существует в ее жизни какой-то муж — грубиян и мужлан, — совершенно ничего не меняет. И столь же не важно, осознал он, испытав легкий укол совести, и то, что у него вот уже почти четыре года прочная связь со Стеллой Булл… Нет, сейчас не время рассуждать о морали, сказал он себе, такие минуты должны принадлежать по-идиотски радужным мечтам, сладким предсказаньям, грезам столь необузданным, столь невозможным, что…

В ресторан вошла Флавия Малинверно.

Официанты бросились к ней с возгласами: «Bellissima!», «Flavia, mia cara!», «La piu bella del mondo!» и так далее: здесь явно все ее знали. Менеджер снял с нее пальто и с поклонами, точно придворный елизаветинской эпохи, повел к столику, за которым сидел Лоример. Его сфинктер плотно сжался, легочную систему поразил астматический спазм, а клетки мозга как будто нейтрализовал какой-то мощный вирус слабоумия. Волосы Флавии вновь изменили цвет — теперь они отливали красноватой умброй, сквозь которую просвечивало темное золото, и блестели, переливаясь солнечными оттенками «Соле-ди-Наполи», так что глаза невольно моргали. Губы были темнее, уже не такие красные. Он даже не сразу заметил, во что она одета: замша, шарф, просторный рубчатый свитер.

Она проигнорировала его протянутую дрожащую руку и быстро проскользнула за стол.

— Ты, я вижу, снег с собой принес.

— М-н-в-х-н-г?

— Снег, дорогой. Белая фигня, которая падает с неба. Снег из Пимлико. Сегодня утром здесь было тихо и солнечно.

— A-a…

— He видел там снаружи машину? Шампанского, пожалуйста, una bottiglia, Джанфранко, grazie mille. Похоже, кто-то ее поджег. Почти произведение искусства.

— Это моя машина.

Флавия замерла и посмотрела на него, склонив голову набок, сузив глаза и нахмурившись. Лоример почувствовал, как к горлу подкатывает какой-то глупый жеребячий смех, и с трудом трансформировал его в приступ кашля.

— Успокойся, — сказала Флавия. — Выпей воды. Так что случилось?

Лоример глотнул воды; может, остатки выплеснуть себе на голову, чтобы довершить картину полнейшей задницы? Он тихонько постучал себя по груди и попытался успокоиться.

— Кто-то поджег ее. Газовой горелкой. Краска облезла, но все остальное в исправности.

— Не возражаешь, если я закурю? А зачем кому-то понадобилось это делать?

— Не возражаю. Профессиональный риск, — пояснил он, а потом поправился: — Возможно, вандализм.

— Опасная у тебя работа, — заметила Флавия, сделала затяжку и потушила сигарету. Шампанское уже принесли, и теперь официант наполнял два бокала. — Твое здоровье, Лоример Блэк, — есть что отметить.

— И что же это?

— Буду сниматься в кино, — протяжно проговорила-пропела она. — Два дня работы, тысяча фунтов. — Она изобразила изумление, вытаращив глаза: — «Но, Ти-мо-ти, мамочка говорила мне, что ты биржевой маклер!» — И на секунду залилась слезами. — Видишь, я даже свою роль разучила.

Они чокнулись шампанским. Лоример заметил, что рука у него все еще дрожит.

— Давай за твою работу.

— Давай за твою машину. Бедняжка. А как она называется?

— «Тойота».

— Да нет, я имею в виду — как ты ее зовешь?

— Никак не зову.

— Как скучно. Нужно давать вещам имена. Адамова задача, и все такое. Отныне, Лоример Блэк, давай имена вещам, которые тебя окружают в жизни, — я настаиваю! Ведь тогда все становится более… более настоящим.

— Меня не интересуют машины.

— Но кто-то же ее подпалил! Это самое гадкое, что с тобой случалось из-за работы?

— Ну, бывают угрозы расправы. Чертовски неприятно.

— Еще бы. Боже мой, подумать только. Это пока ты там оценивал убытки?

— Люди иногда чертовски злятся. — Пора прекратить говорить «чертовски».

— Надеюсь, хотя бы без убийств обходится?

— При таком исходе хоть беды заканчиваются.

— Заканчиваются?

— Adios, планета Земля.

— Поняла. Выпей-ка еще. — Она подлила ему и подняла свой бокал. — До дна за настоящих донов, а подонкам — дно! Откуда вы взялись, мистер Лоример Блэк?

Они принялись за обед (гаспачо, спагетти-примавера, фруктовое мороженое), и Лоример изложил ей свою краткую отредактированную автобиографию: родился и вырос в Фулэме, затем университет в Шотландии, несколько лет «метаний», а потом потребность в твердом доходе (нужно было помогать престарелым родителям) привела его в ту область страхового дела, где он обретается до сих пор. Он дал понять, что эта профессия — нечто временное, что страсть к скитаниям еще жива в его душе. Как здорово, заметила она. И, в свой черед, рассказала ему кое-что о своих попытках работать актрисой и моделью, о пробах в новый фильм, — однако главной темой ее рассказа, к которой они то и дело возвращались, был «Гилберт» — «невозможный, себялюбивый и отвратительный, причем не обязательно в таком порядке».

— А кто этот Гилберт? — осторожно спросил Лоример.

— Ты же его видел в прошлый раз.

— Мне казалось, его зовут Нун.

— Это его сценическое имя. А настоящее имя — Гилберт, Гилберт Малинверно.

— Да, звучит иначе.

— Вот именно. Поэтому я называю его Гилбертом, когда сержусь на него. Такое жалкое имя.

— А что… Э-э… Что он делает?

— Он жонглер. Причем блистательный.

— Жонглер?

— Но теперь он это забросил и начал сочинять мюзикл.

— Он что — музыкант?

— На гитаре сказочно играет. Но в итоге вот уже много месяцев он не зарабатывает ни пенни, вот почему я зову его Гилбертом. У него множество талантов, но при этом он страшно туп.

Лоример проникся к Гилберту Малинверно глубоким омерзением.

— Давно вы женаты? — спросил он так, словно этот вопрос только что пришел ему в голову.

— Года четыре. Думаю, на самом деле я за него вышла из-за фамилии.

Я вот тоже поменял имя, хотел было сказать Лоример. Для этого совсем не обязательно вступать с кем-то в брак.

— Флавия Малинверно, — произнес он. — А как тебя звали до этого?

— Вовсе не так красиво. А ты не знаешь, что «Малинверно» по-итальянски — это «дурная зима» — mal'inverno? И по этому поводу, — добавила она, взглянув на снег за окном, а потом дотянувшись до него и сжав его руку, — давай выпьем граппы.

Они выпили граппы, после чего наблюдали, как на улице дневной свет сгущается в синеватые сумерки. Снег постепенно унимался: в воздухе порхали одинокие шальные снежинки, слетавшие вниз по спирали. На тротуаре остался лежать двухдюймовый слой, а проезжая часть, изборожденная колесами, окрасилась в шоколадный цвет.

Попросив счет, они затеяли дружескую перепалку, а затем договорились, что Флавия заплатит за шампанское, а Лоример — за еду и вино. На улице Флавия по-новому замотала шарф на шее и поплотнее запахнула замшевую куртку.

— Холодно, — пожаловалась она. — Какой же холодный этот снег из Пимлико. Господи, я, похоже, надралась.

Она сделала полшага и, казалось, собиралась прильнуть к боку Лоримера, будто хотела погреться, и Лоример невзначай — что тут удивительного? — обнял ее, почувствовал, как она дрожит, а потом — опять-таки, что тут удивительного? — они как-то повернулись лицом друг к другу. И вот уже они целовались — хотя и не так, как это было в прозрачном сновидении, зато ее язык глубоко проник в его рот, и Лоример был на грани взрыва.

Оторваться друг от друга их заставила дружная овация персонала «Соле-ди-Наполи»: все, как один, они стояли у окна, одобрительно вопили и хлопали в ладоши.

— Счастливо, Лоример Блэк! — прокричала Флавия. — Я тебе позвоню.

Она скрылась за углом, пропала из виду, прежде чем его губы успели вымолвить ее имя. Он медленно побрел к своей обожженной и изуродованной машине, удивляясь, отчего вдруг вокруг сердца сгустилась какая-то тяжесть.

 

Глава двенадцатая

— Что-то он раскис немножко, — сказала Моника. — В понедельник совсем из постели не вылезал, даже не шелохнулся. Ну, я и поняла — чувствует себя неважно.

Моника с Лоримером стояли в коридоре, перед дверью в отцовскую комнату, переговариваясь тихими голосами, точно консультанты в больничной палате. Лоример дрожал: квартира совсем вымерзла. На улице стояла промозглая стужа, снег не таял и даже покрылся голубоватой коркой льда.

— Здесь же настоящий морозильник, Моника, — заметил Лоример. — Что-то не так с центральным отоплением?

— Оно включается в шесть часов. Так таймер установлен.

— Измени таймер. Глупо же мерзнуть. Ты хоть об отце подумай.

— Таймер нельзя изменить, Майло. А папуле там в постели тепло и уютно — у него электрическое одеяло.

— Отлично, — сказал Лоример. — Можно с ним повидаться?

Моника распахнула дверь и впустила его в комнату.

— Только недолго, — попросила она. — Мне нужно за покупками сходить.

Лоример тихонько закрыл за собой дверь. Комната была маленькой и узкой — там умещались односпальная кровать, прикроватный столик, телевизор и небольшое кресло. Стена напротив кровати была увешана фотографиями семейства Блок в дешевых рамочках: бабушка, мать, дети в разном возрасте — Слободан, Моника, Комелия, Драва. И малыш Миломре — последыш.

Лоример осторожно подошел к кровати, придвинул поближе кресло. Отец скосил на него свои синие глаза.

— Привет, папочка, это я, — произнес Лоример. — Неважно себя чувствуешь, да? А что у тебя болит? Наверное, вирус какой-нибудь. Погодка — хуже некуда. Правильно, лучше лежать в теплой, уютной постельке. Ты поправишься… — Он еще некоторое время продолжал говорить подобные утешительные банальности, как и советовали ему мать и сестры, уверявшие, что тот все понимает. Однако в этом можно было усомниться: слабая улыбка отца оставалась неизменным и единственным откликом на все, что происходило в мире. Зато сегодня, по крайней мере, выразительными оставались его глаза, то и дело моргавшие. Лоример дотянулся до отца и взял его за правую руку, которая покоилась поверх одеяла на груди (конечно же, ее поместила туда Моника — она всегда хотела, чтобы все было опрятно, все «как надо», вплоть до этой инвалидской позы). Лоримеру было непонятно состояние отца: ведь он не парализован — просто очень бездеятелен. Он способен ходить, способен двигать руками и ногами, если его к этому легонько понуждать, но без такого понуждения он предпочел бы пребывать в почти полном покое и бездействии. Но только во внешнем бездействии: внутри-то, по-видимому, все работало, как обычно: дыхание, насыщение кислородом, шлюзование, фильтрация, выделение и так далее. Однако окружающие заставляли ленивца суетиться и чем-то заниматься. Может быть, он находится в постоянной спячке — вроде питона, свернувшегося кольцами в скальной расщелине, или полярного мишки, заснувшего в пещере среди льдов? Лоримеру казалось, что существует какой-то медицинский термин, описывающий нечто подобное, — «вегетативное состояние», или «растительное существование». Но он бы, скорее, сравнил отца со спящим медведем, чем с каким-нибудь овощем.

— Ну вот, пап, как оно все вышло, — говорил он. — Ты просто от всего устал, вот и решил все выключить. Ты же не морковка и не картошка. — Он сжал отцовскую руку и вдруг, как ему показалось, почувствовал слабое ответное пожатие. Отцовская ладонь была сухой и гладкой, без мозолей, с подстриженными и отполированными ногтями, с россыпью пигментных пятнышек на тыльной стороне. Такую руку было приятно держать в своей.

— Ты поправишься, папа, — повторил Лоример, и вдруг у него прервался голос: в комнате, будто привидение или призрак, материализовалась мысль о предстоящей смерти отца, — и глаза ему защипали слезы. Он понял, что боится остаться в мире, где больше не будет Богдана Блока — пусть даже Богдана Блока, низведенного до нынешнего состояния.

Чтобы прогнать мрачные мысли, Лоример стал с раздражением вспоминать почти невыносимые вечера, проведенные в обществе Торквила Хивер-Джейна, его нового «лучшего друга». Казалось, Лоример только и делает, что прислуживает ему на разные лады: все время за ним прибирает, пополняет запасы провизии, поглощенные им (между тем выпито уже три бутылки виски), и без жалоб выслушивает его литании из стенаний, сетований и монологов, исполненных жалости к самому себе. Сделался он, против своей воли, и слушателем нескончаемого жизнеописания Хивер-Джейна — этаким смертельно скучающим Босуэллом при Торквиле в роли неутомимого доктора Джонсона; Торквил будто постоянно просеивал свое прошлое, выискивая причины несправедливости к нему всего мира, пытаясь понять, что произошло и отчего его жизнь и карьера приняли столь катастрофический оборот. Лоример слушал его бесконечные рассказы о живущих вдалеке престарелых родителях, о несчастных десяти годах в школе-пансионе, о неудачных попытках стать солдатом (два года в чине младшего офицера в непрестижном полку), о вхождении — безо всякой охоты — в мир страховщиков, о бесчисленных подружках, об ухаживании за Бинни и женитьбе на ней, о ее жутких родителях и братьях, о ее непримиримости, о его скромных, заурядных неудачах и, наконец, о его мечтах о новом блестящем будущем.

— Оно на востоке, — втолковывал он Лоримеру, имея в виду свое будущее. — Венгрия, Румыния, Чешская Республика — вот твои новые рубежи. — Таков был единственный совет, исходивший от его многочисленных дружков, от корешей из Сити, которых он обзвонил. — Мне бы только хоть какой-нибудь капитал наскрести. Тогда бы я купил офисный квартал в Будапеште, супермаркет в Софии, станцию техобслуживания в Моравии. Там все дешево, как грязь. Ясно, что люди там — ну, британцы, вроде нас с тобой, — целые состояния сколачивают. Кучи деньжищ — успевай только выгребать. — От боли и тоски в его голосе сердце надрывалось. Лоример предложил ему немедленно произвести разведку. — Но я же совсем разорен, Лоример, — я по миру пущен, я — нищий. Бабок — ни гроша. Я по уши в долгах. — А потом радужные ожидания снова сменялись знакомыми жалобами: мерзавцы-адвокаты, та-еще-сука Бинни, дьявол-во-плоти Хогг, корыстные и эгоистичные так называемые друзья, которые и пальцем не хотят шевельнуть, когда в них возникает нужда («Разумеется, речь не о тебе»). Торквил перечислял их всех — этих Рори, Саймонов, Хьюи и какого-то американского предпринимателя, которому когда-то он оказал некую весьма важную услугу. Американца этого звали Сэм М. Гудфорт, и Торквил твердил его имя будто мантру: «Гудфорт, Гудфорт, где же теперь этот чертов Сэм Гудфорт?» Когда уровень виски в бутылке опускался ниже середины, Лоример обычно уходил спать и потом лежал с открытыми глазами в постели, думая о Флавии Малинверно и слушая, как Торквил звонит по телефону и смотрит телевизор, постоянно переключая каналы.

Прошло уже три дня после незабываемого обеда в ресторане, а Флавия все не звонила. «Счастливо, Лоример Блэк, я тебе позвоню», — прокричала она ему тогда на занесенной снегом улице. Закрыв глаза, Лоример мог мысленно услышать ее голос, увидеть ее высокую фигуру, исчезающую за углом…

— Зачем ты держишь его руку? — спросила Драва, неслышно войдя в комнату.

— Я подумал, это его успокаивает, — ответил Лоример, а сам тут же подумал: «Это меня успокаивает».

— Что еще за бред! — возразила Драва, передернув плечами, и вернула отцовскую руку на покрывало.

В прихожей теперь ощущался едкий запах готовки. Лоример услышал, как на кухне гремят посудой, смеются и болтают на своем языке бабушка и мать. Малышка Мерси сидела в гостиной и смотрела по видео какой-то фильм с воплями и драками. Еще откуда-то доносились едва слышные звуки музыки.

— Эй, Майло, — любовно окликнула его бабушка. — Оставайся, пообедаешь. У нас свинина. Славная вареная свининка.

А, вот что это за запах. Лоример дошел до двери кухни и там остановился: еще один шаг — и он бы задохнулся от чада. Он стал осторожно дышать ртом. Его мать готовила клецки, раскатывая шарики теста между ладонями и бросая их в кастрюлю со шкворчащим жиром.

— Когда придет врач? — спросил Лоример.

— Сегодня, кажется, в шесть вечера.

— Кажется? Пусть обязательно придет, скажите ему. Пусть пропишет ему все самое лучшее. Все анализы я оплачу.

— А, да с ним полный порядок, просто загрустил немножко.

— Оставайся пообедать, Майло, — попросила Комелия, подойдя сзади и ткнув его в ребра. — Ты же совсем тощий. Тебе не помешает славная вареная свининка.

— И пельмешки, — воскликнула Мерси, выбежав из гостиной. — Пельмешки! Пельмешки! Пельмешки!

— Ну, не умница ли? — сказала его мать. — Целое море пельменей для тебя, дорогой. Когда же я от тебя дождусь новых умненьких внучат, а, Майло?

Лоример увидел, как Драва выходит из комнаты отца с ночным горшком, и понял, что пора уходить.

— У меня встреча, — сказал он вяло. — А где Слободан?

— А ты как думаешь? — переспросила Комелия с усмешкой. — В «Кларенсе».

* * *

«Кларенс» — или, точнее, «Герцог Кларенс» (таково было полное название паба), — находился ярдах в двухстах дальше по Доз-роуд. Направляясь к «Кларенсу», Лоример осторожно ступал по замерзшей снежной корке, и леденящий ветер тут же уносил прочь от его рта пар, который образовывался при дыхании. С севера проникал какой-то угрожающий, зловещий свет. Было только обеденное время, но казалось, что вот-вот наступит ночь.

Беда «Кларенса», подумал Лоример, в полном и откровенном отсутствии очарования, которое само по себе могло бы даже в наше время создать в вышеназванной пивной некую особую ауру, но даже самый ностальгирующий выпивоха, решил Лоример, и тот не мог бы испытывать настоящей любви к этой жалкой дыре. В ней были все минусы, все недостатки, какие только можно найти в пивной, не важно, старой или новой: скудный выбор шипучего пива, легкая музычка, отсутствие съедобной еды, множество грохочущих, мигающих и гудящих игровых автоматов, липкий ковер с узором, спутниковое телевидение, вонючий старый пес, угрюмые старики-завсегдатаи, пьяные юнцы-завсегдатаи, минимум отопления, лабораторно-яркое освещение. Это и было излюбленное местное заведение его брата Слободана.

Лоример толкнул вращающиеся двери, и в нос ему тут же ударила вонь от миллиона потушенных сигарет и пива, пролитого здесь за последние двадцать лет. За столиком в углу какой-то старикашка то ли помер, то ли упал в обморок: рот у него был широко раскрыт, сальная фетровая шляпа слетела с головы. Может, он нарочно решил тут помереть, подумал Лоример. «Кларенс» мог подействовать на посетителя и таким образом, — как будто они подмешивали в свое кислое пиво еще и дозу Weltschmerz.

Слободан с Филом Бизли сидели возле бара, где молодой бармен с моржовыми усами и татуированной цепью вокруг шеи мыл стаканы в раковине с мутной серой водой.

— Майло, самый главный мужик, — произнес Бизли, наверное, в тысячный раз.

— Вот, Кев, это мой младший братишка. Он миллионер.

— Здорово, приятель, — поздоровался Кев, в котором за версту чувствовался австралиец. Последняя реплика не произвела на него никакого впечатления. Лоример только подивился, что заставило этого малого покинуть свою жаркую, солнечную страну, преодолеть такое колоссальное расстояние — перенестись через океаны и континенты, в другое полушарие, — чтобы очутиться в Фулэме, за стойкой бара в «Кларенсе». А еще он догадался, что нарочитое упоминание Слободаном его мифических миллионов следует толковать так: «Не требуй назад своих денег». А он как раз собирался осторожно выяснить, как обстоит дело с возвратом одолженной суммы: с утренней почтой пришла записка от Ивана Алгомира, где тот жаловался на «назойливые и несвоевременные запросы из налоговой» и интересовался, когда можно обналичить чек. Это напомнило ему и о другом: следует поторопить с выплатой премии за дело «Гейл-Арлекина». Во всем ощущалась некоторая напряженность.

— Чем будешь травиться, Майло? — спросил Бизли.

— Минеральной… — Нет, это не годится: вода в «Кларенсе» текла только из крана. — Пинту «спихока».

«Спихок», лагер особой крепости, предназначался для того, чтобы долгий день пролетал быстро. Лоример поднес к губам высокую кружку с пенной жидкостью, сделал глоток, — и ощутил, как мозг его сдается. Бизли и Слободан пили двойной джин с кокой. Лоример настоял, чтобы заплатить за троих.

— Отцу там… нехорошо, — пробормотал Лоример с отрыжкой. Потом икнул и закашлялся. Крепкое пойло.

— Все будет в порядке.

— Да у него конституция яка, — поддакнул Бизли и зачем-то довольно больно ущипнул Лоримера за предплечье. — Эй, Майло, рад тебя видеть.

— Как идут дела? — спросил Лоример.

— Хреново, — ответил Слободан, и лицо у него вытянулось. — Помнишь старого Ника и молодого Ника?

Отец и сын, водители из «Би-энд-Би».

— Да, а что?

— Их сцапали.

— За что?

— Торговали наркотиками возле станции «Эрлз-Корт». Оказалось, у них дома, в Танбридже, целое поле марихуаны. Полтора акра.

— И вот, — проговорил Бизли с отвращением, — мы лишились двух водил. Не хотелось бы, честно говоря, чтобы мои следы обнаружили у дома старикана Ника. Так и свихнуться недолго — правда, Лобби?

Лобби яростно закивал — еще бы, свихнешься тут.

И тут в уме Лоримера начала смутно вырисовываться одна мысль — опасная мысль, пивная мысль.

— Послушай, Фил, — начал он. — Тут один парень меня очень достает. Понимаешь, если б я захотел его припугнуть, как ты думаешь, ты бы не мог ему шепнуть словечко-другое на ухо?

— Хочешь разобраться с ним?

— Просто предупредить.

— Ладно, мы ведь тебе обязаны, — правда, Лобби?

— А что он тебе сделал? — спросил Слободан с искренним любопытством.

— Поджег мою машину паяльной лампой.

— Сто лет такого не видел, — удивился Бизли. — Это ж уйму времени отнимает.

— А на чем он ездит? — спросил Слободан.

— На «БМВ». Большой, новая модель.

— Я понял, о чем ты думаешь, Лобби, — сказал Бизли, по-настоящему воодушевившись. — Око за око, тачку за тачку. — Он доверительно склонился к Лоримеру. — Мы с Лобби подкатим к этому парню, лады? У нас есть парочка здоровенных дрынов — трах, бах, — и нас уже след простыл, а «БМВ» серьезно попортили личико. Справимся?

— Легко, — согласился Слободан. — Скажи только — когда, шеф.

Лоример пообещал и записал приметы Ринтаула, чувствуя легкую тревогу при мысли о том, что он затевает, но успокаивая себя тем, что это действие — чистая предосторожность с его стороны и что он только следует указаниям Хогга. «Устраивай „смазку“ сам», — так заявил ему Хогг. Раз уж Ринтаул начал эту глупую игру, то теперь пусть имеет дело с Бизли и Блоком — крепкими ребятами со здоровенными дрынами.

Он отхлебнул еще немного пузырящегося «спихока», чувствуя, что алкоголь почти мгновенно разливается по жилам. Потом поставил кружку на стол, пожал на прощанье руки брату и Бизли, кивнул Кеву и осторожными шагами выбрался из этой жуткой пивнушки. Проходя мимо покрытого пятнами зеркала у двери, он увидел отражение Фила Бизли, жадно допивающего его недопитый лагер.

Небо окрасилось в иссиня-багровый цвет, воздух кололся льдистыми кристалликами. Лоример зашагал к своей обугленной машине, сбросив с плеч меланхоличную тяжесть «Кларенса», как ненужный рюкзак.

* * *

К несчастью, место для стоянки Лоример нашел только рядом с Марлобовым цветочным ларьком.

— Это что же за машина такая? — спросил Марлоб. Его лоток слепил глаза разноцветно-пестрой массой гвоздик.

— Ее подожгли. Думаю, вандалы.

— Я бы их кастрировал, — с чувством сказал Марлоб. — Сперва бы кастрировал, а потом поотрубал бы правые руки. После этого не вандальничали бы так. Не хотите букетик белых гвоздик?

Отвращение Лоримера к гвоздикам еще не прошло, поэтому он купил букет из десяти нарциссов с плотными, еще не раскрывшимися бутонами, почему-то чудовищно дорогой.

— Там двое парней в «роллере» сидят возле вашего дома. Уже несколько часов ждут.

Это был не «роллер», а «мазерати-даймлер», или «роллс-бентли», или «бентли-даймлер» — один из тех роскошных гибридов, сходящих с конвейера в ограниченном количестве, что обходятся владельцу не меньше чем в 200 тысяч фунтов. Наверняка это был самый дорогой личный автомобиль, какой только парковался когда-либо на гудронированном покрытии Люпус-Крезнт. За баранкой сидел толстяк Терри, фактотум — мальчик на побегушках, мажордом Дэвида Уоттса.

— Привет, — поздоровался Терри, как всегда весело. — Дэвид хотел бы с вами переговорить.

Тонированное заднее окно бесшумно опустилось, и за ним показался Дэвид Уоттс в спортивном костюме «вулвергемптон-уондерерс», сидевший на кремовом сиденье телячьей кожи.

— Можно с вами словом перемолвиться?

— Может, тогда подниметесь ко мне?

Войдя в квартиру Лоримера, Уоттс застыл как вкопанный и начал озираться, будто попал на выставку в Музее Человечества.

— Извините за беспорядок, — сказал Лоример, подбирая алюминиевые миски, сгребая в охапку брошенные рубашку и трусы. — У меня тут друг гостит. — Он затолкал в мусорное ведро миски, рубашку, трусы и нарциссы (какая теперь разница?). На полу перед плитой чернело какое-то засохшее пятно.

— Милая вещица, — заметил Уоттс, показывая на шлем. — Настоящий?

— Ему около трех тысяч лет, он древнегреческий. Хотите, я задерну шторы?

На Уоттсе были черные очки.

— Нет, спасибо. Да у вас тут целая куча компактов. Не так много, как у меня, конечно, но все равно очень много.

— Извините, я с вами до сих пор не связывался, но там все еще ведется консультация…

— Да вы не беспокойтесь об этой страховой фигне. Не торопитесь. Нет, я насчет той группы, которую вы упоминали, — Ачимоты. «Сущая Ачимота».

— Кваме Акинлейе и его «Achimota Rhythm Boys».

— Точно. Вы верите в серендипье, мистер Блэк?

— Не очень. — По правде говоря, он верил во что-то противоположное, как бы оно ни называлось.

— Это ведь самая мощная сила в жизни человека. В моей, например. Мне нужно обязательно отыскать тот диск, о котором вы говорили. Эту «Сущую Ачимоту». Я знаю — это будет для меня очень важно.

— Это импортный диск. Обычно я заказываю их по почте. Есть еще один магазин в Кэмдене…

Из спальни вышла Ирина. На ней была одна из рубашек Лоримера.

— Привет, Лоример, — поздоровалась она и прошла на кухню.

— Я тут не мешаю, нет? — вежливо поинтересовался Уоттс.

— Что? Нет. Гм. Я только…

— У этой девушки — самые белые ноги, какие я только видел в своей жизни. Могу я каким-то образом купить у вас этот диск? Назовите свою цену. Ну, двести фунтов.

— Я могу вам его одолжить. — Лоример услышал, как на кухне открываются и закрываются дверцы шкафа.

— Одолжить? — переспросил Уоттс, как будто такая мысль никогда не приходила ему в голову.

— Вы не могли бы подождать секундочку? — попросил Лоример. — Извините.

На его кровати валялся, откинувшись на подушки, голый Торквил и читал, насколько можно было разобрать издалека, мужской журнал — «мягкое порно». Слава богу, хотя бы между широко раскинутых ляжек у него была собрана в комок простыня.

— А, привет, Лоример. Угадай, кто здесь.

— Я уже ее видел. Что это значит, Торквил, хрен побери?

— Боже мой, а что же я еще должен был делать?

Ирина вернулась с бутылкой белого вина и двумя бокалами. Она села на край кровати, застенчиво скрестив ноги, и налила вина Торквилу. Тот уже вытянулся через весь матрас, демонстрируя голую задницу, и рылся в брючных карманах в поисках курева. В неожиданном «рыцарском» порыве он зажег сразу две сигареты и одну предложил Ирине.

— Лоример, — вопросительно проговорила Ирина, выпуская дым из уголка рта.

— Да?

— Человек в комнате. Это Дэвид Уоттс?

— Да.

— Я не верю, я в одном доме, в том же доме с Дэвидом Уоттсом, — возбужденно заговорила Ирина и вдруг совсем перешла на русский. Действительно, у нее поразительно белые ноги, отметил Лоример, — длинные и стройные, а голубые жилки похожи на… Он на секунду призадумался. Они похожи на реки под паковым льдом, если глядеть на них с высоты.

— Не тот Дэвид Уоттс — певец? — переспросил Торквил, тоже изумившись. — Здесь, в этой квартире?

— Да. Я ему одалживаю компакт-диск.

— Иди ты на фиг.

— Сам иди на фиг.

— Врун хренов.

— Иди и сам посмотри.

Лоример вернулся к Уоттсу. Тот, водрузив черные очки на лоб, уже сидел на корточках перед изготовленными на заказ стеллажами, где размещались все компакт-диски Лоримера. Уоттс уже нашел Кваме Акинлейе: Лоример хранил диски в алфавитном порядке, по странам.

— У вас тут столько классики, — заметил Уоттс. — И куча бразильцев.

— Раньше я слушал только центрально- и южноамериканскую музыку, — пояснил Лоример. — А года три назад переключился на Африку. Начал с Марокко и стал двигаться на юг — ну, по кривой.

Уоттс нахмурился.

— Интересно. И докуда добрались?

— До Ганы. Собираюсь двигаться к Бенину. Может быть, на следующей неделе.

— Это и есть то, что вы называете «жизненным», да?

— По сравнению с той дрянью, которую мы на Западе производим.

Тут появились второпях одевшиеся Ирина и Торквил, и Лоримеру пришлось их представить. Торквил указал пальцем на Уоттсов спортивный костюм и пропел: «Эй вы, Во-олки». Ирина попросила автограф, а потом то же самое сделал Торквил — для кого-то по имени Эми. Лоример с некоторым шоком осознал, что Эми — это четырнадцатилетняя дочка Торквила (которая учится в школе-пансионе); оставалось только надеяться, что она не станет расспрашивать отца, при каких обстоятельствах тот раздобыл ей автограф Дэвида Уоттса.

— Надеюсь, я вам не помешал, — сказал Уоттс, выводя свое имя на двух листках писчей бумаги. — Любовь средь бела дня, и все такое.

— Да нет, мы уже закончили, — ответил Торквил. — Кстати, Ирина, тебе ведь пора уходить? Да? Уходить пора, да? Уходить?

— Что? Ах да, мне пора уходить. — Она подобрала сумочку, робко попрощалась (Лоример отметил, что между ней и Торквилом больше не возникало никакого физического контакта) и ушла. Уоттс взял у Торквила предложенную сигарету.

— Меня потрясло, что она вас узнала, — сказал Торквил. — Я про Ирину. Она же русская.

— В России все знают Дэвида Уоттса, — сказал Дэвид Уоттс. — Я продаюсь там миллионными тиражами. Миллионными.

— Правда? А скажите, «Команда» когда-нибудь соберется снова?

— Только через мой труп, приятель. Они воры, грабители. Я скорее себе язык откушу. Скорее глотку себе вырву голыми руками.

— Значит, не больно-то вы по-дружески разошлись, да? А что случилось с Тони Энтони?

Уоттс не стал надолго задерживаться; видимо, ему не очень понравилось то, как Торквил принялся ворошить историю его бывшей группы. Лоример одолжил ему еще пару дисков — певца из Гвинеи-Бисау и духовой оркестр из Сьерра-Леоне. Уоттс обещал переписать их и вернуть на следующий день с Терри, а потом застенчиво — точно вдовица или старая тетушка-девица — попросил Лоримера проводить его до машины. Терри увидел, как они приближаются, и, вскочив с шоферского сиденья, распахнул заднюю дверцу.

— А эта фигня со страховой компанией, — проговорил Уоттс, отшвыривая окурок. — Я тут поговорил со своими ребятами. Думаю, если мне не заплатят, будет самая громкая тяжба. Двадцать, тридцать миллионов.

— Прекрасно, — сказал Лоример. — Мы любим, чтобы подобные дела решались через суд. — Это понравилось бы Хоггу, подумал он печально.

— Вы поймите, — продолжал Уоттс, — просто некрасиво будет, если Дэвида Уоттса затаскают по судам. Нехорошо как-то.

— Что поделаешь.

— Диски верну завтра, дружище, — сказал Уоттс, забираясь в машину. — Большое спасибо, Лоример, — можно называть вас Лоример? Из этого должно что-то выйти. Серендипье. До связи.

Машина тронулась: казалось, ее широкие шины вращаются совершенно беззвучно. Люди на улице останавливались и удивленно провожали ее взглядами. Лоример вспомнил, что недавно в воскресной газете был опубликован список богатейших людей страны, и Дэвид Уоттс значился в нем на 349-м месте.

В холле Лоримера поджидала леди Хейг. На ней был опрятный зеленый твидовый костюмчик, а на голове — тюрбан, зашпиленный шляпной булавкой с рубиновой головкой. Из-за ее ног выглядывал Юпитер, тяжело и ровно дышавший.

— Сегодня утром ваш друг привел к себе девицу.

— Могу только принести свои извинения, леди Хейг.

— Он ужасно шумит — все время грохочет и топает, и днем и ночью.

— Я попрошу его вести себя потише.

— По-моему, Лоример, он неотесанный мужлан.

— Совершенно с вами согласен, леди Хейг, совершенно с вами согласен.

389. Серендипье. Образовано от «Серендип» — бывшего названия Цейлона, ныне Шри-Ланка. Слово это придумал Хорес Уолпол; он отталкивался от одной народной сказки, персонажи которой все время набредали на что-то такое, чего нарочно не искали. Следовательно: серендипье — это способность случайно совершать счастливые и неожиданные открытия.

Что же тогда является противоположностью Серендипа — южной страны, теплой и солнечной, омытой морями и утопающей в пышной зелени, изобилующей пряностями и певчими птицами? Вообразим себе совершенно другой мир на крайнем севере — бесплодный, скованный льдами, морозный, мир из кремня и камня. Назовем его Зембла. Следовательно: зембланье — антоним серендипья, способность нарочно совершать злосчастные, неудачные и предсказуемые открытия. Серендипье и зембланье: два противоположных полюса той оси, вокруг которой все мы вращаемся.

Книга преображения

В тот вечер Торквил охотно и даже с некоторыми подробностями рассказал Лоримеру о том, что они с Ириной делали в его постели (простыни уже были снесены в прачечную). Они посмотрели (по желанию Торквила) какой-то жестокий научно-фантастический триллер по кабельному телеканалу, а потом Торквил заказал по телефону пиццу с чипсами. Торквил выкурил пачку сигарет и допил виски, после чего впал в пьяную плаксивость («О, Бинни, Бинни, Бинни»), а затем в злобное настроение, особенно понося Оливера Ролло. Бинни, оказывается, пригласили на свадьбу Оливера и Поттс, а Торквила — нет: это ясно указывало на Торквилово положение изгоя, и Лоример видел, как его это ранит. Торквил с вожделением заговорил о Южной Америке, — видимо, Восточная Европа больше не казалась ему достойным обсуждения предметом.

— Если б мне только удалось наскрести хоть какой-нибудь капитальчик, Лоример, — тоскливо стонал он. — Там же все как в старые добрые времена — Счастливая Долина, пионерский дух, джин и поло… Все, что требуется, — купить там поле для гольфа или виноградник. Деньги рекой текут. Но нужно иметь что-то, что можно продать, — охотничий заповедник, марину. Да в Южной Америке британцы — вроде нас с тобой — зашибают колоссальные бабки. Просто непристойные суммы.

— А почему бы тебе не разведать обстановку? Слетать туда. Поторговаться, — попробовал приободрить его Лоример.

— Да конечно. Завтра я должен выдать этой бессовестной суке полторы штуки, а у меня в наличии, — он вывалил содержимое карманов на стол, — семнадцать фунтов и горстка мелочи. Нет, это вообще не фунтовая монетка — это сто сраных песет. Итого — шестнадцать фунтов, горстка мелочи и сто песет.

Пока Торквил перебирал все возможные розничные торговые точки, в которых он побывал и в которых ему могли всучить песеты вместо пенсов, — Лоример почувствовал, как его плотным кольцом охватывает отчаяние. Он понял: так больше не может продолжаться. Его собственная жизнь — с ее выверенной устойчивостью, с отлаженным порядком, — терпела такое насилие, что он предвидел серьезную катастрофу. Нужно найти способ изгнать вторгшегося чужака. Кукушонок забрался в чужое гнездо и с каждым днем вел себя все наглее; еще немного — и птенцу Лоримеру с ним уже не совладать.

— Вся беда в том, что я не могу выкарабкаться, — ныл Торквил, исходя жалостью к себе. — У меня не осталось времени. Все сразу навалилось. Мне нужно во что бы то ни стало раздобыть наличных денег — вперед или сразу. — Он стиснул челюсти. — Я знаю — это аморально, но, думаю, у меня нет выбора, Лоример. Мне придется на это пойти.

— На что?

— Буду торговать наркотой — экстази, героином, крэком. Мне плевать, мое терпение лопнуло. Меня толкает на это общество. Я тут ни при чем — это общество и Бинни во всем виноваты.

Ну конечно же. Лоример внезапно увидел решение с абсолютной ясностью, подивившись тому, как иногда разум действует независимо от понуждения.

— Послушай, Торквил, если бы я предложил тебе хорошо оплачиваемую работу, наличными, так что ты смог бы решить свои текущие денежные проблемы, но тебе нужно было бы работать от восемнадцати до двадцати четырех часов в день, — ты бы согласился?

— Согласился бы я или нет? Да я хоть двадцать четыре часа готов вкалывать, если нужно. Скажи мне только, где и когда.

— Всего один телефонный звонок.

Лоример пошел на кухню и, набирая номер, почувствовал, как легко стало на сердце при мысли о том, что кукушонок если и не будет сразу выброшен из гнезда, то, по крайней мере, большую часть дня будет отсутствовать.

— Да? — ответили на том конце линии.

— Это Майло. Твоя «кортина» еще на ходу? Отлично. Я нашел тебе водителя.

390. Откуда взялось имя «Дэвид Уоттс». Об этом мне рассказал Торквил. Один из тех немногих интересных фактов, о которых мне поведал Торквил за все время общения с ним.

«Знаешь, почему он зовет себя Дэвидом Уоттсом?» — «Нет, а почему?» — «Это же из той песни „Кинкс“». — «Никогда про них не слышал». — «Боже мой, да ты что? Быть такого не может, слышал ты наверняка, — это ж одна из легендарных рок-групп шестидесятых». — «А, сказал я, теперь, кажется, что-то припоминаю».

Тогда Торквил встал, будто на сцене, и запел гортанным тенором с фальшивым акцентом кокни: «Фа-фа-фа- фа-фа, фа-фа- фа». Он пропел, не пропустив ни слова, всю песню целиком, от лица некоего «дурачка и простачка, который не отличает воды от шампанского» и мечтает о Дэвиде Уоттсе — настоящем герое школы, эпическом драчуне, богаче, капитане команды, главном заводиле, от которого без ума все девчонки в округе. В припеве хор занудно твердил: «Я хочу быть как Дэвид Уоттс, я хочу быть как Дэвид Уоттс, я хочу быть как Дэвид Уоттс». Это была песенка про парня, который не способен на подлость, про парня, которого ценят и уважают равные ему, про парня, который, в сущности, — полное совершенство. Тогда-то я начал лучше понимать, почему Мартин Фостер стал Дэвидом Уоттсом.

Книга преобажения

 

Глава тринадцатая

Хогг без стука зашел в кабинет Лоримера. На нем был короткий овчинный полушубок и плоская твидовая кепка; в этом наряде он напоминал букмекера или фермера, приехавшего в город на один день на сельскохозяйственную выставку.

Лоример встал, отодвинул подальше стул и изобразил на лице обаятельнейшую улыбку:

— Доброе утро, мистер Хогг.

Хогг наставил на него палец:

— Пообедаем вместе, старина?

Они сели в такси, покатили на запад и вышли, к удивлению Лоримера, на Тоттнем-Корт-роуд, а потом прошли еще несколько кварталов пешком, приближаясь к телебашне. Наконец они дошли до ресторана «О'Райлиз» — заведения с низким потолком, кабинетами с обшивкой темного дерева, вельветовыми скамейками и обоями в стиле Уильяма Морриса. Владелец ресторана — марокканец по имени Педро — с преувеличенным гостеприимством приветствовал Хогга, а потом повел их обоих по совершенно пустому залу к дальнему кабинету.

— Как обычно, сеньор Хогг?

— Да, Педро. И принеси еще один для сеньора Блэка. — Хогг подался вперед. — Тут делают лучшие в городе гренки по-валлийски. Очень рекомендую, Лоример. Яблочный пирог тоже очень недурен.

Педро принес им по большому бокалу амонтильядо, и они углубились в изучение меню. Первое слово, какое тут приходило на ум, — «эклектика». Лоример понял, что находится в классическом английском ресторане — из тех, что исчезают на глазах: он уже много лет не видел, чтобы в качестве первого блюда предлагались на выбор «томатный сок, апельсиновый сок или грейпфрутовый сок». Хогг заказал гренки с сыром по-валлийски и сувлаки из ягненка, а Лоример выбрал долму и телячью отбивную в сухарях с овощным ассорти. Сегодня в ресторане подавалось венгерское вино «Бычья кровь», а попытка Лоримера попросить большую бутылку воды «перье» была встречена в штыки.

— Чушь. Принеси-ка ему стаканчик нашей старой доброй водички из Темзы, Педро.

Лоримеру было просто необходимо выпить воды, потому что от амонтильядо у него мгновенно заболела голова прямо над глазами. Шерри всегда так действовал на него, да еще навевал меланхолию. Но сейчас его к тому же охватило напряжение: он чувствовал, как мышцы собрались на затылке в тугой узел, крепко сковавший плечи.

Хогг с энтузиазмом заговорил о том, какой хороший выдался год для «Джи-Джи-Эйч лимитед». Последний квартал оказался сногсшибательным, заметил он, но этот уж точно побьет все рекорды.

— Не в последнюю очередь благодаря тебе, Лоример, — подытожил Хогг, осушив свой бокал, и сразу же заказал новый. — Я подумываю о расширении. Собираюсь добавить еще одного-двух членов к нашему маленькому семейству, сложить с твоих плеч часть нагрузки.

— Да я не жалуюсь, мистер Хогг.

— Знаю, Лоример. Но ты не из тех, кто любит жаловаться.

Лоримеру стало не по себе: Хогг произнес это тоном, подразумевавшим, что в действительности ему есть на что жаловаться. Лоример тыкал вилкой в фаршированные виноградные листья (и зачем он их только заказал?), и его голова была только наполовину занята мыслями о работе, — другая пыталась понять, зачем Хогг пригласил его пообедать.

— Ну вот, — сказал Хогг, отпиливая кусочек от своего гренка с оплывшим сыром, ярко-рыжим, как спасательный жилет. — А как там дела с Дэвидом Уоттсом?

— Очень скользко, — ответил Лоример. — Пожалуй, самый скользкий случай, с каким я только сталкивался.

— А почему так, Лоример?

— Потому что этот малый без тормозов, совершенный сумасброд, чокнутый, перворазрядный псих, мистер Хогг.

— Ты сделал ему предложение?

— Бесполезно. Деньги его не интересуют. Если бы его менеджер еще был поблизости, тогда — я уверен — это бы точно сработало. Но сейчас всем заправляет сам Уоттс, он сам себе менеджер, и, надо сказать, логики в его действиях нет никакой. Он грозился — вернее, вскользь обронил, что если не получит своих денег, то затеет тяжбу на тридцать миллионов фунтов.

— Тогда придется показать ему, на что мы способны. — Хогг взглянул на скептическое выражение лица Лоримера. — А что бы ты как профессионал посоветовал, Лоример?

— Заплатить. Этот парень — бомба с часовым механизмом.

— Взорвется прямо у нас под носом? — Хогг сосредоточенно тыкал сырную шкуру своего гренка, выводя зубьями вилки какие-то грубые узоры. Он поднял глаза — и от его прежнего напускного добродушия не осталось и следа.

— Я смотрю, «Федора-Палас» с землей сровняли, — продолжил он.

— Я видел — на днях мимо проходил.

— Что это за игра такая, Лоример? Это же было дорогущее здание. Пусть попорченное пожаром, но все равно дорогущее.

— Понятия не имею.

Хогг до краев наполнил оба бокала «Бычьей кровью». Красное вино было настолько темным, что казалось почти черным. Лоример осторожно поднес его к губам, понюхал, ожидая ощутить резкую вонь скотобойни, требухи, внутренностей, опилок и испражнений, но запах оказался вполне нейтральным — вино не отдавало решительно ничем, кроме винограда. Он жадно припал к бокалу, а Педро между тем унес тарелки с остатками закусок и тут же принес основные блюда. Обслуживание здесь на удивление быстрое, подумал Лоример, а потом вспомнил, что они единственные посетители «О'Райлиз» в этот час. Заказанная им телячья отбивная в сухарях лежала в озерце подливы, деля место на тарелке с жареными и вареными кусочками картофеля, цветной капусты, морковки и горсткой оливково-зеленых горошин (только что из консервной банки).

— Все это воняет, — заявил Хогг, набивая рот мясом ягненка: его слова относились не к еде. — Вся эта тухлая херня воняет, и вонь стоит до небес. И я думаю, ты отлично знаешь почему.

— Нет, не знаю, мистер Хогг.

Энергично жуя, Хогг направил на него острие ножа.

— Тогда советую тебе узнать, мой ясноглазый мальчик. Пока не узнаешь — все будет висеть на волоске.

— Что именно?

— Ты сам — твоя работа, твое будущее, твоя премия.

— Это несправедливо.

— Не ту сиську пытаешься сосать, Лоример! Вся жизнь — несправедливость. Ты ведь работаешь в страховом деле — тебе ли этого не знать.

Лоример внезапно потерял аппетит; он даже почувствовал нечто противоположное — нет, не сытость, не тошноту. Он вдруг ощутил какой-то странный страх перед едой, как будто не хотел больше иметь дела с питанием вообще. Зато тяга к алкоголю никуда не пропала — напротив, он решил непременно напиться. Он припал к «Бычьей крови»: дай мне силы, молился он, дай мне силу венгерского быка. Хогг так яростно терзал своего ягненка, орудуя ножом и вилкой, как будто несчастная скотина при жизни нанесла ему личное оскорбление. Лоример втихомолку снова доверху наполнил бокалы.

— Что мы имеем? — рассуждал Хогг. — Сильный пожар, устроенный нарочно в новом, почти достроенном роскошном отеле. Отвратительно проделанная работа страховщиков, которая приводит к иску на двадцать семь миллионов фунтов. А потом потрясающее улаживание разногласий — просто сказка. Неделю спустя гостиницу сносят до основания. Колоссальное списание имущества — с точки зрения вложений. Какой же в этом смысл?

Лоример согласился, что, видимо, никакого. Однако кое-что в словах Хогга невольно встревожило его, будто звоночек прозвенел, — было в его рассуждениях какое-то слабое место. Надо поразмыслить об этом потом — сейчас Хогг вовсю разошелся.

— Хуже того, — продолжал тот, — на меня спихивают десятиразрядного остолопа, подписавшего страховой полис, перед тем как вся эта хрень отправляется в унитаз, по личной просьбе самого сэра Саймона Шерифмура. Я увольняю этого пыльного мудака при первой же возможности, и что бы вы думали? — он поселяется в квартире у моего лучшего сотрудника, того самого, который блестяще провел сделку с «Гейл-Арлекином»! И как, по-твоему, я должен все это понимать? — Хогг оттолкнул от себя тарелку. — А понимать это, Лоример, я вынужден так: кто-то пытается натянуть задницу Джорджу Хоггу, а Джорджу Хоггу это нисколечко не нравится!

— Мистер Хогг, это чистая случайность — просто дурацкая случайность, — что Хивер-Джейн у меня поселился. — Лоример хотел рассказать ему про фактор «зембланья», объяснить, что это типичный пример того, как оно зловещим образом вмешивается в чью-то жизнь, но Хогг продолжал анализировать недавние события.

— Ты хорошо знаешь Шерифмура?

— Я разговаривал с ним лично всего один раз. Не думаете же вы, что он…

— Ему нужно было быстро избавиться от Хивер-Джейна. Но зачем спихивать его на меня? А затем, что ты работаешь на меня, и тебе было поручено дело «Гейл-Арлекина»…

— Не вижу здесь никакого смысла, мистер Хогг. Это дикое предположение.

Хогг достал и зажег длинную шишковатую сигару.

— Ну, как бы там ни было, — туманно произнес он, утопая в кольцах синего дыма, — я слышу грохот падающей черепицы.

— Должно же быть какое-то объяснение. Кто кого использует? Кто кого обдирает? Единственно, кто вправе жаловаться, — это «Гейл-Арлекин».

— Кто-то урвал десять лимонов.

— Всего сорок процентов от того, что им полагалось.

— Но зачем разрушать свою же гостиницу?

— Ума не приложу.

— Значит, кто-то где-то нас использовал или продолжает использовать и проворачивает свои грязные делишки.

— Но какие? И кто?

— А это уже по твоей части, Лоример. Ты все выяснишь, потом придешь ко мне и в двух словах все объяснишь. Пока ты этого не сделаешь — все отменяется.

— Но мне действительно очень нужна эта премия, мистер Хогг. Я совсем на мели, в смысле денег.

— Ерунда, перебьешься. Попробуй-ка яблочного пирога.

392. Однажды Хогг , в прежние компанейские деньки, сидя после работы в пабе, за бокалом «бристольского крема» и пинтой лагера вдогонку, спросил меня: «А знаешь, Лоример, почему ты получил эту работу?»

Я: Потому что я был на хорошем счету в «Форте Надежном».

ХОГГ: Нет.

Я: Потому что я хорошо знаю свое дело.

ХОГГ: Да мир битком набит людьми, хорошо знающими свое дело.

Я: Потому что у меня жизнерадостный характер?

ХОГГ: А ты вспомни-ка наше собеседование. Один твой ответ все решил.

Я: Не могу вспомнить.

ХОГГ: А я вот помню. Это было похоже на ледяную клизму. Я подумал: «Этот парень — что надо, у него есть коджоны».

Я: Кохонес. Это по-испански [24] .

ХОГГ: Ерунда, это бельгийское словечко. Так в Бельгии говорят. «Сильный характер» по-фламандски.

Я: Мистер Хогг, это слово произносится «кохонес».

ХОГГ: Да начхать мне с высокой колокольни, как оно произносится. Я тебе пытаюсь втолковать, приятель, как это вышло, что ты сидишь сейчас в этом пабе и вместе со мной совершаешь возлияние. Помнишь, я задал тебе один вопрос, уже под конец интервью?

Я: А, да. Напомните мне, мистер Хогг.

ХОГГ: Я спросил: «А какой ваш самый большой недостаток?» И что ты ответил?

Я: Не помню: наверно, что-нибудь выдумал.

ХОГГ: Ты сказал — этого я никогда не забуду, ты сказал: «У меня вспыльчивый характер».

Я: Я так сказал?

ХОГГ ( задумчиво ): И это произвело на меня впечатление, правда. Потому-то я и ввел тебя в семью, в «Джи-Джи-Эйч». У всех у нас есть недостатки, Лоример, — даже у меня они есть, — но не все готовы в них сознаться.

Книга преображения

— Слободан, это Торквил. Торквил, Слободан.

— Зови меня просто Лобби. Меня все так зовут, кроме Майло.

— Майло? — Торквил поглядел на Лоримера с любопытством.

— Семейное прозвище, — произнес Лоример, понизив голос. Но Слободан все равно не услышал бы — он уже стоял у другого бока «кортины» и пинками проверял шины.

— Добро пожаловать на борт, Торквил, — сказал Слободан. — Ты застрахован, полностью прикрыт. Чистые водительские права, работай хоть сутки напролет. Ты нас выручил в час беды.

— Взаимно, э-э, Лобби, — сказал Торквил, пожимая протянутую руку. Они стояли возле Слободанова дома, и тусклое солнышко поблескивало на хромированной поверхности «кортины», а в канавах с журчаньем таял снег.

— Кажется, я у тебя в долгу, — сказал Торквил, угощая Слободана сигаретой. Оба закурили.

— Сорок фунтов в неделю — за радио. Деньги вперед. — Торквил вопросительно посмотрел на Лоримера. Лоример протянул Торквилу сорок фунтов, а тот передал их Слободану.

— Спасибочки, Торквил.

— Наверно, мне еще потребуется сколько-то на бензин, — сообразил Торквил, — и на кормежку.

Лоример дал ему еще сорок. Ему было все равно — он только радовался.

— Пойдем, познакомишься с моим партнером, мистером Бизли, — позвал Слободан. — Договоримся о твоем первом задании.

— У меня есть «От А до Я», — сообщил Торквил, вытаскивая из кармана Лоримерову карту Лондона.

— Для этой работы тебе больше ничего не потребуется. Кроме машины, конечно. А на чем ты обычно ездишь?

— У меня была «вольво». Казенная.

— Отличная тачка.

— Но у меня ее отобрали.

— Бывают и похуже огорчения, Торк. С кем не случается.

— Увидимся позже, — сказал Лоример. — Удачи.

Он проводил их взглядом: оба с сигаретами, оба среднего возраста, оба крепкого телосложения, оба тучные, только один с короткой стрижкой и в костюме в тонкую полоску, а второй с седоватым хвостиком и в бывшей вермахтовской форменной куртке. Его несколько смущало, что пришлось подпустить Торквила так близко к собственному семейству, но острая необходимость избавиться от постоянного и назойливого присутствия этого человека в своей жизни требовала быстрых действий, — и такой выход представлялся пока единственно возможным решением. Он просто сказал Слободану, что коллеги по работе называют его «Лоример», потому что «Миломре» им трудно выговорить. Слободан не придал этому особого значения. В таком случае, решил Лоример, чем меньше слов, тем лучше: по-видимому, оба — и Торквил, и Слободан — совершенно нелюбопытны, и, наверное, мало что способно их удивить. Так или иначе, ему предстояло решать более сложные проблемы — например, надвигающееся безденежье. Он до сих пор не успокоился после того обеда с Хоггом: паранойя этого человека подпитывалась все новыми подозрениями, усугубляя — если такое возможно — его неумолимую беспощадность. Но как же ему разгадать по-быстрому головоломку с «Гейл-Арлекином»? Может, теперь, когда его жизнь станет относительно бесторквилной, ему улыбнется удача.

Он уже собирался позвонить в родительскую квартиру, как вдруг дверь распахнулась и на пороге появилась Драва с охапкой скоросшивателей в руках.

— Как там отец? — спросил Лоример. — Врач приходил?

— Нормально. Крепко спит. Врач так и не понял, в чем дело. Дал ему антибиотиков и что-то еще, чтобы лучше спалось.

— Спалось? Да уж во сне отец нуждается меньше всего.

— Иногда он целыми сутками не спит. Входишь в его комнату среди ночи — а он лежит себе с открытыми глазами. Извини, Майло, я не могу тут целый день торчать и лясы точить.

Значит, это наследственное, размышлял Лоример, ведя машину обратно в Сити, этот чуткий сон у него — от отца. Потом подумал, не провести ли еще одну ночь в институте, — там все было так настроено на сон, что ему всегда удавалось поспать хотя бы пару часов, несмотря на сеть проводов от Алановых машин. Интересно, что говорят собранные данные, — наверняка их уже накопилось достаточно? Интересно, сможет ли Алан чем-нибудь ему помочь? И куда, кстати, подевался сам Алан? Сто лет его не видел.

От «Федора-Палас» остался всего один этаж — над забором виднелись остатки бетонных стен. А на самом заборе красовалось новое название и логотип: «Недвижимость Бумслэнг лимитед» — шрифт «сансериф» внутри стилизованного изображения ядовито-зеленой змеи. Что еще за Бумслэнг — кто, черт возьми, это такие?

— Понятия не имею, — признался прораб. Сказал только, что несколько дней назад все было продано новой компании, что потом появился какой-то молодой парень с этой пластиковой надписью и наклеил ее.

Лоример позвонил в офис «Недвижимости Бумслэнг», находившийся в Баттерси, и договорился о встрече на сегодня, на шесть часов вечера. Девушке, которая подошла к телефону, он сообщил, что речь идет о вопросе страховки, и вскользь упомянул, что возможны некоторые скидки. Обычн