Анна, одетая в кровь

Блэйк Кендари

Рассказ о том, как парни встречаются с девочками, а эти девочки убивают людей…

У Каса Лоувуда необычная профессия — он убивает мертвых.

Так делал и его отец, пока его не убил призрак. Теперь, вооруженный, Кас путешествует по стране, охотясь на призраков.

Когда он приезжает в новый городок в поисках призраков, местные жители рассказывают ему о некой Анне, которая одета в кровь. Он не ожидал, что ею окажется призрак, который поражает своим гневом и яростью. И она до сих пор одета в одежду того года, года в котором ее убили — белое платье, но теперь с красными пятнами и капающей кровью. После своей смерти, Анна убила каждого, кто решился войти в ее дом.

И она, по неизвестной причине, бережет жизнь Касу.

 

Глава 1

Мертвецов выдавали сальные волосы. Без шуток.

Как и изношенное кожаное пальто и бакенбарды. И то, как он кивает головой и щелкает своей зажигалкой в такт ей. Он был одним из танцоров «Ракет» и «Акул».

У меня глаз на подобное. Я повидал множество приведений, каковых Вам в жизни не встретить.

Уйма попутчиков растянулась по извилистому шоссе Северной Каролины, ограниченному выкрашенной изгородью с кучей пробелов. Ничего не подозревающие водители подбирали их со скуки и думали, что они студенты, которые начитались Керуака.

— Моя девочка, она ждет меня, — говорил он взволнованным голосом, как будто собирался увидеть ее на следующем повороте. Он нажал на газ сильно и резко, дважды, я бросил взгляд, чтобы убедиться, что он не повредил обшивку. Это не моя машина. Мне пришлось восемь недель стричь газон мистера Дина, полковника в отставке, чтобы просто одолжить ее. Для семидесятичетырехлетнего мужчины у него была самая ровная спина, какую я когда-либо видел. Если бы у меня было больше времени, я бы послушал больше историй о Вьетнаме. Вместо этого я стриг кусты и подкапывал розы, пока он угрюмо смотрел на меня, убеждаясь, что его ребенок будет в безопасности от этого семнадцатилетнего подростка в старой рубашке Rolling Stones и садовых рукавицах его матери.

По правде говоря, если бы он знал, для чего мне нужна машина, то в жизни бы не одолжил. Эта темно-синяя Камаро Ралли Спорт 1969 года в отличном состоянии. Управлять ею было легко, и я до сих пор не могу поверить, что он позволил мне ее взять, независимо от того, работал я в саду или нет. Но, спасибо Богу, все-таки она у меня. Не будь у меня машины, попал бы в неприятности. Это мне напоминало попутчика, который пошел бы на такое — что-то ужасное, что хуже ползания по земле.

— Она, должно быть, очень красивая — ответил я без особого интереса.

— Да, парень, да, — ответил он в сотый раз спустя, как я подобрал его милю назад. Я удивлялся, как никто не заметил, что он мертв. Он был как будто из фильма Джеймса Дина. И этот запах. От него несло не то чтобы гнилью, но запах болота окутывал его, словно туман.

Как все ошибочно принимали его за живого? Как можно было его провезти десять миль до Лоуренского моста, где он, скорее всего, потащит вас обоих вместе с машиной в реку?

Наверное, люди были поражены его голосом и запахом, запахом, который они никогда не чувствовали. Но, в любом случае, уже слишком поздно. Они решили подобрать попутчика и были не в том состоянии, чтобы отклонить его просьбу. Они просто выключили свой страх, чего делать не стоило.

Мужчина сидел на пассажирском сидении и все говорил о своей девочке, о Лисе, у которой самые блестящие светлые волосы, самая прекрасная улыбка и о том, как они поженятся, как только он сбежит с Флориды. Часть лета он работал в автосалоне своего дяди: это была лучшая возможность сэкономить до свадьбы, даже если это означало, что они не будут видеть друг друга в течение нескольких месяцев.

— Наверное, это так тяжело — быть далеко от дома, — произнес я с каплей сожаления в голосе. — Но я уверен, что она будет рада тебя видеть.

— Да, парень. Я это и имел в виду. Сейчас в моем кармане у меня есть все, что только нужно. Мы поженимся и поедем на побережье. У меня там друг, Робби. Мы там останемся до тех пор, пока я не найду работу.

— Конечно, — ответил я. На его лице отразилась оптимистичная грусть, которая отображалась при свете луны и полоске света. Он, конечно же, никогда больше не видел Робби. Как и Лису. Потому что в 1970 году двумя милями выше, скорее всего, он сел в подобную машину и сказал тому, кто был за рулем, что у него начинается новая жизнь.

Местные говорят, что его били палками довольно долго, а потом затащили в кусты, где и перерезали глотку. Они вытолкнули его тело в один из притоков. Там его и нашел фермер спустя шесть месяцев. Его тело было обмотано виноградной лозой, а на лице застыло удивление, как будто он все еще не мог поверить, что застрял там.

А теперь он не знал, что застрял здесь. Никто из них никогда не знал. Прямо сейчас попутчик нашептывал какую-то мелодию. Наверное, он все еще слышал то, что происходило в ночь его убийства.

С ним было вполне приятно ехать. Когда же мы доберемся до моста, он разгневается так сильно, как Вы никогда не гневались. Говорили, что его призрак, первоначально названный туристом из 12 округа, убил, по меньшей мере, с десяток людей, а восемь осталось раненых. Но я же не могу его обвинять. Он сам никогда не вернется домой, не увидит свою девушку, но также он не хочет, чтобы кто-то другой смог это сделать.

Мы проехали отметку в 23 мили — мост был меньше чем в двух минутах езды. Я ездил этой дорогой почти каждый вечер с тех пор, как мы переехали сюда в надежде, что я словлю хотя бы одного автостопщика, но мне не везло. Но не до тех пор, как я остановился у Ралли Спорт. До этого это была просто конченая дорога, то же самое конченое лезвие, прикрепленное к ноге. Я ненавидел это сравнение с рыбалкой, но я не мог сдаться. В конце концов, они все же появлялись.

Я позволяю моей ноге немного отпустить газ.

— Что-то случилось, друг? — спрашивает он меня.

Взамен я качаю головой.

— Только то, что это не моя машина, и у меня нет денег на ее починку, если ты сбросишь меня с моста.

Попутчик засмеялся громче обычного.

— Я думаю, ты просто перепил сегодня, приятель. Может, ты просто высадишь меня здесь.

Я поздно осознал, что не могу его выпустить. Было бы счастьем, если бы он просто взял и испарился. Я собирался убить его, пока мы едем, либо мне придется делать это еще и еще, но я сомневаюсь, что мистер Дин еще раз позволит взять машину. Кроме того, я переезжаю в Тандер-Бей через три дня.

У меня промелькнула мысль, что мне придется убивать этого бедного ублюдка снова и снова, но эта мысль быстро прошла. Ведь он уже мертв.

Я старался сбавить скорость до 50 км/ч — это было слишком быстро для того, чтобы выпрыгнуть, ведь Вы никогда не знаете, что могут отчудить призраки. Мне нужно работать быстро.

Когда я залез в карман, чтобы достать лезвие, то увидел очертание моста в лунном свете. Прямо как по сигналу, попутчик дергает руль и тянет его влево. Я стараюсь вернуть его в прежнее положение и дотянуться ногой до тормоза. Я услышал звук разгневанной резины и заметил, что лицо попутчика пропало. Нет никакого Джо, ни сальных волос, ни его странной улыбки. Он просто маска с гнилой кожей, черной дырой и камнями вместо зубов. Было похоже, что он усмехался, но, скорее всего, мне это показалось из-за отсутствующих губ.

Вспышки воспоминаний не пробежали перед моими глазами, даже когда машина пыталась затормозить. На что это могло быть похожим? На череду убийств. Вместо этого я вижу серию быстро пробегающих картинок моего мертвого тела: оно придавлено рулем или совсем без головы, пока остальные части тела свисают с окон.

Внезапно появляется дерево, и я пытаюсь его объехать. У меня не было времени ругаться, я просто рванул руль, нажал на газ и миновал его. Что я действительно не хотел делать, так это доезжать до моста. А мы приближались к нему.

— Не так плохо быть мертвым, — сказал мне попутчик, царапая мою руку и пытаясь заставить меня убрать ее от руля.

— А как же запах? — я прошипел.

Из-за всего этого я все еще держал лезвие в другой руке. Не спрашивайте меня как. Мое запястье чувствует, как кожа постепенно отделяется от кости, меня потянули от моего сидения. Я повис над рычагом переключения передач и резко направляю машину в нейтральное место, — нужно было сделать это раньше — а потом достаю лезвие.

Что произошло далее, стало для меня сюрпризом — кожа снова вернулась к лицу попутчика, и зелень появилась в его глазах. Он просто мальчик, который уставился на мой нож. Я вернул контроль над машиной и нажал на тормоз.

Толчок от остановки заставляет его мигать. Он уставился на меня.

— Я работал все лето ради этих денег, — произносит он мягко. — Моя девушка прибьет меня, если я их потеряю.

Мое сердце выпрыгивало из груди от напряжения в машине. Я не хочу отвечать. Я просто хочу покончить с этим. Но рядом со всем этим я слышу свой голос:

— Она простит тебя. Я обещаю. — отцовский нож с черной рукояткой поблескивал в моей руке.

— Я не хочу делать этого снова, — шептал попутчик.

— Это в последний раз, — ответил я, а затем пырнул его ножом, оставил полоску на шее. Попутчик вздернул руки к шее, стараясь склеить кожу, но темная жижа, похожая на нефть, вытекала на его старый пиджак, покрывала собой лицо и глаза, даже волосы. Он не кричал, может, просто из-за того, что не мог: его глотка была порвана, а черная жижа попадала в рот. Через пару минут он и вовсе исчез, не оставив следа.

Я провел рукой по сиденью. Сухое. Затем я вылез из машины и осмотрел ее со всех сторон на наличие царапин. В темноте. Шина все еще дымилась. А я уже слышал вопли мистера Дина. Я уезжаю из города через три дня, но теперь хотя бы один из этих дней я потрачу на использование набора "Goodyears". Пожалуй, мне не стоит возвращать ему машину, пока я не сменю шины.

 

Глава 2

Было около полуночи, когда я припарковал Ралли Спорт на дороге. Наверняка мистер Дин уже проснулся и попивает свой черный кофе. Он, скорее всего, наблюдал, как я аккуратно подъезжаю к его дому, но не ожидал, что я вернусь так скоро. Если я проснусь рано, то по пути смогу заехать в СТО и поменять шины.

Как только я подъехал к дому, фары осветили две зеленые точки — глаза маминого кота. Когда я подошел к двери, он спрыгнул с окна. Сейчас он скажет ей, что я дома. Его зовут Тибальт. Он непокорный, но мне все равно. Мне плевать вообще на все. У него есть странная привычка стягивать все волосы с хвоста, оставляя маленькие кучки с пушком по всему дому. Моей маме нравится с ним нянчится. Коты, как и большинство детей, видят и слышат то, что, по сути, не принадлежит миру живых. Удобная вещь, когда живешь вместе.

Я вошел внутрь, снял обувь и стал подниматься по ступенькам. Я умирал от желания попасть в души и смыть с себя запах гнили. Также я хотел помыть нож моего отца, смыть всю черную жижу, которая могла остаться после вчерашнего.

Наверху я наткнулся на коробки и слишком громко выругался. Я должен был помнить о них. Моя жизнь состоит из коробочных лабиринтов. Мы с мамой профессиональные упаковщики. У нас куча коробок с этикетками. Вот и в темноте я смог увидеть, что наткнулся на коробки с кухонными принадлежностями.

На цыпочках, пробравшись в ванную, я вытащил нож из кармана. После того, как с попутчиком было покончено, я замотал его в ткань, но не совсем аккуратно. Ведь я торопился. Я больше не хотел оставаться на дороге или где-либо еще у моста. Исчезновение попутчика напугало меня, но я видел вещи и пострашнее, каких вы никогда не видели.

— Кас?

Я взглянул в зеркало и увидел сонное отражение мамы, державшей кота на руках. Я спрятал нож в углу.

— Мам, привет. Прости, что разбудил.

— Ты же знаешь, что я ненавижу спать, когда ты здесь. Ты должен всегда меня будить.

Я не ответил ей, ведь это звучало так глупо. Я просто включил холодную воду и стал мыть нож.

— Я сама, — произнесла она, коснувшись моей руки. А затем, конечно же, она схватила меня за запястье, чтобы осмотреть его на наличие синяков.

Я ожидал, что она начнет что-то бубнить себе под нос, что-то о материнстве и как я себя неосторожно веду. Затем она могла молча пойти на кухню, взять льда и вернуться с полотенцем. Синяки не самое страшное, что я получал. Она же так не считала. На удивление мама не стала тащить это все, может, потому что уже было поздно и она устала. Или, может, спустя три года до нее дошло, что я не собирался никуда уходить.

— Отдай мне его, — сказала она, а я не стал сопротивляться, ведь почти все уже смыл. Она забирает нож и уходит. Мама всегда так делает — варит его, затем засовывает в банку с солью. Там он пролежит три дня при свете луны. Когда она его вытащит, то протрет маслом корицы, и он будет выглядеть как новый.

То же самое она проделывала и для моего отца. Он приходил с охоты на мертвых, она целовала его в щеку и забирала нож так аккуратно, как только могла. Мы с папой реагировали одинаково: скрещивали руки на груди, показывая тем самым, что это было глупо — держать нож в соли. Мне этот ритуал всегда напоминал упражнение в «заставь поверить». Словно это был Экскалибур в камне.

Но мой отец позволял ей это делать. Он женился на симпатичной викканской девушке со странным ожерельем из белых цветов. Он лгал ей, когда говорил, что сам викканец. Думал, что так будет лучше. Но, на самом деле, лучше не стало.

Отец любил легенды. Любил хорошие истории о мире, каким он не был. Он сходил с ума по греческой мифологии. Оттуда пошло и мое имя.

Они сошлись на этом имени, потому что мама любила Шекспира. И в итоге меня зовут Тесей Кассио. Тесей — убийца минотавра, Кассио — обреченный лейтенант Отелло. Я всегда думал, что у меня ужасное имя. Тесей Кассио Лоувуд. Но все звали меня просто Кас. Я думаю, что должен быть рад, ведь мой отец любил еще и норвежскую мифологию, меня могли звать Тором, что было бы просто невыносимым.

Я вздыхаю и смотрю в зеркало. На моем лице нет никаких пятен, как и на серой рубашке. Спасибо Богу, их нету и на обшивке машины. Я выглядел смешно, поскольку стоял одетым в слаксы и рубашку, словно совсем недавно вернулся со свидания. Это и было той причиной, по которой мне якобы была необходима машина Мистера Дина. Когда я вышел из дома, уже стемнело, мои волосы были зачесаны назад с использованием геля, но после того дебильного приключения они лезли в глаза.

— Возвращайся скорее, дорогой, и ложись спать. Ведь нам еще нужно много чего упаковать.

Мама закончила с ножом. Она снова подплыла к двери с котом, бегающим у ее лодыжек. Он походил на кота, который охотится за своей жертвой.

— Я хотел бы еще сходить в душ, — сказал я. Мама вздохнула и развернулась к выходу.

— Ты убил его, да? — спросила она, через плечо.

— Да, убил.

Она улыбается. Ее улыбка выглядит грустной, но задумчивой.

— Ты был слишком близок в этот раз. Ты думал, что справишься с ним до конца июля. Сейчас же август.

— Его трудно было поймать, — ответил я, стягивая полотенце с полки. Не думаю, что она собиралась сказать что-либо еще, хоть и развернулась ко мне лицом.

— Ты бы остался, если бы не поймал его? Бросил бы меня?

Я задумался всего на пару секунд, потому что знал ответ еще до того, как она закончит свой вопрос.

— Нет.

Пока мама уходила, я решился спросить.

— Мам, а можно мне взять деньги на новые шины?

— Тесей Кассио, — простонала она, а я улыбнулся, потому что ее исчерпывающий вздох говорил о том, что я утром уеду.

* * *

Тандер-Бей, штат Онтарио наше место назначения. Я собираюсь убить ее. Анну. Анну Корлов. Анну, одетую в кровь.

— Кас, ты же не из-за этого переживаешь, да? — промолвила мама, стоя у колес грузовика. Я постоянно ей говорил, что нам стоит купить свой собственный вместо того, чтобы его арендовать. Бог свидетель, мы очень часто переезжаем.

— Зачем ты так говоришь? — ответил я, и она кивает в мою сторону. Я не сразу понял, что держал в руках сумку, папину сумку, в которой обычно лежал нож. Я не убрал ее, а продолжал держать в руках, не смотря ни на что, как и она, когда что-то обдумывала.

— Я убил Питера Карвера, когда мне было 14, мам, — произнес я. — С тех пор, это не составляет особого труда. Ничто больше не удивляет меня.

Я заметил напряженность в ее лице.

— Ты не должен говорить подобное. Ты не убивал Питера Карвера. Он на тебя напал, когда был мертв.

Меня порой удивляло, как она меняла вещи, просто подбирая правильные слова. Если ее оккультический магазинчик будет продолжать в том же духе, то у нее будет отличное будущее в брендинге.

Она сказала, что Питер Карвер напал на меня. О, да. Это я напал на него, но после того как ворвался в их дом. Это было моим первым заданием. Я сделал его без маминого разрешения. Я сделал это несмотря на ее крики и то, что она запирала меня в комнате. Мне приходилось снимать замок с окна, чтобы я смог выйти из дому. И все-таки я сделал это. Я взял отцовский нож и ворвался в дом, где жил Питер Карвер. Я подождал, пока стрелка на часах укажет на 2 утра. В это время Питер застрелил свою жену пистолетом 44 калибра, а затем повесился своим ремнем в шкафу. Я ждал в той же комнате, где произошло убийство агента по недвижимости, который пытался продать дом два года назад. Годом позже он убил оценщика страховой компании.

Я до сих пор помню, как тогда тряслись мои руки, а внутренности так и хотели вырваться наружу. Я помню, как отчаянно делал это, делал то, что обычно делал мой отец. Когда призраки наконец показались, — да, Питер помирился со своей женой после убийства — я подумал, что уже сдался. Один выполз из шкафа с фиолетовой полоской на шее, а вторая истекала кровью в полотенце. Она еле-еле выползала из-за доски, но инстинкт взял верх, и я оттащил ее обратно, до того, как она могла сделать еще один шаг. Карвер пытался удержать меня, пока я пытался вытащить нож из того, что ранее было его женой. Он почти выкинул меня из окна, когда я вытащил нож, мяукая, как котенок. Нож просто столкнулся с ним, когда он затянул еще сильнее веревку вокруг моего горла и стал дергаться. Я никогда не рассказывал маме эту часть.

— Ну, тебе лучше знать, мам. Они просто другие люди, которые думают, что нельзя убить того, кто уже мертв. — я хотел добавить, что и отец это знал, но промолчал. Ей не нравилось о нем говорить, и я знаю, что она сама не своя после его смерти. В ней чего-то не хватало. Ее улыбка исчезла. Часть мамы ушла за отцом, и неважно, где он находился. Я знаю, что не из-за этого, что она меня не любит. Но я и не думаю, что она когда-либо рассчитывала воспитывать сына в одиночку. Ее семья должна была сформировать круг. Теперь же мы похожи на фотографию, из которой вырезали моего отца.

— И я — один из них, — сказал я, щелкая пальцами и пытаясь сменить тему. — Я даже могу и не проучиться в Тандер-Бей полноценный учебный год.

Она наклонилась ближе к рулю и покачала головой.

— Тебе стоит подумать, чтобы задержаться здесь подольше. Мне много кто говорил, что это хороший город.

Я закатил глаза. Она лучше знает. Наша жизнь неспокойная, ведь она не такая, как у других. Мы, как цирк, который передвигается. Мама просто не могла обвинять меня в смерти отца, потому что путешествовали мы вместе с ним, хотя, правда, не так часто, как сейчас. Именно поэтому она гадала на картах Таро и очищала ауры по телефону, а оккультические принадлежности продавала по интернету. Моя мать — мобильная ведьма. И она не плохо на этом зарабатывает. Даже без отцовского счета мы будем хорошо справляться.

Прямо сейчас мы едем на север по извилистой дороге, которая приведет к берегу озера Супериор. Я радовался, что мы выбрались из Северной Каролины, подались прочь от холодных чаев и гостеприимства, которых я вовсе не ощущал. Я чувствовал себя свободным, когда ехал туда, и чувство легкости не покинет меня до тех пор, пока я снова не начну работать в Тандер-Бей. Просто сейчас я мог наслаждаться кучей сосен и слоями осадочных пород вдоль дороги, которые вопят от сожаления. Озеро Супериор голубее, чем голубой, и зеленее, чем зеленый, а яркий свет, отблескивающий от него, заставляет меня жмуриться даже в солнечных очках.

— Что ты будешь делать с колледжем?

— Ма-ам, — я простонал. Меня стало наполнять пузырьками разочарования. Она была мамой, как и все остальные. Те же волнения и переживания. Часть ее принимала меня таковым, каким я был, а часть… хотела, чтобы я был нормальным ребенком. Интересно, она того же хотела для моего отца? Вряд ли.

— Кас, — простонала она в ответ. — Супергерои тоже ходят в колледж.

— Я не супергерой. — это ужасное сравнение. Это эгоистичное дурацкое сравнение. Я не участвую в парадах, не получаю ключи от городов. Я работаю ночью, убивая то, что должно было быть давно мертво. Если бы люди знали, чем я занимаюсь, они, скорее всего, попытались бы меня остановить. Идиоты приняли бы сторону Каспера, и мне пришлось бы его убить, прежде чем он разорвет им глотки. Я не супергерой. Скорее всего, я похож на Роршаха из "Хранителей". Я — Грендель. Я — выживший в Сайлент Хилле.

— Если ты так зациклен на работе, то почему бы тебе все равно не выбрать колледж? Ты мог бы работать и учится, годика так четыре. — она развернула грузовик на АЗС, последнюю на стороне Соединённых Штатов. — Как насчет Бирмингема? В этом месте куча призраков, ты мог бы ловить двоих раз в месяц, а через некоторое время и вовсе закончить колледж.

— Ага, но тогда мне придется поступать в колледж в этом гребаном Бирмингеме, — произнес я. Она выстрелила в меня взглядом. Я бормотал извинения. Она абсолютно спокойно относилась к убийствам, но никак не могла привыкнуть к моим ругательствам.

Мама глубоко вздохнула.

— Ты отомстил за него более пяти раз.

И прежде, чем я смогу что-либо ответить, она выходит из грузовика и захлопывает дверь.

 

Глава 3

Пейзаж быстро изменился, когда мы въехали в Канаду, и, глядя в окно, я любовался бугристыми просторами лесных холмов. Мама говорила, что они зовутся канадской тайгой. Из-за последних переездов у нее появилось хобби — изучение нашего нового места проживания. Она говорит, что тогда думает, что мы просто в отпуске, и хочет узнать всё, когда мы прибудем на место. Я думаю, так она привыкла к новым домам.

Она выпустила Тибальта из клетки: он сидел на ее плече, обернув свой хвост вокруг ее шеи. Кот не уделяет мне внимания. Он наполовину сиамский, наполовину непонятно какой. Не то чтобы мне все равно. Мне нравится, когда он шипит и кусает меня, но единственное, на что он годится — это умение видеть призраков. Порой, он их видит быстрее, чем я.

Моя мама смотрела на облака, напевая какую-то мелодию. Она улыбалась так же, как и ее кот.

— Что с настроением? — спросил я. — Разве ты не должна спать?

— Я проспала несколько часов, — она ответила. — Я думаю, что полюблю Тандер-Бэй. Смотря на облака, понимаю, что я буду наслаждаться этим местом.

Я взглянул вверх. Облака были огромными и белоснежно-белыми. Они не двигались, пока мы ехали. Я смотрел на них, пока не потемнело в глазах. Они никуда не денутся в любом случае.

— Мы едем в город неподвижных облаков, — шепчет она. — Мы задержимся здесь надолго.

Я хотел сказать ей, чтобы она не была суеверной. Ведь тучи, которые не плывут по небу, ничего не значат. Даже если пристально смотреть на них несколько минут, они все равно поплывут. Я не могу на них смотреть так долго, потому что они сделают из меня лицемера, парня, который чистит свой нож в соли при свете луны.

От вялых облаков меня стало тошнить, поэтому я устремил свой взгляд на лес. Коричневые ветки сосен напоминали торчащие кости. Обычно у меня хорошее настроение во время переезда. Меня волновали новые земли, призраки… как правило, я старался не думать ни о чем лишнем, пока был за рулем. Может, это из-за того, что я просто устал. Я плохо спал, а когда такое происходит, все становится сущим кошмаром. Но я не жалуюсь. Мне перестали сниться кошмары с тех пор, как я стал использовать атаме. Я думаю, именно из-за моей работы я избавился от страха, который должен был чувствовать во время встреч с призраками-убийцами. Тем не менее, мне все же следует отдохнуть. Сны — кошмары — обычно снятся после успешной охоты, и они до сих пор не успокоились после убийства попутчика.

Через час или немного погодя, после множества попыток уснуть, мы все же добрались до Тандер-Бэй. Он показался в окне со всеми своими жителями. Мы ехали через деловые и коммерческие районы, и я был впечатлен. Уолмарт прекрасный город для отдыха, но я никогда не видел призрака, который сравнивает цены на бензин или играет в приставку Xbox 360. Это все я увижу, когда мы доберемся до центра города — старой части города — это то, что я ищу.

Отремонтированные дома расположились на неровных углах улицы, жалюзи на окнах висели криво, поэтому они выглядели, словно израненные глаза. Я почти не замечал домов получше. Моргнул, и скучные дома со слоями содранной краски мигом исчезли.

В течении всей моей жизни я побывал в многих местах. Затененные места, в которых все шло не так. Зловещие места, которые до сих пор существуют. Я всегда ненавидел солнечные города, полные недавно построенных двойных гаражей, красивых машин, лужаек, на которых бегают и смеются маленькие дети. Эти города так же наполнены призраками, как и другие. Просто люди врут лучше в таких городах. Я люблю такие города, как этот. Запах смерти так и ощущается шестым чувством.

Я смотрел на воду Супериор: она медленно текла, как сонный пес. Мой отец всегда говорил, что вода — место, где мертвец чувствует себя в безопасности. Ничто их не привлекает больше, чем вода. Или не прячет лучше.

Моя мама включила GPS, который она ласково называла Фрэн. Его голос направлял нас сквозь город и, видимо, принимал за идиотов: "Пожалуйста, подготовьтесь к повороту налево через 100 футов. Подготовьтесь к повороту влево. Поверните влево." Тибальт, почувствовав конец путешествия, залез обратно в свою клетку и закрыл дверь хвостом, а потом снова зашипел на меня.

Дом, который мы арендовали, был небольшим, темно-бордового и серого цветов. Он расположен у подножия холма, где начинаются зеленые поля. Соседей и близко не было, когда мы подъехали. Никто не пришел поздороваться. Дом выглядел сдержано и одиноко.

— Что скажешь? — Спросила мама.

— Мне нравится, — ответил я честно. — Правда.

Она вздыхает. Мама была бы счастлива, если бы я улыбнулся, пробежал вверх по лестнице, распахнул дверь и помчался на второй этаж, чтобы выбрать комнату. Я делал так, когда мы жили с отцом. Мне тогда было 7 лет. Я не собирался позволять ее глазам меня в чем-либо винить. Прежде, чем она что-то скажет, я уже знал, что мы будем садить кучу маргариток в саду и сделаем кота царем летнего солнцестояния.

Вместо этого я достаю кота, и мы выходим из фургона. Не прошло и десяти секунд, как я ощутил мамины шаги за моей спиной. Я подождал, пока она откроет главную дверь, и тогда мы зайдем, принюхиваясь к запаху дома. Когда дверь открылась, перед нами появилась огромная гостиная, в которой уже стоял диван кремового цвета и высокое мягкое кресло. Также там стояла старая лампа, которой понадобился новый абажур, кофейный столик из темно-красного дерева. Развернувшись, можно заметить арки, которые ведут на кухню и в столовую.

Я посмотрел на темную часть лестницы, справа от меня. Тихонько закрываю главную дверь, ставлю клетку с котом на деревянный пол и выпускаю его. В течение секунды появляется пара зеленых глаз, а затем и черное, гибкое тело. Этому я научился у отца. А отец научил себя этому самостоятельно.

Он почти закончил дело в Портленде. Жертвы, которые сгорели на консервном заводе. Но его мысли витали совсем в другом месте. Он не уделил много внимания дому, в который мы переехали, и, конечно же, продавец не упомянул, что здесь кое-что произошло. Беременная женщина упала с лестницы и умерла. Виновником был ее муж. Такие вещи, как правило, умалчивают.

Призраки настолько странные. Они могут быть вполне нормальными, ну, относительно нормальными, когда они еще дышат. Но когда дело доходит до смерти — они просто невыносимы. Они начинают зацикливаться на том, что с ними произошло. Ничего больше не имеет значения, кроме как ножа и рук, которые сжимают их глотки. Тогда-то и начинается самое интересное: они показывают вам, как все произошло. Если вы знаете их историю, то не трудно предсказать, что с вами случится.

В тот день мама помогала мне переносить коробки в мою комнату. Это было тогда, когда шел дождь и коробки из дешевого картона превратились в непонятное месиво. Я помню, как мы смеялись над тем, что понаделали луж на линолеуме. По звуку нашей подошвы вы могли бы подумать, что ваши соседи — охотничья собака.

Это произошло, когда мы поднимались по ступенькам в третий раз. Я шлепал своими ботинками, создавая беспорядок, достал свою бейсбольную перчатку из коробки, потому что не хотел, чтобы она промокла. А затем… я почувствовал, что что-то плавно пролетело возле меня, затронув часть моего плеча. В этом прикосновении не было ни злости, ни волнения. Я никому этого не сказал, ведь то, что произошло дальше, я попытался тщательно забыть. В то время как я думал, что это мама хотела поиграть со мной, я развернулся и увидел призрак женщины, который превратился из ветра в туман. Она была такой бледной и прозрачной, что я смог увидеть заднюю часть ее головы. До этого случая я уже видел призраков. Это было обычным делом с моим отцом, как и есть мясной рулет каждый четверг. Но я никогда не видел, как моя мама плыла в воздухе.

Я пытался дотянуться до нее, но все, что у меня вышло — достать разорванный клочок картонной коробки. Она упала, а призрак торжествовал. Я видел выражение маминого лица через плавающее приведение. Пока она падала, я смог увидеть ее коренные зубы. Этот инцидент всегда ассоциируется у меня с грубостью и тошнотой. Падая со ступенек, сперва она приземлилась на пятую точку и издала болевой стон, а затем сильно врезалась в стену. После этого я ничего не помню. Я даже не помню, долго ли мы оставались в доме. Конечно, папа убил этого призрака, — скорее всего в этот же день — но я больше ничего не помню о Портленде. Все, что я помню, что после этого случая отец стал использовать Тибальта, который был еще котенком, а мама стала хромать.

Тибальт смотрел на потолок и обнюхивал стены. Его хвост иногда дергался. Мы следили, как он проверял цельность первого этажа. Когда дело дошло до ванной, мое терпение лопнуло — это животное хотело кататься по прохладной плитке вместо того, чтобы заниматься своим предыдущим делом. Я защелкал пальцами. Кот обиженно покосился в мою сторону, но поднялся с кафеля и продолжил проверку.

Он колеблется на лестнице. Я начинаю нервничать. Все, что я хотел от кота, это чтобы он прошипел на воздух или просто промолчал. Но все обошлось. Коты могут видеть призраков, но они не экстрасенсы. Мы следуем за ним наверх, и я по привычке беру маму за руку. На моем плече висит моя кожаная сумка, внутри которой атаме, мой маленький медальон Святого Христофора.

На четвертом этаже три комнаты и большая ванная плюс небольшой чердак, с которого свисала лестница. Пахнет свежей краской. Новые вещи — всегда приятно. Но, в любом случае, кто-то мертвый прилагается вместе с домом. Тибальт завершил обследование ванной, а затем отправился в спальню. Он осмотрел комод и косо посмотрел на кровать. С отвращением. А затем он развалился и стал умываться.

— Здесь ничего нет. Давай заносить вещи. — после этого предложения кот-ленивец развернул свою голову и посмотрел на меня своими круглющими глазёнками. Я его игнорирую и лезу на чердак.

— Ой! — Я смотрю вниз. Тибальт вскарабкался вместе со мной. Я ухватился за его тельце, а он в отместку запустил в меня свои когти. И этот гаденыш еще и мурлыкал!

— Милый, он просто играется, — сказала мама и аккуратно убрала когти Тибальта с моей кожи. — Я положу его обратно в клетку и уложу в спальне, пока мы не перенесем все коробки. Поищи, пожалуйста, в грузовике его песочек.

— Отлично.

Это был сарказм. Но я все же несу кота в мамину комнату, где у него есть пища и вода, и только потом мы начинаем перетаскивать остальные вещи в дом. Это занимает всего лишь два часа. Нам нету равных в перетаскивании коробок. Тем не менее, солнце уже садилось, и мама заканчивала свои ведьмовские штучки: она всегда приготавливала масла и травы, чтобы можно было смазать двери и окна. Я не знаю, помогало ли это, но и утверждать обратное тоже не могу. Мы всегда были в безопасности в нашем доме. Все благодаря сандаловому дереву и розмарину.

После того, как дом защищен, я разжигаю небольшой костер на заднем дворе, и мы с мамой палим все безделушки предыдущих обитателей: фиолетовое ожерелье из бисера, найденное в ящике стола, домашние прихватки, даже спички. Мы не хотели, чтобы призраки могли вернуться за чем-либо. Моя мама подставляет свой палец к моему лбу. Я ощущаю запах розмарина и сладкого масла.

— Мам.

— Ты знаешь правила. Каждую ночь в течении первых трех дней. — она улыбнулась, а ее волосы выглядели, как угли при свете костра. — Это защитит тебя.

— От этого у меня появятся прыщи! — запротестовал я, но не стал убирать все с лица. — Я должен пойти в школу через две недели.

Она ничего не ответила. Она просто уставилась на свой палец, если бы он надавил на ее нос., но затем она улыбнулась, подмигнула и вытерла руки об джинсы.

Этот город пахнет дымом и гнилью. Здесь еще больше призраков, чем я предполагал. Большинство из них безвредны — грустные бледные пятна, которые стонут в темноте. Размытые пятна, которые появляются, когда их заснимешь на полароид. Я не имел дела с такими призраками.

Но были и такие, о которых я волновался. Где-то здесь была та, за которой я пришел, та, которая с легкостью может выбить из нас весь воздух.

Я снова думал о ней. О Анне. Анне, одетой в кровь. Я думал, на что она способна, умна ли. Будет ли она плыть? Она будет смеяться или кричать?

И как она попытается меня убить?

 

Глава 4

— Троянцы или тигры? — спрашивает моя мама, пока стоит за плитой и жарит блинчики.

Сегодня был последний день для регистрации в школу, которая начнется завтра. Конечно, я знал, что мама хотела зарегистрировать меня раньше, но она была занята формированием отношений с торговцами, пытаясь заставить их рекламировать ее гадательный бизнес. Большинство свечей изготавливалось за городом, поэтому один из их изготовителей договорился с мамой сочетать свечи с ее маслами, что-то типа заклинаний в коробке. Они продавали коробочки в городских магазинах, в которых лежала мамина визитка.

— Что за вопрос? У нас есть варенье?

— Клубничное или еще какое-то, которое называется Саскатун, но выглядит как черника.

Я делаю кислую мину.

— Я возьму клубничное.

— Рискни, попробуй Саскатун.

— Я и так постоянно рискую. А что там с презервативами и тиграми?

Она ставит передо мной тарелку с блинами, и я надеюсь, что на них клубничное варенье.

— Прекрати ерничать, парень. Троянцы и тигры — школьные талисманы. Что тебе больше по душе: имени сэра Уинстона Черчилля или Уестгейтский университет? Они оба недалеко от нас.

Я вздыхаю. Честно, мне все равно. Я похожу на занятия, сдам экзамены, а затем снова перееду, как обычно. Я здесь, чтобы убить Анну. Но я должен проявить заботу, чтобы угодить маме.

— Папа хотел бы, чтобы я был троянцем, — произношу тихо, а мама замирает перед плитой.

— Тогда я схожу в Уинстон Черчилль, — говорит она. Какая удача. Я выбрал школу, которая по-идиотски звучит. Но как я уже сказал, мне все равно. Я здесь только из-за одной вещи, которая пришла мне на почту, когда я охотился за туристом из 12 округа.

Это было письмо кофейного цвета с моим адресом и именем. Внутри лежал клочок бумаги, на котором написано "Анна". Надпись была сделана кровью. Я получал подобное из многих городов и стран. Немногие занимались тем, чем и я, но часть из них хотела, чтобы я занимался своим делом. Они искали меня, чтобы узнать, кто еще такой же, как и я. Мы часто переезжали, но я сразу понимал, если меня ищут. Мама всегда постит новости на своем сайте, что мы переезжаем, а также мы звоним нескольким людям и предупреждаем их. Каждый месяц, как по маслу, мне приходят сообщения о пропавших людях, Сатанинских церквях в северной Италии, газетные вырезки о таинственных жертвоприношениях животных у кургана Оджибве. Я доверял только нескольким источникам. Большинство из них — контакты отца. Только им я мог доверять.

Но за эти годы у меня появились и свои контакты. Когда я посмотрел на эти кровавые каракули, сразу догадался, что письмо было от Руди Бристола. Хренов театрал. Это письмо с кровью было приглашением на убийство нового призрака.

Руди — Дейзи — Бристол — хардкорный гот с Нового Орлеана. Он ошивается по барам глубоко во французском квартале, потерянный где-то в середине двадцатых годов и желающий все еще быть шестнадцатилетним. Он худой, бледный, как вампир, и носит много всякой фигни. К этому времени он привел меня к трем хорошим призракам: тактичные, быстрые убийства. Один из них вообще был повешен в подвале, шепча сквозь доски и заманивая новых жителей дома присоединиться к нему. Я зашел внутрь, выпотрошил его и ушел. Эта работа делала меня похожим на Дейзи. Это произошло после того, как я смог привыкнуть к его экстремальной и полной энтузиазма личности.

Я позвонил ему сразу же, как пришло письмо.

— Ну, блин, откуда ты узнал, что это я?

Его голос не звучал разочарованно — наоборот возбужденно. Он напомнил мне ребенка, который был на концерте группы "Jonas Brothers”. Хренов фанатик. Если бы я ему позволил, он бы нацепил на себя протонный ранец и следовал за мной по всей стране.

— Ох, это очевидно. Сколько раз ты пытался сделать эти буквы правдоподобными? Кровь вообще настоящая?

— Ага, настоящая.

— Чья она?

— Человеческая.

Я улыбнулся.

— Использовал свою кровь, да? — я услышал пыхтение и возмущение.

— Послушай, ты хочешь попутешествовать или нет?

— Ага, валяй. — мои глаза остановились на куске бумаги. Анна. Даже если я думал, что это одна из шуточек Дейзи, ее имя, написанное кровью, выглядело красиво.

— Анна Корлов. Убита в 1958 году.

— Кем?

— Никто не знает.

— Как?

— А этого так тем более никто не знает.

Мне это стало надоедать. Всегда есть записи и исследования. Каждая капля крови оставляет след отсюда до Орегона. И то, как он произносил фразу "никто не знает", начинало меня бесить.

— А как ты тогда узнал? — Спросил я.

— От других людей, — ответил он. — Она — любимая страшилка Тандер-Бэй.

— Страшилки в большинстве случаев так и остаются страшилками. Зачем ты тратишь мое время?

Я потянулся к бумаге, готовый смять ее в кулаке, но не сделал этого. Не знаю, почему я был настроен скептически. Люди всегда знают. Порой, много людей, но, на самом деле, они ничего не знают о призраках. Поэтому и говорят ерунду. Слушают все эти предупреждения, а потом несут бред. В любом случае, им легче жить, потому что они не верят во всех этих призраков.

— Она не похожа на страшилку, — настоял Дейзи. — Если ты начнешь спрашивать в городе что-то о ней, ничего не получишь, пока не спросишь в нужном месте. К ней туристы не едут. Но если ты пойдешь на любую подростковую вечеринку, однозначно услышишь историю об Анне.

— О да, я хожу на кучу подростковых вечеринок, — вздыхаю я. Я более чем уверен, что Дейзи на таких вечеринках бывает неоднократно. — Так что за дело?

— Ей было 16, когда она умерла, она была дочерью финских иммигрантов. Ее отец умер, от болезни или чего-то подобного, а мать бросила ее в интернате. Анна как раз шла на школьные танцы, когда ее убили. Кто-то перерезал ей глотку — это все, что известно. Кто-то почти отрезал ей башку. Говорят, что она была одета в белое платье, а когда ее нашли, оно было полностью залито красным. Именно поэтому они называют ее Анной, одетой в кровь.

— Анна, одетая в кровь, — произнес я мягко.

— Некоторые люди говорят, что это сделал один из стариков. Старый извращенец заметил ее, ему понравилось то, что он увидел. А затем он последовал за ней и бросил истекать кровью. Другие говорят, что это был ее парень или какой-то ревнивец.

Я сделал глубок вдох, чтобы выйти из ступора. Все было плохо, очень плохо. Пожалуй, это самое жуткое, что я когда-либо слышал. Ховард Соуберг, фермер из центральной Айовы, убил свою семью парой садовых ножниц, заколов и изрезав их. Его семья состояла из жены, двух маленьких сыновей, новорожденного и его старой матери. Эта история пробрала меня до мозга костей. Я был разочарован, когда добрался в Айову и узнал, что призрак Говарда не раскаялся и не бродил по дому. Обычно такое случалось с ужасными людьми. Они использовали все возможное, только чтобы превратить все окружающее их в пыль. Такие призраки были яростными, пока не переставали дышать.

Дейзи не унимался и продолжать рассказывать историю об Анне. Его голос дрожал. Я не знал, смеяться мне или же раздражаться.

— Ладно, а что она делает сейчас?

Он задумался.

— Я знаю только то, что она убила 27 подростков…

Двадцать семь подростков за последние полвека. Это стало похоже скорее на сказку, нежели чем не устрашающую историю. Никто не убивает двадцать семь подростков и не сбегает, чтобы скрыться в замке от горящих факелов. Даже призраки.

— Двадцать семь местных детей? Ты издеваешься. Не бродяг и беженцев?

— Ну..

— Что «ну»? Кто-то затыкает тебе рот, Бристол?

Горечь подступила к моему горлу. Я не знаю почему.

А если история окажется ложной?

В данный момент, меня ждут 15 призраков. Один из них с Колорадо, некто Гризли Адамс, который убивал охотников на всей горе. Звучит неплохо.

— Они никогда не находили ни одного тела, — произнес Дейзи, поясняя. — Они просто думают, что дети убегают или их похитили. Только некоторые думают на Анну, но никто из них не говорит ни слова. И ты понимаешь почему.

О да, я прекрасно понимал и знал кое-что еще. В этой истории с Анной было что-то еще, чего Дейзи мне не говорил. Я знал это на интуитивном уровне. Возможно, это было ее имя, написанное кровью. В любом случае, уловка Дейзи сработала. Но я знал. Знаю. Чувствую всем нутром, что что-то не так. Мой отец всегда говорил мне, что если мои внутренности что-то говорят, то я просто обязан к ним прислушаться.

— Я подумаю над этим делом.

— Ты поедешь? — в его голосе было волнение.

— Я же сказал, что подумаю. Сначала мне надо с кое-чем разобраться.

— С чем же еще?

Я вкратце рассказал ему о туристе из 12 округа. Он сделал пару тупых предположений, которые я моментально забыл. Тогда он, как обычно, пытался меня заставить поехать в Новый Орлеан.

Я бы не стал ехать в Новый Орлеан. Этот город притягивает дерьмо лучше, чем остальные города. Нигде в мире не было больше призраков, нежели чем в этом городе. Иногда я боялся за Дейзи. Боялся, что когда-то след приведет меня к нему, и я должен буду убить его, спрятав остатки тела в амбар.

В этот день я солгал ему. Я не стал задумываться о том, что будет дальше, но, когда связь прервалась, уже знал, что хочу поехать за Анной. Мои инстинкты говорили, что это не просто история. К тому же, я хотел увидеть ее во всей красе — в крови, в которую она была одета.

 

Глава 5

Как я понял, Сэр Уинстон Черчилль точно такая же школа, в которых мне довелось учиться в других штатах. Первую часть дня я провел со школьным консультантом, миссис Бэн, милой молодой женщиной, которая скрывает свою фигуру за мешковатыми водолазками и у которой слишком много кошек.

Теперь же я шел по коридору, и каждая пара глаз пожирала меня взглядом. Я новичок, еще один, но не единственный. Все вертелись по сторонам в надежде увидеть, как изменились их одноклассники за лето. Среди всех этих людей где-то есть около 50 человек, которые считают себя идеальными. Бледный книжный червь выкрасил волосы в белый цвет и носил ошейник. Тощий парень из команды ищеек провел весь июль и август, подкачивая свои мышцы и покупая облегающие футболки.

Но все же их взгляд был прикован больше ко мне, нежели к другим, наверное, потому что я совершенно по-другому двигался. Я едва ли различал цифры на дверях. В конце концов, я ведь должен попасть на занятия, да? Не паниковать. К тому же это вошло в привычку. В течение последних трех лет я переводился из 12 школ. И постоянно кого-то искал.

Мне нужно втиснуться в общество. В нем я смогу получать ответы на заданные мною вопросы. Поэтому я всегда ищу королеву "пчел".

В каждой школе есть такая. Девушка, которая знает все и обо всех. Я мог бы подойти к мальчику-спортсмену и попытаться у него что-либо разузнать, но я в этом, признаюсь, чертовски плох. Мой отец никогда не увлекался спортом и не играл в догонялки. Я могу весь день драться с мертвыми, но футбол — вещь, которая собьет меня с ног. С другой стороны — есть девушки, к которым легко найти подход. Не знаю, почему так. Может, это из-за того, что когда они смотрят в свое зеркальце… а я вижу там своего отца или нечто, что напоминает о нем. Или же я просто чертовски привлекателен для них. В итоге, я рыскал по коридорам, пока не увидел ее — девушку, сидящую в толпе людей и мило улыбающуюся.

Это однозначно она: королевы "пчел" всегда оказываются красотками, но эта превзошла все мои ожидания — длинные светлые волосы и губы цвета персика. Как только она замечает меня, ее лицо искажается из-за улыбки. Ей легко улыбаться. Это была девушка, которая получала от школы все, что только хотела. Она любимица учителей, королева, которая вернулась, чтобы занять свой трон. Все, что я хочу знать, она легко мне расскажет. Ну, я надеюсь на это.

Когда я прохожу мимо, то демонстративно ее игнорирую. Через несколько секунд она бросает свою группу друзей и мчится ко мне.

— Эй, я здесь раньше тебя не замечала.

— Я недавно переехал.

Она снова улыбнулась. У нее были превосходные зубы и теплые шоколадные глаза. Она сразу обезоруживает окружающих своим видом.

— Тогда тебе нужно провести экскурсию. Я — Кармел Джонс.

— Тесей Кассио Лоувуд. Что за родители назвали ребенка Кармел?

Она смеется.

— Что за родители название своего ребенка Тесей Кассио?

— Хиппи.

— Вот именно.

Мы вместе засмеялись. Я смеялся искренне. Кармел Джонс заведует этой школой. Это видно по тому, как она ведет себя, как будто она никогда ни перед кем не стояла на коленях. Это заметно по тому, как толпа расступалась перед ней, как птицы, улетающие от котов. Все как всегда. Я показываю ей свое расписание, и она говорит, что у нас вместе биология и что, еще лучше, общее время обеда. Когда она покидает меня на второй части уроков, я замечаю, как она оборачивается и подмигивает мне через плечо.

Королева "пчел" — еще одна часть моей работы. Хоть бы не забыть об этом.

* * *

За ланчем Кармел машет мне, но я не сразу к ней подхожу. Я здесь не для того, чтобы закрутить новый роман, и я не хочу давать ей повода. Но все же она очень красива, и мне надо постоянно напоминать себе, что вся эта популярность сделала из нее нереальную зануду. Она слишком яркая личность для меня. По правде говоря, как и все остальные. А чего вы ждали? Я часто переезжаю, а по ночам занимаюсь убийствами. Кто с таким будет мириться?

Я изучил все группы в столовой, обдумывая, какая же приведет меня к Анне. Готы подходят больше всего, ведь они знают кучу всяких жутких историй, но к ним тяжело прибиться. Если они догадаются, что я по правде убиваю призраков, то они бы приняли меня за парня черная-подводка-крест-в-руках. А все эти фанатки "Баффи — истребительницы вампиров" мне ни к чему с их писком за моей спиной.

— Тесей!

Черт, я забыл сказать Кармел, чтобы называла меня Кас. Только не хватало, чтобы все вокруг звали меня Тесеем. Я пошел в ее сторону, глядя в округляющиеся глаза. Десять, или около того, девушек стали пялиться на меня, т. к. увидели, что я нравлюсь Кармел. Ну, или это мои мозги так думали.

— Эй, Кармел.

— Привет. Ну и как тебе СВЧ?

Я мысленно отметил про себя никогда не называть школу "СВЧ".

— Неплохо, благодаря твоей сегодняшней экскурсии. Кстати, большинство людей зовут меня Кас.

— Каз?

— Угу, но мягче, окончание на "с". Что ты обычно ешь на ланч?

— Обычно мы едим пиццу в баре "Горячая пицца" вон там. — она жестом кивнула, и я обернулся в том направлении. — Ну, так что, Кас, почему ты переехал в Тандер-Бэй?

— Из-за пейзажа, — я ответил, улыбаясь. — По правде говоря, если я скажу тебе, то ты не поверишь.

— Удиви меня, — произносит она. Меня снова посещает мысль, что Кармел Джонс всегда получает то, что хочет. Она также дала мне возможность быть полностью откровенным. Я уже открыл было рот и собрался сказать, что я здесь из-за Анны, когда эта конченая троянская армия выстроилась за нашей спиной в футболках СВЧ.

— Кармел, — говорит один из них. Не было необходимости смотреть на него, чтобы понять, что он парень Кармел. Или был им. На его лице проступают желваки, когда он произносит ее имя. По реакции Кармел, ее вверх поднявшихся бровей, я понял, что он ее бывший.

— Ты идешь сегодня? — спрашивает он, полностью игнорируя меня. Я нахожу это забавным. Приз достается ревнивым качкам в четвертом проходе.

— А что сегодня? — спросил я.

— Ежегодная вечеринка Края Света, — она закатывает свои глаза к небу. — Мы каждый год празднуем ее ночью первого дня в школе.

Ага, с тех пор, как показали "Правила секса".

— Звучит круто, — я отвечаю. Я больше не мог игнорировать неандертальца, поэтому протянул руку для знакомства.

Только самый ебанутый из ебанутых откажется пожать мне руку, и я только что встретил его. Он кивает своей головой и говорит "привет". Он не представился, но за него это сделала Кармел.

— Этой Майк Андовер, — она кивает на других. — А это Чейз Путнем, Саймон Перри и Уилл Розенберг.

Они все кивают, как конченые придурки, кроме Уилла Розенберга, который пожимает мою руку. Он единственный из них, который не выглядит полным дебилом. На нем висел пиджак, и, похоже, он его стыдился. Ну, или стыдился его носить при этих людях.

— Ну, так ты идешь или как?

— Я не знаю, — отвечает она раздраженно. — Посмотрим.

— Мы будем у водопада около десяти, — говорит он. — Дай мне знать, если тебя надо будет подбросить.

Когда он уходит, Кармел вздыхает.

— О чем они? Какой еще водопад? — спрашиваю я, проявляя интерес.

— Вечеринка будет на водопаде Какабека. Каждый год она меняет свое расположение, чтобы избавиться от копов. В том году она была на водопаде Троубридж, но все испугались, когда… — она запнулась.

— Когда что?

— Ничего. Просто тупая история про призрака.

Неужели повезло? Обычно у меня проходит неделя, прежде чем я могу с кем-то поговорить и узнать, что нужно. Это, знаете ли, не легко.

— Я обожаю истории о призраках. Я бы умер за новую страшилку. — я подошел и сел напротив нее, облокотившись на стол. — К тому же, кто-то должен мне показать ночную жизнь Тандер-Бэй.

Она смотрит мне прямо в глаза.

— Мы можем взять мою машину. Где ты живешь?

Кто-то следил за мной. Ощущение было настолько острым, что мне казалось, что преследователь вскроет мне мозги одним взглядом и пронзит голову насквозь. Я слишком горд, чтобы развернуться: я прошел через многое дерьмо, чтобы струсить из-за какого-то человеческого преступника. Но, вполне возможно, у меня просто паранойя. Хотя это вряд ли. За мной кто-то шел, и этот кто-то дышал, что приводило меня в шок. У мертвецов обычные мотивы: ненависть, боль, замешательство. Они убивают тебя, потому что им больше ничего не остается делать. Живым же людям обычно что-то нужно — мой преследователь хотел чего-то от меня. Из-за этого я нервничал.

Я продолжаю упрямо идти, порой останавливаясь, чтобы заметить тень моего преследователя. Мысленно я проклинал себя за то, что отложил покупку машины. Интересно, смогу ли я увести его в сторону от моего дома? Я останавливаюсь, снимаю свой кожаный рюкзак и роюсь в нем до тех пор, пока не нахожу мешочек, в котором лежит нож. Все это начинало меня бесить.

Я иду по грустному пресвитерианскому кладбищу, которое явно в плохом состоянии: могилы украшены безжизненными цветами, а с них свисают грязные ленточки, порванные ветром. Рядом со мной надгробие лежало так странно, и казалось, что сразу под ним лежал человек. Невзирая на всю эту грусть и неизбежность, кладбище было тихим… и меня это немного успокаивало. В центре кладбища стояла женщина, вдова, и смотрела прямо на надгробную плиту мужа. Ее шерстяное пальто туго висело на плечах, а голова была обвязана тонким платком. Меня так зацепил преследователь, что до меня не сразу дошло, что женщина одета в шерстяное пальто. В августе.

У меня першит в горле. Она поворачивается на шум, и я замечаю, что у нее совсем нету глаз. На их месте — серые камушки, которые смотрят на меня, не моргая. На ее лице было столько глубоких морщин, что казалось, часть из них нарисована черным маркером. У нее однозначно есть своя история. История, из-за которой у нее теперь серые камушки вместо глаз. История, которая привела ее, как я понял, к своему телу. Но меня преследовали, поэтому я не мог здесь оставаться.

Я открываю свой рюкзак и достаю атаме. Старая женщина замечает его блеск и начинает шипеть в безмолвной улыбке. Затем она разворачивается и медленно уходит в землю. Действие очень напоминало человека, который спускался вниз эскалатором. Я совсем ее не боялся, просто был слегка смущен, что не сразу догадался, что она мертва. Женщина оставила бы мне шрам, если бы подошла ближе, но она не из тех призраков, которые убивают. Будь здесь кто-либо другой, он бы просто ее не заметил. Но не я. Я всегда вижу подобные вещи.

— Как и я.

Я подпрыгнул от неожиданности — голос звучал у моего плеча. За мной стоял паренек, Бог знает сколько. У него были рваные черные волосы, черные очки, худое и длинное тело, скрытое под одеждой, которая определенно ему не шла. Такое чувство, что я видел его в школе. Он кивает в сторону кладбища.

— Страшная старушка, да? — произносит он. — Не беспокойся. Она безвредна, ходит сюда около трех недель. И я могу читать мысли людей, если они думают о чем-то очень усердно. — на его лице появляется полуулыбка. — Кажется, ты всегда так думаешь.

Я услышал звук падающего предмета и понял, что уронил свой нож. Звук, который я услышал, означал, что мое атаме покоится на дне рюкзака. Я знаю, что это он преследовал меня, и мне стало легче. В то же время, я считал, что телепатия — очень дезориентирующая вещь.

Ранее, я уже имел дело с телепатами. Некоторые друзья моего отца были ими в какой-то степени. Он говорил, что они полезны. Я считаю, что, по большей части, они жуткие. В первый раз, когда я встретил его друга Джексона, которого сейчас я безумно уважаю, я надел кепку с фольгой снаружи. Ну, а что? Мне было пять лет. Я думал, это поможет. Но в данный момент под рукой не было такой кепки или другого куска фольги, поэтому я старался думать иначе… что бы это ни значило.

— Кто ты? — спрашиваю я. — Почему ты меня преследуешь?

И тогда я понял. Его подослал Дейзи. Паренек-телепат, который хотел взяться за дело. С чего бы ему еще следовать за мной? И откуда он знает, кто я? Он ждал. Поджидал меня в школе, как змея, затаившаяся в траве.

— Хочешь перекусить? Я умираю с голоду. Я не преследовал тебя в течение длительного времени. Моя машина прямо за углом. — он поворачивается и уходит, потрепанные края его джинсов трутся об землю. У него походка, как у побитой собаки — голова согнута, руки в карманах. Не знаю, где он достал этот пыльный зеленый пиджак, но, скорее всего, он купил его в армейском магазине, который я прошел два квартала назад.

— Я объясню все потом, — произнес он через плечо. — Пошли уже.

Я не знаю почему, но последовал за ним.

* * *

Он ездит на "Форде Темпо". Его цвет состоит из шести оттенков серого, а рычит так, если бы им управлял злобный малый, которой возиться с лодкой в ванной. Место, в которое он меня привез, называется "Чаша суши", и оно, на самом деле, выглядит дерьмово снаружи, но внутри там довольно мило. Официантка спрашивает, будем мы традиционную еду или обычную. Я оглядываюсь вокруг и замечаю низкие столики, с лежащими рядом ковриками и подушками.

— Обычную, — говорю я быстро, прежде чем этот психованный парень вставит слово. Я никогда ничего не ел, сидя на коленях, и именно сейчас мне казалось, что я выгляжу не неловко, хотя чувствовал себя абсолютно наоборот. После того, как я сказал парню, что ни разу не ел суши, он заказывает нам еду, чтобы избавить меня от чувства дезориентации. Это походило на все эти сны, в которых ты только и можешь наблюдать за человеком — собой, — который делает непонятно что, ты на него кричишь, но ничего не можешь с этим поделать.

Парень, сидящий напротив, улыбался как идиот.

— Видел тебя сегодня с Кармел Джонс, — произносит он. — Зря времени не теряешь.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Просто помочь.

— Мне не нужна помощь.

— Да ты уже ее получаешь.

Он садится на корточки, когда приносят еду — два тарелки с чем-то таинственно-круглым, на одной из которых фритюр, а на другой — что-то оранжевое в крапинку.

— Попробуй, — говорит он.

— Что это?

— Филадельфийский ролл.

Я закатываю глаза.

— А это что за оранжевая фигня?

— Шелуха икры.

— Что за шелуха икры?

— Шелуха яиц.

— Нет, спасибо.

Я так рад, что напротив стоит МакДак. Рыбьи яйца. Какого чёрта он о себе возомнил?

— Я — Томас Сабин.

— Прекрати это делать.

— Прости, — он улыбается. — Просто порой ты слишком открыто мыслишь. Знаю, это грубо с моей стороны. И, правда, я не могу делать так постоянно. — он положил круглую шелуху с яйца себе в рот. Я стараюсь не вдыхать, пока он жует. — Но я уже тебе помог. Троянская армия, помнишь? Когда эти парни подошли к тебе днем. Кто, по-твоему, их подослал? Я дал тебе некое предупреждение. И не благодари.

Троянская армия. Именно так я подумал о "Майке и компании", которые подошли ко мне во время ланча. Но теперь, когда я думаю об этом, не понимаю, почему их так назвал. Я взглянул на них лишь раз. Троянская армия. Этот парень засунул мне эту фразу в голову так незаметно, как выпадает записка на видное место.

А теперь он собирается сказать, что это не легко взять и засунуть что-либо в мою голову, как если бы заставить из ничего течь кровь из носу. Парень думал, что отныне он мой маленький ангел-хранитель или что-то типа этого.

— А за что я должен тебя благодарить? За твоё остроумие? Ты засунул свое мнение мне в башку, и теперь я должен думать, были ли эти парни на самом деле дебилами, как я и подумал, или это из-за твоего мнения о них.

— Поверь мне, ты бы согласился. Тебе не стоило разговаривать с Кармел Джонс. Ну, по крайней мере, пока. Она только что рассталась с Майком Тупоголовым Андовером. Он привык сбивать людей своей машиной, которые строили ей глазки, пока она сидела на заднем сидении этой же машины.

Мне не нравился этот малый. Уж слишком он дерзок. Но, в то же время, он серьезен и хорошо мыслит, что немного успокаивает. Если сейчас он подслушивает мои мысли, я просто превращу в лепешку его шины.

— Мне не нужна твоя помощь, — говорю я. Я надеялся, что больше никогда не увижу его нежующим. Но жаренная фигня выглядит неплохо, да в принципе, как и пахнет.

— А я думаю, нужна. Ты, наверное, заметил, что я немного странный. Ты сюда переехал, хм-м, 17 дней назад?

Я тупо киваю. Ровно семнадцать дней назад мы остановились в Тандер-Бэй.

— Я так и думал. С тех пор у меня была ужаснейшая головная боль. Такая, что у меня левый глаз дергался. И все вокруг пахло солью. Только сейчас, когда мы говорим, все проходит. — он вытирает рот и становится серьезным. — Трудно поверить, но уж попытайся. У меня такая головная боль, когда происходит нечто ужасное. И до этого так сильно не болело.

Я откинулся на спинку кресла и вздохнул.

— И с чем же ты собираешься мне помогать? Кто, ты думаешь, я такой? — конечно, я знаю ответы на эти вопросы, но все же проверить еще разок не помешает. К тому же я чувствую себя полным дураком в этой игре. Лучше было бы, если бы я мог прекратить этот внутренне-адский монолог. Может, просто стоит ему все сказать в голос? Или мысленно представить картинки: котенок играется с клубком пряжи, продавец хот-догов на углу улицы, продавец хот-догов держит котенка…

Томас протирает уголок рта салфеткой.

— У тебя в сумке отличное оружие, — произносит он. — Старушка с кладбища была сильно удивлена, увидев его. — он щелкает палочками и поглощает еду с фритюрницы. Когда он начинает говорить, я хочу, чтобы этого не происходило.

— Так ты охотишься на призраков, да? И я знаю, что ты здесь из-за Анны.

Мне, наверное, стоит спросить, что еще он знает. Но я не делаю этого. Не хочу больше с ним разговаривать. Он и так слишком много знает обо мне.

Конченый Дейзи Бристол. Я собираюсь разорвать его на новые кусочки. Послал меня к телепатическому психу, который меня уже ждал, и даже не предупредил об этом!

Глядя на Томаса Сабина сейчас, я замечаю дерзкую ухмылку на его бледном лице. Он толкает свои очки к носу, и я понимаю, что он делает так постоянно. В этих бегающих голубых глазах так много уверенности. Он никогда не может быть уверен, что его психоинтуиция подводит его. Кто знает, сколько он мог вытянуть из моих мозгов.

Резко я беру рыбу из фритюрницы и начинаю жевать. На вкус она сладкая, с примесью соленого. Как ни странно, на вкус потрясающе, но я так и не притронулся к рыбьим яйцам. Хватит с меня этого дерьма. Если я не могу его заставить поверить, что я не охотник, то, по крайней мере, я могу сбросить его со своей дерзкой лошадки и отправить домой.

Я поднимаю свои брови в недоумении.

— Что еще за Анна? — спрашиваю я.

Он моргает, а когда начинает брызгать слюной, я наклоняюсь вперед к нему на локтях.

— Слушай меня очень внимательно, Томас, — произношу я. — Я ценю чаевые. Но я работаю один, и свободного места нет. Все понятно?

И затем, перед тем, как он начнет протестовать, я очень много думаю, о всех тех ужасных вещах, которые я делал; о кровоточащих и горящих вещах. Я посылаю ему взрывающиеся глаза Питера Карвера. Я посылаю ему Попутчика из 12 округа, истекающего черной жижей, кожа которого становиться сухой и всасывается в кости.

Это как если бы я ударил его в лицо. Его голова откидываться назад, на лбу проступает испарина, а верхняя губа начинает дрожать. Когда он глотает, его кадык резко двигается вверх-вниз. Похоже, бедный малый подавился своими суши.

Он не стал протестовать, когда я попросил счет.

 

Глава 6

Я позволил Томасу отвезти меня домой. После этого я стал менее настороженным, так как он не действовал мне больше на нервы как раньше. Направляясь по дороге к крыльцу, я услышал, как он опустил окно и неуклюже поинтересовался, планирую ли я пойти на вечеринку Края Света. Я ничего не ответил. Виденье тех смертей встряхнуло его довольно хорошо. Все больше и больше мне кажется, что он просто одинокий парень, и я не хочу говорить ему опять о том, чтобы он держался от меня подальше. Кроме того, если он такой крутой медиум, то не должен был спрашивать.

Когда я вошел, то положил свою сумку на кухонный стол. Моя мама здесь, измельчает травы, из которых может получиться ужин или может оказаться одно из ее самых разнообразных магических заклинаний. Я вижу листья земляники и корицы. Это или любовное заклинание, или начало пирога. Мой желудок скручивается и отдается болью в плече, поэтому я иду к холодильнику сделать себе сэндвич.

— Эй. Ужин будет готов через час.

— Знаю, но я сейчас голоден. У меня растущий организм.

Я выложил майонез, Колби Джек и «магазинную» болонскую колбасу. Когда мои руки тянутся за хлебом, я думаю обо всем, что мне нужно будет сделать сегодня вечером. Атаме чист, но это действительно не имеет значения. Я не ожидаю увидеть что-либо мертвое, не зависимо оттого, что распускают школьные слухи. Я никогда не слышал ни о каких-либо призраках, атакующих группу больше, чем из десяти человек. Это происходит только в фильмах ужасов.

Сегодня ночью ожидается вливание в коллектив. Я хочу услышать историю Анны. Я хочу узнать людей, которые смогут привести меня к ней. Ибо все, что Дейзи cмог сказать мне — ее фамилию, возраст. Он не мог сказать мне, где она появлялась. Все что он знал, это был ее дом. Я мог, конечно, пойти в местную библиотеку и найти резиденцию Корлов. Что-то вроде убийства Анны должно было быть в газетах. Но что это будет за веселье? Это моя любимая часть охоты. Узнать о них. Услышать легенды. Я хочу, чтобы они были настолько мощными в моем понимании, насколько это возможно, и когда я услышу их, не желаю быть разочарованным.

— Как прошел у тебя день, мам?

— Хорошо, — ответила она, склонившись над колодой для рубки мяса.

— Я должна позвонить крысолову. Я укладывала коробку Тапперваре на чердаке, когда увидела крысиный хвостик, успевший исчезнуть позади одной из обшивочных досок.

Она вздрагивает и издает отвратительный звук.

— Почему бы тебе просто не позволить Тибальту взобраться туда? Знаешь ли, это то, для чего нужны коты. Ловить мышей и крыс.

Ее лицо перекашивается.

— Ага. Я не хочу, чтобы он подцепил личинок от некоторых неприятных крыс. Я просто вызову крысолова. Или ты можешь сам пойти и установить ловушки.

— Хорошо, — говорю я. — Но не сегодня. Сегодня вечером у меня свидание.

— Свидание? С кем?

— С Кармел Джонс. Я улыбаюсь и качаю головой. — Это для работы. Сегодня вечером планируется вечеринка у водопада, и я должен получить точную информацию.

Моя мама вздыхает и возвращается к прежнему измельчению трав.

— Как она тебе?

Обычно она зацикливается на плохих новостях.

— Мне не нравится сама мысль, что ты будешь постоянно ее использовать.

Я смеюсь и сажусь на столешницу возле нее. Я краду клубнику.

— Звучит так грубо.

— Только в благородных целях.

— Я никогда не разбивал чьи-либо сердца, мам.

Она щелкает языком.

— Ты никогда не был влюблен, Кас.

Разговор о любви с моей мамой это хуже, чем рассуждения о птицах и пчелах, так что я с трудом пережевываю сэндвич и дезертирую из кухни. Мне не нравится даже намек на то, что я могу кому-либо навредить. Разве она не думает, что я осторожен? Знает ли она, что я лучше вляпаюсь в беду, только чтобы держать людей на расстоянии вытянутой руки? Я усердно размышляю и стараюсь не горячиться. В конце-то концов, она просто моя мама. Тем не менее, все эти годы, когда я не приводил домой друзей, должны были дать ей ключ к разгадке. Но теперь нет времени думать об этом. Я не нуждаюсь в этих сложностях. Это произойдет когда-нибудь — я уверен. Или нет. Потому что никто не должен увязнуть в этом, и я даже не могу предположить, когда это все закончится. Мёртвых всегда будет становиться только больше, и они всегда будут убивать.

* * *

Кармел подбирает меня чуть позже девяти. Она чудесно выглядит в розовом топе с бретельками и короткой юбке цвета хаки. Ее светлые волосы свободно свисают вдоль плеч. Я должен улыбаться. Я должен сказать что-нибудь приятное, но я себя сдерживаю. Слова матери мешают моей работе. Кармел водит серебристый Ауди вот уже пару лет и теперь огибает на ней повороты, когда мы мелькаем по незнакомым улицам, освещая странные уличные знаки, и ведет машину так, как будто бы лось собирается напасть на авто. Наступает закат; влажность в воздухе рассеивается, и ветер веет настолько сильно, что как будто бы кто-то толкает меня ладонью в лицо. Я хочу поддаться порыву, высунуть голову через окно, как поступают собаки. Но как только мы покидаем город, я чувствую острую иголочную боль в задней части ушей, прислушиваясь к ней — Анне — и сгорая от любопытства от того, сможет ли она почувствовать мое передвижение.

Я чувствую ее там, смешавшись с сотней других призраков, безвредных и еле волочащих ноги, других же — полных гнева. Я не могу представить, что значит быть мертвым; странно, что я знаю так много призраков. Для меня это остается до сих пор загадкой. Я не совсем понимаю, почему некоторые люди остаются, а другие — уходят. Мне интересно, куда уходят те, кто оставил этот мир. И тех, кого я убиваю. Попадают ли в одно и то же место?

Кармел расспрашивает меня о занятиях и о старой школе. Я же терпеливо бросаю расплывчатые ответы. Пейзаж внезапно стал напоминать сельское селение, и мы проезжаем через город, где половина домов зацвела и разрушается. Здесь находятся припаркованные во дворах автомобили, облепленные многолетней ржавчиной. Это мне напоминает о местах, в которых я был до этого, и, соответственно, это происходит со мной там же; что там, скорее всего, не может быть ничего нового.

— Ты ведь пьешь, так? — интересуется Кармел.

— Да, конечно.

На самом деле, нет. У меня никогда не входило это в привычку.

— Классно. Есть бутылки, но кому-то обычно удается достать бочонок, припрятанный в задней части грузовика.

Она сигналит и съезжает с дороги в парк. Я слышу зловещий шум падения откуда-то из-за деревьев. Водитель едет быстро; на многое из этого рода я не обращаю внимание. Я был слишком занят, рассуждая о мертвых, в особенности об одной мертвой девушке, носящей прекрасное платье, окрашенное ее собственной кровью.

* * *

Вечеринка начинается, как только все в сборе. Я познакомился с массой лиц, чьи прозвища я постараюсь узнать обязательно чуть попозже. Девушки все смешливые и стремятся произвести на других впечатление. Парни же сгруппированы вместе и оставили большую часть своих мозгов в авто. Я последовал их примеру, только когда опустошил две бутылки пива; третью я уже держал чуть больше часа. Довольно скучно.

Край Света не выглядел как конец всего, если рассматривать в буквальном значении. Мы все собрались вдоль стен водопада: толпы людей становятся очевидцами, как протекают прибрежные воды по черным скалам. Здесь не так уж много воды, чтобы упоминать о ней. Я услышал, как кто-то сказал, что это было сухое лето. Тем не менее, ущелье, высеченное водой в течение долгого времени, само по себе уже удивительно; обрыв с обеих сторон, а в центре водопада — башнеобразное скальное образование, на которое я бы хотел взобраться, если бы у меня обувь была чуть лучше.

Я хочу, чтобы мы с Кармел остались одни, но с тех пор как мы здесь, Майк Андовер прерывает ее при любой возможности и пытается смутить меня пристальным взглядом с такой силой, будто бы он загипнотизирован. И каждый раз, когда мы принуждаем его уйти, появляются подруги Кармел, Натали и Кэти, выжидающе наблюдая за мной. Я даже не уверен кто есть кто — они обе брюнетки, и у них очень похожи черты лиц, вплоть до соответствия зажима для волос. Я чувствую, что много улыбаюсь и испытываю в себе странное желание быть остроумным и смышленым. Давление пульсирует в моих висках. Каждый раз, как только я что-нибудь рассказываю, они хихикают, переглядываясь друг с дружкой, и посмеются. Боже, живые люди так раздражают.

Наконец, одна девушка по имени Вэнди начинает блевать через перила, и это становится для меня решающим фактором, чтобы взять Кармел за руку и уйти с ней наедине по деревянной дорожке. Я хотел достичь противоположной стороны, но когда мы добираемся до центра, глядя вниз через брызги водопада, она останавливается.

— Тебе весело? — спрашивает она, и я киваю. — Ты всем нравишься.

Я не могу представить, почему. Я не сказал ничего интересного. Я не думаю, что есть что-нибудь интересное во мне, за исключением того, что я не говорю об этом кому-либо.

— Может быть, я всем нравлюсь по той простой причине, что это ты всем нравишься? — многозначительно заявляю я и ожидаю от нее в ответ колкость или замечание о лести, но она молчит. Вместо этого она тихо кивает, будто бы я действительно прав. Она умна и осознает это. Интересно, что она делала, встречаясь с таким парнем как Майк. С таким, кто принадлежит Троянской Армии.

Мысли об Армии заставляют меня вспомнить Томаса Сабина. Я думал, что он будет здесь прятаться в деревьях, следить за каждым моим шагом, будто влюбленный…ну, как томящийся от любви школьник, но я его не видел. После вереницы пустых разговоров, которые состоялись у меня сегодня вечером, я отчасти сожалею об этом.

— Ты собиралась рассказать мне о призраках, — напоминаю я. Она подмигивает и начинает улыбаться.

— Собиралась. — она прочищает горло и начинает говорить, уделяя внимание техническим характеристикам прошлогодней вечеринки: кто был, что делал, почему пришел с тем или иным человеком. Думаю, она хотела, чтобы у меня сложилась полная и реальная картина. Полагаю, некоторые люди нуждаются в этом. Лично я из тех, кто любит заполнять недостающие пробелы по-своему. Все же это лучше, чем есть на самом деле.

Наконец, она доходит до тёмной, тёмной, наполненной опьяненными и не заслуживающими доверия детьми, истории, и я слушаю её, пересказанную по третьему кругу о призраках, о которых рассказывали той ночью. О пловцах и туристах, умерших в Троубридж Фоллс, где проводилась вечеринка в прошлом году. О том, как они пытались подстроить случай убийства по своему подобию, и больше чем один человек стали жертвами невидимого толчка к краю обрыва, или же как невидимая рука затягивала их в поток воды. Последняя часть рассказа вынуждает меня навострить уши. Из того, что я знаю о призраках, звучит довольно правдоподобно. В общем, им нравится обходить стороной ошибочность ситуаций, приключившихся с ними в прошлом. Вот, к примеру, автостопщик.

— Тогда Тони Гибней и Сюзанна Норман спускались вниз по одной из тропинок, громко крича о том, что на них кто-то набросился, пока они целовались. — Кармел качает головой. — Было уже довольно поздно, и многие из нас действительно волновались, поэтому мы забрались в машины и тронулись с места. Я ехала с Майком и Чейзом, Уилл был за рулем, и, как только мы покинули парк, что-то выпрыгнуло перед нами. Я до сих пор не знаю, откуда оно взялось, может, сбежало вниз по холму или же пряталось на дереве. Оно выглядело как большая лохматая пума. В общем, Уилл нажал на тормоза, а существо находилось возле нас около секунды. Я думала, оно собиралось прыгнуть на капот, и я клянусь, я бы закричала, если бы это случилось. Но вместо этого оно обнажило зубы и зашипело, а затем…

— А затем? — Я подстегиваю к продолжению истории, потому что знаю, что должен сделать это.

— А потом оно скрылось от наших фар, встав на обе ноги, и вернулось в лес.

Я начинаю смеяться, и она бьет меня по руке.

— Я не очень хороший рассказчик, — заявляет она, сдерживая смех. — У Майка получается лучше.

— Да, он, вероятно, использует больше бранных слов и сумасшедших жестов.

— Кармел.

Я поворачиваюсь и вижу Майка, выплевывающего ее имя, словно выстрел липкой паутины, а по обе стороны от него находятся Чейз и Уилл. Странно, как просто звук чего-либо имени может возыметь такой эффект.

— Что смешного? — спрашивает Чейз. Он кладет сигарету на перила и возвращает окурок назад в пачку. Я шокирован, но впечатлен его эко-сознанием.

— Ничего, — отвечаю я. — Кармен вот уже двадцать минут рассказывает, как вы, ребята, в прошлом году встретили йети.

Майк улыбается. Существует что-то иное. Что-то из ряда вон выходящее, и я не думаю, что во всем был виноват алкоголь.

— История чертовски правдива, — отвечает он, и я замечаю отличительную его особенность в том, что он не относится ко мне дружелюбно. Вместо Кармел он смотрит на меня. Ни на одну секунду я не сомневаюсь в этом. Он ищет что-нибудь новенькое. Он желает это или еще хуже, старается покончить со мной. Я слушаю, как Майк рассказывает мне ту же историю, что и Кармел, приправляя ее многими бранными словами и жестами. Версии удивительно схожи, но я не уверен, подлинны ли они, или просто историю рассказывали энное количество раз. Когда закончился рассказ, Майк колеблется, выглядя потерянным.

— Так ты увлекаешься историями о призраках? — интересуется Уилл Розенберг, появляясь неожиданно передо мной.

— Обожаю, — отвечаю я, выпрямляясь. Влажный ветерок от воды дышит во всех направлениях, и моя черная футболка прилипает к телу, обдавая меня холодом. — По крайней мере, они не убивают кошкоподобных йети, переходя дорогу, и не беспокоятся о нападениях.

Уилл улыбается.

— Знаю. У такой истории есть кульминационный момент, «маленькая киска никогда никому не повредит». Я говорю им добавить ее в рассказ, но никто не слушает.

Я тоже улыбаюсь, хотя и слышу бормотание Кармел у моего плеча о том, как отвратительно все это. Ну, хорошо. Мне нравится Уилл Розенберг. Он на самом деле с мозгами. Конечно, он становится наиболее опасным парнем из трех остальных. Судя по тому, что Майк находится до сих пор здесь, я знаю, что он ждет Уилла, чтобы приступить к какому-то важному делу. Из чистого любопытства я решаю помочь ему.

— Кто-нибудь знает получше этих? — спрашиваю я.

— Несколько, — отзывается он. — Я слышал от Натали, что твоя мать в некотором роде ведьма, — Чейз перебивает, — Правда?

— Абсолютная. — я пожимаю плечами. — Она гадает, — сообщаю я Кармел.

— Она продает свечи и всякий хлам через интернет. Вы не поверите ребята, сколько денег она за это выручает.

— Круто, — говорит Кармел и улыбается. — Может, когда-нибудь она сможет погадать и мне.

— Боже, — восклицает Майк. — Так вот, что нужно нашему городку: другой треклятый чудила. Если твоя мать — ведьма, то кто тогда ты? Гарри Поттер?

— Майк, — вмешивается Кармел. — Не будь мудаком.

— Думаю, слишком много вопросов. — я говорю тихо, но Майк игнорирует меня и выпытывает у Кармел, почему она бродит вокруг такого урода как я. Очень лестно. Она начинает беспокоиться, как бы Майк не потерял контроль над собой, не попытался проломать деревянные перила и не скинуть меня в мелкую водичку. Я смотрю на край. В темноте я не могу точно определить его глубину, но не думаю, что там достаточно глубоко, чтобы смягчить падение, и я, вероятней всего, сломаю себе шею о скалу. Я пытаюсь собраться с мыслями и сохранять спокойствие, запустив руки в карманы. Точно также я надеюсь, что мой равнодушный вид сводит его с ума, потому что замечания, брошенные о моей матери и обо мне какой-то дрянью мальчика-всезнайки, взбесили меня. Если он скинет меня сейчас, я, наверное, прыгну, расползаясь на мокрых скалах, умру и буду наблюдать за ним без покоя, пока не съем его сердце.

— Майк, остынь, — говорит Уилл. — Если он хочет историю о призраках, он ее получит. Давайте расскажем ему о той, которая заставляет детей прятаться и дрожать на протяжении всей ночи.

— Это о ком? — спрашиваю я. Волосы покалывают на моем затылке.

— Об Анне Корлов. Об Анне, одетой в кровь.

Ее имя проступает сквозь темноту, как танцор. Услышать ее имя, произносимое другим голосом, за пределами своей собственной головы, заставляет меня вздрогнуть.

— Анна, одетая в кровь? Как Золушка, одетая в желтое?

Меня озаряет, и это их расстраивает. Они постараются изобразить ее страшной и ужасной, а это именно то, чего я хочу. Уилл смотрит на меня насмешливо, будто бы заинтересовавшись в том, почему я знаю те детские стишки.

— Анна Корлов умерла в возрасте шестнадцати лет, — через мгновение произносит он. — Ее горло было перерезано от уха до уха. Она шла на школьные танцы, когда это случилось. Ее тело нашли на следующий день, покрытое мухами, а белое платье заляпано кровью.

— Говорили, что причастен к этому был ее бойфренд, не так ли? — вносит свою лепту Чейз как идеальный слушатель-юнец.

— Возможно. — Уилл пожимает плечами. — После случившегося он покинул город через несколько месяцев спустя. Но все видели его на танцах той ночью. Он расспрашивал об Анне, полагая, что она только что стояла возле него.

— Но не имеет значения, каким образом она умерла. Или кто ее убил. Важно то, что она не осталась мертвой. Примерно через год после того, как ее нашли, она была замечена в собственном доме. Видите ли, дом продали после того, как мать Анны умерла от сердечного приступа шестью месяцами ранее. После этого, один рыбак с семьей купили его и переехали. Анна убила их всех. Разорвала в клочья. Она скинула их головы и руки в кучу у подножия лестницы, а тела повесила в подвале.

Я обвожу взглядом небольшую собравшуюся толпу и их бледные лица. Некоторые из них чувствуют неловкость, в том числе и Кармел. Но большинству из них просто любопытно посмотреть на мою реакцию. Я учащенно дышу, но уверен, что вопрос звучит скептически:

— Может, это был какой-то бродяга? Возможно, какому-то психопату посчастливилось пробраться в дом, пока рыбака не было дома?

— Все из-за того, что копы что-то скрывали. У них никогда не было арестов. Они едва справлялись с расследованиями. Они просто запечатали дом и сделали вид, что ничего не произошло. Так было легче всего. Люди, на самом деле, поскорее хотят забыть о таких происшествиях.

Я киваю. Это правда.

— Это и были слова, написанные кровью вдоль всей стены. Анна Талони. Дом Анны.

Майк усмехается.

— Кроме того, было не понятно, каким способом были разорваны трупы. Рыбак весил двести пятьдесят фунтов, чувак. Она вырвала ему руки и голову. Нужно быть атлетически сложенным как Скала, в меру высоким, находиться под воздействием адреналина, чтобы с легкостью скрутить двести-пятидесяти-фунтовую голову, мужик.

Я фыркаю, а троянец улыбается.

— Он не верит нам, — жалуется Чейз.

— Он просто испугался, — отвечает Майк.

— Заткнись, — рявкает Кармел и берет меня за руку. — Не обращай на них внимание. Они хотели наехать на тебя, как только уяснили, что мы можем подружиться. Смешно. Это полная фигня начальной школы, скажем, как «Кровавая Мэри», появляющаяся перед зеркалом на пижамных вечеринках.

Я хотел сказать, что ничего подобного, но не сделал этого. Вместо этого я успокаивающе пожимаю ей руку и возвращаюсь к ним с вопросом.

— Так где же находится этот дом?

И, конечно, они глазеют друг на друга, будто бы ожидали услышать подобный вопрос.

 

Глава 7

Мы покидаем водопад и возвращаемся назад в Тандер-Бей, двигаясь вдоль побережья под янтарными уличными фонарями и проносясь слишком быстро мимо размытых указателей дорожного движения. Чейз и Майк смеются через опущенные окна авто, рассказывая об Анне и окутывая ее легендой еще больше. Кровь в моих ушах шумит так сильно, что я забываю смотреть на уличные знаки и отслеживать дорогу. Я ловко обошел их с целью побыстрее покинуть вечеринку, а других убедил продолжать пить и наслаждаться Краем Света. На самом деле, Кармел замялась и по сути дела спросила «Эй, а что это там?» у Кэтти и Натали, прежде чем сесть в джип Уилла. Но теперь мы просто несемся навстречу летнему воздуху.

— Долгая дорога, — Уилл обращается ко мне, и я вспоминаю, что он был тем самым водителем на вечеринке Троубридж Фоллс в прошлом году. Он вызывает во мне любопытство; его статус «прямая передача» выглядит так, будто бы он тусуется с этими шишками, только чтобы вписаться в коллектив, но он слишком умен, и что-то в его поведении подсказывает мне, что он единственный, кто переставляет фигуры незаметно.

— Она находится у дороги. К северу.

— Что будем делать, когда доберемся? — интересуюсь я, а остальные смеются.

Уилл пожимает плечами.

— Пить пиво, бросать бутылки в дом. Я не знаю. Это имеет значение?

Нет. Я не убью сегодня Анну, не в присутствии этих людей. Я просто желаю оказаться там. Я хочу почувствовать ее за окном, наблюдающую, смущенно опускающую глаза при виде меня или отступающую вглубь дома. Если на чистоту, я чувствую, что Анна Корлов забралась в мою голову точно так же, как это делали другие призраки до нее. Я не знаю, почему это происходит. Есть только один призрак помимо нее, который оккупировал мои мысли также, вызвал смешанные чувства, и это тот, кто убил моего отца. Мы сейчас проезжаем возле озера, и я слышу, как Верхнее нашептывает мне при помощи волн обо всех мертвых делах, которые она скрывает под поверхностью, наблюдая за нами своими глубокими темными очами и по-рыбьи набитыми щеками. Они подождут. Уилл сворачивает на грунтовую дорогу, шины внедорожника начинают рычать и дальше накреняются. Когда я поднимаю глаза, то вижу дом, заброшенный в течение многих лет, и начинаю наклоняться, находясь так, в согнутом положении темной фигуры в темноте, некоторое время. Машина остановилась, и это могло означать лишь конец нашего путешествия, поэтому я вышел. Фары освещают дом, на котором видна отслаивающая серая краска, плоскую площадку, гнилые подмости, крыльцо, заросшее травой и сорняками. Заброшенная дорога выглядела длинной; как минимум, я нахожусь сейчас в ста метрах от входной двери.

— Уверен, что это он? — я слышу, как шепчет Чейз, но я знаю, что это так. Я могу судить по тому, как ветер шевелит мои волосы и одежду, и больше ничего. Дом находится под напряженным контролем, наблюдая за нами. Я делаю шаг вперед. Через несколько секунд их нерешительные шаги раздаются позади меня. По дороге они рассказали мне о том, что Анна убивает всякого, кто забирается в дом. Они рассказали о рыбаках, которые сбились с пути в поисках ночлега, поэтому остановились здесь, а затем их нашли выпотрошенными. Конечно, они не могли об этом знать, но это было правдой. За мной раздаются резкие звуки быстрых шагов.

— Это глупо, — рявкает Кармел. Ночь становится прохладней, и она набрасывает на себя серый кардиган поверх майки с бретельками. Ее руки засунуты в карманы юбки цвета хаки, а ее плечи сгорбленны.

— Нам следовало все-таки оставаться на вечеринке.

Никто не слушает. Все они просто жадно лакают пиво и разговаривают слишком громко, пытаясь скрыть за этим свое волнение. Я осторожными шагами продвигаюсь в сторону дома, мой взгляд переключается с окна на окно, опасаясь заметить движение, которого там не должно быть в принципе. Я пригнулся, так как пиво пролетает мимо моей головы и приземляется на землю, затем отскакивает к крыльцу.

— Анна! Эй, Анна! Выходи к нам и поиграй, ты, мертвая сучка!

Майк смеется, а Чейз подбрасывает ему еще пива. Даже в кромешной тьме я вижу, что выпивка вызывает краску на его лице. У него начинают шататься ноги. Я перескакиваю взглядом с них на дом. Как бы мне ни хотелось продолжать расследование, я собираюсь остановиться. Это не правильно. Теперь, когда они здесь, они боятся, смеются над ней, пытаясь превратить все в шутку. Дробить полные бутылки пива о свои головы — отличная идея, и, да, я чувствую фальшь в своем желании защищать то, что я пытаюсь уничтожить. Я смотрю мимо них на Кармел, переступающую с ноги на ногу и обнимающую себя от пронизывающего холода озера. Ее светлые волосы в серебряном свете луны кажутся дымчатыми, распрямляя нити паутины вокруг ее лица.

— Давайте, ребята, убираться отсюда. Кармел волнуется, и ничего там нет, кроме пауков и мышей.

Я поворачиваю назад, но Майк и Чейз хватают меня за руки. Я замечаю, что Уилл подходит к Кармел и тихо с ней разговаривает, наклоняясь и жестикулируя по направлению ожидаемой нас машины. Она качает головой и направляется к нам, но он ее удерживает.

— Мы ни в коем случае не уйдем отсюда, пока не заглянем внутрь, — говорит Майк. Он и Чейз поворачивают меня лицом к дому и ведут по дороге как преступника, которого сопровождает охрана, по оба плеча от меня.

— Чудесно.

Я не спорю, как должен был бы быть. Потому что я бы хотел оказаться ближе к нему. Лучше, чтобы их здесь не было, когда я сделаю это. Я подаю знак рукой Кармел, уверяя, что все в порядке, и отмахиваюсь от парней. Когда моя нога становится на покрытый плесенью дощатый настил, я почти ощущаю, как дом сужается, будто он вдыхает, пробуждаясь от долгого сна. Я поднимаюсь на последние две ступеньки и останавливаюсь один перед темно-серой дверью. Я бы хотел, чтобы у меня оказался фонарик или свеча. Я не могу сказать какого цвета дом. На расстоянии кажется, что он серый, отслаивание серой краски почти все опало на землю, но теперь, когда я нахожусь так близко к нему, он кажется прогнившим и черным. Что вовсе не возможно. Никто не красит дом в черный цвет. Высокие окна по обе стороны от двери покрыты грязью и пылью. Я подхожу к левому окну и тру ладонью по стеклу круговыми движениями. Внутри пусто за исключением нескольких разбросанных предметов мебели. Диван находится в центре, из чего следует, что это было гостиная, и покрыт белой простыней. Остатки люстры свисают с потолка. Несмотря на темноту, я легко вижу интерьер комнаты. Она пестрит серыми и голубыми оттенками, что, кажется, возникают из ниоткуда. Я замечаю что-то странное в свете, что не могу сразу разобрать, пока не осознаю, что это чья-то тень. Шепот заставляет меня вспомнить, что Майк и Чейз также здесь. Я начинаю болтать о том, что это то, чего я раньше никогда не видел, и мы могли бы, пожалуй, вернуться на вечеринку, но в отражении окна я вижу, что Майк держит в руках кусок сломанной доски, направленной на мой череп, с поднятыми руками над головой… и у меня возникает чувство, что я не буду разговаривать в течение достаточно долгого времени.

* * *

Я просыпаюсь от запаха пыли и ощущения, что большая часть моей головы наполнена осколками. Затем я моргаю. С каждый новым вдохом я выпускаю, периодически задерживая, облачко серой пыли, которая тут же оседает на неровную половицу. Переворачиваясь на спину, я понимаю, что голова невредима, зато мозг болит так сильно, что вынуждает меня закрыть глаза снова. Я не знаю, где я. Не помню, что я делал перед тем, как оказаться здесь. Все, о чем я могу думать в этот момент, это о том, что мой мозг ощущает, будто бы он плывет. Постепенно в голове всплывает изображение: один неандертальский ушлепок, размахивающий дощечкой. Кусочки головоломки начинают заполнять прорехи в моей памяти. Я снова моргаю от странного серого света.

Странный серый свет. Мои глаза расширяются. Я внутри дома. Встряхиваю головой, словно пес, роющий канаву для воды, и миллион вопросов вертится на языке. Как долго я был в отключке? В какой комнате я нахожусь? Как мне выбираться отсюда? И, конечно, самый главный вопрос: те засранцы оставили меня здесь одного? На мой последний вопрос быстро отозвался голос Майка.

— Видите, я же говорил, что не прикончил его.

Он постукивает пальцами по стеклу, поэтому я поворачиваюсь к окну, чтобы увидеть его расплывающееся в улыбке лицо. Он говорит какие-то глупости насчет того, будто бы я уже мертвец, и что на самом деле случается с такими парнями как я, если с ним связаться. Тогда я слышу голос Кармел, причитающий, что она собирается вызвать копов и интересуется, в порядке ли я.

— Кармел, — выкрикиваю я, пытаясь подняться на колени, — со мной все в порядке.

— Кас, — отзывается она, — эти шутки — я не знала о них, клянусь.

Я верю ей. Я чешу затылок. Мои пальцы нащупывают кровь. Вообще-то, много крови, но я не волнуюсь, а рана кровоточит, как вода из крана, намного больше, чем от простого пореза бумаги. Я опустил руку на пол, чтобы оттолкнуться, а кровь в это время смешивается с грязью, превращаясь в песчаную алую массу. Слишком рано поднялся. Голова кружится. Мне нужно лечь назад. Комната начинает кружиться перед глазами.

— Боже, глянь на него. Он опять лег. Вероятно, мы должны вывести его отсюда, парни. Он мог получить сотрясения мозга или что-то в этом роде.

— Я приложил его дощечкой; конечно, у него сотрясение мозга. Не будь идиотом.

Кто бы говорил, хотелось мне сказать. Все это выглядит слишком банально, слишком бессвязно. Почти что сон.

— Просто давайте оставим его здесь. Он сам найдет назад дорогу.

— Чувак, мы не можем. Посмотри на его голову: кровью залило весь пол.

Пока Майк и Чейз дискутируют по поводу того, присмотреть за мной или позволить мне умереть, я чувствую, как мое сознание медленно уплывает в темноту. Думаю, фактически это возможно. На самом деле, я уже был наказан жизнью — довольно немыслимо. Но потом я слышу голос Чейза, звучащий на 5 октав выше.

— Боже! Боже!

— Что случилось? — Майк кричит, при этом его голос кажется раздраженным и одновременно паническим.

— Лестница! Посмотрите на эту чертову лестницу!

Я заставляю глаза открыться и приподняться на дюйм или два. Сначала я не вижу ничего необычного. Лестница немного узкая, а перила сломаны не больше чем в трех местах. Но затем я смотрю пристальнее.

Это она. Анна вспыхивает и угасает, как изображение на экране компьютера, и, будучи неким черным фантомом, пытается вырваться из видео прямо к нам в реальность. Когда ее рука хватается за перила, она материализуется, а перила ноют и скрипят под ее давлением. Я мягко качаю головой, все еще оставаясь дезориентированным. Я знаю, кто она, знаю ее имя, но не могу понять, почему я здесь. Внезапно мне приходит в голову, что я в ловушке, и поэтому не знаю, что мне делать. Я слышу, как Майк и Чейз в панике повторяют молитвы, как они спорят о том, следует ли бежать или как-то вытащить меня из дома.

Анна скользит по лестнице прямо ко мне, шагов ее я не могу видеть. Ее ноги скользят сами по себе, будто бы каждая из них живет своей жизнью. Темные пурпурные вены пересекают ее бледную кожу лица. Волосы выглядят более или менее черными, и она движется по воздуху, как будто плывет по воде, извиваясь и раскачиваясь, словно тростинка на ветру. Это единственное, что выглядит в ней живым. На ней нет ран, впрочем, на остальных призраках тоже. Говорят, что ее горло было перерезано, а у этой девушки шея длинная и белоснежная. Но есть платье. Оно мокрое, красное и постоянно колышется. Она опускается рядом.

Я не понимаю, как оказался прижат спиной к стене, пока не почувствовал холодного давления на свои руки и плечи. Я не могу оторваться от ее глаз. Они выглядят как масляные капли. Невозможно сказать, куда она смотрит, но я не настолько глуп, чтобы надеяться, будто она не видит или не может видеть меня. Она внушает страх. Не гротескный, а потусторонний.

Мое сердце стучит в груди, а голова невыносимо раскалывается. Она советует мне прилечь. Она говорит, что я не могу выйти. Поэтому у меня нет сил бороться. Анна собирается убить меня, и я удивлен, обнаружив, что я предпочел бы быть похожей на нее, в платье из крови. Я бы предпочел стать жертвой ада, предоставляемого ею, чем оказаться где-нибудь в больнице из-за того, что кто-то ударил меня по голове куском толстой доски.

Она подступает ближе. Мои глаза медленно закрываются, но я слышу ее тихое передвижение в воздухе. Я слышу каждую густую каплю крови, стекающуюся на пол. Я открываю глаза. Она возвышается надо мной, богиня смерти, с черными губами и холодными руками.

— Анна.

Мой рот сжимается в слабой улыбке. Она смотрит на меня сверху вниз, на жалкое существо, прижатое к стене. Ее брови поднимаются вверх, когда она замирает. А затем, одним рывком головы, она смотрит на окно над моей головой. Прежде, чем я могу пошевелиться, ее руки стремительно поднимаются и пробивают стекло. Я слышу, как Чейз или Майк, или они оба кричат у меня над ухом. Вдалеке я слышу Кармел.

Анна вышвырнула Майка через окно, а затем потащила назад. Он визжит и громко рыдает, словно пойманное животное, трепыхаясь в ее захвате и пытаясь не смотреть ей в лицо. Его борьба, похоже, не беспокоит ее. Руки Анны неподвижны, словно мрамор.

— Отпусти меня, — произносит, заикаясь, он. — Отпусти меня, подруга, это была просто шутка! Это была просто шутка!

Она ставит его на ноги. Его лицо и руки кровоточат от порезов. Он делает шаг назад. А Анна обнажает зубы. Я слышу, как мой голос звучит из ниоткуда, прося, чтобы она остановилась, но у Майка не было времени закричать, потому что она засовывает руки ему в грудь и разрывает кожу и мышцы. Она расставляет руки в стороны, как будто ей преграждает путь закрытая дверь, и разрывает Майка Андовера напополам. Обе части падают на колени, дергаясь и извиваясь, словно оторванные части насекомых.

Крики Чейза доносятся издалека. Заводится машина. Я пробираюсь через кровавое месиво, некогда бывшее Майком, стараясь не смотреть на части его тела, которые все еще были соединены головой. Не хочу знать, жив ли он еще. Не хочу знать, наблюдает ли его вторая половина за первой.

Анна спокойно смотрит на труп. Затем она пронизывает меня долгим взглядом, прежде чем опять обратить внимание на Майка. Когда дверь распахивается, кажется, она не замечает этого, а затем меня тащат назад за плечи, подальше от этого дома и от крови, стуча ногами по ступенькам крыльца. Когда меня отпускают, то бьют неожиданно чем-то по голове, и я отключаюсь.

 

Глава 8

— Эй, парень, ты просыпаешься или как?

Я знаю этот голос и ненавижу его. Я распахиваю глаза и вижу лицо, нависшее надо мной.

— Ты заставил нас поволноваться немного. Вероятно, нам не следовало разрешать тебе так долго спать и следовало отвезти тебя в больницу, но мы не могли ни о чем таком думать в тот момент.

— Я в порядке, Томас.

Я вытягиваю руку и тру глаза, а затем собираю всю свою волю в кулак и сажусь, догадываясь, что мир перед глазами собирается поплыть и пошатнуться. Так или иначе, мне удалось переставить ноги на пол.

— Что случилось?

— Лучше ты мне скажи.

Он закуривает сигарету. Я хочу, чтобы он затушил ее. С его всклокоченными волосами и в очках он похож на двенадцатилетнего парня, который стащил пачку из кошелька матери.

— Что ты делал в доме Корлов?

— А что ты делал, шпионя за мной?

Я поворачиваюсь и принимаю от него стакан воды.

— То, о чем я тебе раньше говорил, — отвечает он. — Только я никогда не мог предположить, что тебе понадобится моя помощь. Никто не заходит в ее чертовый дом.

Его голубые глаза наблюдают за мной, будто бы я веду себя как законченный идиот.

— Ну, я не просто зашел туда и самостоятельно упал.

— Не думаю. Но я до сих пор не могу поверить, что они затащили тебя в дом и пытались прихлопнуть.

Я осматриваюсь. Не имею представления, сколько сейчас времени, потому что солнца не видно, а сам я нахожусь в каком-то антикварном магазине. Он загроможден большим количеством интересных вещей, не грудами старья, которые можно иногда наблюдать в семенных магазинах. Тем не менее, здесь пахнет стариками. Я сижу на старом пыльном диване, облокотившись на спинку, с подушкой, успевшей пропитаться моей засохшей кровью. По крайней мере, я надеюсь, что это моя кровь. Надеюсь, я не спал на какой-то подстилке, сполна пропитанной гепатитом.

Я смотрю на Томаса. Он выглядит сумасшедшим. Он ненавидит Троянскую Армию; без сомнения они к нему придирались еще с детского сада. Тощий неуклюжий парень вроде него, считающий себя медиумом и зависающий в пыльном сувенирном магазине, вероятно, был их любимой мишенью для игр, что-то вроде засунуть голову в унитаз или натянуть на его голову трусы. Но они были безвредными шутниками. Не думаю, что они на самом деле собирались меня убить. Они просто меня разыгрывали, ведь сами не верят в истории. А теперь один из них мертв.

— Дерьмо, — говорю я вслух. Никто не знает, что теперь случилось с Анной. Майк Андовер пал жертвой либо ее обычного мимолетного импульса, либо из-за того, что предпринял попытку убежать. Он был спортсменом, тусовщиком, и Чейз все видел. А теперь я только надеюсь, что он был слишком напуган, чтобы не обратиться к копам.

В любом случае, ни один из копов не остановит Анну. Если они сунутся в ее дом, станет только больше трупов. Может быть, она не покажется им. И, кроме того, Анна моя. На секунду в моей памяти всплывает ее образ: угрожающая, бледная, со стекающими каплями крови. Но моя пострадавшая голова не может больше удерживать ее. Я смотрю на Томаса, все еще нервно курящего.

— Спасибо, что вытащил меня, — роняю я, на что он кивает в ответ.

— Я не хотел, — продолжает он, — то есть, я хотел, но, заметив, как Майк лежит в кровавом месиве, не очень обрадовался. — он делает затяжку. — Боже, не могу поверить, что он мертв. Что она убила его.

— Почему нет? Ты же поверил в нее.

— Знаю. Но я, на самом деле, никогда ее не видел. Никто не может видеть Анну. Потому что если ты ее увидишь …

— Тебе не жить, если расскажешь кому-то об этом, — уныло заканчиваю я.

Я поворачиваю голову на звук шагов, раздающихся от скрипа половиц. Заходит старик с седой бородой, которая в конце переходит в небольшую косичку. На нем изрядно поношенная футболка Грэйтфул Дэд и кожаный жилет. На предплечьях видны странные татуировки — ничего из того, что я одобряю.

— Ты, черт возьми, везунчик. Должен сказать, что ожидал большего от профессионального убийцы призраков.

Я ловлю мешочек со льдом, опускающийся мне на голову не без его участия. Он растягивает улыбку на лице, рассматривая меня через проволочные очки.

— Ты тот, кто предупредил Дейзи. Я узнал это мгновенно. — я думал, что это был старина Томас. Улыбка — мой единственный ответ. И этого достаточно.

Томас прочищает горло:

— Это мой дед, Морфан Старлин Сабин.

Я улыбаюсь.

— Почему вы, готы, называете всегда себя странными именами?

— Сильные слова, прозвучавшие от какого-то прохожего, привлекают внимание, Тесей Касио.

Он сообразительный старый чувак, располагающий к себе, и с голосом, который можно услышать из телепередачи, рекламирующей на черно-белом фоне спагетти. Я не пугаюсь, что он знает, кто я. На самом деле, я почти свыкся с этим. Я счастлив встретить другого члена своеобразного подполья, где люди знают о моей истинной работе, знают мою репутацию и репутацию моего отца. Я не супергерой. Мне нужны люди, которые укажут мне правильное направление. Я нуждаюсь в тех, кто знает, кто я на самом деле. Но не во многих. Я не знаю, почему Томас не сказал мне большего, когда увидел меня возле кладбища. Он должен был показать себя таким чертовски загадочным.

— Как твоя голова? — спрашивает Томас.

— Может быть, это ты мне скажешь, медиум?

Он пожимает плечами.

— Я уже говорил тебе, что я не медиум. Мой дед сказал мне, что ты придешь, а я должен присматривать за тобой. Я могу только иногда читать мысли. Сегодня уж точно не твои. Может, во всем виновато сотрясение мозга. Может, я больше ни в чем не нуждаюсь. Это приходит и уходит.

— Хорошо. Потому что ты, чертов читатель мыслей, вызываешь у меня дрожь. — я перевожу взгляд на Морфана. — Итак, зачем Вы послали за мной? И почему не предупредили, что Дейзи назначил встречу, когда я здесь оказался, и вместо этого за мной послали Мэнтока Забирающего Разум?

Я поворачиваюсь к Томасу и сразу проклинаю себя за то, что пытаюсь казаться умником. Моя голова недостаточно оправилась, чтобы еще и умничать.

— Я хотел, чтобы ты оказался здесь как можно скорей, — объясняет он, пожимая плечами. — Я знал Дейзи, а он знал тебя лично. Он сказал, что тебя лучше не беспокоить. Но я все же продолжал следить. Убийца призраков или нет, но ты все еще ребенок.

— Ладно, — говорю я. — Но в чем спешка? Не находилась ли здесь Анна десятилетиями?

Морфан опирается на стеклянный прилавок и качает головой.

— Анна меняется. В эти дни она намного злее. Я связан с мертвыми — в любом случае, больше, чем вы. Я вижу их, чувствую и думаю о том, чего они желают. Это было так, пока …

Он пожимает плечами. Что-то есть в этой истории. Но это, вероятнее всего, его лучший рассказ, и он не хочет так рано расставаться с ним.

Он потирает висок.

— Я чувствую, когда она убивает. Каждый раз какой-то несчастный натыкается на ее дом. Раньше, когда это происходило, я чувствовал зуд между лопаток. А сейчас мои внутренности отдаются болью. Если бы все было как раньше, она бы даже не показалась вам. Она уже давно мертва и не дура, знает разницу между легкой добычей и проверенными ценными детьми. Но она становится неаккуратной. Она разрешает узнавать о себе из новостей информацию, помещенную на первой полосе. Мы оба знаем, что некоторые вещи лучше держать в секрете.

Он садится в кресло с подголовником и хлопает рукой по колену. Я слышу, как стучат когти собаки по паркету, и довольно скоро толстый черный лабрадор с посеревшим носом кладет голову на колени хозяина. Я подумываю вернуться к событиям той ночи. Не было ничего, чтобы я от нее ожидал, хотя теперь, когда увидел ее, я с трудом вспоминаю, на что собственно надеялся. Может, я предполагал, что она будет выглядеть печальной, как испуганная девушка, убившая из страха или сострадания. Я думал, что она спустится вниз по ступенькам в белом платье с темным пятном на воротнике. Думал, что у нее будут две улыбки, одна на лице, а вторая — на шее, мокрой и красной. Мне казалось, она спросит, почему я в ее доме, а потом набросится на меня своими срезанными маленькими зубками. Вместо этого, я увидел призрака с бушующей силой, черными глазами и бледными руками, не мертвого человека как такового, а мертвую богиню. Персефона вернулась из Ада или Гекат наполовину разрушился. От этой мысли я немного вздрагиваю и выбираю как вариант свалить всю вину на потерю крови.

— А что ты собираешься теперь делать? — интересуется Морфан.

Я опускаю взгляд на тающий мешочек льда с розовым оттенком моей регидратированной крови. Пункт номер один: идти домой и принять душ и постараться удержать мать от бесконтрольного использования в большом количестве масла розмарина. Затем вернуться в школу и разорвать связь между Кармел и Троянской Армией. Они, вероятно, не заметили, как Томас вытащил меня из дому; видимо, они думают, что я мертв, и организуют драматическое собрание, на котором будет рассматриваться вопрос обо мне и Майке, и как все это им в дальнейшем объяснить. Без сомнения, Уилл внесет много предложений. После этого я вернусь в дом. Потому что я видел, как Анна убивала. Я должен остановить ее.

* * *

Мне повезло с матерью. Ее не было дома, когда я вернулся, на кухонном столе лежала записка, в которой сообщалось, что обед в пакете в холодильнике. Она не нарисовала в конце записки сердечка или что-то в этом роде, поэтому догадываюсь, что она раздражена тем фактом, что меня не было целую ночь, и к тому же я не позвонил ей. Позже я что-нибудь придумаю, как сказать ей о том, что лежал окровавленный и без сознания. Зато не повезло мне с Томасом, который подвез меня домой, а затем последовал к самому крыльцу. Когда я выхожу из душа, голова все еще пульсирует так, будто мое сердце сменило местожительство и переехало за глазные яблоки, а Томас тем временем уже сидит на кухонном табурете, переглядываясь с Тибальтом.

— Это необычный кот, — говорит он сквозь зубы. Он смотрит, не мигая, в зеленые глаза Тибальта — зеленые глаза, которые мерцают взглядом в мою сторону, и, кажется, говорят «этот подросток — шишка». Его кончик хвоста дергается, будто рыболовная наживка.

— Конечно же, нет. — я роюсь в шкафчике в поисках аспирина, такую привычку я взял после прочтения Стивена Кинга «Сияющий». — Он кот ведьмы.

Томас разрывает зрительный контакт с котом и смотрит на меня. Он знает, когда над ним смеются. Я улыбаюсь и бросаю ему банку содовой. Он открывает ее, находясь слишком близко к Тибальту, поэтому тот шипит и спрыгивает со стола, раздраженно ворчит и проходит мимо меня. Я тянусь вниз почесать себе спину, а кот тем временем бьет меня хвостом, как бы показывая свое желание немедленного ухода сей нечесаной личности.

— Что ты собираешься делать с Майком? — глаза Тома расширены и сосредоточены на кромке кока-колы.

— Устранять ошибки, — отвечаю я, потому что это все, что я могу сделать. У меня было бы больше возможностей, не проваляйся бы я без сознания прошлую ночь, но дело сделано. Мне нужно найти Кармел. Нужно поговорить с Уиллом. Мне нужно закрыть им рты обоим.

— Итак, вероятно, тебе придется отправиться со мной в школу. — он поднимает брови от удивления, предполагая, что я перестал пытаться его угробить. — А что ты ожидал? — спрашиваю я. — Ты теперь в этом деле. Ты хотел вляпаться в это, ну, что ж, поздравляю. Нет времени на долгие размышления.

Томас сглатывает. К его чести, он молчит.

* * *

Когда мы приехали в школу, коридор пуст. На секунду у меня пролетает мысль, что мы ошиблись зданием, мы зажаты в тиски, что за каждой дверью слышится заупокойная молитва для Майка при зажженных свечах. Затем я осознаю себя идиотом. Коридоры пусты, потому что мы пришли во время третьего урока.

Мы останавливаемся возле шкафчиков и уклоняемся от вопросов факультативного отделения. Я не собираюсь идти в класс. Мы рассчитываем дождаться ланча, находясь возле шкафчика Кармел в надежде, что она окажется здесь, не бледная, не больная и не находящаяся в постели. Но даже если так, Томас знает, где она живет. Мы можем пойти к ней чуть позже. Если удача на моей стороне, то она еще не разговаривала с родителями.

Когда звенит звонок, для меня это равносильно встряске. Он не помогает моей головной боли, но я тяжело моргаю и смотрю через толпу, бесконечный поток одинаково одетых учеников, шагающих по коридорам. Я вздыхаю с облегчением, когда вижу Кармел. Она выглядит немного бледной, будто бы плакала или ее бросили, но зато все еще хорошо одета, с книгами в руках. Не слишком потрепанная.

Одна из брюнеток с прошлой ночи — я не знаю, которая из них, но я буду называть ее Натали — подскакивает и начинает болтать не понятно о чем. Реакция Кармел достойна премии Оскара: вскидывает голову и внимательно смотрит, закатывает глаза и улыбается, все так просто и натурально. Тогда она рассказывает что-то отвлекающее, а Натали поворачивается и отскакивает в сторону. Маска Кармел снова сползает.

Она находится меньше чем в десяти фунтах от своего шкафчика, и когда она, наконец, поднимает глаза, то замечает меня, стоящего перед ней. Глаза Кармел расширяются. Перед тем, как оглянуться и подойти ближе, она громко поизносит мое имя, будто бы желая, чтобы ее кто-нибудь услышал.

— Ты…жив. — в том, как она комкает фразу, говорит о том, насколько она себя странно чувствует, чтобы сказать что-либо еще. Ее глаза пробегают по мне сверху вниз, будто бы я прячу сочившиеся раны, кровь или сломанную кость. — Как?

Я киваю Томасу, который прячется справа за моим плечом.

— Томас вытащил меня.

Кармел устремляет на него взгляд и улыбается. Она больше ничего не говорит. Она не обнимает меня, хотя я рассчитывал на другую реакцию. Дело в том, что она не пытается понравиться мне по какой-то причине.

— Где Уилл? Чейз? — интересуюсь я. Я не спрашиваю, знает ли кто-нибудь еще об этом. Это очевидно по поведению учащихся, они ходят, разговаривают как обычно, ничего не делая. Но нам все еще нужно уладить некоторые вопросы. Расставить все точки над «и».

— Не знаю. Я не видела их с ланча. Я не уверена, на скольких уроках они будут.

Она опускает взгляд. У нее возникает желание поговорить о Майке. Хотя выразить словами то, что она чувствует, что она сожалеет, сложно, или что на самом деле с ним не так все плохо, и он не заслуживает того, что с ним случилось. Она закусывает губу.

— Мы должны с ними поговорить. Все вместе. Найдем их во время обеда и скажем, что я жив. Где мы встретимся?

Она не отвечает сразу, а беспокойно оглядывается. Давай, Кармел, не разочаровывай меня.

— Я приведу их на футбольное поле. Там никого не будет.

Я киваю, и она быстро уходит, еще раз оглядываясь назад и убеждаясь, что я все еще здесь, что я настоящий, и она не сошла с ума. Я замечаю, что Томас смотрит ей в след, как очень грустный верный ей пес.

— Чувак, — говорю я, направляясь в сторону тренажерного зала, чтобы через него пройти и выйти к футбольному полю. — Сейчас не время.

Позади себя я слышу, как он бормочет, что время есть всегда. Я позволяю себе ухмыльнуться за минуту до того момента, пока не посажу Уилла и Чейза на короткий поводок.

 

Глава 9

Когда Уилл и Чейз пришли к назначенному месту, мы с Томасом кемарили на трибунах, уставившись на небо. На дворе солнечно, мягко и тепло. Матушка-природа не оплакивает Майка Андовера. На мою пульсирующую голову проливается нежный луч света.

— Боже, — говорит один из них, а затем за этим следует энное количество бранных слов, которые лучше не вспоминать. Тирада заканчивается словами: — Он действительно жив.

— Не за что, мудаки.

Я приподнимаюсь. Томас привстает тоже, но при этом сутулясь. Эти сопляки обращались с ним грубо слишком много раз.

— Эй, — рявкает Уилл. — Мы ничего с тобой не делали такого, понятно?

— Держи свой гребаный рот на замке, — добавляет Чейз, указывая пальцем на меня. На минуту я не знаю, что ответить. Я не думал, что они придут сюда только для того, чтобы заставить меня молчать. Я отчищаю джинсы на коленях. На них видна пыль, когда я прислонялся к нижней части трибуны.

— Вы, ребята, не пытались причинить мне вред, — честно отвечаю я. — Вы затащили меня в дом, только чтобы хорошенько напугать. Вы не знали, что вашего друга выпотрошат и превратят в куски мяса.

Это было жестоко. Я признаю это. Чейз становится бледным. Майк был последний, кто умел переглядываться. На секунду я смягчаюсь, но потом моя пульсирующая голова напоминает мне, что они пытались меня убить. Находясь возле них чуть ниже, Кармел обнимает себя и смотрит в сторону. Вероятно, мне не следовало быть таким агрессивным. Но что, если она водит меня за нос? Конечно, я должен это учитывать. И я не рад, что случилось с Майком. Я никогда не позволил бы этому случиться, если бы они не опустили мне доску на голову.

— Что мы должны сказать народу о Майке? — спрашивает Кармел. — Посыплются вопросы. Все видели, как он покидал вечеринку вместе с нами.

— Мы не можем сказать им правду, — отвечает печально Уилл.

— Какую правду? — спрашивает Кармел. — Что случилось в том доме? Неужели я должна поверить, что Майка убил призрак? Кас…?

Я спокойно встречаюсь с ней глазами.

— Я видел ее.

— И я тоже, — добавляет Чейз, выглядя так, будто бы сказал ерунду.

Кармел качает головой.

— Она не настоящая. Ведь Кас же жив. А значит Майк — тоже. Это просто злой розыгрыш, в котором вы все принимали участие, чтобы отомстить мне за то, что я порвала с ним.

— Не будь такой одержимой, — говорит Уилл. — Я видел, как ее руки вытянулись через окно. А потом она затащила его внутрь. Я слышал чей-то крик. А затем я увидел, как Майка расчленили надвое. Он переводит взгляд на меня. — И что это было? Что живет в этом доме?

— Это был вампир, мужик, — неуверенно проговаривает Чейз.

Идиот. Я полностью его игнорирую.

— Ничего не живет в том доме. Майка убила Анна Корлов.

— Ни в коем случае, мужик, ни в коем случае, — в нарастающей панике говорит Чейз, но у меня нет времени успокаивать его. К счастью, Уилл говорит ему умолкнуть.

— Мы скажем копам, что выезжали на некоторое время. Затем Майк сошел с ума из-за разрыва с Кармел и из-за Касса, пытающегося с ней подружиться, сел в грузовик и укатил. Никто из нас не мог остановить его. Он сказал, что поедет домой, так как это было недалеко от вечеринки, поэтому мы все успокоились. Когда он не появился сегодня в школе, мы подумали, что он с похмелья решил остаться дома.

Уилл сжимает челюсть. Он может рассуждать стоически, даже когда не замечает этого.

— Нам придется молчать несколько дней или недель о поисковой группе. Они зададут нам несколько вопросов. А затем копы сдадутся.

Уилл смотрит на меня. Не имеет значения, какой Майк был шишкой, он был просто его другом, и теперь Уилл Розенберг пытается от меня отмахнуться. Если бы здесь и сейчас не было зрителей, он бы все равно попытался — три или более раз сжать ступни ног. И, может быть, он прав. Может, это моя вина. Я должен был найти другой способ встретиться с Анной. Но к черту все это. Майк Андовер ударил меня по затылку доской, бросил в заброшенный дом, и все потому, что я разговаривал с его экс-подружкой. Он не заслужил того, что с ним приключилось, но, по крайней мере, его ударили по яйцам.

Чейз держит свою голову в руках, разговаривая сам с собой о том, что испортил все и какой кошмар врать полиции. Это легче для него, так как он, таким образом, фокусируется не на сверхъестественных аспектах проблемы. Это проще для большинства людей. Вот почему тайна Анны до сих пор остается в секрете.

Уилл толкает его в плечо.

— Что нам с ней делать? — интересуется он. На минуту я подумал, что он говорит о Кармел.

— Ты ничего не сможешь с ней сделать, — впервые с того времени, как очутился здесь со мной, отвечает Томас. — Она в другой весовой категории.

— Она убила моего лучшего друга, — шипит Уилл. — И что я должен делать с этим? Сложить руки?

— Да, — отвечает Томас, пожимает плечами и криво усмехается, будто бы тот собирается заехать ему кулаком в лицо.

— Тогда мы должны сделать хоть что-то. Я смотрю на Кармел, в ее расширенных глазах плещется печаль, а ее светлые локоны закрывают их в виде прядей. Вероятно, как эмо она никогда не будет выглядеть.

— Если она настоящая, — продолжает Кармел, — тогда мы должны попытаться. Мы не можем ей просто позволить убивать людей.

— Мы не позволим, — Томас утешительно обращается к ней. Я хочу сбросить его с трибун. Он что, не слышал мое а-ля «сейчас не время»?

— Послушайте, — говорю я. — Мы не собираемся садиться в зеленый фургон и выманивать ее с помощью Гарлема Глобтроттерса. Все, кто возвращаются туда, умирают, и если вы не хотите, чтобы в конечном итоге потерпели поражение и не валялись на полу в своих собственных кишках, то будете держаться от этого подальше.

Я не хочу вести себя с ними грубо, но сейчас чрезвычайная обстановка. Тот, кого я впутал в это дело, теперь мертв, и, похоже, эти новички хотят присоединиться к нему. Теперь, я не знаю, как мне удалось вляпаться во всё это. Я так быстро все испортил.

— Я собираюсь вернуться, — произносит Уилл. — Я все же должен что-то сделать.

— Я иду с тобой, — добавляет Кармел и смотрит на меня так, будто бы демонстрируя «попробуй меня только остановить». Она, очевидно, забыла, как я смотрел в мертвое лицо с темными прожилками меньше чем двадцать четыре часа назад. Я не впечатлен ее шаблону а-ля «крепкий орешек».

— Ни один из вас никуда не пойдет, — говорю я, но затем удивляюсь сам себе. — Не подготовившись, как следует. — я смотрю на Томаса, чей рот потихоньку открывается. — У Томаса есть дед. Старый спиритуалист. Морфан Старлин. Он знает все об Анне. Мы сначала должны с ним поговорить, если решили взяться за это дело.

Я касаюсь Томаса за плечо, а он тем временем пытается вернуть лицу прежнее выражение.

— Как ее можно уничтожить? — интересуется Чейз. — Колом в сердце?

Я хочу напомнить им еще раз, что Анна не вампир, но жду, когда он предложит серебряные пули, пока я его точно не спихнул с трибуны.

— Не будь глупым, — глумится Томас. — Она уже мертва. Вы не сможете ее убить. Вы должны изгнать ее или что-то в этом роде. Мой дед проделывал это раз или два. Нужно читать длиннющее заклинание, а также захватить с собой свечи, травы и т. п.

Томас и я разделяем взгляды. Малыш действительно пригодится снова.

— Я могу отвести вас к нему. Сегодня ночью, если вы не возражаете.

Уилл сморит на Томаса, а затем на меня, а потом снова на Томаса. Чейз выглядит так, будто бы он не претендует на то, чтобы быть такой бараньей башкой все время, но, независимо от этого, он знает свое место. А Кармел просто наблюдает за мной.

— Хорошо, — в конце концов, произносит Уилл. — Встретимся после школы.

— Не могу, — внезапно отвечаю я. — Нужно помочь матери. Я подойду в магазин чуть позже.

Все они неуклюже спускаются вниз по трибунам, которые являются единственным способом покинуть это место. Томас улыбается, когда они уходят.

— Неплохо, да? — он ухмыляется. — Кто говорит, что я не медиум?

— Наверное, женская интуиция, — отвечаю я. — Просто убедитесь с Морфаном дать им достаточно убедительных аргументов, чтобы выкинуть эту сумасбродную затею из их голов.

— Где ты будешь? — спрашивает он, но я не отвечаю. Он знает, куда я отправлюсь. Я собираюсь побыть с Анной.

 

Глава 10

Я снова смотрю на дом Анны. Разумная часть моего сознания подсказывает мне, что это просто дом. То, что находится внутри, делает его еще более ужасающим, более опасным, зато он не может просто наклониться ко мне и взять в плен с помощью разросшихся сорняков. Хотя, даже не имея хорошей реакции, он все равно меня проглотит. Так выглядит все на самом деле.

Позади себя слышу шипение. Я поворачиваюсь. Тибальт выглядывает с внутренней стороны двери маминой машины, глядя через окно.

— Это не ложь, котяра, — говорю я. Не знаю, почему мама принесла его с собой. Он же не собирался помогать. Когда речь заходит о его полезности, он больше похож на детектор, нежели на охотничью собаку. Но когда я пришел домой после школы, то рассказал матери о том, где я был, и что со мной случилось (после вечеринки меня почти грохнули, а одного моего одноклассника расчленили надвое). Должно быть, она догадалась, что это не вся история, потому что на моем лбу было нанесено толстым слоем свежее розмариновое масло, поэтому вынудила меня взять кота с собой. Иногда я думаю, что у нее нет ни малейшего представления о том, что я делаю.

Она многое не говорила. Она всегда на чеку, чтобы в один прекрасный момент просто остановить меня. Чтобы удержать от опасности, так как убивают людей. Но будет убито еще больше, если я не стану выполнять свою работу. Это дело основал мой отец. Это то, для чего я родился, это мое наследство, и это единственная причина, почему она до сих пор молчит. Мама верила в него. У нее был долг вплоть до того дня, когда он был убит. Убит тем, кого он считал обычным призраком среди длинного ряда таких же.

Я вытаскиваю нож из рюкзака и очищаю. Мой отец однажды покинул дом в полдень с ножом в руках, то же случилось, когда родился я. После этого он никогда не возвращался. Что-то хорошее я взял от него. Полиция пришла днем позже, после того, как моя мать подала заявление о его пропаже. Тогда они и сказали, что мой отец мертв. Я затаился в тени, пока они задавали вопросы моей матери, и в конечном итоге детектив раскрыл свои секреты: что тело моего отца было покрыто укусами; что некоторых его частей не хватало вовсе. В течение многих месяцев ужасная смерть моего отца терзала мои мысли. Я представлял ее по-всякому. Я жил этим. Я написал слово на бумаге черной ручкой и красным карандашом, приляпал плановые цифры и восковую кровь. Мать пыталась исцелить меня, постоянно пела и оставляла свет включенным, стараясь защитить меня от темноты. Но видения и кошмары не покинули меня до тех пор, пока я не взял в руки нож.

Конечно, они не нашли убийцу моего отца. Потому что убийцей был уже мертвый. Так что я знаю, что это значит. Наблюдая сейчас за домом Анны, я не боюсь, потому что она не моя конечная остановка. Я еще собираюсь навестить место, где умер мой отец, и разрезать рот призрака за то, что он съел когда-то. Я делаю два глубоких вдоха. Мой нож со мной; нет необходимости отговариваться. Я знаю, что она там, точно также она знает, что я здесь. Я чувствую, как она наблюдает за мной. Кот следит за мной своими светящимися глазами через окно, пока я направляюсь по вытоптанной дорожке к входной двери.

Не думаю, что когда-либо было так тихо, как сегодня. Ни ветра, ни жуков, ничего. Под моей обувью раздается громкий звук гравия. Бессмысленно пытаться скрыться. Это как если первым проснуться утром, когда каждый шаг раздается эхом в виде сирены, и пытаться вести себя тихо. Я хочу перепрыгнуть через ступеньки. Хочу выломать доску, вытащить и долбить ею об дверь. Но мой поступок выглядел бы глупым, и, кроме того, я в этом просто не нуждался. Потому что дверь уже открыта.

Жуткий светло-серый свет просачивается сам по себе, без попадания лучей в дом. Будто бы что-то тает в плотном воздухе, сверкает сквозь туман. Я напрягаю слух, но ничего не слышу; на расстоянии я чувствую низкий гул поезда, затем раздается будоражащий писк, и я плотнее сжимаю свой атаме. Я захожу в дом и закрываю за собой дверь. Я не даю возможность призраку захлопнуть ее, как это показывают в дешевых малобюджетных фильмах. В фойе пусто, на лестнице никого. На потолке разрушенной люстры висит скелет, дальше стоит стол, покрытый толстым слоем пыли, которого, я могу поклясться, не было прошлой ночью. Что-то не так с этим домом. Помимо присутствия, которое, очевидно, преследует его.

— Анна, — говорю я, и мой голос наполняет воздух. Дом проглатывает его тут же, не издав даже эха. Я смотрю влево. Место, где умер Майк Андовер, пусто, за исключением нескольких темных масленичных пятен. Я не представляю, что Анна сделала с телом, и, если честно, не хочу об этом думать. Ничего не происходит, и я не в настроении ждать. Точно так же я не хочу видеть ее на лестнице. Преимущество в том, что она слишком сильна, сравнить ее можно только с богами викингов. Я продвигаюсь вглубь дома, переступаю через разбросанную и покрытую пылью мебель. Неожиданно мне приходит на ум, что она сидит где-то в засаде, что крупнокусковой диван вовсе не он, а мертвая девочка, покрытая венами. Только я собрался прорезать его атаме, когда слышу тихое перемещение за своей спиной. Я поворачиваюсь.

— Боже.

— Прошло уже три дня? — спрашивает меня призрак Майка Андовера. Он стоит возле окна, где его разорвали в клочья. Он цел. Я пытаюсь улыбнуться. Кажется, смерть сделала его остроумнее. Но подсознанием я понимаю, что смотрю не на Майка Андовера. Это просто пятно на земле, которое оставила Анна, восставшее для того, чтобы ходить и говорить. Но только в том случае, если это не…

— Мне очень жаль. За то, что случилось с тобой. Я не мог предположить, что так выйдет.

Майк поднимает голову.

— Ты никогда не мог предположить или всегда предполагаешь. В любом случае.

Он улыбается. Я не знаю, пытается ли он казаться дружелюбным или ведет себя иронично, но это определенно выглядит жутко. Особенно, когда он внезапно останавливается.

— Этот дом неправильный. Как только мы оказываемся здесь, остаемся навсегда. Тебе не следует сюда возвращаться.

— У меня здесь работа, — отвечаю.

Я пытаюсь игнорировать тот факт, что он никогда отсюда не выберется. Это слишком страшно и несправедливо.

— То же дело, что и у меня? — рычит он.

Перед тем как ответить, он разрывается на две части, воспроизводя точную копию своей смерти. Я спотыкаюсь, и мои колени натыкаются на стол или что-то в этом роде. Для меня оказалось шоком увидеть Майка, распавшегося на части, поэтому он полностью отвлекает меня от мебели. Я повторяю себе, что это просто дешевый трюк и что я видел похуже. Я пытаюсь выровнять дыхание. Затем с пола я слышу опять голос Майка.

— Эй, Кас!

Мои глаза обследуют кучу, выискивая в ней лицо Майка, которое постоянно вращается и все еще привязано к правой стороне его тела. Это сторона, где находится позвоночник. Я с трудом проглатываю и продолжаю смотреть на открытые позвонки. Глаза Майка смотрят на меня.

— Больно всего лишь минуту, — говорит он, а затем медленно погружается в пол, словно масло впитывается в полотенце. Его глаза открыты, когда он исчезает. Он продолжает глазеть на меня и после. Я действительно мог бы прожить без этого трюка. Пока я продолжаю наблюдать за темным пятном на полу, я понимаю, что затаил дыхание. Мне действительно интересно, скольких людей Анна убила в этом доме. Разве они все еще здесь, их оболочки, и может ли она двигать ими, словно марионетками, шаркающими ко мне навстречу.

Все под контролем.

Нет времени для паники. Сейчас самое время вытащить нож, но я слишком поздно понимаю, что кто-то находится позади меня. За моим плечом ниспадает черный волос, два или три чернильных завитка опускаются и манят к себе ближе. Меня штопорит, и я стараюсь вдохнуть немного воздуха, на половину желая, чтобы ее здесь не было, чтобы она исчезла в одно мгновение. Но этого не происходит. Теперь она парит передо мною, не касаясь пола. Мы секунду колеблемся и рассматриваем друг друга, мои карие глаза смотрят прямо в ее маслянистые. Если бы она стояла, то была бы где-то около пяти футов семи дюймов роста, но так как она парит в воздухе в шести дюймах от пола, я должен смотреть на нее с закинутой головой. Мое дыхание отдается шумом в голове. Звук ее капающего платья слишком мягкий, будто бы оно тихонько стекает на пол. В кого она превратилась, когда умерла? Какой силой она обладает, кроме злобы, что позволила стать ей больше чем призраком, стать демоном мести?

Длина моего лезвия срезает кончик ее локона. Он падает на пол, и она наблюдает, как он погружается в половицу точно так же, как до этого проделывал Майк. Что-то пробегает у нее на лице, то ли жестокость, то ли грусть, а затем она переводит взгляд на меня и скалит зубы.

— Почему ты вернулся? — спрашивает она.

Я глотаю. Не знаю, что ответить. Я непроизвольно делаю задний ход, даже если приказал себе не делать этого.

— Я дала тебе жизнь, преподнесла в подарок.

Голос, исходящий из ее уст, кажется глубоким и ужасным. Это звук голоса без дыхания. Я слышу финский акцент.

— Думаешь, это было легко? Ты хочешь умереть?

Во втором вопросе я слышу голос, полный надежды, хотя взгляд остается острым, проницательным. Затем она опускает голову и смотрит на нож, при этом голова ее неестественно подергивается. На лице расползается гримаса, словно рябь по воде. Воздух вокруг меня колышется, и богиня исчезает. Вместо нее теперь я вижу бледную девушку с длинными темными волосами. Она твердо стоит на земле. Я смотрю на нее сверху вниз.

— Как тебя зовут? — спрашивает она и, когда я не отвечаю, продолжает: — Ты знаешь мое имя. Я спасла тебе жизнь. Разве это не справедливо?

— Меня зовут Тесей Кассио, — я слышу свой хриплый голос, хотя, думаю, выглядит все это как глупый дешевый трюк. Если она думает, что я не убью эту оболочку, она ошибается. Каламбура не будет. Но я позволю ей и дальше маскироваться под этой личиной. На маске, которую она одела, я вижу задумчивое приятное лицо с фиолетовыми глазами. Одета она в старомодное белое платье.

— Тесей Кассио, — повторяет она.

— Тесей Кассио Лоувуд, — отвечаю я, хотя не знаю, почему это делаю. — Все зовут меня Кас.

— Ты пришел, чтобы убить меня.

Она обходит меня по широкому кругу. Я позволяю пройти ей мимо моих плеч, потом поворачиваюсь к ней снова. Я ни в коем случае не разрешаю ей оказаться за своей спиной. Она выглядит сейчас милой и невинной, но я знаю, что существо, находящееся передо мной, набросится на меня, как только предстанет такая возможность.

— Кто-то уже это сделал, — отвечаю я.

Я же не буду рассказывать ей смешные истории о том, что пришел освободить ее. Я бы обманул ее, оставив в покое, а затем посодействовал ее исчезновению. И, кроме того, это ложь. Я не имею представления, куда ее отправлю, и, честно говоря, меня это не волнует. Я просто знаю, что это место находится далеко от этого богом заброшенного дома, в котором она до сих пор продолжает убивать и топить людей.

— Да, сделал, — отзывается Анна. Затем ее голова поворачивается вокруг своей оси и щелкает. На секунду ее волосы вьются, словно живые змеи. — Но ты не сможешь.

Она знает, что мертва. Это интересно. Потому что большинство призраков не могут этого осознать. Большинство из них ведут себя агрессивно и напугано, и отпечаток ложится на них тяжким грузом. Конечно, вы можете с ними разговаривать, но они обычно принимают вас за чужого. Ее осведомленность меня поражает, поэтому я обращаюсь к ней, пытаясь выиграть время.

— Милая, мой отец и я уничтожили больше призраков, чем ты можешь себе представить.

— Я единственная в своем роде.

Когда она отвечает, я слышу нотку гордости или что-то похожее в ее голосе. Гордость с оттенком горечи. Я молчу и предпочитаю, чтобы она не знала, насколько права. Я никогда не встречался с призраками, похожими на Анну. В ней плещется безграничная сила наряду с ее набором хитростей. Она не ловкий фантом, разозлившийся на то, что ее застрелили. Она сама смерть, страшная и жестокая, и, даже когда она заляпана кровью и на ней проступают вены, я все равно на нее смотрю.

Но я не боюсь ее. Все, что мне нужно, это один точный удар. Сейчас она находится вне досягаемости моего атаме, и, если я к ней подберусь ближе, она, как и все остальные другие призраки, проворно растает.

— Возможно, тебе следует обратиться за помощью к отцу, — говорит она. Я сжимаю лезвие.

— Он мертв.

Непонятное выражение мелькнуло на ее лице. Не могу поверить, но я разглядел то ли сожаление, то ли смущение.

— Мой отец тоже умер, когда я была ребенком, — приглушенно говорит она. — Шторм на озере.

Я не мог позволить ей продолжать в том же духе. Я ощущаю, как в моей груди что-то смягчается, перестает полностью грохотать. Ее сила делает уязвимость трогательной. Меня это не должно касаться.

— Анна, — проговариваю я, и ее глаза смотрят в мои. Я поднимаю нож, и он вспышкой отражается в ее глазах.

— Иди, — приказывает она, королева темного замка. — Не хочу убивать тебя. И по некоторым причинам, кажется, я не должна этого делать. Поэтому уходи.

Вопросы роем кружатся в моей голове, но я упорно стою на месте.

— Я не уйду, пока ты не покинешь этот дом и не отправишься в землю.

— Я никогда не лежала в земле, — она шипит сквозь зубы. Ее зрачки темнеют, чернота клубится вихрем, пока белое полностью не исчезает. Вены пересекают щеки и добираются до виска и горла. Кровь пузырится на коже и стекает по всей ее длине, с широкой юбки капая на пол.

Я вонзаю нож и чувствую, как что-то тяжелое обволакивает мою руку, затем меня швыряют об стену. Твою ж мать. Я даже не заметил ее передвижения. Она все еще парит посреди комнаты, где только что находился я. Мое плечо болит в том месте, где соприкоснулось со стеной. Так же, как и моя рука, за которую ухватилась Анна. Но я достаточно упрямый, поэтому поднимаюсь и иду снова на нее, теперь пытаясь не просто ее убить, а хотя бы полоснуть. На данный момент я бы начал с волос.

Следующее, что я чувствую, меня снова швыряют через всю комнату. Спина горит от скольжения. Анна продолжает оставаться на месте, рассматривая меня с возрастающей обидой. Звук ее стекающего платья на половицу напоминает мне о моем учителе, который всегда медленно подносил пальцы к вискам, когда был слишком раздражен моим нежеланием учиться.

Я поднимаюсь на этот раз медленнее. Надеюсь, моя попытка больше похожа на план следующих действий, нежели на то, что я в большой заднице, где последнее было истиной правдой. Она не пыталась меня убить, и этот факт потихоньку стал меня раздражать. Меня отдубасили, как какого-то игрушечного кота. Тибальта бы это развеселило. Интересно, видит ли он происходящее из окна авто.

— Прекрати это, — проговаривает она своим глубоким голосом.

Я бегу на нее, а она хватает меня за запястья. Я вырываюсь, но это смахивает скорее на борьбу.

— Просто позволь мне убить тебя, — бормочу я в отчаянии.

Ярость разгорается в ее глазах. На секунду в голове пролетает мысль, что я сделал ужасную ошибку, что я забыл, кто она на самом деле, и что она разделается со мной как с Майком Андовером. Мое тело на самом деле сжимается, пытаясь не допустить своего расчленения.

— Я никогда не позволю сделать это — фыркает она и подталкивает меня обратно к двери.

— Почему? Не кажется ли тебе, что это было бы разумно? — спрашиваю я. В миллионный раз я задаюсь вопросом, почему никогда не могу вовремя закрыть свой рот?

Она щурится, смотря на меня, словно я идиот.

— Разумно? После всего, что я сделала? Дом, в котором полным-полно растерзанных парней и выпотрошенных странников?

Она приближает свое лицо слишком близко к моему. Ее черные глаза расширены.

— Я не могу позволить тебе убить меня, — говорит она, а затем кричит, достаточно громко, чтобы мои барабанные перепонки начали пульсировать, затем выбрасывает меня через входную дверь, по дороге я задеваю собой сломанную лестницу и приземляюсь на заполненной гравием дороге.

— Я никогда не хотела быть мертвой.

Я упал на землю, сжавшись, и поднимаю взгляд в тот момент, когда захлопывается дверь. Дом выглядит по-старому, будто бы сейчас ничего такого здесь не произошло. Я осторожно проверяю свои конечности и понимаю, что они еще в хорошем рабочем состоянии. Затем я взмываю на колени.

Никто из них не хочет быть мертвым. Не в действительности. Не только самоубийцы, которые передумали в последнюю минуту. Я бы хотел сказать ей об этом на чистоту, что Анна не будет чувствовать себя одинокой. Это заставило меня ощущать себя менее глупо после того, как она швыряла меня, словно анонимного приспешника в фильме Джеймс Бонд. Такого, как я, профессионального убийцу призраков.

Пока я иду к маминой машине, то стараюсь успокоиться. Потому что я собираюсь добраться до Анны, и не имеет значения, что сама она об этом думает. Потому что я никогда так не просчитывался, а также потому, что в тот момент она сказала, что не может позволить убить себя. Ее слова звучали так, будто бы она хотела этого. Такая осведомленность делает Анну особенной в большинстве случаев. Как и другие, она сожалеет. Я задеваю свою левую руку и уже знаю, что буду весь в синяках. Сила не сработала. Мне нужен план Б.

 

Глава 11

Мама дала мне проспать большую часть дня и разбудила только для того, чтобы сказать, что ванна с чайными листьями, лавандой и белладонной готова. Последний ингредиент она добавила для того, чтобы умерить мой пыл, но я не против. Все мое тело болит. Вот что бывает, когда тебя всю ночь швыряет по дому богиня смерти. Я медленно погружаюсь в ванну, сморщив лицо, и начинаю обдумывать свои следующие действия. Дело в том, что меня превзошли. Это случалось нечасто и никогда в такой степени. Но периодически мне приходится обращаться за помощью. Я тянусь за своим телефоном на ванной полочке и набираю номер старого друга. Друга на протяжении поколений, если честно. Он знал моего отца.

— Тесей Кассио, — говорит он, когда берет трубку. Я ухмыляюсь. Он никогда не называет меня Касом. Его слишком веселит мое полное имя.

— Гидеон Палмер, — отвечаю я и представляю его по другой конец телефонной линии, на другой стороне мира, сидящим в красивом английском доме, с видом на Хэмпстед-Хит, в северной части Лондона.

— Давненько мы не общались. — говорит он, и я так и вижу, как он закидывает одну ногу на ногу. Я почти слышу через телефон шуршание его твидового костюма при этом движении. Гидеон — это классический пример английского 65-летнего джентльмена, с седыми волосами и очками на переносице. Он из того типа мужчин, что носят с собой карманные часы и имеют дома запылившиеся книжные полки от пола до самого потолка. Когда я был ребенком, он часто катал меня по полкам на лестничке на колесиках и постоянно просил достать ему какие-то странные тома про полтергейстов или про сдерживающие заклинания и в таком духе. Мы с моей семьей однажды провели у него целое лето, пока папа охотился на привидение Уайтчепела — какой-то подражатель Джека Потрошителя.

— Скажи мне, Тесей, — говорит он. — Когда ты собираешься вернуться в Лондон? У нас тут тоже полно ночных тварей, которыми ты сможешь заняться. Парочка отличных университетов, по горло забитых приведениями.

— Вы говорили с моей мамой?

Он рассмеялся, но само собой, что да. Они продолжили общение после смерти моего отца. Он был папиным…наставником. Думаю, это слово подойдет больше всего. Более того, когда папу убили, он тут же прилетел к нам. Поддерживал нас.

Теперь он начал читать мне нотации о том, как должны сложиться наши дела в следующем году, как мне повезло, что отец позаботился о моем обучении, и мне не придется иметь дело со студенческими кредитами и всем остальным. Это и вправду здорово, так как обучение мне не по карману, но я решил перебить его. У меня есть более важные и насущные темы для обсуждения.

— Мне нужна помощь. Я столкнулся с очень неприятной ситуацией.

— Касаемо чего?

— Мертвых.

— Ну, конечно.

Он внимательно слушал мой рассказ об Анне. Затем я услышал знакомый звук передвигающейся лестницы на колесиках и его тихие вздохи, пока он забирался по ней, чтобы достать книгу.

— Она необычное привидение, это очевидно. — говорит он. — Я знаю. Что-то сделало ее сильнее. Как она умерла?

— Я точно не знаю. Из того, что мне рассказывали, выходит, что это было обыкновенное убийство. Перерезали горло. Но сейчас она обитает в своем старом доме и убивает каждого, кто посмеет войти, как какой-то чертов паук.

— Следи за языком. — упрекает он.

— Простите.

— Она определенно не просто какой-то заблудившийся дух. — бубнит он, по большей части, самому себе. — И ее действия слишком контролируемы и обдуманны для полтергейста… — он замолчал, и я услышал звук переворачиваемых страниц.

— Говоришь, ты в Онтарио? Дом случайно стоит не на месте захоронения?

— Не думаю.

— Хммм…

Дальше идет еще пару мычаний, и я, в конце концов, предлагаю просто поджечь дом и посмотреть, что из этого выйдет.

— Я бы не советовал, — говорит он строгим голосом. — Дом может быть единственным, что держит ее на одном месте.

— Или он может быть источником ее силы.

— Именно. Потому дело требует детального расследования.

— В смысле?

Я знаю, что он скажет. Чтобы я не бездельничал, а лучше пошел туда и занялся делом. Он скажет мне, что отец никогда не чурался поискать ответы в книгах. А потом поворчит по поводу нынешней молодежи. Если бы он только знал.

— Тебе нужно найти того, кто продает предметы оккультизма.

— А?

— Эту девочку нужно заставить открыть свои тайны. Что-то…случилось с ней, что повлияло на нее, и перед тем, как ты сможешь изгнать ее дух из дома, ты должен узнать что именно.

Не этого я ожидал. Он хочет, чтобы я составил заклинание. Я таким не занимаюсь. Я же не ведьма.

— И зачем мне нужен этот человек? Мама этим занимается.

Я посмотрел на свои руки под водой. Кожу начало покалывать, но мышцы полны сил, и даже через потемневшую воду я вижу, что мои синяки исчезают. Мама отличная травница.

Гидеон хмыкнул:

— Да благословит Господь твою матушку, но она точно не продавец предметов оккультизма. Она талантливая белая ведьма, но не имеет никакого отношения к нашему делу. Тебе не нужна пентаграмма из букетов или масло хризантемы. Тебе понадобится куриная ножка, пентаграмма изгнания, гадание на воде или зеркале и круг из освященных камней.

— Мне также нужна ведьма.

— После стольких лет я верю, что ты сможешь найти хотя бы ее.

Я поморщился, но тут мне пришли в голову двое. Томас и Морфран Старлинги.

— Давай, я покончу со своими изучениями, Тесей, и через день или два отправлю тебе е-мейл с полным описанием ритуала.

— Хорошо, Гидеон. Спасибо.

— Не за что. И еще, Тесей?

— Да?

— Пойди пока в библиотеку и попытайся найти, что сможешь, про смерть этой девочки. Знания — сила, знаешь ли.

Я улыбнулся.

— Заняться делом. Точно, — я повесил трубку.

Он думает, что я тупой инструмент, просто руки, лезвие и ловкость, но правда в том, что я занимался исследованиями еще даже до того, как начал использовать атаме. После папиного убийства у меня появилось много вопросов. Проблема была в том, что ни у кого не было ответов. Или, как я подозревал, никто не хотел мне давать их. Поэтому я начал искать их самостоятельно. Гидеон и мама сложили наши вещи, и мы съехали в коттедж Батон-Руж, где тоже ненадолго задержались, но я все же успел вернуться в то ветхое здание, где пришел конец моему отцу. Это был гребаный уродливый дом. Даже учитывая всю мою ярость, я не хотел входить туда. Если неодушевленный предмет вообще может пялиться и рычать, то именно это и делал дом. Мой семнадцатилетний разум видел, как тянуться его виноградные лозы. Я видел, как он отрывается от мшистой земли и обнажает свои зубы. Воображение — великолепная штука, правда? Мама и Гидеон прибрались в том месте за день до этого, стирая руны и убирая свечи, убеждаясь, что папа обрел покой и призрак исчез. И все же, когда я поднялся на крыльцо, по моему лицу начали катиться слезы. Сердце говорило, что папа там, что он спрятался от них, ожидая моего прихода, и что он в любую минуту откроет дверь и одарит меня своей великолепной, мертвой улыбкой. Его глаза отсутствовали бы, а на руках зияли раны в форме полумесяца. Это глупо звучит, но, кажется, я еще сильнее заплакал, когда сам открыл дверь, и его там не было. Я глубоко вздохнул и почувствовал запах чая и лаванды. Это вернуло меня в настоящее. От воспоминания о дне, когда я осмотрел тот дом, мое сердцебиение начало отдаваться в ушах.

На другой стороне входной двери я нашел следы борьбы и отвернулся. Я хотел найти ответы, но не хотел представлять адские предсмертные муки отца. Я не хотел представлять его испуганным. Я прошел мимо треснутых перил и инстинктивно направился к камину. Комнаты отдавали старым гнилым деревом. Здесь чувствовался свежий запах крови. Сам не понимаю, откуда мне знать, как пахнет кровь, как и почему я сразу направился к камину. Там не было ничего, кроме десятилетних углей и золы. А затем я увидел его. Только уголёк, черный, как уголь, но чем-то отличавшийся. Более гладкий. Он выглядел зловеще и бросался в глаза. Я потянулся и достал его из пепла: тонкий черный крестик, около четырех дюймов. Вокруг него обвилась черная змея, аккуратно сотканая из того, что определенно было человеческими волосами. Уверенность, что я почувствовал, когда взял в руки этот крестик, была сродни той, когда я нашел папин нож семью годами ранее. В этот момент я точно понял. Понял, что чтобы там ни было в крови моего отца, — какая-то магия, что позволяла ему резать сквозь плоть мертвецов и отправлять их в иной мир — оно передалось и мне. Когда я показал крестик Гидеону и маме и рассказал, что я сделал, они были вне себя. Я ожидал, что они будут успокаивать меня, носиться, как с маленьким ребенком, и спрашивать в порядке ли я. Вместо этого Гидеон схватил меня за плечи:

— Никогда, никогда туда не возвращайся! — кричал он и трусил меня так сильно, что зубы стучали. Он забрал черный крестик, и я больше никогда его не видел. Моя мама просто стояла поодаль и плакала. Я был напуган; Гидеон никогда раньше так со мной не обращался. Он всегда вел себя, как мой дедушка, тайно подсовывал мне конфеты и подмигивал и всё в таком духе. И все же моего отца недавно убили, и я был зол. Я спросил Гидеона, что это за крестик. Он холодно посмотрел на меня, отвел назад руки и с силой ударил меня по лицу так, что я упал на пол. Я слышал, как мама всхлипнула, но она не вмешалась. Они оба вышли из комнаты и оставили меня одного. Когда они позвали меня на ужин, то улыбались мне, будто ничего и не произошло. Этого было достаточно, чтобы напугать меня и заставить молчать. Я никогда больше не поднимал эту тему. Но это не значит, что я забыл и за последние десять лет я только и делал, что читал и изучал все, что только мог.

Черный крестик служил талисманом — вуду. Я не понял его значения, как и почему он был украшен змеей из человеческих волос. Согласно преданиям, священные змеи питаются жертвами, съедая их целиком. Моего же отца разделали на кусочки. Главная проблема моих поисков — я не могу обратиться к имеющимся надежным источникам. Мне приходится все делать тайно и общаться шифром, чтобы мама и Гидеон ничего не узнали. Еще затрудняет дело то, что вуду — это какое-то неорганизованное дерьмо. У всех свои способы его использования, что означает невозможность чертового исследования. Я подумываю вновь спросить Гидеона, когда покончу с Анной. Теперь я старше и доказал, что достоин. На этот раз все будет по-другому. Подумав об этом, я погружаюсь глубже в свою травяную ванну. Потому что я все еще помню, как чувствовалась его ладонь на моей щеке, и ту необузданную ярость в его глазах, от этого у меня появляется впечатление, что мне все так же семь лет.

* * *

Я оделся и позвонил Томасу, попросил подобрать меня и подвезти до магазина. Ему стало любопытно, но мне удалось оставить его в неведении. Мне нужно рассказать об этом и Морфрану, а дважды повторять не хочу. Я готовлю себя к лекции со стороны мамы о том, что школу прогуливать нехорошо, и допросу о том, зачем я звонил Гидеону, хоть она наверняка подслушивала, но, спустившись по лестнице, неожиданно слышу чьи-то голоса. Два женских голоса, если точнее. Один — мамин. Второй — Кармел. Я поплелся вниз и увидел их. Они выглядели так, будто я поймал их с поличным. Они сидели в гостиной на соседних стульях, наклонившись друг к другу и болтая о чем-то. Между ними стоял поднос с печеньем. Как только мои ноги появились в поле их зрения, они тут же прекратили разговор и улыбнулись мне.

— Привет, Кас. — говорит Кармел.

— Привет, Кармел. Какими судьбами?

Она потянулась и достала что-то из своей школьной сумки.

— Я принесла твое домашнее задание по биологии. Это парный проект. Я подумала, что мы могли бы сделать его вместе.

— Ну, разве это не мило с ее стороны, Кас? — говорит мама. — Ты же не хочешь отстать от одноклассников на третий день учебы?

— Можем начать прямо сейчас. — предлагает Кармел, доставая лист бумаги.

Я подхожу, беру его и проглядываю. Не могу понять, почему это парный проект. Надо всего-то найти кучку ответов из тестовой книги. Но она права. Я не должен отставать. Не важно, что у меня есть и другие дела, от которых зависят чужие жизни.

— Это действительно мило с твоей стороны, — серьезно говорю я, хоть и понимаю, что у нее были свои причины для этой работы. Кармел плевать на биологию. Я был бы удивлен, если она и вправду сама ходила на урок. Кармел взяла задание только потому, что ей нужен был повод поговорить со мной. Ей нужны ответы. Я посмотрел на маму, и она ответила мне жутким взглядом. Она пытается увидеть, насколько успели зажить синяки. Ее успокоило, что я позвонил Гидеону. Когда я вернулся домой прошлой ночью, то выглядел побитым до полусмерти. На секунду мне показалось, что она запрет меня в комнате и окунет в розмариновое масло. Но она мне доверяет. Она понимает, что мне следует сделать. И я благодарен ей за это. Я взял в руки домашнее задание.

— Может, поработаем в библиотеке? — говорю я Кармел. Та закинула сумку на плечо и улыбнулась.

— Возьми еще одну печеньку в дорогу, дорогая. — говорит мама.

Мы оба берем по одному — Кармел с легким сомнением — и направляемся к двери.

— Не обязательно его есть. — говорю я ей, когда мы выходим на крыльцо. — Мамино анисовое печенье имеет тот еще вкус.

Кармел засмеялась.

— Я попробовала и еле проглотила. Они как пыльные черные мармеладные конфетки.

Я улыбнулся.

— Только маме не говори. Она сама придумала рецепт. И очень им гордится. По идее, они приносят удачу или еще что-то.

— Тогда, возможно, мне стоит съесть еще одно.

Она с минуту рассматривает его, затем поднимает глаза и внимательно смотрит на мою щеку. Я знаю, что у меня по скуле идет длинная полоса черных синяков.

— Ты ходил в этот дом без нас.

— Кармел.

— Ты сумасшедший? Тебя могли убить!

— А если бы мы пошли все вместе, то убили бы всех. Послушай, просто оставайся пока с Томасом и его дедушкой. Они что-нибудь придумают. Присмотрят за тобой.

Ветер определенно холодный, — ранний признак осени — он проводит по моим волосам ледяными пальцами. Я смотрю вдоль улицы и вижу приближающуюся машину Томаса, он поменял дверь и сделал на бампере наклейку Вилли Вонка. У малыша явно есть чувство стиля, и это вызывает у меня ухмылку на лице.

— Мы можем встретиться в библиотеке примерно через час? — спрашиваю я Кармел. Она следит за моим взглядом и видит приближающегося Томаса.

— Определенно нет. Я хочу знать, что происходит. Если ты хоть на минуту подумал, что я поверила в тот бред, что пытались сказать нам Томас и Морфран прошлой ночью…Я не глупая, Кас. Я знаю, когда меня пытаются обвести вокруг пальца.

— Я знаю, что ты не глупая, Кармел. И, если ты настолько умная, насколько я думаю, то будешь держаться подальше от этого и встретишься со мной через час в библиотеке.

Я спускаюсь по ступенькам и выхожу на подъездную дорожку, показывая жестом Томасу, чтобы тот не парковался. Он все понял и замедляется достаточно, чтобы я успел открыть дверь и залезть внутрь.

Затем мы уехали, оставив Кармел смотреть нам вслед.

— Что Кармел делала у тебя дома? — спросил он. В его голосе слышится ревность.

— Я захотел, чтобы она сделала мне массаж, и мы целый час обжимались. — говорю я и хлопаю его по плечу. — Томас. Да ладно тебе. Она занесла мне задание по биологии. Мы встречаемся в библиотеке после того, как поговорим с твоим дедом. А теперь расскажи мне, что случилось вчера с парнями.

— Ты ей и вправду нравишься, знаешь ли.

— Ага, но тебе она нравится больше. — говорю я. — Так что случилось?

Он старается поверить мне, что я не заинтересован в Кармел и что я достаточно хороший друг, чтобы уважать его чувства к ней. Как нестранно, но все это правда. В конце концов, он вздыхает:

— Мы обвели их вокруг пальца, как ты и сказал. То еще было шоу. Мы вправду убедили их, что если они повесят мешочки с серой над кроватью, то она не сможет напасть на них, пока те спят.

— Господи. Только не переусердствуйте. Нам нужно, чтобы они продолжали в это верить.

— Не волнуйся. Морфран проделал отличную работу. Он вызвал синее пламя и якобы вошел в транс и все такое. Сказал им, что сделает заклинание изгнания, но ему нужен лунный свет и надо подождать до следующего полнолуния, чтобы все было готово. Как думаешь, тебе хватит этого времени?

Обычно я бы ответил «да». В конце концов, дело не в том, что мне надо найти Анну. Я знаю, где она.

— Не уверен, — отвечаю я. — Я вернулся прошлой ночью, и она надрала мне зад.

— И что ты будешь делать?

— Я разговаривал с другом отца. Он сказал, что нам нужно выяснить, откуда идет ее сила. Знаешь каких-нибудь ведьм?

Он сощурился.

— А разве твоя мама не одна из них?

— Знаешь каких-нибудь черных ведьм?

Он вновь сощурился и пожал плечами.

— Ну, думаю, себя. Не то чтобы я очень хорош в этом, но я умею создавать барьеры и владею стихиями. Морфран хорош, но он больше не колдует.

Он сворачивает влево и паркуется возле антикварного магазина.

Через окно я вижу черную, но уже седеющую собаку: она уткнулась носом в стекло и стучит хвостом по земле. Мы заходим внутрь и видим Морфрана за прилавком: он оценивает новое кольцо, довольно красивое, старинное, с большим черным камнем.

— Знаешь что-нибудь о создании заклинаний и экзорцизме? — спрашиваю я.

— Конечно, — отвечает он, не отвлекаясь от своей работы.

Его черная собака поприветствовала Томаса и тяжелым шагом подошла к хозяину, чтобы лечь отдыхать у его ноги.

— Здесь приведений было как дерьма, когда я купил это место. Иногда они вновь появляются. Хозяева иногда слишком привязываются к своим вещам, если вы понимаете, о чем я.

Я осмотрелся. Ну, конечно. В антикварном магазине всегда находится парочка призраков, пресмыкающихся вокруг. Мой взгляд остановился на длинном овальном зеркале, стоящим у стенки дубового комода. Сколько же лиц туда вглядывались? Как много мертвых отражений ждут там новых жертв и шепчутся друг с другом в темноте?

— Ты можешь мне кое-что достать? — спрашиваю я.

— Что именно?

— Мне нужна куриная ножка, круг из освященных камней, пентаграмма изгнания и какая-то гадательная фигня.

Он сердито посмотрел на меня.

— Гадательная фигня? Как профессионально и подробно.

— Слушай, я пока не знаю подробностей, ладно? Можешь их достать или нет?

Морфран пожал плечами.

— Я могу послать Томаса к озеру Верхнему с мешком. Достань оттуда тринадцать камней. Они сами по себе освященные. Куриную ножку мне придется заказывать, а гадательная фигня, ну, могу поспорить, что тебе нужно зеркало или что-то такое, возможно, чаша ворожбы.

— Чаша ворожбы показывает будущее. — говорит Томас. — Зачем она ему?

— Чаша ворожбы показывает все, что пожелаешь. — исправляет его Морфран. — Что же до пентаграммы изгнания, я думаю, это может оказаться лишним. Просто подожги защитные благовония или травы. Этого должно быть достаточно.

— Ты же знаешь, с кем мы имеем дело, не так ли? — спрашиваю я. — Она не простое привидение. Настоящий ураган. «Лишнее» будет как раз кстати.

— Послушай, парень. То, о чем ты говоришь, не более чем сфабрикованный спиритический сеанс. Призыв призрака и заключение его в круг из камней. Использование чаши ворожбы, чтобы получить от призрака ответы. Я прав?

Я кивнул. Из его уст все звучит так просто. Но для кого-то, кто не умеет создавать заклинания и кого прошлой ночью кидали во все стороны, как резиновый мячик, это звучит чертовски на грани невозможного.

— Мой друг в Лондоне работает над этим. Он пришлет мне заклинание через пару дней. В зависимости от этого мне может еще что-то понадобиться.

Морфран пожал плечами.

— Время убывающей луны в любом случае самое подходящее для связывающего заклинания. — говорит он. — У тебя есть полторы недели. Куча времени.

Он сощурился и смотрит на меня, точно как его внучек до этого.

— Она побеждает тебя, не так ли?

— Ей недолго осталось.

* * *

Наша общественная библиотека не очень-то внушительна, но, подозреваю, дело в том, что я избалован, взрослея с папой и его друзьями, у которых дома своя коллекция пыльных книг. Тем не менее, здесь можно найти много чего о местной истории, а это самое главное. Учитывая, что мне нужно найти Кармел и решить проблему с заданием по биологии, я сажаю Томаса за компьютер, чтобы он просмотрел все архивы с любыми записями об Анне и ее убийстве.

Я обнаружил Кармел сидящей за столом позади стеллажей.

— Что здесь забыл Томас? — спрашивает она, когда я сажусь рядом.

— Проводит исследование. — пожал я плечами. — Итак, о чем там наше домашнее задание?

Она ухмыльнулась.

— Таксономическая классификация.

— Жуть. И скукота.

— Мы должны сделать диаграмму, которая идет от типа к виду. Нам дали раков-отшельников и осьминога. — она нахмурилась. — Как сказать осьминог во множественном числе? «Осьминожки»?

— Думаю, осьминоги. — говорю я, придвигая к себе открытую книгу.

Мы можем начинать, хоть это последнее, чем я хочу сейчас заниматься. Я хочу проглядывать газеты с Томасом в поисках информации об убитой девочке. Со своего места я вижу его за компьютером, он сгорбился над экраном и лихорадочно щелкает мышкой. Затем он что-то записывает на кусочке бумаги и встает.

— Кас, — зовет Кармел, и по ее голосу я понимаю, что зовет давно. Я быстро улыбаюсь ей своей самой очаровательной улыбкой.

— Мм?

— Я спрашивала, хочешь ли ты заняться крабом или осьминогом.

— Осьминог. — говорю я. — Они хорошо идут с оливковым маслом и лимоном. Слегка поджаренные.

Кармел скривилась.

— Это отвратительно.

— Вовсе нет. Я часто их ел, когда был с папой в Греции.

— Ты был в Греции?

— Ага, — рассеяно отвечаю я, пролистывая страницы. — Мы жили там пару месяцев, когда мне было четыре. Я многого не помню.

— Твой папа много путешествует? По работе или как?

— Да. Вернее, так было раньше.

— Но теперь нет?

— Мой папа мертв. — говорю я.

Ненавижу говорить это людям. Каждый раз теряюсь в догадках, как прозвучит мой голос при этих словах, и я ненавижу то сострадание, что каждый раз появляется на их лице, когда они не знают, что ответить. Я не смотрю на Кармел. Просто продолжаю читать про разные виды. Она говорит, что ей жаль и спрашивает, как это случилось. Я отвечаю, что его убили, и у нее перехватывает дыхание. Это правильная реакция. Я должен быть тронут ее попыткой посочувствовать. Но это не так, хоть это и не ее вина. Просто я слишком часто видел одну и ту же реакцию. Убийство моего отца больше меня не злит. До меня неожиданно доходит, что Анна — последний призрак в моей подготовке к этой профессии. Она невероятно сильна. Она — самое сложное испытание, какое только можно было получить. Если мне удастся победить ее, я буду готов. Готов отомстить за отца. От этой мысли я замираю. Возвращение в Батон-Руж, в тот дом, всегда казалось таким далеким, абстрактным. Просто цель, долгоиграющий план. Думаю, будучи занятым всякими вуду-исследованиями, часть меня откладывала на потом это событие. В конце концов, большой пользы от меня не было. Я все также не знаю, кто убил моего отца. Не знаю, смогу ли я победить их, ведь работать придется в одиночку.

Маму я с собой не возьму. Без вариантов. Не после стольких лет скрывания книжек и закрывания окон с сайтами, когда она заходила в комнату. Она бы посадила меня на пожизненный домашний арест, если бы узнала, что я хотя бы задумываюсь об этом. Тут меня похлопали по плечу, и я вернулся в реальность. Томас кинул мне под нос газету — хрупкую, пожелтевшую; я удивился, что ее вообще разрешено вытаскивать из-под стекла.

— Вот что я нашел. — говорит он. Вот она, на главной страничке, прямо под заголовком, в котором написано «Девушка найдена убитой». Кармел привстает, чтобы лучше рассмотреть.

— Это…?

— Она, — взволнованно говорит Томас. — Статей не очень-то много. Копы были ошарашены. Они едва ли допрашивали кого-то.

Он взял в руки следующую газету и бегло просмотрел ее.

— Это просто ее некролог: Анну Корлов, любимую дочь Мальвины, похоронили в четверг на кладбище Кивикоски.

— А я думала, ты проводил какое-то исследование, Томас. — прокомментировала Кармел, и Томас лихорадочно объясняет ей, брызгая слюной во все стороны. Мне плевать, о чем они говорят. Я уставился на фотографию, на ней живая девушка с бледной кожей и длинными темными волосами. Она не улыбается, но ее глаза яркие, любопытные, возбужденные.

— Как жаль. — вздыхает Кармел. — Она была такой симпатичной.

Она протягивает руку, чтобы коснуться лица Анны, но я отталкиваю ее пальцы. Со мной что-то происходит, но я не знаю что. Девушка, на которую я смотрю, монстр, убийца. Но, по какой-то причине, она сохранила мне жизнь. Я аккуратно провожу пальцами по ее волосам: они собраны лентой. В моей груди зарождается тепло, но в голове все ледяное. Мне кажется, я могу отключиться в любой момент.

— Эй, чувак, — говорит Томас и слегка трясет меня за плечо. — Что с тобой?

— Э-э… — мямлю я, не зная, что еще ответить ему или себе. Чтобы выиграть время, я отворачиваюсь и вижу нечто, что заставило мою челюсть напрячься. Возле библиотечной стойки стоят двое полицейских. Говорить что-либо Кармел и Томасу было бы глупо. Они бы инстинктивно оглянулись через плечо, что выглядело бы чертовски подозрительно. Поэтому я просто жду, осторожно вырывая некролог Анны из газеты. Я игнорирую яростное шипение Кармел:

— Ты не можешь так делать!

Я же просто засунул его в карман. Затем осторожно накрываю газету книгами и школьной сумкой и указываю на картинку каракатицы.

— Кто-нибудь знает, к чему она подходит? — спрашиваю я. Они оба уставились на меня, будто я какой-нибудь слабоумный. И это хорошо, поскольку библиотекарь повернулась и указала на нас. Копы пошли к нашему столу, как я и думал.

— О чем это ты? — спрашивает Кармел.

— Я говорю о каракатице, — мягко отвечаю я. — А также говорю вам сделать удивленный вид, но не слишком.

До того, как она успела спросить, послышались шаги двух мужчин, достаточно громкие, чтобы все могли обернуться на них, и нас бы ни в чем не заподозрили. У них был набор из двух наручников, фонариков и пистолетов. Я не вижу лица Кармел, но надеюсь, что у нее не такой же виноватый вид, как у Томаса. Я наклоняюсь к нему, и он сглатывает, беря себя в руки.

— Здравствуйте, ребята, — говорит первый коп и улыбается. Он полный и доброжелательный парень, где-то на три дюйма ниже меня и Кармел. Тем не менее, его глаза на одном уровне с Томасом.

— Учитесь, да?

— Д-да, — заикается Томас. — Что-то не так, офицер?

Второй коп осматривает наш стол и смотрит на открытые учебники. Он выше и стройнее своего коллеги, с ястребиным носом с широкими порами и маленьким подбородком. Он уродлив, но, надеюсь, не злобен.

— Я офицер Ройбак, — говорит тот, который дружелюбный. — Это офицер Дэвис. Не против, если мы зададим вам пару вопросов?

Мы дружно пожали плечами.

— Вы ведь все знали парня по имени Майк Андовер?

— Да, — отвечает Кармел.

— Да, — соглашается Томас.

— Немного, — говорю я. — Мы познакомились всего пару дней назад.

Черт, это плохо. На моем лбу появилась испарина, и я ничего не могу с этим поделать. Мне никогда раньше не приходилось оказываться в таких ситуациях. Никогда никого не убивали.

— Вы знаете, что он пропал? — Ройбак внимательно наблюдает за нами. Томас просто кивает, как и я.

— Вы уже нашли его? — спрашивает Кармел. — Он в порядке?

— Нет, не нашли. Но, если верить очевидцам, вы двое были одними из последних, с кем его видели. Не хотите рассказать, что случилось?

— Майк не хотел оставаться на вечеринке, — легко врет Кармел. — Мы ушли, чтобы потусить где-нибудь еще, но не знали, где точно. Уилл Розенберг был за рулем. Мы заехали за Доусон. Довольно скоро мы остановились, и Майк вышел.

— Он просто ушел?

— Он был расстроен из-за того, что я был с Кармел. — прерываю я. — Уилл и Чейз пытались поднять ему настроение, успокоить, но все напрасно. Он сказал, что прогуляется до дома. Хотел побыть наедине.

— Вы отдаете себе отчет, что Майк Андовер жил примерно в десяти милях оттуда? — спросил офицер Ройбак.

— Нет, я не знал, — отвечаю я.

— Мы пытались его остановить. — встревает Кармел, — но он нас не слушал. И мы ушли. Я думала, что он просто позвонит позже, и мы его подберем. Но он этого не сделал.

Легкость, с которой ложь слетает с наших губ, немного тревожит, но, по крайней мере, это объясняет вину, написанную на наших лицах.

— Он действительно пропал? — спрашивает Кармел пронзительным голосом. — Я думала…Я надеялась, что это просто слухи. — врет она ради нашего спасения.

Копы явно смягчились, услышав ее тревогу. Ройбак рассказывает нам, что Уилл и Чейз отвели их туда, где мы высадили Майка, и с этого места началась поисковая компания. Мы спросили, можем ли мы чем-то помочь, но тот лишь отмахнулся, мол, чтобы оставили это дело профессионалам. Через пару часов лицо Майка будет во всех новостях. Весь город должен собраться в лесу на его поиски с фонариками и дождевиками, но я-то знаю, что ничего они не найдут. Вот и все, что получит Майк Андовер. Одну дерьмовую поисковую кампанию и копов с несколькими вопросами. Не знаю, почему я так в этом уверен. Возможно, это из-за их заспанных глаз. Будто они не могут дождаться, когда покончат с этим и, наконец, набьют свои пуза какой-то едой, а ноги забросят на диван. Интересно, чувствуют ли они, что в деле замешано что-то большее, с чем они не могут справиться? Подсознание подсказывает им, что смерть Майка довольно странная и неожиданная, но внутренний голос нашептывает оставить это дело. Через пару минут офицеры попрощались с нами, и мы вновь сели на свои места.

— Это было… — начинает Томас и так и не заканчивает. Зазвонил телефон Кармел, и она берет трубку. Когда она отворачивается, чтобы поговорить, я слышу, как она шепчет что-то в духе «Я не знаю» и «Не уверена, что они найдут его». Она вешает трубку, а глаза ее становятся напряженными.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

Она равнодушно держит телефон.

— Ната. Думаю, она хотела меня утешить. Но, знаете, я не в настроении для девичника с ночным просмотром фильма.

— Есть ли что-нибудь, что мы можем сделать? — мягко спрашивает Томас, а Кармел начинает перелистывать странички.

— Я просто хочу доделать задание, если честно. — говорит она, и я киваю.

Нам нужно время, отведенное на что-то нормальное. Мы должны работать и учиться, чтобы выиграть пятничную викторину, потому что у меня такое чувство, будто страничка газеты в моем кармане весит целую тонну. Чувство, будто Анна смотрит на меня с этой фотографии шестидесятилетней давности. Ничего не могу с собой поделать: мне хочется защитить ее, спасти от того, чем она уже стала. Не думаю, что в будущем у нас будет предостаточно времени на что-то нормальное.

 

Глава 12

Я просыпаюсь весь в поту. Мне снился кто-то, наклоняющийся надо мной. Кто-то с кривыми зубами и крючковатыми пальцами. Кто-то с таким вонючим дыханием, будто бы ел людей десятилетиями и не чистил зубы. Мое сердце колотится в груди. Я нащупываю под подушкой атаме моего отца и на секунду могу поклясться, ощущаю не предполагаемый атаме, а крест, вокруг которого оборачивается необработанная должным образом змея. Но мгновение спустя ощущение исчезает, и вот я уже держу в руках рукоять ножа в целости и сохранности, в кожаных ножнах. Гребаные кошмары.

Сердце потихоньку начинает успокаиваться. Опуская взгляд на пол, я вижу Тибальта, который уставился на меня с распушившимся хвостом. Интересно, если он спал на моей груди, и я его спихнул с себя, то когда же проснулся? Я не помню, но хотелось бы, потому что это было бы очень весело. Я думаю о том, чтобы вернуться назад в постель, но передумываю. Что раздражает больше всего, так это напряжение в мускулах, и хотя я устал, все равно в данный момент хотел бы заняться легкой атлетикой — бросить ядро или пробежать с препятствиями. С наружи, должно быть, дует ветер, потому что этот старый дом скрипит и стонет, половицы движутся, будто домино, издающее быстрые шаги.

Будильник возле моей кровати показывает 3.47. На секунду я задумываюсь, какой сегодня день. Суббота. Значит, завтра в школу идти не нужно. Ночь сереет, расплывается. Я спал хорошо всего лишь три ночи, когда мы сюда добрались. Не думая, я встаю с кровати и надеваю джинсы и футболку, затем ложу атаме в задний карман и спускаюсь вниз по лестнице. Я останавливаюсь только для того, чтобы обуться, и беру ключи маминой машины с журнального столика. После я еду по темным улочкам при свете растущей луны. Я знаю, куда еду, хотя не помню, когда решил сделать это.

* * *

Я паркуюсь в конце заросшей дороги у дома Анны и выхожу из машины, будто бы все еще сплю. Кошмарное напряжение не покидает моих конечностей. Я даже не слышу звук собственных шагов по шаткому крыльцу, или когда пальцы обхватывают дверную ручку. Затем я вхожу и падаю.

Фойе не стало. Вместо этого я упал с около восьмифутовой высоты в пыльную холодную грязь. Несколько глубоких вдохов возвращаются назад в мои легкие, и рефлекторно я поднимаюсь на ноги, ни о чем не думая. Что за хрень? Когда мой мозг вновь включается, я теперь полусижу и сжимаю четырехглавую мышцу. Я рад, что ноги целы, но где, черт возьми, я нахожусь? Чувствую, вскоре адреналин покинет мое тело. Где бы это ни было, здесь темно и воняет. Я стараюсь вдыхать медленно, чтобы не паниковать. Здесь пахнет сыростью и гнилью. Либо здесь кто-либо умер, либо кого-то расчленили очень давно.

С этой мыслью я вытаскиваю свой нож, свое лезвие, режущее средство с защитным покрытием, пока смотрю по сторонам. Я распознаю эфирный светло-серый свет, просачивающийся из дома. Думаю, свет идет из-под пола. Теперь, когда мои глаза приспособились к свету, я вижу, что стены и пол частично в пыли, а часть из них сделаны из грубого тесаного камня. Я заставляю себя подняться по ступенькам крыльца и вхожу в дом. Как же я в конечном итоге оказался в подвале?

— Анна, — мягко проговариваю я, и земля кренится под ногами. Я стою, опираясь на стену, но ее поверхность под моей рукой не грязная. Она мягкая. И влажная. И она дышит.

Труп Майка Андовера наполовину погружен в стену. Моя рука покоится на его животе. Его глаза закрыты, будто бы он спит. Его кожа выглядит потемневшей и свежей, чего раньше в нем уж точно не наблюдалось. Она разлагается, и от того, как он расположен в скале, у меня складывается впечатление, будто бы дом медленно принимает, впитывает его в себя. Он переваривает его. Я отхожу на несколько шагов. Было бы хорошо, если бы он не говорил мне об этом.

Мягкий звук передвижения привлекает мое внимание, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть ковыляющую ко мне фигуру, шатающуюся и покачивающуюся. Шок на мгновение затмил мой разум и отвлек от пучащего живота. Это мужчина, он воняет мочой и не знающий меры пьяница. На нем грязная одежда, старый рваный плащ и брюки с дырками на коленях. Прежде, чем я ухожу, на его лице проносится выражение страха. Его голова крутится вокруг своей оси, точно крышка от бутылки. Я слышу длинный хруст его спинного мозга, а затем он падает на землю у моих ног. Я удивляюсь, когда же я проснусь-то на самом деле. Тогда, не понятно как, я слышу голос своего отца.

— Не бойся темноты, Кас. И не слушай, когда она говорит, будто в ней всегда можно распознать свет. Это не так.

Спасибо, пап. Это лишь одна из многих стремных жемчужин мудрости, которую ты должен был передать. Но он был прав. Ну, по крайней мере, о последней части уж точно. Мой пульс бешено колотится, и я чувствую, как вздувается яремная вена на шее. Затем я слышу голос Анны.

— Видишь, что я наделала? — спрашивает она, но перед тем, как ответить, она показывает мне трупов больше, чем я могу подсчитать, разбросанных по полу, как мусор, и сваленных в кучу до потолка, их руки и ноги сплетены в нелепую косу. Вонь здесь стоит ужасная. Уголком глаза я замечаю движение, но, когда присматриваюсь внимательнее, вижу, что на полу жуки пожирают плоть, въедаясь под кожу и создавая небольшие ямки-трещины. На теле нет живого места. Глаза лениво закатываются и откидываются их головы, покрытые слизью, будто бы они пытаются увидеть, что с ними происходит, но уже нет сил что-либо сделать.

— Анна, — мягко проговариваю я.

— Это не самое худшее, — шипит она. Она, должно быть, шутит. Она сотворила с некоторыми из трупов ужасные вещи. У них отсутствуют конечности или же все зубы. Они покрыты засохшей кровью, вероятно, резанные сто раз подряд. Многие из них слишком молодые. Лица, выглядящие как мое или даже чуть младше, с оторванными щеками и покрывшимися плесенью зубами. Когда я поворачиваюсь и вижу, что глаза Майка уже открыты, понимаю, что должен выбираться отсюда. Будь проклята охота-на-призраков, к черту наследие своей семьи, но я больше не останусь и минуты в комнате, полной человеческих органов.

У меня нет клаустрофобии, но прямо сейчас мне кажется, что я разговариваю сам с собой слишком громко. Затем я вижу то, на что у меня не было раньше времени. Там есть лестница, ведущая к основному уровню. Не знаю, как Анна направила меня прямо в подвал, и теперь меня это точно перестало волновать. Я просто хочу вернуться назад к фойе. И, как только я оказываюсь там, хочу забыть, что находится у меня под ногами.

Я иду к лестнице, и вот, когда на ней появляется вода, хлещущая отовсюду и поднимающаяся с колоссальной скоростью, в стенах появляются трещины, и тогда она просачивается прямо сквозь пол. Здесь теперь грязно, много слизи и жидкости, и в считанные секунды кто-то обхватывает мою талию. Я начинаю паниковать, когда мимо меня проплывает труп со сломанной шеей. Я не хочу плавать здесь с ними. Не хочу даже представлять, что находится здесь под водой, и мысленно обзываю себя последним идиотом, пока трупы из нижней части стека внезапно открывают челюсти и начинают карабкаться по полу, торопясь ухватиться за мои ноги, словно крокодилы. Я толкаю какого-то бомжа, который от удара подпрыгивает, словно гнилое яблоко, и удивляюсь, когда слышу свой собственный слабый стон. Я собираюсь заткнуться.

Я направляюсь к лестнице, точно летящий призрак, и моя попытка с треском рушится.

— Анна, остановись! — я кашляю, пытаясь выблевать зеленую воду изо рта. Не думаю, что мне удастся это. Одежда на мне кажется тяжелой, словно в кошмарном сне, и я ползу вверх по ступенькам в замедленном движении. Наконец, я нащупываю сухой пол и перетягиваю себя на землю. Облегчение длится всего лишь полсекунды. Затем я пронзительно кричу, словно курица, и бросаюсь прочь из подвала, ожидая, что опять вот-вот нахлынет вода или чей-то труп потащит меня обратно вниз. Но подвал сухой. Здесь еле светит серый свет, но я вижу ступеньки в нескольких футах от себя. Они тоже сухие. Здесь ничего нет. Он выглядит, как и любой другой подвал, в котором хранят консервы. Чтобы почувствовать себя еще глупее, я обнаруживаю, что одежда на мне тоже сухая.

Чертова Анна. Я ненавижу галлюцинации, пространственно-временные манипуляции, да что угодно. Никогда не привыкну к такому.

Я встаю и очищаю рубашку, хотя на ней ничего такого нет, и осматриваюсь по сторонам. Я, должно быть, на кухне. Здесь находится пыльная черная плита и стол с тремя стульями. Я бы очень хотел присесть на один из них, но шкафы стали открываться и закрываться сами по себе, ящики — выдвигаться, а стены — кровоточить. Двери громко хлопают и бьется посуда. Анна ведет себя как обычный полтергейст. Как досадно.

Странным образом я ощущаю чувство безопасности. Ведь полтергейста я могу одолеть. Пожимаю плечами, выхожу с кухни и попадаю в гостиную: вижу крупнокусковой пыльный диван, который кажется мне знакомым. Я опускаюсь на него в надежде, что выгляжу вполне прилично. И не важно, что руки у меня до сих пор трясутся.

— Убирайся! — кричит Анна прямо над моим плечом. Я смотрю за спинку дивана и замечаю свою богиню смерти, ее волосы скомканы в большое черное облако, а зубы скрежещут так сильно, будто бы сейчас с десен польется кровь. Мгновенный импульс достать свой атаме заставляет мое сердце биться еще быстрее. Но я просто глубоко вдыхаю. Анна не убила же меня раньше. И у меня такое предчувствие, что она не хочет убивать меня вообще. Иначе зачем бы ей тратить время на шоу, заполненное трупами, внизу? Я улыбаюсь ей самой дерзкой улыбкой.

— А что будет, если я не уйду? — спрашиваю я.

— Ты пришел убить меня, — рычит она, очевидно решив игнорировать мой вопрос. — Но ты не можешь.

— Тогда что тебя так злит? — темная кровь заполняет глаза и переходит на кожу. Она ужасна и возмутительна, она — убийца. И, подозреваю, что с ней я в полной безопасности.

— Я найду способ, Анна, — обещаю я. — Найду способ убить тебя и освободить.

— Не хочу, чтобы меня освобождали, — отвечает она. Ее форма сжимается, темнота рассеивается и передо мной стоит теперь Анна Корлов, очень похожая на фото девушки из газеты. — Но я заслуживаю наказания.

— Нет, — говорю я, не совсем соглашаясь. Потому что не думаю, что трупы внизу являются творением ее воображения. Я чувствую, что где-то Майка Адовера поглощают стены этого дома, даже если я не вижу этого. Она потирает руку около запястья, где проступают черные вены. Она качает головой, закрывает глаза, и они исчезают. Мне кажется, что я не просто смотрю на призрака. Я смотрю на то, что было сделано для того, чтобы им стать. Это разные вещи.

— Ты должна бороться с этим, не так ли? — проговариваю я мягко.

Она выглядит удивленной.

— Вначале я не могла бороться вовсе. Это не я была. Я была невменяемой, в ловушке собственного сознания, и было ужасно проделывать такие жуткие вещи, пока я смотрела на все со стороны, свернувшись калачиком в углу сознания.

Она качает головой, и волосы мягко опускаются на плечи. Я не могу рассматривать это с такой точки зрения. Боги и эта девушка. Я могу представить, как она молча смотрит из окна и тихо дрожит в своем белом платье.

— Теперь наша кожа срослась, — продолжает она. — Я — теперь она. Мы — одно целое.

— Нет, — говорю я и через минуту осознаю, что это правда. — Ты прикрываешься ее маской. И не можешь снять ее. Ты сделала это, чтобы освободить меня от затеи.

Я то стою, то хожу вокруг дивана. По сравнению с тем, кем предстала до этого момента, она выглядит сейчас хрупкой, но все равно не отступает и не разрывает зрительного контакта со мной. Она не боится. Выглядит точно также грустной, немного любопытной, как девушка на фото. Интересно, кем она была, когда жила, легко ли она улыбалась, была ли умна. Невозможно объяснить словами, что она остается девушкой, хотя спустя шестьдесят лет никто не знает, сколько убийств было совершено до нее.

Затем я вспоминаю, что действительно зол. Я машу рукой назад, указывая на кухню и подвал.

— Как все это, черт возьми, ты объяснишь?

— Я подумала, что ты должен знать, с кем имеешь дело.

— Что? Одна своевольная девушка в приступе ярости решила наказать кухню? — я суживаю глаза. — Ты пыталась напугать меня. Этот скучный маленький фокус должен был заставить меня пуститься наутек.

— Скучный маленький фокус? — она издевается надо мной. — Бьюсь об заклад, ты почти обмочился.

Я открываю рот и быстро закрываю его. Ей почти удалось меня рассмешить, хотя я все еще разочарован. Только не в буквальном смысле. Вот дерьмо. Я уже смеюсь. Анна мигает. Сама она не пытается смеяться.

— Я была…, - останавливается она. — Я была зла на тебя.

— За что? — спрашиваю я.

— За то, что пытался убить меня, — говорит она, и затем мы оба смеемся.

— И после этого ты так сильно пыталась не навредить мне, — улыбаюсь я. — Думаю, это выглядело довольно грубо.

Я смеюсь с ней. У нас получается разговор. Что это, своего рода витиеватый Стокгольмский синдром?

— Почему ты здесь? Ты пришел, чтобы снова меня убить?

— Как ни странно, нет. У меня был плохой сон. Мне нужно было с кем-то поговорить. — Я провожу рукой по голове. Я уже давно не чувствовал себя так неловко. Может, я никогда не ощущал неловкость, до сегодняшнего момента. — Думаю, я просто понял, что Анна поможет мне. И вот я здесь.

Она немного фыркает. Затем на лбу появляются морщинки.

— Что я могу сказать? О чем мы могли бы поговорить? Я так долго находилась вне этого мира.

Я пожимаю плечами. Следующие слова вылетают прежде, чем я осознаю, что говорю:

— Ну, я никогда там не был.

Я сжимаю челюсть и смотрю на пол. Не могу поверить, что я веду себя словно эмо. Я жалуюсь девушке, которая была зверски убита в шестнадцать лет. Она застряла в этом доме с трупами, а я хожу в школу и являюсь Троянцем; я ем жареное арахисовое масло, приготовленное матерью, и сэндвичи, приправленные Чиз Виз и…

— Ты водишься с мертвыми, — мягко проговаривает она. Ее глаза светятся — я не могу поверить — сочувствием. — Ты водишься с нами с тех пор, как…

— Умер мой отец, — продолжаю я. — А до его смерти он водился с вами, а я следовал за ним. Смерть — мой мир. Школа и друзья — вещи, которые мешают моей охоте на призраков.

Я никогда не говорил этого раньше. Я никогда не позволял себе думать об этом не больше чем на две секунды. Я держал все под контролем, и при этом удавалось не думать слишком много о жизни, и как бы ни старалась моя мама вытащить меня погулять, повеселиться, вынудить пойти в колледж, все не имело значения.

— Тебе было грустно? — спрашивает она.

— Немного. Знаешь, у меня была высшая сила. У меня была цель.

Я лезу в задний карман джинсов и достаю атаме из кожаных ножен. Лезвие сияет в сером свете. Что-то в моей крови, крови моего отца и до него заставляет смотреть на него по-новому.

— Я единственный в мире, кто может убивать призраков. Разве это не определяет мое предназначение?

Как только я договариваю, начинаю возмущаться. Мой рот решает все за меня. Анна тем временем скрещивает бледные руки. С наклоном головы ее волосы перекидываются на другое плечо, и странно видеть их такими черными и обычными. Я жду, что они будут подергиваться и двигаться в воздухе невидимого потока.

— Не иметь выбора не кажется справедливым, — говорит она, словно прочитав мои мысли. — Но от этого не легче, если все же он у тебя есть. Когда я была жива, не могла решить, чем хочу заниматься или кем стать. Мне нравилось фотографировать, а также хотелось сделать фото для газеты. Мне нравилось готовить. Я хотела переехать в Ванкувер и открыть там ресторан. Мне снились разные сны, но ни один из них не был настолько ярким. В конце концов, они бы, наверное, обездвижили меня. И я бы жизнь свою закончила здесь, работая в пансионате. Не верю я в это все.

Эта разумная девушка, убивающая людей одним поворотом пальца, олицетворяет собой силу. Если бы была возможность, она оставила все позади себя.

— Честно говоря, я не помню, — вздыхает она. — Я не думаю, что была сильной при жизни. Теперь же, кажется, будто я любила каждую минуту своей жизни, что каждый мой вздох был желанным и свежим.

Она комично прикладывает свои руки к груди и дышит глубоко через нос, а назад выдыхает с яростью.

— Вероятнее всего, все же нет. В моих мечтах и фантазиях я не помню, чтобы была,…как вы называете это? Дерзкой.

Я смеюсь, и она тоже, затем заправляет локон волоса за ушко так по-человечески, что ее жест полностью выбивает меня из колеи, и я забываю, что хотел сказать.

— Что мы делаем? — спрашиваю я. — Ты пытаешься заставить меня не убивать тебя, не так ли?

Анна скрещивает руки.

— Учитывая, что ты не можешь убить меня, думаю, это напрасный труд.

Я смеюсь.

— Ты слишком самоуверенна.

— Да? Я знаю, что у тебя в запасе припрятаны лучшие хода, Кас. Я чувствую, как напряженно ты удерживаешь лезвие. Сколько раз ты проделывал это? Сколько раз ты дрался и побеждал?

— Двадцать два раза за последние три года.

Я говорю это с гордостью. Это даже больше, чем результаты моего отца. Я тот, кого бы вы могли назвать сверхуспевающим. Я хочу быть лучше, чем он. Быстрее. Контрастнее. Потому что я не хочу закончить свою жизнь, как он. Без ножа я никто, просто обычный семнадцатилетний подросток среднего телосложения, может быть, немного тощий по бокам. Но с атаме в руках можно подумать, будто бы у меня тройной черный пояс по карате. Мои движения точные, сильные, быстрые. Она права, когда говорит, что не видит мои силы, и я не знаю, почему так.

— Я не хочу навредить тебе, Анна. Ты же знаешь, не так ли? Ничего личного.

— Так же, как и я не хотела убивать всех тех людей, гниющих в моем подвале.

Она грубо смеется.

— А что случилось с тобой? — интересуюсь я. — Что вынуждает тебя так поступать?

— Не твоего ума дело, — отвечает она.

— Если ты мне расскажешь… — я начал разговор, но не закончил. Если она расскажет мне, я смогу ее разгадать. А значит, и убить.

Все усложняется. Интересная девушка и бессловесный черный монстр — два лица в одном. Не справедливо все это. Если мой нож пройдет мимо нее насквозь, разрежу ли я эти половинки? Разойдутся ли они? Или Анна улизнет первой?

Я думал, что давно выкинул это из головы. Мой отец всегда говорил мне, что мы не имеем право судить, что мы являемся всего лишь инструментами. Наша задача заключалась лишь в том, чтобы лишать их жизни. Отец знал, о чем говорил. Почему же тогда у меня нет такой уверенности?

Я медленно поднимаю руку и касаюсь ее холодного лица, слегка надавливаю подушечками пальцев ее щеку и понимаю, что ее кожа мягкая и уж точно не из мрамора. Она некоторое время парализована, затем неуверенно поднимает руку и кладет ее поверх моей. Наша связь настолько сильна, что, когда открывается дверь и появляется Кармел, никто из нас не двигается, пока я не слышу свое имя.

— Кас? Что ты делаешь?

— Кармел, — выпаливаю я, и вот она стоит у дверей. Она ухватилась за дверную ручку и, похоже, сейчас дрожит. Она пробует сделать еще один шаг, чтобы попасть внутрь дома. — Не двигайся, — продолжаю я, но она смотрит на Анну, которая потихоньку отходит от меня, морщась и хватаясь за голову.

— Это она? Это оно убило Майка?

Дура, она зашла слишком глубоко в дом. Анна, что есть сил, отступает назад, но я замечаю, как наливаются чернотой ее глаза.

— Анна, не надо, она ничего не знает, — говорю я с опозданием.

Что бы это ни было, но, похоже, это была одноразовая сделка. Она перевоплотилась в девушку с черными клубящимися волосами и бледным лицом. Минуту стоит гробовая тишина, а затем мы слышим, как капает ее платье, и тогда она бросается на Кармел, готовая выпотрошить несчастную. Я вскакиваю и перехватываю ее, на минуту предполагая, что сумею справиться с этой безудержной силой, но я идиот. К счастью, мне удается изменить ее курс посадки, поэтому Кармел отлетает в сторону. Это неправильно. Она теперь еще дальше от двери. На минуту мне приходит в голову, что Кармел уже не жилец. Что она просто ручная домашняя кошка, и Анна превратит ее в обед, если я что-нибудь не придумаю. Пока Анна припадает к земле, ее платье кровяными каплями оседает на пол, волосы чернеют еще сильнее, а глаза пылают диким сумасшествием, я тем временем мчусь к Кармел и становлюсь между ними.

— Кас, что ты делаешь? — в ужасе спрашивает Кармел.

— Умолкни и беги к двери, — кричу я. Я держу между нами атаме, но Анна не боится. Когда она пружинит, нет времени больше думать, поэтому я хватаю ее за запястье свободной рукой, а другой пытаюсь приставить к ней атаме.

— Анна, остановись! — я шиплю и замечаю, как белый цвет проступает в ее глазах.

Она скрежещет зубами и грубо выплевывает:

— Убери ее отсюда!

Я с трудом ее отпихиваю, чтобы этого больше не повторилось. Затем я хватаю Кармел за руку, и мы вместе выбегаем через дверь, не оборачиваясь, пока не сбегаем по крыльцу и не оказываемся на грязной траве. Дверь закрывается, и я слышу, как Анна бушует внутри дома, ломая и разрывая вещи.

— О, боже, она ужасна, — шепчет Кармел, уткнувшись головой в мое плечо. Я мягко сжимаю ее руку, отпускаю и мчусь назад на крыльцо.

— Кас, держись подальше от этого дома, — выкрикивает Кармел. Я знаю, что она видела нас вместе, но я также уверен в том, что Анна пыталась сдерживаться.

Когда моя нога ступает на крыльцо, Анна появляется в окне, скалит зубы, а вены выделяются и проступают на белой мраморной коже. Она хлопает рукой по стеклу, заставляя его дребезжать. Я вижу темные слезы в глазах.

— Анна, — шепчу я. Затем подхожу к окну, но, прежде чем мне удается прикоснуться к стеклу, она проворно поворачивается, уплывает вверх по ступенькам и исчезает.

 

Глава 13

Кармел без умолку болтает, пока мы живо топаем вниз по гравийной подъездной дорожке подальше от дома Анны. Она задает уйму вопросов, на которые я стараюсь не обращать внимание. Все, о чем я могу думать, это Анна. Что она убийца. Тем не менее, она не зло. Анна убивает, не желая этого. Она не похожа ни на одного призрака, с которым мне довелось раньше встречаться. Конечно, я слышал о наделенных чувствами призраках, которые знают, что выглядят мертвыми. По словам Гидеона, они сильны и редко ведут себя враждебно. Поэтому я не знаю, что делать. Кармел хватает меня за локоть, и я поворачиваюсь.

— Что? — огрызаюсь я.

— Ты мне можешь сказать, что именно там делал?

— Не совсем.

Должно быть, я спал дольше, чем следовало — либо так, либо я проговорил с Анной очень долго, потому что теперь через низкие облака на восток пробиваются маслянистые лучики света. Они раздражают мои глаза. Что-то происходит со мной, я несколько раз моргаю и только потом понимаю, что Кармел все-таки находится здесь, передо мной.

— Ты следила за мной, — говорю я. — Что ты здесь забыла?

Она неловко поворачивается.

— Я не могла уснуть. Хотела убедиться, что все, что происходит с нами, это правда, поэтому подъехала к твоему дому и увидела, как ты уезжаешь.

— Ты хотела узнать правду?

Она смотрит на меня из-под ресниц, будто пытаясь показать мне, что не хочет произносить это вслух, но я ненавижу такие игры. После нескольких долгих секунд моего раздраженного молчания, она сдается.

— Я разговаривала с Томасом. Он говорит, что твоя…, - она качает головой, будто ощущая себя полной дурой. Но, в основном, думаю, глупо верить Томасу. — Что твоя цель в жизни — убивать призраков. Будто бы ты Охотник за привидениями или что-то в этом роде.

— Я не охотник за привидениями.

— Тогда что мы здесь делаем?

— Я разговаривал с Анной.

— Разговаривал? Она убила Майка! Она могла и тебя убить!

— Не смогла бы.

Я поднимаю взгляд на дом и чувствую себя странно, находясь так близко к нему. Мне не нравится это чувство.

— О чем ты говорил с ней? — спрашивает Кармел.

— Ты всегда такая любопытная?

— Что, теперь это еще и личное? — кричит она.

— Может быть, — отвечаю я. Я хочу выбираться отсюда. Хочу оставить мамино авто здесь и с помощью Кармел разбудить Томаса. Я думаю, что как только его увижу, то вырву матрас прямо из-под него. Будет весело наблюдать, как он тихонько подскакивает на пружинах.

— Послушай, давай просто выбираться отсюда, хорошо? Следуй за мной, мы возьмем твою машину и поедим к Томасу. Я все тебе объясню, обещаю, — поспешно добавляю я, когда она смотрит на меня скептически.

— Ладно, — отвечает она.

— И, Кармел.

— Да?

— Никогда больше не называй меня Охотником за привидениями, хорошо? — она усмехается, и я улыбаюсь ей в ответ. — Итак, мы все прояснили.

Она проходит мимо меня к машине, но я хватаю ее за руку.

— Ты не упомянула, что кроме Томаса не должна ляпнуть кому-либо еще, не так ли? — она качает головой.

— Ни Натали, ни Кэтти?

— Я говорила Нат, что собираюсь встретиться с тобой, так что она меня прикроет, если родители будут спрашивать. Я сказала им, что буду у нее.

— Ты рассказала ей, для чего мы встречаемся? — спрашиваю я. Она смотрит на меня обиженно. Я полагаю, что Кармел Джонс встречается тайно ночью с парнями только для романтических целей. Я запускаю руку в волосы.

— Так что я теперь должен делать что-то в школе? Типа лизаться? — думаю, я слишком моргаю. Я ссутуливаюсь и чувствую, будто бы одна нога короче другой. Она смотрит на меня ошеломленно.

— Ты не так хорош в этом, да?

— Кармел, у меня было немного практики.

Она смеется. Черт, она действительно хорошенькая. Не удивительно, что Томас разболтал мои секреты. Вероятно, одни только ресницы сбили его наповал.

— Не волнуйся, — говорит она. — Я что-нибудь придумаю. Я всем расскажу, что ты превосходно целуешься.

— Не делай мне никаких одолжений. Слушай, просто следуй за мной, ладно?

Она кивает и садится в машину. Когда я сажусь в свою, то хочу уткнуться головой в руль и держать ее так до тех пор, пока звуковая сирена не умолкнет. Таким образом, сирена сможет заглушить мои выкрики. Почему эта работа такая тяжелая? Все дело в Анне? Или в чем-то другом? Почему я не могу держать ото всех в секрете свою работу? Раньше не было так тяжело. Раньше люди верили любому моему слову, потому что в глубине души не хотели знать правду. Люди, подобные Чейзу или Уиллу. Они проглотили сказку Томаса очень легко.

Но уже слишком поздно. Томас и Кармел в игре, и она намного опаснее, чем в предыдущие разы.

* * *

— Томас живет с родителями?

— Не думаю, — отвечает Кармел. — Его родители погибли в автокатастрофе. Пьяница переходил дорогу. Или, по крайней мере, так говорят в школе, — она пожимает плечами. — Думаю, он живет с дедом. С тем чумовым стариком.

— Хорошо.

Я колочу в дверь. Меня не волнует, если я разбужу Морфана. Но недовольный старый хрыч может все-таки заволноваться. После тринадцати громких стуков, дверь распахивается и появляется Томас, одетый в невзрачный зеленый халат.

— Кас? — шепчет он. Я не могу удержаться от улыбки. Трудно раздражаться на него, когда он похож на габаритного четырехлетнего ребенка, волосы торчат во все стороны, а очки надеты только наполовину. Когда он замечает Кармел, то быстро ощупывает свое лицо, не в слюнях ли оно, и приглаживает волосы. Безуспешно. — Что ты здесь делаешь?

— Кармел последовала за мной до самого дома Анны, — я говорю с усмешкой. — Не знаешь, зачем?

Он краснеет. Не знаю, то ли из-за вины, то ли из-за присутствия Кармел, смотрящей на его пижаму. В любом случае он отходит в сторону, чтобы впустить нас, и ведет через тускло освещенный дом на кухню. Здесь пахнет дымом из курительной трубки Морфана. Затем он неуклюже наклоняется, чтобы залить кофе. Он протягивает мне кружку, прежде чем я прошу его об этом и, ворча на нас, покидает кухню. А Томас тем временем остановился и теперь глазеет на Кармел.

— Она пыталась убить тебя, — ляпает он, широко распахнув глаза. — И ты не можешь перестать думать, как ее пальцы погружаются в твой живот.

Кармел моргает.

— Откуда ты знаешь?

— Тебе не следовало делать этого, — я предупреждаю Томаса. — Людям становится неудобно рядом с тобой. Знаешь ли, это вторжение в личную жизнь.

— Знаю, — отвечает он. — Я не часто использую свое умение, — добавляет он, обращаясь к Кармел. — Обычно это происходит тогда, когда люди очень громко думают или же продолжают думать об одном и том же много раз подряд. — Он улыбается. — В твоем случае подходят оба варианта.

— Ты умеешь читать мысли? — недоверчиво спрашивает она.

— Садись, Кармел, — говорю я.

— Я не чувствую дискомфорта, — говорит она. — Оказывается, я узнаю много чего интересного о Тандер-Бэй на протяжении каких-то нескольких дней. — она скрещивает руки на груди. — Ты можешь читать мысли, знаешь, что что-то есть в том доме, убивающее моих бывших парней, и ты…

— Убиваю призраков, — заканчиваю я за нее. — Вот этим, — я достаю атаме и ложу на стол. — Что еще Томас рассказал тебе?

— Только то, что твой отец занимался тем же, — проговорила она. — Думаю, это и погубило его.

Я бросаю взгляд на Томаса.

— Извини, — обреченно говорит он.

— Все нормально. Ты сделал плохо. Знаю, — я ухмыляюсь, а он в отчаянии смотрит на меня. Как будто Кармел не знает об этом. Должно быть, она ослепла.

Я вздыхаю.

— И что теперь? Могу я теперь попросить вас разойтись по домам и забыть об этом? Есть ли способ уберечь нас от формирования энергичной группы… — перед тем, как закончить, я наклоняюсь вперед и стону в ладони. Кармел догоняет первой и начинает улыбаться.

— Энергичной группы охотников за привидениями? — спрашивает она.

— Я буду Питером Вэнкманом, — говорит Томас.

— Никто не будет кем-либо еще, — ворчу я. — Мы не охотники за привидениями. У меня есть нож, я убиваю им призраков и не могу постоянно из-за вас спотыкаться. Кроме того, очевидно, это я был бы Питером Вэнкманом. — я резко смотрю на Томаса. — А ты будешь Игоном.

— Подожди минутку, — говорит Кармел. — Ты не можешь мне указывать. Майк был своего рода другом мне.

— И это не означает, что ты должна помогать. Речь идет не о мести.

— А о чем тогда?

— О том, чтобы остановить ее.

— Ну, не такая уж это и большая работа. К тому же, не похоже было, что ты пытался ее остановить.

Кармел смотрит на меня. Ее взгляд точно пощечина. Ни хрена себе — я краснею.

— Это глупо, — выпаливаю я. — Она непобедима, ладно? Но у меня есть план.

— Да, — говорит Томас, защищая меня. — Он работает над этим. У меня уже есть булыжники из озера. Они лежат под луной и впитывают энергию. А куриные ножки — невыполнимый заказ.

Мне не легко сейчас по некоторым причинам говорить о заклинании, есть что-то, что я не могу сложить воедино. То, что я прозевал. Кто-то проходит через дверь без стука. Я едва это замечаю, продолжая в себе копаться и думать, будто я что-то упустил из виду. Через несколько секунд упорной умственной борьбы я поднимаю глаза вверх и вижу Уилла Розенберга.

Он выглядит так, будто бы не спал несколько дней. Он тяжело дышит, а подбородок опущен к груди. У меня возникает мысль, что он пьян. На джинсах видны засохшие масляные капли. Бедный ребенок выглядит ужасно. Он смотрит на мой лежащий нож на столе, поэтому я быстро хватаю его и убираю в задний карман брюк.

— Я знал, что с тобой что-то не так, — говорит он. От него несет шестидесятипроцентным пивом. — Так или иначе, это все случилось из-за тебя, да? С тех пор, как ты сюда переехал, все пошло под откос. И Майк чувствовал это. Вот почему он не хотел, чтобы ты терся возле Кармел.

— Майк ничего не знал, — спокойно говорю я. — С ним произошел несчастный случай.

— Убийство не несчастный случай, — бормочет Уилл. — Перестань врать мне. Чтобы ты ни делал, я хочу быть в деле.

Я вздыхаю. Ничего не получается. Морфан возвращается на кухню и игнорирует нас, вместо этого он смотрит на кофе, будто бы оно суперинтересное.

— Круг расширяется, — это все, что он говорит, и проблема в том, что я не могу придти в себя.

— Дерьмо, — говорю я. Я откидываюсь головой назад и смотрю на потолок.

— Что? — спрашивает Томас. — Что не так?

— Заклятье, — отвечаю я. — Круг. Мы должны попасть в дом, чтобы осуществить задуманное.

— Да? И? — говорит Томас. Кармел догоняет сразу, она опускает голову.

— Итак, сегодня утром Кармел вошла в дом, и Анна чуть ее не съела. Я единственный, кто может находиться там в безопасности, но я не достаточно могуществен, чтобы создать круг.

— Не мог бы ты подольше удерживать ее от нас, пока мы будем воплощать желаемое? Уже такое случалось: нас защищали.

— Нет, — говорит Кармел. — Нет никакого способа. Если бы ты видел ее этим утром, она отмахнулась от него, как от мухи.

— Спасибо, — рявкаю я.

— Это правда. Томас не поступит также. И, кроме того, должен ли он концентрироваться или как?

Уилл подбегает к Кармел и хватает ее за руку.

— О чем ты говоришь? Ты ходила в тот дом? Ты с ума сошла? Майк бы убил меня, если бы с тобой что-нибудь произошло.

А затем он вспоминает, что Майк мертв.

— Мы должны выяснить, как образовать круг и как прочесть заклинание, — я думаю вслух. — Она никогда не расскажет мне, что же случилось с ней на самом деле.

В конце концов, Морфан говорит:

— Все происходит по причине, Тесей Кассио. У тебя меньше чем неделя, все выяснить.

* * *

Меньше чем неделя. Меньше чем неделя. Нет выхода, кроме как стать мощным чародеем меньше чем за неделю, и я, конечно, не собираюсь становиться сильнее, чтобы контролировать Анну. Мне нужен запасной вариант. Мне нужно позвонить Гидеону.

Мы все находимся у подъездной аллеи после того, как разошлись. Сегодня воскресенье, ленивое, тихое воскресенье, слишком рано даже для прихожан. Кармел с Уиллом прогуливаются к своим машинам. Она сказала, что последует за ним, чтобы пообщаться еще некоторое время. В конце концов, она была ближе всего к нему и не могла представить, что с Чейзом было бы комфортнее. Думаю, она права. Прежде чем уйти, она отвела Томаса в сторону и что-то шептала на ушко несколько секунд. Когда я заметил, как Кармел и Уилл скрылись из виду, я поинтересовался, о чем она говорила.

Он пожимает плечами.

— Она просто хотела сказать, что рада, что я рассказал ей все о нас. И она надеется, что ты не будешь сердиться за мой язык, потому что она будет хранить наш секрет. Она просто желает помочь.

А затем он уходит все дальше и дальше, пытаясь обратить мое внимание на то, как она касалась его руки. Лучше бы я не спрашивал, потому что теперь он вовсе не закроется.

— Слушай, — говорю я. — Я рад, что Кармел обращает на тебя внимание. Если ты правильно разложишь карты, тебе повезет. Просто не лезь очень часто ей в голову. Она была довольно подавлена этим фактом.

— Я и Кармел Джонс, — глумится он, даже когда с надеждой во взгляде окидывает ее машину. — Возможно, это произойдет через миллион лет. В конечном итоге, ее утешит Уилл. Он умен и из ее круга общения. Он неплохой парень.

Томас поправляет очки. Он тоже неплохой парень и однажды это поймет. Но сейчас я говорю ему не выпендриваться.

Когда он поворачивается и идет обратно к машине, я кое-что замечаю. Возле дома оказывается круговая траектория, которая соединяется с окончанием подъездной аллеи. На ее стыке растет небольшое белое деревце — береза. А с нижней ветки свисает тонкий черный крест.

— Эй, — кричу я Томасу и показываю на крест. — Что это?

Он не тот, кто знает ответы. Морфан расхаживает по крыльцу в домашних тапочках и в голубых пижамных штанах, клетчатый халат плотно прилегает к его большому брюху. Наряд выглядит смешно по сравнению с мшисто-плетёной рок-н-ролльной бородой, но я не думаю сейчас об этом.

— Крест Папы Римского, - просто отвечает он.

— Ты практикуешь Вуду. — говорю я. — И я тоже.

Он фыркает в свою чашку кофе.

— Нет, не думаю. Nы не должен этим заниматься.

Я блефовал. Я не практиковал. А изучал. Cейчас замечательная возможность узнать кое-что.

— Почему не должен? — спрашиваю я.

— Сынок, Вуду это власть. Речь идет не только о власти внутри тебя, а и об ее каналах связи. Сила, которую ты украл, и сила, которую вы черпаете с вашего проклятого обеденного цыпленка. Ваша связанная плоть может находиться под напором десяти тысяч вольт.

Я инстинктивно тянусь к атаме, находящемуся в заднем кармане.

— Если бы ты владел Вуду и направлял его в правильное русло, глядя на тебя, я бы сказал, что ты как мотылек, летящий прямо в электромухобойку. Ты бы светился фонариками 24/7. — он щурится на меня. — Может быть, однажды я научу тебя всему.

— Мне бы хотелось этого, — говорю я, когда Томас врывается на крыльцо в свежей, но до сих пор неподходящей одежде, затем стремглав сбегает с него.

— Куда мы собираемся? — спрашивает он.

— Назад к Анне, — говорю я. Он зеленеет. — Мне нужно разобраться в этом ритуале за неделю, начиная с сегодняшнего дня, чтобы не видеть твою отрубленную голову или внутренние органы Кармел.

Томас еще больше зеленеет, и я хлопаю его по спине.

Затем перевожу взгляд на Морфана. Он смотрит на нас из-под чашки кофе. Вудуистический мощный канал. Он интересный мужик. А позже я очень много думаю об этом, засыпая.

* * *

По мере приближения основные события прошлой ночи начинают потихоньку стираться. Мои глаза печёт, будто бы полны песчаного песка, а голова раскалывается, даже после того, как вылил чашку растворителя, которую Морфан называет кофе. Томас сидит тихо вплоть до дома Анны. Он, наверное, до сих пор вспоминает о том мимолетном ощущении, когда рука Кармел коснулась его. Если бы жизнь была справедливой, Кармел бы еще раз повернулась к нему тогда, посмотрела в его глаза и осознала бы, что он теперь ее преданный раб. Она бы вознесла его и признала равным, а после этого он стал бы просто Томас, парень, который сумел обрести свое счастье. Но жизнь несправедлива. Она, вероятно, замутит с Уиллом или с другим спортсменом, а Томас будет тихонько страдать.

— Я не хочу, чтобы ты околачивался возле дома, — говорю я, чтобы вывести его из задумчивости и убедиться, что он не пропустил поворот. — Можешь висеть в машине, либо же следуй за мной по дорожке. Но Анна, вероятнее всего, после того утра может вести себя чуточку неуравновешенно, так что тебе лучше держаться подальше от крыльца.

— Можешь не повторять мне дважды, — фыркает он.

Когда мы паркуемся, он решает оставаться в машине. Я продолжаю идти теперь один. Когда я открываю входную дверь, то сразу же смотрю вниз, нужно убедиться, что я вхожу в фойе, а не падаю лицом вниз в лодку мертвых трупов.

— Анна! — зову я. — Анна! С тобой все в порядке?

— Это глупый вопрос.

Она появляется на верхней ступеньке лестницы. Прижимается к железной перекладине не как богиня смерти, а просто как обычная девушка.

— Я мертва. Со мной не может не быть все в порядке.

Ее глаза опущены. Она одинока, повинна и в ловушке. Она себя жалеет, и я не могу сказать, виню ли ее за это.

— Я не имел ничего такого в виду, что могло бы с тобой случиться, — честно признаюсь я и делаю шаг в сторону лестницы. — Я не хотел впутывать тебя в ту ситуацию. Она следила за мной.

— С ней все в порядке? — спрашивает Анна в странно повышенном тоне.

— Она в порядке.

— Хорошо. Я думала, что навредила ей. Потому что у нее такое хорошенькое личико.

Анна не смотрит на меня. Она слишком усердно рассматривает деревянные перила. Она пытается подтолкнуть меня к какому-то объяснению, но я не знаю, к чему именно.

— Я хочу знать, что с тобой случилось и как ты умерла.

— Зачем ты заставляешь меня вспоминать? — мягко спрашивает она.

— Потому что мне нужно понять тебя. Понять, почему ты такая сильная, — я начинаю рассуждать вслух. — По тому, что я знаю, твое убийство не выглядело странным или чем-то ужасным. И оно не расценивалось даже как жестокое. Так что я не могу понять, почему ты такая. Должно же быть этому объяснение? — когда я останавливаюсь, Анна смотрит на меня расширенными, полными отвращения глазами. — Что?

— Я только сейчас начинаю жалеть, что не прикончила тебя, — говорит она.

На минуту рассуждения выносят мой лишенный сна мозг, а затем я начинаю ощущать себя в полной заднице. Меня окружало слишком много смертей. Я видел так много нездорового крученого дерьма, что мысли ложатся на мой язык, точно детские заученные стишки.

— Как много ты знаешь? — спрашивает она. — О том, что со мной случилось?

Ее голос звучит мягко, почти покорно. Говорить об убийстве и выдавать факты — это то, с чем я имел дело с рождения. Только сейчас, я не знаю, как сказать Анне, стоящей передо мной. Мне кажется, что это больше чем просто слова или рисунки в книге. Когда я, наконец, рассказываю ей, мои слова слетают с губ быстро и по существу, будто снимая лейкопластырь.

— Я знаю, что тебя убили в 1958 году в возрасте шестнадцати лет. Кто-то перерезал тебе горло. Это случилось, когда ты шла на школьные танцы.

Легкая улыбка играет на ее губах, но не задерживается надолго.

— Мне действительно нужно было пойти туда, — тихо продолжает она. — Танцы должны были быть моими последними. Первыми и последними.

Она осматривает себя и удерживает подол юбки.

— В этом платье я шла на танцы.

Для меня это ничего не значит, просто белый кусок ткани с полосками и кружевными ленточками, но что я упустил из виду? Я уже не птенец, но и о 1958 мало знаю. Тогда, возможно, моя бы мама назвала меня уникумом.

— Может быть, — говорит она, читая мои мысли. — Одна пансионерка, живущая со мной в комнате, была швеей. Мария. Родом из Испании. Я считала ее очень эксцентричной женщиной. Ей пришлось оставить дочь, чуть моложе меня возрастом, и когда она приехала сюда, то полюбила общаться со мной. Она взяла у меня мерки и предложила сшить платье. Я хотела что-нибудь элегантное, но никогда не могла предположить, что она так хорошо умеет шить. Неуклюжие пальцы, — говорит она и держит их так, будто я могу разглядеть, какие они неряшливые.

— Ты выглядишь красивой, — говорю я, потому что это первое, что всплывает в моей глупой пустой голове. Я тут же предпочитаю воспользоваться атаме, чтобы укоротить себе язык. Вероятно, она не ожидала этого услышать, и все вышло не так, как требовалось. Мой голос охрип. Мне повезло, что я не издавал звуки как Питер Брэди. — Почему те танцы должны были стать твоими последними? — быстро спрашиваю я.

— Я собиралась сбежать, — отвечает она.

Мне становится грустно, так как я вижу вызов, светящийся в ее глазах, и слышу, как воспламеняется пламя в голосе. Затем внезапно все проходит, и она выглядит немного озадаченной.

— Не знаю, убежала бы я. Но точно хотела этого.

— Почему?

— Я хотела начать жизнь с чистого листа, — объясняет она. — Я знала, что если останусь здесь, то у меня ничего не получится. Мне бы пришлось бежать из пансионата. А я так устала бороться.

— Бороться? — я делаю вперед еще один шаг и оказываюсь ближе к ней. В темноте ее волосы спадают на плечи и колышутся, стоит ей только обнять себя. Она такая бледная и маленькая, что я с трудом могу представить, как она с кем-то сражается. Не кулаками уж точно.

— Это не было борьбой, — говорит она. — Или было. С ней. И с ним. Я пряталась и выдавала себя за слабую, потому что так они хотели. Так хотел мой отец — вот что сказала она тогда мне. Быть тихой, послушной девочкой. Не дешевой проституткой. И не шлюхой.

Я глубоко вдыхаю b спрашиваю, кто ее так называл, кто такое говорил, но она больше не слушает меня.

— Он был лжецом. Тунеядцем. Он играл в любовь с моей матерью. Сказал, что женится на ней и тогда получит все остальное.

Я не знаю, о чем она говорит, но могу предположить, что она подразумевает под словом «все».

— Это была ты, — догадываюсь я. — Которую он хотел после свадьбы.

— Он загонял меня в угол на кухне или где-нибудь снаружи. Он вызывал во мне паралич. За это я ненавидела его.

— Почему ты не рассказала об этом своей матери?

— Не могла, — она останавливается и смотрит на меня опять. — Я не могла ему позволять делать это. Поэтому я собиралась убежать. Должна была.

На лице блуждает бессмысленный взгляд. Даже глаза кажутся теперь не живыми. Она просто движет губами, и голос звучит отстраненно. Все остальное она сдерживает в себе.

Я преодолеваю между нами барьер и дотрагиваюсь до ее щеки, холодной как лед.

— Это был он? Тот, кто убил тебя? Он последовал за тобой той ночью и…?

Анна качает головой очень быстро и отстраняется.

— Достаточно, — говорит она голосом, в который пытается вложить больше жестокости.

— Анна, мне нужно знать.

— Зачем? Какое тебе дело до этого? — она кладет свою руку на лоб. — Я с трудом сама могу еле вспомнить. Все кажется мне грязным и в крови. — она расстроено качает головой. — Это все, что я могу тебе сказать! Меня убили, было темно, а потом я оказалась здесь. Я стала вот этим монстром и убивала, убивала и не могла остановиться. — она рывками вдыхает воздух. — Они что-то сделали со мной, но я не знаю, что именно. И как.

— Они, — я говорю с интересом в голосе и не более. Я в буквальном смысле вижу, как она отключается, и через пару минут уже пытаюсь удержать девушку здесь с черными венами и капающим платьем.

— Это заклинание, — говорю я. — Оно поможет мне понять тебя.

Она немного успокаивается и смотрит на меня, как на психа.

— Магическое заклинание? — она недоверчиво улыбается. — У меня вырастут крылья феи и придется прыгнуть через огонь?

— О чем ты говоришь?

— Магии не существует. Это простое притворство и суеверие, старые проклятья, вылетающие из уст моих финских бабушек.

Не могу поверить, что она сомневается в существовании магии, когда сама является мертвой и притом еще разговаривает, как ни в чем не бывало. Но у меня не получается убедить ее в противоположном, так как что-то въедается в ее мозг, и она бьется в конвульсиях. Когда она мигает, ее взгляд становится стеклянным.

— Анна?

Ее рука резко протягивается, чтобы удержать меня.

— Ничего.

Я вглядываюсь.

— Нет никакого ничего. Ты что-то вспомнила, так? Что это? Скажи мне!

— Нет, не было ничего. Я не знаю.

Она прикасается рукой к виску.

— Не знаю, что это было.

Никто не говорил, что это будет легко. Черт, это станет практически невозможным, если она не одобрит наше сотрудничество. Тяжелое безнадежное чувство обволакивает мои истощенные конечности. Возникает такое чувство, будто у меня атрофируются мышцы, которых у меня и так с самого начала не так уж и много.

— Пожалуйста, Анна! — говорю я. — Мне нужна твоя помощь. Позволь мне прочитать заклинание. Позволь мне впустить сюда остальных ребят, которые помогут мне с этим.

— Нет, — отвечает она. — Никаких заклинаний! И никаких людей! Ты знаешь, что случится, если ты пренебрежешь моими словами. Я не могу это контролировать.

— Ты можешь держать над собой контроль ради меня и ради них тоже сможешь.

— Я не знаю, почему не должна убивать тебя. И, кроме того, тебе разве не достаточно этого? Почему ты просишь о еще большем одолжении?

— Анна, пожалуйста. Мне нужен хотя бы Томас и, возможно, Кармел, девушка, которую ты встретила этим утром.

Она смотрит на пальцы стоп. Ей грустно, я знаю, что ей грустно, но дурацкие слова Морфана а-ля «меньше чем неделя» до сих пор звенят в ушах, и я хочу поскорее с этим покончить. Я не могу позволить Анне оставаться здесь еще целый месяц, пока она будет забивать трупами свой подвал. Не имеет значения, что мне нравится с ней разговаривать. Что она мне нравится. И то, что случилось с ней, на самом деле несправедливо.

— Я бы хотела, чтобы ты ушел, — мягко проговаривает она, и, когда поднимает взгляд, я вижу в глазах слезы, затем она переводит взгляд на дверь и окно.

— Ты же знаешь, что я не могу, — говорю я, отражая ее слова через мгновение.

— Ты вынуждаешь меня сделать это.

И, перед тем как понять, что она имеет в виду, проворно спускается вниз по ступенькам в глубокий подвал, зная, что я не последую туда за ней.

* * *

Звонок раздается от Гидеона, как только Томас подвозит меня домой.

— Доброе утро, Тесей. Извини, что бужу тебя так рано в воскресенье.

— Я на ногах уже несколько часов. К тому же весь в работе.

Я слышу, как по другую сторону Атлантики он ухмыляется. Когда я вхожу в дом, то киваю матери, приветствуя ее с добрым утром, которая преследует Тибальта вниз по лестнице и причитает, что крысы просто не созданы для него.

— Какой позор, — хихикает Гидеон. — Я мог позвонить тебе намного раньше, но хотел, чтобы ты немного отдохнул. Какой удар для меня. Знаешь, сейчас уже почти четыре пополудни. Но, думаю, я понял суть заклинания, которое тебе пригодится.

— Не знаю, имеет ли это теперь значение. Я собирался позвонить тебе чуть позже. Есть одна проблема.

— Какая?

— Она заключается в том, что кроме меня, туда больше никто не сможет войти. Я не чародей.

Я рассказываю ему о том, что со мной произошло недавно в доме, упуская тот факт, что я проговорил с Анной почти всю ночь напролет. С другой стороны провода я слышу, как он щелкает языком. Я уверен, что сейчас он потирает подбородок и очищает свои очки.

— Тебе вообще не удалось подчинить ее? — в конце интересуется он.

— Да. Потому что она похожа на Брюса Ли, Халка и Нео из Матрицы. Три в одном.

— Спасибо за совершенно непонятные поп-культурные ссылки.

Я улыбаюсь. По крайней мере, он знает, кто такой Брюс Ли.

— Но факт остается фактом, ты должен осуществить заклинание. Когда эта девушка умерла, то получила умопомрачительную силу. Это просто путаная вереница поиска секретов. Я помню одного призрака, из-за которого у твоего отца были проблемы. Это случилось в 1985. По какой-то причине призрак был способен убивать без всякой материальности. И только после трех сеансов и поездки в Сатанинскую церковь в Италии мы обнаружили, что единственная вещь, позволяющая им становиться материальными, это заклинание, написанное на довольно обычной каменной чаше. Твой отец прочел его, и призрака не стало. Также будет и в твоем случае.

Отец только однажды рассказывал мне эту историю, и я помню, в то время было намного сложнее, чем сейчас. Но я отпускаю воспоминания. Гидеон в любом случае прав. К каждому призраку нужен индивидуальный тонкий подход, имеющий в запасе набор хитрых приемов. У каждого из них своя дорога и свои желания. Когда я убиваю их, они идут своим путем.

— Как в действительности поведет себя заклинание? — спрашиваю я.

— Освященные камни образуют защитный круг. После того, как она попадет в него, у нее не будет власти над обитателями дома. Ведьма, исполняющая ритуал, может черпать любую энергию, которая находится в доме, и отражать её нападения, перебрасывая в магическую чашу. Последняя покажет вам все, что вы ищете. Конечно, это не так просто осуществить, как кажется. Твоя мать может помочь с куриными ножками и травяными смесями, затем начнется ритуальное песнопение. Я перешлю тебе текст через электронную почту.

Он так легко об этом говорит. Неужели он считает, что я все приукрашиваю? Разве он не понимает, как трудно мне признать, что Анна может запросто со мной расправиться, стоит лишь ей этого захотеть? Играть со мной, как с тряпичной куклой, получать от нее щелбан или терпеть проделки вроде натягивания трусов на голову, знать об этом и смеяться?

— Не сработает. Я не могу выбрать круг. Я никогда не занимался колдовством. Мама должна была тебе об этом рассказать. Когда мне было семь лет, я испортил ей печенье, которое она пекла в честь кельтского праздника костров каждый год.

Я знаю, что он сейчас ответит. Он вздохнет и посоветует мне пойти в библиотеку, чтобы разговорить людей и узнать, что же случилось-то на самом деле. Мне нужно будет выяснить об убийстве, о котором скрывают на протяжении более пятидесяти лет. И это то, что я должен на самом деле сделать, потому что не собираюсь подвергать опасности ни Томаса, ни Кармел.

— Хм…

— Что «хм»?

— Ну, я сейчас вспоминаю все свои ритуалы, проводившиеся мною, когда занимался изучением парапсихологии и мистики…

Я почти ощущаю, как крутятся шестерёнки в моей голове. Он что-то усердно взвешивает, а у меня появляется маленькая надежда. Я знал, что он стоит намного большего, чем просто сосиски с картофельным пюре.

— Ты говоришь, что у тебя в распоряжении есть несколько последователей?

— Несколько кого?

— Несколько ведьм.

— На самом деле, у меня на примете только один колдун. Мой друг Томас.

На том конце Гидеон вздыхает, его дыхание сопровождается рядом пауз. Я знаю, о чем думает старья башка. Он никогда не слышал, как раньше я использовал фразу «мой друг». Ему лучше не обращать на это внимание.

— Он не такой продвинутый.

— Если ты доверяешь ему, тогда это имеет значение. Но тебе нужен еще кто-нибудь. Ты и двое других. Каждый должен изобразить угол круга. Вот увидишь, вы установите круг и войдете в дом.

Он останавливается, немного задумываясь. Он очень собой доволен.

— Поместите призрака в центр круга, и вы спасены. Используя ее энергию, вы создадите более мощное и действенное заклинание. Призрак достаточно ослабнет, и вы сможете закончить свою работу.

Я тяжело проглатываю и ощущаю тяжесть клинка в своем заднем кармане.

— Абсолютно точно, — говорю я и слушаю еще минут двадцать, пока он подкидывает мне сведения об Анне и о том, что она собирается еще мне показать. В конце разговора я вспоминаю, что мне нужно еще сделать и спросить, какой набор инструкций он отправит мне по электронной почте.

— И еще, кто поможет тебе завершить круг? Тот, у кого есть связь с призраком — наилучший вариант.

— Я возьму с собой одного парня, Уилла, и мою подругу Кармел, — отвечаю я. — И ничего не говори. Я знаю, что должен держать их подальше от своей работы.

Гидеон вздыхает.

— Да, Тесей. У тебя никогда не будет покоя. У твоего отца было много друзей, а у него была твоя мать и ты. Время идет, а твой круг будет только расширяться. Нечего здесь стесняться.

Круг будет расширяться. Почему все продолжают говорить об этом? Чем больше круг, тем больше людей споткнуться об него. Я должен уехать из Тандер-Бэй. Подальше от этой группки людей и вернуться к своей прежней рутинной работе, охотиться, убивать.

Двигаться. Охотиться. Убивать. Как мыло нанести, промыть и повторить. Моя жизнь — сплошная рутина. Время от времени я чувствую себя опустошенным и напряженным. Я думаю о том, что сказала Анна, чего она так желала, но не получила. Может быть, я понимаю, что она имела в виду.

Гидеон продолжает говорить:

— Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится, — продолжает он. — Даже если я всего лишь пыльная старая книга и давняя история из-за океана. Ты создан для такой работы.

— Да. Я и мои друзья.

— Да. Разрушительный. Ты будешь осуществлять задуманное, как в тех четырех главах в фильме. Ты знаешь одного из них — крупногабаритного белого человека.

— Ну, ты, должно быть, шутишь.

 

Глава 14

Я и мама сидим в машине, припаркованной у края школьной стоянки, и наблюдаем, как автобус наполняется и опустошается школьниками, где последние высыпаются на пешеходную дорожку и мчатся к входным дверям. Данный процесс чем-то напоминает мне промышленное предприятие — завод по розливу.

Я рассказал маме, о чем мы беседовали с Гидеоном, и попросил у нее помощи насчет травяных смесей, которые она пообещала сделать. Я заметил, что она смотрит немного пугливо по сторонам. На ее лице вырисовываются темные розово-фиолетовые круги под глазами, а волосы кажутся тусклыми. Обычно они сияют, словно медный котелок.

— Ты в порядке, мам?

Она улыбается и смотрит на меня.

— Конечно, малыш. Как и всегда, я беспокоюсь о тебе. И о Тибальте. Он разбудил меня вчера вечером, подпрыгивая к люку чердака.

— Черт возьми, извини, — говорю я. — Я забыл подняться туда и расставить капканы.

— Ничего. Я слышала, как что-то двигалось на прошлой неделе наверху, и оно казалось намного больше обычной крысы. Может ли енот попасть на чердак?

— Может быть, там куча крыс, а не одна, — предполагаю я, а она вздрагивает. — Ты бы лучше попросила кого-то, чтобы тот поднялся и проверил чердак.

Она вздыхает и стучит по рулю.

— Может быть, — и пожимает плечами.

Она выглядит грустной, и мне приходит в голову, что я не знаю, как ей здесь на самом деле. Я не помог ей с переездом — ни по дому, ни по чему-нибудь еще. Я едва ли находился там. Взглянув на заднее сиденье, я вижу картонную коробку, заполненную магическими свечами различных цветов, готовыми к продаже в местном книжном магазине. Обычно я бы загрузил их и прикрепил красивые бирки цветной нитью.

— Гидеон говорит, что у тебя теперь есть друзья, — сообщает она, наблюдая за школьной толпой и будто бы планируя всех их подвезти.

Я должен был догадаться, что Гидеон расскажет все ей. Он ведет себя, словно суррогатный родитель. Не как отчим, а именно — больше похож на крестного отца или морского конька, желающего запихнуть меня в свой карман.

— Только Томас и Кармел, — говорю я. — Ты уже встречалась с ними.

— Кармел очень милая девушка, — с надеждой в голосе говорит она.

— И Томас такой же.

Она вздыхает, а затем улыбается.

— Хорошо. Ему бы не помешало немного женской ласки.

— Мам, — ворчу я. — Отстой.

— Не такого рода ласки, — смеется она. — Я имею в виду, что ему нужен кто-то, кто бы смог прихорошить его. Твердо поставить на ноги. Этот мальчик весь в морщинах. И от него несет, как от курительной трубки.

На секунду она опускает руку на заднее сиденье и достает немало конвертов.

— А я интересовался, что же случилось со всей моей почтой, — говорю я, перебирая их.

Они уже все прочитаны, но я не обращаю на этот факт внимания. Они всего лишь подсказки к призракам, ничего личного. Посреди груды я вижу увесистое письмо от Дэйзи Бристол.

— Дэйзи пишет, — говорю я. — Ты его читала?

— Он просто интересуется, как продвигаются у тебя здесь дела, и расскажет тебе все, что случилось с ним в прошлом месяце. Он желает, чтобы ты приехал к нему в Новый Орлеан из-за одного духа ведьмы, прячущейся у основания дерева. Предположительно, она занималась при жизни жертвоприношениями. Мне не нравится, как он описывает ее.

Я усмехаюсь.

— Не всякая ведьма хорошая, мам.

— Знаю. Извини, что читала твои письма. Ты в любом случае был слишком сосредоточен на этом. Большинство просто кладут почту на стол. Я хотела передать их тебе. Будь уверен, больше я от тебя ничего важного не скрою.

— Точно?

— Профессор из Монтаны просит тебя к нему приехать и убить вендиго.

— Я что, Ван Хельсинг?

— Он говорит, что знает доктора Барровза из г. Холиока.

Я фыркаю.

— Доктор Барровз знает, что монстров не бывает.

Моя мать вздыхает.

— Как мы можем знать, реальны ли они? Большинство из вещей, от которых ты избавился, можно назвать каким угодно монстром.

— Да, — я ложу руку на дверцу. — Ты уверена, что сможешь приготовить нужные мне травы?

Она кивает.

— А ты уверен, что они смогут помочь тебе?

Я смотрю на толпу.

— Поживем, увидим.

* * *

Сегодня коридор выглядит как в каком-то фильме. Знаете, где главные герои медленно двигаются, а остальные — изводятся, словно разнообразные телесные и разноцветные пятна. Мельком я вижу Кармел и Уилла, но последний уходит от меня, а также я не могу привлечь внимание Кармел. Я никогда не видел Томаса, несмотря на то, что оказываюсь возле его шкафчика дважды. Поэтому я стараюсь бодрствовать в течение геометрии. Я не делаю что-то из ряда вон выходящее. Думаю, не следовало учителям преподавать математику таким ранним утром.

Посреди урока теории доказательства сложенный прямоугольник бумаги приземляется на мой стол. Когда я разворачиваю его, понимаю, что это записка от Хайди, симпатичной светловолосой девушки, сидящей тремя рядами дальше меня. Она просила меня помочь ей с уроками и интересуется, не хочу ли я пойти посмотреть новый фильм Клайва Оуэна. Я сунул записку в книгу по математике с целью ответить на нее чуть позже. Конечно, я не хочу, и, если она спросит меня об этом, я отвечу, что у меня все хорошо, когда я один, и, возможно, как-нибудь в другой раз. Она могла бы спросить меня еще раз и еще, и еще, и тогда мне бы пришлось намекнуть ей в открытую. Вероятно, кажется, что все просто, но это не так. Какой смысл смотреть кино и начинать отношения, которые я не смогу закончить? Не хочу скучать по людям, и чтобы люди не скучали по мне.

После урока я выхожу за дверь и растворяюсь в толпе. Я слышу, как Хайди зовет меня по имени, но я не оборачиваюсь. Эта часть работы выполнена. Шкафчик Уилла расположен ближе всех. Он уже там, как обычно с Чейзом, облокотившись о бедро. Когда он замечает меня, его глаза глядят влево и вправо, будто бы он не думал, что мы встретимся для какого-то важного обсуждения.

— Как дела, Уилл? — спрашиваю я. Затем киваю Чейзу, который смотрит на меня с каменным выражением на лице, говорящим, что лучше он будет осторожным или же сотрет меня в порошок в любой момент. Уилл вообще ничего не говорит. Он просто на меня глазеет и продолжает заниматься своими делами, вынимая тетрадки для следующего урока. Я осознаю, с какой скоростью Уилл начинает ненавидеть меня. Он никогда мне не нравился из лояльности к Майку, а теперь он меня ненавидит из-за того, что произошло. Не знаю, почему я не задумывался об этом раньше. Думаю, я никогда так много не рассуждал о жизни. В любом случае, меня радует тот факт, что я должен ознакомить его с тем, что он будет частью заклинания. Тогда он уж точно сделает какие-то выводы.

— Ты сказал, что ты в деле. Твой черед пришел.

— Какой еще черед? — спрашивает он. Его серые глаза выглядят холодными. Жесткими и умными.

— Не мог бы ты сначала убрать отсюда летающую обезьянку? — я показываю на Чейза, но не двигаюсь. — Мы готовим заклинание, чтобы обездвижить призрака. Увидимся после школы в магазине Морфана.

— Ты такой чокнутый, мужик, — Чейз пронзает меня взглядом. — Принес это дерьмо сюда и заставляешь нас разговаривать с полицией.

Я не знаю, о чем он ноет. Если копы вели себя так же, как со мной и Кармел, в чем тогда проблема? И я уверен, что так и было, потому что я прав насчет них. Исчезновение Майка спровоцировало небольшую поисковую группу, которая прочесывала холмы в течение недели. В газеты попали несколько заметок об этом инциденте, но также быстро и ушли с первых страниц.

Каждый проглотил историю о том, что он подорвался и уехал. Так и ожидалось. Когда люди замечают нечто сверхъестественное, они логически пытаются обосновать происходящее. Так поступили полицейские в Батон-Руж с убийством моего отца. Они определили его как изолированный акт насилия, вероятно, совершенный каким-то путешествующим через страну. Не имеет значения, что его, сука, съели. Не имеет значения, что ни один человек не способен оставить такие большие укусы.

— По крайней мере, копы не подозревают вас, — я слышу себя, как рассеянно говорю.

Уилл закрывает шкафчик.

— Это не то, что имеет значение, — он говорит низким приглушенным голосом. А затем жестко смотрит на меня. — Лучше быть таким, а не тем, кто заговаривает зубы. Тебе лучше это знать.

Когда они уходят, за моим плечом появляется Кармел.

— Что это с ними? — спрашивает она.

— Они до сих пор думают о Майке, — отвечаю я. — Есть в этом что-то странное?

Она вздыхает.

— Просто кажется, что мы остались одни. Я думала, что после того, как это случилось, меня окружит стадо людей, и будут задавать тысячи вопросов. Но даже Нат или Кэти не спрашивают больше об этом. Их больше интересуешь ты, горячий ли ты объект, и когда я приведу тебя на вечеринку.

Она смотрит на проходящую мимо толпу. Большинство девушек улыбаются, зовут и машут ей, но никто из них не подходит. Будто бы на мне одето что-то, что отпугивает людей.

— Я думаю, они не в духе, — продолжает она. — Потому что в последнее время мне вовсе не хотелось тусить. Думаю, это дерьмово. Они же мои друзья. Но…все, о чем я хочу поговорить, с ними не получается. Такое двоякое чувство, будто бы я коснулась чего-то, что вынудило меня побледнеть. Или, возможно, я в цвете, а они наоборот черно-белые.

Она поворачивается ко мне.

— У нас один секрет, не так ли, Кас? И это поднимает нас на новую вершину.

— Обычно это срабатывает, — мягко отвечаю я.

* * *

После школы в магазине Томас скачет у прилавка, звонит по телефону насчет продаж фонарей и фарфоровых умывальников; он хранит банки всяких продуктов в мутной воде, кристаллы, покрытые толстым слоем пыли, свечи и пучки трав. Приблизившись, я заметил несколько свечей ручной работы моей матери. Как ловко с ее стороны. Она даже не упомянула о том, что они встречались раньше.

— Вот, — говорит Томас и подносит к моему лицу что-то похожее на пучки веток, но, приглядевшись, я узнаю сушенные куриные ножки. — Их сегодня доставили, — он показывает их Кармел, которая пытается выглядеть впечатленной и не выказывать свое отвращение. Затем он снова отталкивается от прилавка и исчезает, копаясь внизу.

Кармел хихикает.

— Кас, как долго ты еще будешь оставаться в Тандер-Бэй после того, как все закончится?

Я перевожу на нее взгляд. Я надеюсь, она не погрязла в собственной лжи к Нат и Кэтти и не настолько погружена в горячие фантазии, в которых я олицетворяю собой высокомерного плохого истребителя призраков, а она, в свою очередь, будет постоянно нуждаться в спасении.

Но нет. Я придурок, раз так думаю. Она даже не смотрит на меня. Она наблюдает за Томасом.

— Не уверен. Может, еще на некоторое время останусь.

— Хорошо, — говорит она, улыбаясь. — Ежели ты не заметил, Томас будет скучать по тебе, когда ты уедешь.

— Может, ему придется найти еще одного, чтобы составил ему компанию, — говорю я, и мы смотрим друг на друга. На секунду воздух колышется, и определенно становится ясным, что кто-то открыл дверь. Я поворачиваюсь и уже знаю, что Уилл здесь. К счастью, без Чейза.

Он один. Все трое присутствующих злятся от его взгляда. Он же бродит с засунутыми в карманы руками и рассматривает антиквариат.

— Так что насчет заклинания? — спрашивает он, и я чувствую, как неловко ему выговаривать это слово. Такие, как Уилл, не употребляют его, это заложено логикой, поэтому оно созвучно с миром бодрствующих и работающих.

— Всего нужно четыре человека для исполнения связывающего круга, — объясняю я. Томас и Кармел собрались вокруг. — Сначала Томас воссоздаст защитный круг в доме, но, как только Анна начнет кромсать его молодое личико, мы приступим к плану Б.

Уилл кивает.

— Так что же нам делать?

— Сейчас мы попрактикуемся.

— Попрактикуемся?

— Ты хочешь все испортить в доме? — спрашиваю я, и Уилл закрывает свой рот.

Томас непонимающе смотрит на меня, пока я не подмигиваю ему. Теперь его ход. В ознакомительных целях я дал ему копию заклинания. Он знает, что нужно делать.

Он отмирает и хватает письменную копию заклинания с прилавка. Затем подходит к каждому из нас, передвигая поочередно нас за плечи и оставляя на нужном ему месте.

— Кас будет стоять на западе, где все и закончится. Также потому, что, если план не удастся, он первый примет на себя удар, — он подталкивает меня на запад. — Кармел, ты на севере, — говорит он и осторожно берет ее за плечи. — Я на востоке, с меня все начнется. Уилл, а ты будет стоять на южной стороне, — он занимает свое место и читает с бумаги, наверное, уже в сотый раз. — Мы нарисуем круг на въездной дорожке, обложим его освященными камнями и займем свои позиции. Травяное зелье в мешочках, которое сделала для нас мать Каса, мы повесим на шеи. Это основная смесь защитных трав. Свечи зажжем с востока против часовой стрелки и будем читать нараспев вот это, — он подносит листок Кармел тут же его читает и передает дальше Уиллу.

— Ты что, на хрен, серьезно?

Я не спорю. Песнопение выглядит по-дурацки. Я знаю, как работает магия, я знаю, что она реальна, но не понимаю, почему иногда ее должны использовать в таких чертовски чокнутых целях.

— Мы читаем нараспев, пока будем пробираться в дом. Также мы должны не разрывать священный круг, даже если выйдем за пределы камней. При себе я буду держать чашу ворожбы. Когда мы войдем, я заполню ее, и мы приступим.

Кармел смотрит вниз на чашу ворожбы, которая больше похожа на яркое серебряное блюдо.

— Чем ты ее собираешься наполнить? — спрашивает она. — Священной водой или чем-то еще?

— Наверное, Дасани, — отвечает Томас.

— Ты забыл самое важное, — продолжаю я, и все переводят взгляд на меня. — Ну, ту часть, где мы должны посадить Анну в круг и бросить в нее куриные ножки.

— Ты серьезно? — Уилл снова стонет.

— Мы не будем бросаться в нее куриными ножками, — Томас закатывает глаза. — Мы положим их рядом. Куриные ножки успокаивающе действуют на духов.

— Ну, тогда это не самая трудная часть, — говорит Уилл. — Самое сложное для меня будет затащить ее в наш смертный круг.

— Как только она окажется внутри, мы спасены. Тогда я смогу дотянуться и воспользоваться чашей ворожбы, уже не боясь последствий. Но нам нельзя разрывать круг. До тех пор, пока не закончится действие заклинания, и она не ослабнет. И тогда, скорее всего, мы отошлем ее в ад.

— Гениально, — сообщает Уилл. — Мы можем здесь сколько угодно практиковаться, но там она может нас убить.

— Это лучшее, что мы может сделать, — отвечаю я. — Так что давайте попробуем почитать, — я стараюсь не думать о том, какие же мы все-таки ранговые дилетанты и что наша затея выглядит очень глупо.

Морфан полностью нас игнорирует, прохаживаясь вдоль магазина и что-то насвистывая себе под нос. Единственное, что выдает его присутствие — это смена знака на дверце магазина с «Открыто» на «Закрыто».

— Подожди минуту, — говорит Уилл. Томас уже начал было читать нараспев, но его вмешательство действительно выбивает ветер из его парусов. — Почему мы выйдет оттуда только после заклинания? Она же будет слабой, так ведь? Тогда почему бы нам просто ее не убить?

— Хорошая затея, — отвечает Кармел. — Не так ли, Кас?

— Да, — говорю я. — Все зависит от того, как пойдут дела. Мы даже не уверены, сработает ли все по плану.

Я выгляжу очень неубедительно. При последних словах я и вовсе смотрю теперь на свои ботинки. Как назло Уилл замечает мои неуклюжие движения. Он делает шаг назад, выходя из круга.

— Эй! Ты не можешь делать этого во время заклинания! — кричит Томас.

— Заткнись, ублюдок, — он говорит пренебрежительно, и у меня волосы встают дыбом. Он смотрит на меня. — Почему это должен быть ты? Ты, кто это все заварил? Майк был моим лучшим другом.

— Это должен быть я, — решительно отвечаю я.

— Почему?

— Потому что я единственный, кто может использовать нож.

— В чем собственно сложность? Режь и бей, правильно? Любой идиот сможет это сделать.

— Он тебе не будет подчиняться, — сообщаю я. — Для тебя — он просто нож. А обычный нож никогда не убьет Анну.

— Я не верю, — отвечает он, прочно стоя на ногах.

Хреново. Мне нужно, чтобы он помог нам не только потому, что для полного круга не будет хватать его присутствия, а потому, что у меня такое чувство, будто я обязан ему хотя бы за то, что вовлек его во все это дерьмо. Из тех, кого я знаю, Анна расценивает его наиболее опасным. И что мне прикажете делать?

— Мы поедем на твоей машине, — говорю я. — Все. Собрались. Сейчас же.

* * *

Уилл с подозрением ведет машину, я нахожусь справа от него. Кармел и Томас сидят сзади, и у меня нет времени рассуждать о том, насколько потные ладони у Томаса в данный момент. Я должен доказать, — всем им доказать — что я тот, кого должны слушаться. Это мое предназначение, моя миссия. И, может быть, после умелых побоев Анны (подсознательно я позволю этому случиться или нет), мне нужно хотя бы еще раз доказать самому себе.

— Куда мы едем? — спрашивает Уилл.

— Это ты мне скажи. Я не эксперт по Тандер-Бэй. Отвези меня туда, где появляются призраки.

Уилл переваривает полученную информацию. Он облизывает напряженно губы и смотрит на Кармел через зеркало заднего вида. Хотя он и нервничает, могу сказать, что он уже знает, куда ехать. Мы все хватаемся за спинки, потому что он неожиданно резко поворачивает.

— Коп, — говорит он.

— Коп? — переспрашивает Кармел. — Ты же не серьезно ведь. Это неправда.

— Еще несколько недель назад ничего из этого не было правдой, — отвечает Уилл.

Мы едем через весь город, проезжаем торговый район и попадаем в промышленный. Пейзаж меняется через каждые несколько блоков, начиная с деревьев, одетых в золотые и красные листья, уличных фонарей, ярких пластичных знаков, и заканчивая железнодорожными путями и голыми немечеными цементными зданиями. Находясь рядом со мной, Уилл выглядит мрачным и совсем не заинтересованным в происходящем. Он не может дождаться того момента, пока не покажет место, припрятанное в своем рукаве. Он надеется, что я провалю испытание, что у меня будет в избытке дыма, зеркал и всякого такого дерьма.

Позади меня, с другой стороны, Томас выглядит точно возбужденная гончая, не подозревающая, что ее отведут вскоре к ветеринару. Я должен признаться, что также немного взволнован. У меня будет предостаточно возможностей, чтобы показать свою работу. Не знаю, чего я больше жду с нетерпением: удивить Томаса или затолкать самодовольное выражение Уилла глубоко в глотку. Конечно, это касается больше последнего.

Авто замедляется почти до скорости улитки. Уилл вглядывается в здание слева от него. Некоторые из построек похожи на склады, другие — на низко-арендные жилые комплексы, которые не использовались в течение некоторого времени. Все они размыто-песчаных цветов.

— Тот, — говорит он. — Я так думаю, — бормочет себе под нос.

Мы паркуемся в переулке и выходим все вместе. Теперь, когда он здесь, Уилл меньше сдерживается. Я вытаскиваю атаме из сумки и перебрасываю через плечо, затем передаю сумку Томасу и показываю Уиллу, чтобы тот вел меня к цели. Он сопровождает нас к передней части здания, пока мы не добираемся до места, похожего на старую квартиру. Здесь я вижу жилищно-стильные окна, из которых только верхняя часть застекленная, и неиспользованные приоконные ящики. Я смотрю вдоль боковой стены здания и вижу пожарную лестницу, свисающую вниз. Я проверяю входную дверь. Не знаю, почему она не заблокирована, но все же это хорошо. Мы разрезали чертову бросающуюся в глаза картину, орудуя вдоль боковой стены.

Когда мы зашли в здание, Уилл кивает головой, указывая на ступеньки. В этом забитом досками месте чувствуется кислый и затхлый запах, будто бы здесь жило одновременно много людей, и каждый из них оставил устойчивый аромат, не очень хорошо сочетающийся с другими.

— Итак, — говорю я. — Кто-нибудь скажет мне, зачем мы сюда пожаловали?

Уилл ничего не говорит. Он просто смотрит на Кармел, которая со знанием дела рассказывает.

— Около восьми лет назад в квартире наверху держали заложников. Один железнодорожник сошел с ума, запер свою жену и дочь в ванной комнате и размахивал вовсю пистолетом. Вызвали полицейских, а они, в свою очередь, отправили участника переговоров для их освобождения. Но что-то пошло не так.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Она имеет в виду, — вклинивается в разговор Уилл, — что участник переговоров выстрелил себе в позвоночник прямо перед тем, как преступник выстрелил себе в голову.

Я пытаюсь переварить полученную информацию и не посмеяться над Уиллом, использующим слово «преступник».

— С женой и дочкой все было в порядке, — продолжает Кармел. Ее голос звучит не только нервно, но и волнующе.

— А где сама история о призраке? — спрашиваю я. — Вы привели меня в эту квартиру, где жил агрессивный железнодорожник?

— Это не железнодорожник, — отвечает Кармел. — Это коп. О нем сообщили уже после его смерти. Люди видели его через окна и слышали, как он с кем-то разговаривает, пытаясь уговорить их не делать этого. Однажды рассказывали, что он даже беседовал с маленьким мальчиком внизу на улице. Он высунул голову через окно и накричал на него, приказывая убираться отсюда. Напугал мальчика до полусмерти.

— Может, это просто еще одна городская легенда? — спрашивает Томас.

По своему опыту, думаю, это возможно. Не знаю, что я буду искать, когда доберемся до упоминаемой квартиры, и вообще я не уверен, найдем ли мы хоть что-нибудь, а если да, то убью ли я призрака. К тому же, никто не упоминал о том, что коп навредил хоть раз кому-то. Поэтому я всегда работал в одиночку независимо оттого, плакали призраки или гремели цепями.

А вот теперь это наша совместная практика.

На своем плече я чувствую тяжесть атаме. Всю свою жизнь я знал этот нож. Я наблюдал, как лезвие проходило сквозь свет и разрезало воздух, сначала в руке моего отца, а позже — в моей. Сила, заключенная в нем, ликует, а его мелодия быстрыми темпами растекается по рукам, направляясь к груди. Вот уже семнадцать лет он защищает меня и делает сильнее.

«Родственный союз», так говорил всегда мне Гидеон. Кровь ваших предков закована в этом атаме. Люди власти кровью своих воинов подавляли духов. Нож принадлежал твоему отца, теперь тебе, а вы оба — ему.

Это все, что он сказал мне. Иногда Гидеон во время разговора использовал немного забавных жестов. Нож теперь мой, и я люблю его, как люди, например, любят своих верных псов. Люди власти, кто бы они ни были, поместили кровь мох предков — кровь воинов — в это лезвие. Оно подавляет духов, но не знаю, в каком месте. Гидеон и мой отец учили меня никогда не спрашивать об этом.

Я так глубоко погрузился в свои мысли, что не заметил, как веду их прямо к квартире. Дверь была приоткрытой, поэтому мы сразу оказываемся в пустой гостиной. Наши ноги ступают по голому полу — все, что осталось после когда-то лежащего здесь коврового покрытия. Он похож на древесно-стружечную плиту. Я останавливаюсь так внезапно, что Томас вписывается в мою спину. На минуту мне кажется, что здесь пусто. Но затем я вижу темную фигуру, притаившуюся в углу возле окна. Она стоит с высоко поднятыми руками над головой, раскачивается взад и вперед, при этом тихо бормоча про себя.

— Вот это да, — шепчет Уилл. — Я не думал, что здесь кто-нибудь все же окажется.

— Никого здесь нет, — говорю я и чувствую, как они напрягаются, улавливая смысл моих слов. Не имеет значение, если это то, ради чего они привели меня сюда. Видеть их своими глазами — это совершенно иная ситуация. Я показываю им, чтобы отошли назад, и обхожу копа для того, чтобы лучше его рассмотреть. Глаза его широко раскрыты; он вселяет ужас. Он бормочет всякую ерунду и стучит зубами, словно бурундук. Как неприятно думать, что, должно быть, когда он был жив, выглядел вполне адекватно. Я достаю атаме не для того, чтобы угрожать ему, а только в целях собственной безопасности. Кармел делает короткий вдох, и, по какой-то причине, на этот жест обращает внимание полицейский.

Он фиксирует свой блестящий взгляд на ней.

— Не делай этого, — шикает он. Кармел делает шаг назад.

— Эй, — мягко говорю я, но не получаю ответа. Коп смотрит на Кармел. С ней, должно быть, что-то случилось в прошлом, раз он так реагирует. А может, она просто напоминает ему о заложницах — жене и дочери.

Кармел не знает, что предпринять. Она открывает рот, но слово застревает в районе горла, поэтому она резво перескакивает взглядом от полицейского ко мне и обратно. У меня появляется знакомое чувство обострения. Я это теперь так называю: усиление воспринимаемых различий. Это не значит, что я начну труднее дышать или мое сердце ускорится и кольнет в груди. Здесь нужен более тонкий подход. Вместо этого я тяжело дышу, а мое сердце, наоборот, бьется сильнее. Все вокруг меня замедляется, и все линии кажутся теперь четкими и ясными. Это связано с уверенностью в себе и истинным преимуществом над призраком. Это связано с тем, как мои пальцы зудят, прочно сжимая рукоятку атаме.

Я никогда не испытывал подобных чувств, когда приближался к Анне. Я чувствовал тоску, и, может быть, Уилл — это сплошная неприятность, оказавшаяся на самом деле благодеянием. И после всего этого я всего лишь контур, существующий на подушечках пальцев ног. За мгновение все проносится перед моими глазами: Томас, раздумывающий о том, как защитить Кармел; Уилл, пытающийся предпринять хоть что-нибудь и доказать, что я не единственный, кто может решить данную проблему. Возможно, я предоставлю ему такую возможность. Пусть призрак полицейского напугает его и поставит на место.

— Пожалуйста, — говорит Кармел. — Просто успокойся. Я не хотела приходить сюда, и я не та, о ком ты думаешь. Я не хочу никому навредить!

И тогда происходит что-то интересненькое. Чего я раньше никогда не видел. Лицо копа меняется. Почти невозможно объяснить, как под кожей что-то двигается, словно небольшие ручейки воды, растекающиеся во всех направлениях. Нос расширяется. Скулы смещаются вниз. Губы становятся тоньше, а зубы выдвигаются вперед. Все действие разворачивается за какие-то доли секунды. Я перевожу взгляд еще на одно лицо.

— Интересно, — бормочу я и своим периферийным зрением замечаю выражение «это все, что ты можешь сказать» лица Томаса.

— Этот коп не просто призрак, — объясняю я. — Это касается их обоих. Копа и железнодорожного рабочего, слившихся воедино.

Сейчас, я думаю, перед нами предстал железнодорожник, затем я опускаю взгляд на его руки, замечая, как он вынимает пистолет, пытаясь пристрелить Кармел. Она визжит, а Томас тянется и опускает ее на пол. Уилл ничего особенного не делает. Он просто повторяет «это просто призрак, это просто призрак» все громче и громче и выглядит при этом ужасно глупым. А я, с другой стороны, совершенно не колеблюсь.

В своей ладони я чувствую приятную тяжесть атаме и устанавливаю его так, чтобы лезвие было направлено не вперед, а назад. Я держу его как парень из Психо, когда он зарубил ту цыпочку в сцене с душевой. Но я не собираюсь им рубить. Острая сторона лезвия начеку, и, как только призрак наставляет пистолет на друзей, я дергаю рукой к потолку. Атаме попадает в цель, и я разрезаю им запястье призрака.

Он воет и отступает назад, я поступаю также. Пистолет бесшумно падает на пол. На самом деле, жутко, к примеру, если обычно падающий предмет издает хоть какой-то звук, то в данном случае вы не слышите даже шума. Он в замешательстве смотрит на свою руку. Она держится пока за счет кусочков кожи без единого потока крови. Когда он отрывает ее, она тут же растворяется в дымке, распространяя вокруг себя жирные зловредные побеги. Не думаю, что каждого нужно предупредить о том, чтобы не вдыхали воздух.

— И что, это все? — в голосе Уилла слышится паника. — Я думал, эта рана должна была убить это!

— Не «это», — ровно отвечаю я. — А человек. Скорее, двое мужчин. Они уже мертвы. А это отправляет их туда, где они должны быть.

Призрак теперь подходит ко мне. Я заполучил его внимание, затем уклоняюсь и так мягко отступаю назад, что ему не удается меня удержать. Я опять отрезаю большую часть его руки, не забывая увертываться, а дымка тем временем плотным кольцом оседает вокруг нас, пока я не рассекаю ее своим атаме.

— Каждый призрак ведет себя по-разному, — рассказываю я. — Некоторые снова умирают, предполагая, что все еще живы.

Я уклоняюсь от еще одной его атаки и прикладываю ему локтем по затылку.

— Другим свойственно растворяться в лужах крови. А некоторые вообще взрываются, — я смотрю на своих друзей, на их расширенные от пристального внимания глаза.

— Некоторые после себя оставляют то ли пепел, то ли пятна. А другие — совсем ничего.

— Кас, — говорит Томас и указывает мне за плечо, но я уже знаю, что призрак возвращается ко мне. Я делаю ему подножку и вспариваю грудную клетку. Он опускается на одно колено.

— Каждый раз все по-разному, — говорю я. — Кроме этого случая.

Я смотрю прямо на Уилла и готовлюсь к следующему нападению. Все происходит в один момент: сначала я чувствую, как руки призрака хватают меня за лодыжки, а затем сбивают с ног.

Вы когда-нибудь слышали о таком? Обеими руками. Тем не менее, я отчетливо помню, как отрезал одну из них. Этот факт на секунду меня заинтересовывает, пока моя голова не бахается об ДСП.

Призрак настолько сдавливает мое горло, что я едва могу его сдерживать. Я смотрю на его руки, одна из них — необычная. Она выглядит более загорелой и имеет совершенно другую форму: пальцы длинные, ногти рваные. Я слышу, как Кармел кричит на Томаса и Уилла за то, что они не помогают мне, но это последнее, что я от них ожидаю. Вся ситуация выводит меня из себя.

Тем не менее, когда я катаюсь по полу со сжатой челюстью, пытаясь приставить нож к горлу парня, я мечтаю получить такое спортивное телосложение, как у Уилла. Моя худоба позволяет быть подвижным и быстрым, но когда дело доходит до крупногабаритной дряни, хотелось бы просто швырнуть ее через всю комнату.

— Я в порядке, — сообщаю я Кармел. — Я просто ищу в нем слабое место, — слова вылетают в неубедительном, напряженном стоне.

Они смотрят на меня с широко распахнутыми глазами, и Уилл делает отрывистые шаги вперед.

— Стой на месте! — кричу я, когда мне удается зарядить ногой в его живот. — Просто это займет немного больше времени, чем обычно, — объясняю я. — В этом призраке находятся два парня, так ведь?

Мое дыхание намного тяжелее. Пот стекает по моим волосам.

— Ничего страшного…это значит, что я должен проделать это дважды.

По крайней мере, я на это надеюсь. Это единственное, что приходит мне в голову, и в действительности все сводится к отчаянной резне и дроблению. Я совсем не то имел в виду, когда предложил поохотиться. Где милые, податливые призраки, когда они так нужны?

Я напрягаюсь и пинаю его ногой, пытаясь оттолкнуть от себя копа/железнодорожника. Карабкаясь, я хватаюсь за атаме и изменяю направление. Когда он бросается в атаку, я начинаю наносить ответные удары и кромсать, словно человек-резка. Надеюсь, это выглядит намного круче, чем я думаю, что делаю это. Я не чувствую, как мои волосы и одежда движутся в потоках ветра. Черный дым извергается прямо из-под меня.

Перед тем, как покончить с ним, я слышу два разных голоса, наложенных друг на друга, и их печальное созвучие. В разгар уничтожения я поймал себя на мысли, что смотрел в совершенно два разных, занимающих все пространство лица: две пары зубов, один глаз голубой, а второй — карий. Я рад, что мне удалось это сделать. Когда мы только пришли, у меня было тревожное, неоднозначное чувство, но теперь оно полностью испарилось. Так это или нет, но ушедший в мир иной призрак пострадал бы в любом случае не от моей руки, так от кого-то другого уж точно. Конечно, прежде всего, он бы навредил сам себе, и, куда бы я ни отправил его, то место считалось лучше, чем это, где он был заточенным в одну и ту же форму человека, которого ненавидел, где они сводили с ума друг друга каждый день, каждую неделю, каждый год. Со временем это проходит.

В конце концов, я стою один посреди комнаты, а клубы дыма исчезают и рассеиваются под потолком. Томас, Кармел и Уилл смотрят на меня, словно сговорившись. Полицейский и железнодорожник исчезли. Пистолет тоже.

— Это было… — это все, что Томас мог сказать.

— Это то, чем я занимаюсь, — просто отвечаю я и надеюсь, что не выгляжу уж слишком запыхавшимся. — Так что нет больше аргументов.

* * *

Через четыре дня я сижу на кухонной столешнице, наблюдая, как мама моет несколько забавно выглядящих корней, которые она затем чистит и крошит, чтобы добавить к травам, которые мы планируем повязать на шеях сегодня вечером.

Вечером. Уже совсем близко. Казалось, что этот день не наступит никогда, но теперь мне хочется продлить его подольше. Я каждую ночь приходил к дорожке Анны, просто находился там и не знал, что сказать. А она каждую ночь подходила к окну и наблюдала за мной. Я много не спал, хотя и были мне присущи некоторые кошмары. Сны стали еще хуже, когда мы вернулись из Тандер-Бэй. Время не помогало. Я истощен, хотя еще не время — когда я меньше всего могу себе позволить быть истощенным.

Не помню, были ли сновидения у моего отца или нет, но даже если и были, он не рассказывал об этом. Гидеон никогда не упоминал ничего подобного, а я не поднимал этот вопрос, потому что если это всего лишь я? Это означало бы, что я слабее, чем мои предки. Что я не такой выносливый, как некоторые ожидают от меня.

Это всегда один и тот же сон. Некая фигура склоняется над моим лицом. Мне страшно, но я также знаю, что она связана со мной. Мне это не нравится. Думаю, это мой отец, но, на самом деле, это не так. Он ушел в лучший мир. Мама и Гидеон уверены в этом; они бродили вокруг дома, где его убили в Батон-Руж, ночи напролет, разбрасывая руны и горящие свечи. Но он ушел. Не могу точно сказать, была ли моя мать счастлива или разочарована.

Сейчас я наблюдаю, как она торопливо обрезает и перемалывает разнообразные травы, вымеряя их по дозе, а затем высыпает из чаши и толчет в ступе. Ее руки двигаются со знанием своего дела. Ей пришлось ждать до последней минуты, так как сложно было найти растение Лапчатка, поэтому ей пришлось обращаться к незнакомому поставщику.

— И все же, для чего она нужна? — спрашиваю я, взяв немного смеси в руки. Она выглядит иссушенной и имеет зеленовато-коричневый цвет. Почти как стог сена.

— Она будет защищать от повреждения пяти пальцев, — рассеяно отвечает она и смотрит вверх. — У Анны пять пальцев, не так ли?

— На каждой руке, — легко сообщаю я и кладу траву обратно.

— Я снова почистила атаме, — говорит она, когда перемешивает порезанный кусочками корень от колика, который используется в целях держать врага на расстоянии. — Тебе это нужно. Из того, что я читала об этом заклинании, оно займет ее на некоторое время. Ты должен закончить свою работу. Делай то, для чего ты пришел в этот дом.

Я замечаю, что она не улыбается. Хотя, чего не понимаю, мама знает меня. Знает, когда идет что-то не так, и у нее всегда в запасе хорошие идеи, как выбраться из нелепой ситуации. Она называет это маминой интуицией.

— Что не так, Кассио? — спрашивает она. — В чем разница?

— Ни в чем. Нет никакой разницы. Она намного опасней любого призрака, которого я когда-либо видел. Может, даже больше, чем видел любой Отец. Она много убивала. И она намного сильнее.

Я смотрю вниз на пучок растения Лапчатка.

— Но она выглядит слишком живой. Ее сложно смутить. Она не какая-то передвигающаяся, полусуществующая фигура, которая убивает из страха или гнева. Что-то принуждает ее к этому, и она знает.

— Как много она знает?

— Думаю, она знает все, но боится мне признаться в этом.

Моя мама убирает волосы из глаз.

— После сегодняшней ночи будешь знать наверняка.

Я спрыгиваю со столешницы.

— Я и так догадываюсь, — раздраженно отвечаю я. — Думаю, я знаю, кто ее убил.

Я не могу перестать думать об этом. Думать о мужчине, мучившем Анну, молодую девушку, и у меня возникает желание разукрасить его лицо. Роботоподобным голосом я рассказываю маме об истории Анны. Когда я смотрю на нее, ее глаза расширены.

— Это ужасно, — говорит она.

— Да.

— Но ты не можешь переписать историю.

Я бы хотел, чтобы у меня была такая возможность. Я мечтал, чтобы мой нож приносил что-нибудь хорошее, помимо смерти; чтобы я прошел через время и оказался в доме Анны, на той кухне, где он осаждал ее, и забрал с собой. Я бы хотел убедиться, что в будущем у нее все получиться.

— Она не желает убивать людей, Кас.

— Знаю. И как же я…

— Ты можешь, потому что должен сделать это, — просто отвечает она. — Ты можешь, потому что она нуждается в тебе.

Я смотрю на свой нож в банке с солью. Воздух пропитывает запах конфет «желейные бобы». Мама измельчает теперь другую траву.

— А это что?

— Анисовое дерево.

— И для чего оно?

Она немного улыбается.

— Просто пахнет приятно.

Я глубоко вдыхаю. Меньше чем через час все будет готово, и Томас подбросит меня до дома Анны. Я возьму с собой небольшой вельветовый мешок, который крепится с помощью длинных лямок, четыре белые свечи на основе эфирного масла, чашу ворожбы и сумку камней. Все мы направимся туда, чтобы расправиться с Анной.

 

Глава 15

Дом ждет нас. Все собрались вокруг меня на подъездной дорожке и теперь боятся того, что находится внутри, но я напуган этим домом больше всех. Знаю, это глупо, но ничего не могу с собой поделать, потому что чувствую, как он наблюдает, улыбается и скалит зубы от наших детских попыток остановить его, отшучивается, пока мы бросаем куриные ножки в его направлении.

Воздух здесь холодный. В нем появляется пар, как только Кармел выдыхает. На ней темно-серый вельветовый пиджак и красный свободносвязанный шарф, в который вплетены мешочки маминых трав. Уилл, конечно же, появляется в школьной куртке, а Томас выглядит как всегда неряшливым в своем поношенно-заезженном армейском пальто. Он и Уилл, вдыхая грязь, располагают камни из озера Верхнее вокруг наших ног, создавая при этом четырехфутовый круг. Кармел подходит и становится рядом со мной, пока я смотрю на дом. Мой атаме висит на плече, прикрепленный ремешком. Я положу его в карман чуть позже. Кармел принюхивается к мешочку трав.

— Пахнет лакричными конфетами, — говорит она и принюхивается к моему, убеждаясь, что запах один и тот же.

— Пахнет твоей мамой, — говорит Томас позади нас. — Зелье не входит в состав заклинания, а просто приносит удачу.

Кармел ясно улыбается в темноте.

— Откуда ты узнал обо всем этом?

— Это все мой дед, — с гордостью отвечает тот и протягивает ей свечу. Затем она передает её Уиллу, а он — мне.

— Готов? — спрашивает он.

Я смотрю на луну. Она яркая, холодная и, кажется, что уже почти полная. Но по календарю считается, что она убывает, люди платят за то, чтобы их такими выпускали, поэтому думаю, что мы готовы.

Круг с камнями находится на расстоянии двадцати футов от дома. Я занимаю место на западе, затем все следуют моему примеру. Томас пытается держать чашу ворожбы в одной руке, а свечу — в другой. Я замечаю бутылку воды Дасани, торчащую из его кармана.

— Почему ты не передашь куриные ножки Кармел? — предлагаю я, пока он пытается удержать их между мизинцем и безымянным пальцем. Она не слишком осторожно протягивает руку. Когда я встретил ее впервые, она была не такой, как сейчас.

— Ты чувствуешь? — спрашивает Томас с горящими глазами.

— Чувствуешь что?

— Как колышется энергия.

Уилл скептически смотрит по сторонам.

— Все, что я чувствую, это холод, — огрызается он.

— Зажгите свечи против часовой стрелки, начиная с востока.

Вспыхивают четыре свечи и освещают наши лица и грудь, обнажая перед всеми чувства: часть удивления, страха и глупости. Только Томас выглядит спокойно. Такое чувство, что он едва ли находится среди нас. Его глаза закрыты, и, когда он начинает говорить, его голос звучит на октаву ниже, чем обычно. Могу поклясться, что Кармел страшно, но она ничего не говорит.

— Начинаем ритуальное песнопение, — командует Томас, и мы повинуемся. Не могу поверить, но никто из нас не сбивается. Песнопение читается на латыни, мы повторяем раз за разом всего лишь четыре слова. Они звучат глупо в наших устах, но чем больше мы повторяем, тем меньше это кажется дурацкой задумкой. Даже Уилл поет в сердцах.

— Не останавливайтесь, — говорит Томас, открывая глаза. — Двигаемся теперь к дому, не разрывая круга.

Когда мы начинаем движение, в воздухе чувствуется действие заклинания. Я чувствую, как мы движемся, как мы переставляем ноги, связанные невидимой нитью. Пламя свеч горит ярче без мерцания, словно сплошной огонь. Не могу поверить, что это Томас тому причина — хрупкий, неуклюжий Томас, скрывающий такую силу в поношенной куртке.

Мы медленно поднимаемся вверх по ступенькам, и не успеваю я додумать, как уже оказываемся возле двери. Она открывается. Анна смотрит на нас.

— Ты все же пришёл сделать это, — печально говорит она. — Как и обещал, — она смотрит на остальных. — Ты знаешь, что случится, когда они войдут внутрь, — предупреждает она. — Я не могу себя контролировать.

Я хочу заверить ее, что все будет хорошо. Хочу попросить ее помощи. Но не могу остановиться читать заклинание.

— Он говорит, что все будет в порядке, — отвечает Томас позади меня, и мой голос немного дрожит. — Он хочет, чтобы ты помогла ему. Нам нужно завлечь тебя в круг. Не беспокойся насчет нас. Мы защищены.

На этот раз я рад, что Томас залез в мою голову. Анна переводит взгляд сначала на меня, затем обратно на Томаса, затем тихо отступает от двери. Я переступаю порог первым. Я замечаю, что мы уже внутри, и наши ноги движутся как одно целое, тогда Анна начинает меняться. Вены проступают на руках и шее, спиралью украшая лицо. Ее волосы становятся гладкими, отблескивая черноту. Масляная краска застилает пеленой глаза. Ярко-алая кровь насыщает белое платье, и при лунном свете оно отражается, словно сделано из пластика. Оно опускается по всей длине к ее ногам и начинает капать.

Позади, я знаю, круг не колеблется. Поэтому я горжусь друзьями; может быть, они и вовсе охотники за привидениями.

Руки Анны сжаты в кулаки так крепко, что черная кровь начинает просачиваться сквозь пальцы. Она делает так, как сказал Томас. Она пытается себя контролировать, пытается удержаться, чтобы не вырвать кожу из горла, поэтому опускает руки. Я веду круг вперед, а она сжимает глаза и держит их закрытыми. Наши ноги передвигаются быстрее. Я и Кармел поворачиваемся так, чтобы видеть друг друга в лицо. Круг приоткрывается, позволяя Анне войти внутрь. На минуту, Кармел замешкалась. Все, что я вижу теперь, это кровоточащее тело Анны. Затем она оказывается в круге, и он закрывается.

И, надо сказать, вовремя. Потому что она сделала все, чтобы сдержать себя, теперь ее глаза и рот широко открыты, и она заходится в оглушительном вое. Она разрезает воздух крючковатыми пальцами, и я чувствую, как нога Уилла соскальзывает, но Кармел быстро реагирует и выкладывает куриные ножки в том месте, где Анна парит. Призрак успокаивается, больше не двигаясь, но на каждого из нас она смотрит теперь с ненавистью, когда медленно кружится вокруг себя.

— Обряд проведен, — сообщает Томас. — Круг ее удерживает.

Он опускается на колени, и мы следуем его примеру. Странно ощущать, будто бы наши ноги — единое целое. Он ставит серебряную чашу ворожбы на пол и откупоривает крышку на бутылке Дасани.

— Все идет по плану, — убеждает он нас. — Все сделано чисто и ловко. Нам нужна была святая вода или почвенная…это просто снобизм.

Он выливает воду в кристаллическую чашу ворожбы, где поток сопровождается музыкальным звуком, и ждет, пока она полностью наполнится.

— Кас, — говорит Томас, и я смотрю на него. Затем я осознаю, что он вслух ничего не сказал. — Круг связывает нас. Мы теперь можем читать мысли друг друга. Скажи мне, что ты хочешь узнать. Что хочешь увидеть.

Все выглядит слишком жутко. Заклинание очень сильно — я чувствую себя соединенным с землей и в тоже время с воздушным змеем. Я укоренился и чувствую себя в безопасности.

«Покажи, что случилось с Анной», — я осторожно посылаю мысль Томасу. «Покажи, как ее убили, и кто наделил ее такой силой».

Томас опять закрывает глаза, а Анна начинает дрожать в воздухе, словно у нее горячка. Затем он опускает голову. На минуту у меня пролетает мысль, что он потерял сознание, и мы теперь в беде, но потом я осознаю, что он просто вглядывался в чашу ворожбы.

— Ох, — слышу я шепот Кармел.

Воздух вокруг нас меняется и дом тоже. Удивительно-серый свет медленно оживляется, а толстый слой пыли исчезает из мебели. Я моргаю. Теперь я смотрю на дом Анны, обновленный, вероятно, когда она была еще жива.

На полу гостиной лежит ковер, который за счет освещения керосиновой лампы выглядит желтее. Позади себя мы слышим, как открывается и закрывается дверь, но я все еще слишком занят, наблюдая за переменами: за фото, висящими на стене, за вышивкой цвета красной ржавчины, лежащей на диване. Когда я приглядываюсь повнимательней, все кажется не таким уж и обычным; на потолке висит заляпанная люстра, кое-где на ней не хватает кристаллов, и кресло-качалка, на котором порвана ткань.

Некая фигура движется по комнате, это девушка в темно-коричневой юбке и в простой серой блузке. Она несет школьные учебники. Ее волосы завязаны в длинный конский хвост, переплетенный голубой лентой. Когда она поворачивается на звук скрипа лестницы, я вижу ее лицо. Это Анна. Не могу описать словами свои ощущения, когда вижу ее живой. Я думал, что глубоко внутри Анны не могло остаться хотя бы частички живой души, но я ошибался. Когда она смотрит на мужчину, стоящего на лестнице, я узнаю ее выражение глаз. Ее взгляд становится жестким и осмысленным. Раздражительным. Не глядя на него, я догадываюсь, о ком она раньше рассказывала — это человек, который собирался жениться на ее матери.

— И что же вы сегодня в школе изучали, дорогая Анна? — его акцент настолько сильный, что я едва могу его понимать. Он спускается с лестницы, и его шаги выводят Анну из себя — твердые, ленивые и слишком уверенные в себе. На ходу он слегка прихрамывает, но не использует деревянную трость, хотя и держит ее в руках. Когда он обходит ее кругом, мне вспоминается акула, которая точно также кружит вокруг своей жертвы. Анна сжимает челюсть.

Его рука задевает ее плечо, и он проводит пальцем по обложке ее книги.

— Большинство вещей тебе просто не нужно.

— Мама желает, чтобы я старалась, — отвечает Анна.

Я слышу тот же голос с финским акцентом. Она поворачивается. Я не могу видеть, хотя предполагаю, что она смотрит на него.

— И ты выполнишь ее волю, — он улыбается. У него угловатое лицо и крепкие зубы. На щеках легкая щетина, и он кое-где начинает лысеть. Оставшиеся песчано-светлые волосы он носит зачесанными назад.

— Умная девочка, — шепчет он, проводя пальцем по ее лицу. Она отшатывается в сторону и взбегает по ступенькам, но это не похоже на бегство. Оно больше схоже с враждебным к нему отношением.

«Моя девочка» — думаю я и тут же вспоминаю, что я в кругу. Интересно, сколько моих чувств и мыслей проносятся в голове Томаса. Внутри круга я слышу, как капает платье Анны, и чувствую ее дрожь, когда сцена меняется.

Я фокусирую взгляд опять на мужчине: отчим мечтает о ней. Он ухмыляется про себя и, когда на втором этаже хлопает дверь, тянется к своей рубашки и достает пучок белой ткани.

Я не знаю, что это, пока он не подносит его к своему носу. Это платье, сшитое для танцев. Платье, в котором она умерла.

«Грёбаный извращенец», голос Томаса звучит в наших головах. Я сжимаю кулаки и подавляю желание урыть этого мужика, даже если знаю, что действие происходит шестьдесят лет назад. Я наблюдаю за ним, будто бы через проекционный аппарат, и не могу ничего изменить.

Время смещается, свет также меняется. Лампы, кажется, становятся ярче, и цифры вспыхивают в темном размытом сгустке. Я слышу приглушенный разговор, сопровождаемый спорами. Я борюсь со своими чувствами, чтобы поспевать за проносящимися событиями.

Теперь я вижу женщину у подножия лестницы. Она одета в строгое черное платье, словно оно колючее как сама преисподняя, а ее волосы убраны в тугой узел. Она смотрит на второй этаж, поэтому ее лица я не могу видеть. Зато я вижу, как она держит в одной руке платье Анны, раскачивая его вперед и назад. А в другой — она сжимает нитку «католических» четок.

Я чувствую намного больше, когда слышу, как принюхивается Томас. Его щеки подергиваются — он что-то унюхал.

«Сила», проносится в его голове. «Мощь из темноты».

Я не понимаю, что он имеет в виду, и к тому же нет времени думать об этом.

— Анна! — зовет женщина, и она тут же появляется из холла в верхней части лестницы.

— Да, мама.

Ее мать зажимает платье в кулаке.

— Что это?

Анна выглядит пораженной. Она хватается за перила.

— Где ты его взяла? Как его нашла?

— Оно было в ее комнате, — это опять он, выходящий из кухни. — Я слышал, как она говорила, что работала над ним. Я нашел его для твоего же блага.

— Это правда? — требовательно спрашивает мать. — Для чего оно нужно?

— Для танцев, мама, — сердито отвечает Анна. — Школьных танцев.

— Вот это? — мать держит платье, растягивая его обеими руками. — Для танцев? — она трясет им в воздухе. — Шлюха! Ты не пойдешь на танцы! Испорченная девчонка! Ты не покинешь этот дом!

Наверху лестницы, я слышу мягкий, мелодичный голос. Оливковой кожи женщина с длиной черной косой берет Анну за плечи. Это, скорее всего, Мария, швея, подруга Анны, которая оставила свою дочь в Испании.

— Не сердитесь, миссис Корлов, — поспешно говорит Мария. — Это я помогла ей. Это была моя идея. Сшить что-нибудь милое.

— Ты, — шипит миссис Корлов, — Ты сшила наихудшее платье. Нашептываешь свою испанскую дрянь на ушко моей дочери. Когда ты приехала, она стала слишком своевольной. Можешь этим гордиться. Я не позволю тебе больше шептать. Убирайся из моего дома!

— Нет, — кричит Анна.

Мужчина подходит к своей невесте.

— Мальвина, — произносит он. — Мы не должны переступать границы.

— Молчи, Элиас! — шипит Мальвина.

Теперь я начинаю понимать, почему Анна не могла рассказать матери о приставаниях Элиаса.

События этой сцены ускоряются. Я, скорее, больше чувствую, чем вижу, что происходит. Мальвина бросает платье Анне и приказывает сжечь его. Она бьет ее по лицу, когда Анна просит оставить Марию в доме. В прошлом она плачет, но реальная Анна шипит, когда наблюдает за нами с черной кипящей кровью, разгоняемой по венам.

Время мелькает перед глазами, и вот уже я пристально наблюдаю за Марией, как она оставляет дом с одним чемоданом в руках. Я слышу, как Анна спрашивает у подруги, что же ей дальше делать и просит не покидать ее. Затем за окном становится темно, кроме одной-единственной зажженной лампы.

Мальвина и Элиас находятся в гостиной. Мальвина что-то вяжет из черно-синей пряжи, а мужчина читает газету, покуривая трубку. Они жалко выглядят, даже при своем обычном укладе жизни. Их лица вялые и скучные, а губы сжаты в тонкие, жесткие линии. Не имею понятия, как происходило ухаживание за этой женщиной, но, вероятно, оно было таким же интересным, как просмотр игры в боулинг по телевизору.

Своим сознанием я тянусь к Анне, — все мы — и, когда взываем к ней, она появляется на лестнице. У меня появляется странное желание зажмурить глаза, пока я не окажусь в состоянии открыть их снова. На ней белое платье. Платье, в котором она умерла, но оно не выглядит таким, каким его видел я.

Девушка, находящаяся у подножия лестницы, держащая в руках матерчатый мешок и наблюдающая за удивленным возрастающим яростным выражением на лицах Мальвины и Элиаса, выглядит невероятно живой. Ее плечи выглядят ровными и сильными, а темные волосы спускаются волнами по спине. Она поднимает подбородок. Я бы хотел видеть ее глаза, потому что знаю, что они кажутся грустными и одновременно ликующими.

— Ты думаешь, что делаешь? — требовательно спрашивает Мальвина. Она с отвращением смотрит на свою дочь, будто не узнавая ее. Воздух вокруг нее дрожит, и я чувствую дуновение силы, о которой недавно упоминал Томас.

— Я собираюсь пойти на танцы, — спокойно отвечает Анна. — И не вернусь домой.

— Никаких танцев, — ледяным тоном говорит Мальвина, поднимаясь с кресла, будто собираясь преследовать добычу. — Ты никуда не пойдешь в этом отвратительном платье.

Она подходит к своей дочери, щурясь и тяжело глотая, словно больна.

— Ты одета в белое, как невеста. Скажи мне, какой мужчина женится на тебе после того, как ты позволяешь школьникам заглядывать под твою юбку, — она отклоняет голову назад, как змея, и плюет в лицо Анны. — Твой отец умер бы со стыда.

Анна не двигается. Единственное, что выдает ее эмоции, как грудь ее быстро поднимается и опускается.

— Папа любил меня, — мягко отвечает она. — А ты нет, и я не знаю почему.

— Испорченные девчонки такие же бесполезные, как и глупые, — говорит Мальвина при взмахе руки.

Я не понимаю, что она имеет в виду. У нее слабый английский. Или, может быть, она просто глухая. Предполагаю, что скорей всего так. В горле я ощущаю желчь, пока смотрю и наблюдаю за развернувшейся здесь сценой. Я никогда раньше не слышал, чтобы так разговаривали с ребенком. Я хочу протянуть и пожать ее руку, пока до нее не дойдет смысл сказанного. Или, по крайней мере, я не слышу, как что-то трещит.

— Отправляйся наверх и сними его, — приказывает Мальвина. — И принеси сюда, я сожгу его.

Я вижу, как рука Анны туго обхватывает сумку. Все, что у нее есть, спрятано в небольшом коричневом мешке и перевязано веревкой.

— Нет, — спокойно отвечает она. — Я ухожу отсюда.

Мальвина смеется. По дому разносится раздраженный, охрипший звук. Чернота наполняет ее глаза.

— Элиас, — говорит она. — Отведи мою дочь в комнату. И сними с нее это платье.

«О, Боже», — думает Томас. Уголком глаза я замечаю, как Кармел накрывает ладонью свой рот. Не хочу наблюдать за этим и не хочу знать. Если этот мужик дотронется до нее, я разорву круг. Не имеет значения, если это просто ее память; если мне нужно знать. Я просто сломаю ему шею.

— Нет, мама, — в ужасе проговаривает Анна, но когда Элиас приближается к ней, она старается держаться от него на расстоянии.

— Я не позволю ему приближаться ко мне.

— Я скоро стану твоим отцом, Анна, — сообщает Элиас.

Его слова вызывают в моем животе боль.

— Ты должна повиноваться мне, — его язык нетерпеливо облизывает губы.

Позади себя я слышу рык Анны, одетой в кровь.

Когда Элиас подходит ближе, Анна поворачивается и бежит к двери, но он ловит ее за руку и прижимает к себе так близко, что ее волосы касаются его, и чувствуется его учащенное дыхание. Его руки гладят и цепляются за ее платье, а я перевожу взгляд на Мальвину, на ее лицо, полное жутким, удовлетворенно-ненавидящим выражением. Анна вырывается и кричит сквозь зубы; она отшатывается головой назад и задевает нос Элиаса, недостаточно сильно, чтобы он кровоточил, но достаточно, чтобы уязвить мать. Ей удается освободиться, поэтому она бежит на кухню через черный ход.

— Ты не покинешь этот дом! — визжит Мальвина и следует за ней, затем тянется к волосам Анны и волочит ее назад. — Ты никогда, слышишь, никогда не покинешь этот дом!

— Я уйду! — кричит Анна, вырываясь из рук матери. Мальвина спотыкается и падает на большой деревянный комод. Анна тем временем кружится вокруг нее и не видит Элиаса, который принял исходное положение у подножия лестницы.

Я хочу закричать, чтобы она повернулась. Чтобы она бежала. Но не имеет значения, чего я хочу. Все это уже давно произошло.

— Сучка, — громко говорит он. Анна прыгает. Элиас удерживает свой нос пальцами и проверяет на наличие крови, пристально следя за Анной. — Мы кормили тебя. Одевали. И это твоя благодарность? — он протягивает ладонь, хотя на ней ничего нет.

Затем он сильно бьет ее по лицу и хватает за плечи, тряся ее и что-то горланя по-фински, что я не могу понять. Ее волосы разлетаются, и она начинает плакать. Мальвина с блеском в глазах взволновано наблюдает.

Но Анна не сдается. Она отбивается и бросается вперед, оттесняя Элиоса к стене напротив лестницы. На комоде рядом с ними стоит керамический кувшин. Она разбивает его об голову мужчины, вынуждая его взреветь и отпустить ее. Мальвина кричит, пока бежит к двери, и теперь здесь столько шума, что я с трудом могу разобрать дельнейшие действия. Элиас перехватывает Анну и бьет по спине ногой. Она падает в фойе на пол.

Я знаю, что это сейчас случится, прежде чем Мальвина выходит из кухни, удерживая нож. Мы все знаем. Я чувствую Томаса, Кармел и Уилла, неспособных к дыханию, и которые желают закрыть глаза, ничего не слыша, и закричать. Они никогда не видели ничего подобного. Они, вероятно, даже никогда не думали о подобном.

Я в ужасе смотрю на Анну, лежащую на полу, и мне становится страшно. Я наблюдаю за девушкой, которая пытается спастись не только от захвата Элиаса, но и от всего: от этого душного дома, от этой жизни, тяжестью опускающуюся на плечи, которая тянет на самый низ, чтобы посадить ее в грязь еще глубже. Я наблюдаю, как ее мать склоняется над ней с кухонным ножом в руке, и в глазах кроме гнева я ничего не вижу. Глупый, необоснованный гнев, а затем лезвие скользит по ее горлу, вскрывая глубокие красные линии.

«Слишком глубоко», думаю я. «Слишком глубоко»

Я слышу крик Анны, пока она не замолкает.

 

Глава 16

Я слышу позади себя глухой звук и отворачиваюсь от этой сцены, радуясь любому отвлечению. Она упала на пол, опираясь на руки и колени. Черные завитки ее волос разметались во все стороны. Ее рот открыт, будто она стонет или кричит, но на деле она не издает ни звука. Периодические серые слезы, словно покрашенная в угольный цвет вода, катились по ее бледным щекам. Она наблюдала, как перерезают ее собственное горло. Она смотрит, как истекает кровью до смерти, а красная жидкость просачивается в пол, окрашивая ее белое танцевальное платье. Все то, что она не могла вспомнить, просто бросили ей в лицо. Анна еле поднимается от навалившейся слабости.

Я оглядываюсь, чтобы вновь увидеть ее смерть, хоть и не хочу. Мальвина бросает тело и выкрикивает приказы Элиасу, который залетает на кухню и возвращается с чем-то похожим на грубое одеяло. Она приказывает ему накрыть тело, и он слушается. Могу поклясться, что он не верит в происходящее. Мальвина говорит Элиасу подняться наверх и найти Анне другое платье.

— Другое платье? Зачем? — спрашивает он, но она прерывает его.

— Просто иди!

И он побежал вверх по лестнице так быстро, что чуть не споткнулся. Мальвина расстилает платье Анны на полу, оно настолько впитало кровь, что уже трудно вспомнить, что изначально оно белое. Затем она идет к шкафчику в противоположной части комнаты и возвращается с черными свечками и маленькой черной сумочкой.

«Она ведьма», мысленно прошептал мне Томас. Проклятье. Теперь все идеально сходится. Мы должны были догадаться, что убийца имел дело с магией. Но мы бы никогда не подумали, что это была ее мать.

«Смотри в оба», отвечаю я Томасу. «Мне может понадобиться твоя помощь, чтобы понять, что здесь происходит.»

«Не сомневаюсь», отвечает он и, думаю, я тоже не сомневаюсь, глядя, как Мальвина поджигает свечки и наклоняется над платьем. Ее тело закачалось, когда она начала нашептывать мягкие финские слова. Ее голос нежен, к Анне она никогда в жизни так не обращалась. Свечки загорелись ярче. Вначале она подняла ту, что слева, а потом ту, что справа. Черный воск капает на испачканную ткань. Затем она трижды плюет на него. Ее пение зазвучало громче, но я ничего не могу разобрать. Я попытался запомнить слова, чтобы позже поискать их значение, когда я услышал его. Томас. Он говорит спокойным тоном вслух. Я с секунду не могу понять, что он говорит. Я даже открыл рот, чтобы сказать ему заткнуться, что я пытаюсь послушать, но затем понимаю, что он повторяет ее песнопения на английском языке.

— Отец Хийси, услышь меня, я предстаю перед тобой в покорном поклоне. Прими эту кровь, прими эту силу. Задержи мою дочь в этом доме. Корми ее страданиями, кровью и смертью. Хийси, Отец, бог демонов, услышь мои молитвы. Прими эту кровь, прими эту силу.

Мальвина закрывает глаза, берет кухонный нож и проводит его через огонь свечки. Невероятно, но он воспламеняется, а затем, одним резким движением, она проткнула ножом платье и половицу.

На вершине лестницы появился Элиас с куском чистой, белой ткани — замена платья Анны. Он смотрит на Мальвину в страхе и ужасе. Ясно, что он никогда не знал об этом факте ее биографии, а теперь он никогда и слова против нее не скажет. Огненный свет сияет из дыры в поле, Мальвина медленно убирает нож, засовывая окровавленное платье вниз и продолжая напевать. Когда последний кусочек ткани исчез, она давит на оставшуюся на виду часть ножа, который следует за платьем, и свет вспыхивает. Половица вернулась на место.

Мальвина сглатывает и нежно задувает свечи слева направо.

— Теперь ты никогда не покинешь мой дом, — шепчет она.

Наше заклинание заканчивается. Лицо Мальвины растворяется, как кошмарный сон, становится таким же серым и сухим, как деревянный пол, на котором она убила Анну.

Воздух вокруг нас начал терять цвет, и я чувствую, как наши ноги освобождаются от невидимых пут. Мы отдаляемся друг от друга и нарушаем круг. Я слышу тяжелое дыхание Томаса. Анну я тоже слышу. Не могу поверить в только что увиденное. Это кажется таким нереальным. Не понимаю, как Мальвина могла убить Анну.

— Как она могла? — мягко спрашивает Кармел, и мы все переглядываемся. — Это было ужасно. Не хочу когда-либо еще увидеть нечто подобное. — она качает головой. — Как она могла? Ведь Анна ее дочь.

Я смотрю на Анну, все еще покрытую кровью и венами. Ее темные слезы высохли на лице; она слишком устала, чтобы продолжать плакать.

— Она знала, что случится? — спрашиваю я Томаса. — Она знала, во что ее превращает?

— Не думаю. Или, по крайней мере, не совсем точно. При вызове демона вы не имеете права на особые указания. Вы просто высказываете свою просьбу, и он делает все остальное.

— Мне плевать, знала ли она точно, — прорычала Кармел. — Это было отвратительно. Ужасно.

На наших лбах виднеются капельки пота. Уилл так ничего и не сказал. Мы все выглядим так, будто провели двенадцать раундов на боксерском ринге.

— Что будем делать? — спрашивает Томас, хотя не похоже, что он на многое способен в данный момент. Думаю, он с неделю проспит после этого. Я отворачиваюсь и поднимаюсь на ноги. Мне надо освежить голову.

— Кас! Берегись! — кричит мне Кармел, но уже поздно.

Кто-то сзади пихает меня, а затем я чувствую, как знакомая тяжесть исчезает из моего заднего кармана. Когда я поворачиваюсь, то обнаруживаю Уилла, стоящего рядом с Анной. У него в руках мой атаме.

— Уилл, — начинает Томас, но тот выхватывает атаме из чехла и начинает размахивать им по кругу, заставляя Томаса упасть на корточки, чтобы убраться с дороги.

— Вот так ты это делаешь, да? — спрашивает Уилл диким голосом. Он смотрит на лезвие и часто моргает. — Она слаба; мы можем сделать это сейчас. — говорит он будто сам себе.

— Уилл, не надо, — говорит Кармел.

— Почему нет? Мы ведь для этого пришли!

Кармел беспомощно смотрит на меня.

Это «действительно» то, ради чего мы пришли. Но после того, что мы увидели, и от вида ее лежащей здесь, я понял, что не могу.

— Отдай мне мой нож, — говорю я успокаивающим тоном.

— Она убила Майка. — говорит Уилл. — Она убила Майка.

Я смотрю на Анну. Ее черные глаза широко распахнуты и направлены вниз, но я не уверен, действительно ли она не видит происходящего. Она лежит на бедре, слишком слабая, чтобы встать. Ее руки, которые, как я знаю из личного опыта, могли сломать бетонные кирпичи, тряслись просто от того, что она пыталась поднять себя с пола. Нам удалось запугать этого монстра до дрожи, и, если и существовал безопасной момент для ее убийства, то он настал. И Уилл прав. Она убила Майка. Она убивала десятки людей и сделает это снова.

— Ты убила Майка, — шипит Уилл и начинает плакать. — Ты убила моего лучшего друга.

А затем он двигается, делая выпад вниз. Я реагирую, не задумываясь. Я прыгаю вперед и хватаю его под руку, останавливая удар, который бы пришелся ей прямо в спину; вместо этого нож отскользнул от ее ребер. Анна тихо всхлипывает и пытается отползти. В моих ушах звучат голоса Томаса и Кармел, призывающие нас остановиться, но мы продолжаем бороться. Оскалив зубы, Уилл вновь пытается попасть в нее, рассекая воздух. Я еле поднимаю локоть, чтобы ударить его в челюсть. Он делает пару шагов назад, и, когда приходит в себя, я бью в его лицо, не слишком сильно, но достаточно, чтобы он задумался. Он вытирает рот обратной стороной ладони. Больше он не пытается кинуться вперед. Поглядывая на Анну позади меня, он понимает, что я не дам ему пройти.

— Да что с тобой? — спрашивает он. — По идее, это твоя работа, правильно? А теперь, когда она в наших руках, ты ничего не будешь делать?

— Я не знаю, что я буду делать. — честно отвечаю я. — Но я не дам тебе навредить ей. Ты в любом случае не сможешь убить ее.

— Почему нет?

— Потому что это не просто нож. Это я. Мы связаны кровью.

Уилл фыркает.

— Кровь на ней говорит об обратном.

— Я не говорил, что нож не особенный. Но нанести смертельный удар могу только я. Что бы ни случилось, у тебя не выйдет.

— Ты лжешь. — говорит он, и, возможно, это правда. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь использовал мой атаме раньше. Никто, кроме папы. Может, все эти россказни про избранного и о священной линии охотников за привидениями — полная фигня. Но Уилл верит. Он начинает пятиться к выходу из дома.

— Дай мне мой нож, — повторяю я, наблюдая, как он отдаляется от меня, и метал сверкает в необычном свете.

— Я убью ее, — клянется Уилл, затем поворачивается и убегает, забирая с собой мой атаме.

Что-то внутри меня, нечто детское и первородное. Это как в сцене из «Волшебника страны Оз», когда дамочка засовывает собаку в свою велосипедную корзинку и уезжает. Ноги говорят мне бежать за ним, схватить его и забрать нож обратно и никогда больше не упускать из виду. Но тут ко мне обращается Кармел:

— Ты уверен, что он не может убить ее? — спрашивает она.

Я оборачиваюсь. Она опустилась на пол рядом с Анной; у нее хватило смелости дотронуться до нее, держать за плечи и осматривать рану, которую нанес Уилл. Идущая из нее черная кровь создает странный эффект: черная жидкость смешивается с кровью ее платья, расползаясь, словно чернило, капнувшее в красную воду.

— Она так слаба, — шепчет Кармел. — Думаю, она действительно ранена.

— Разве так и не должно быть? — спрашивает Томас. — Я хочу сказать, я не на стороне Уилла, но я-не-против-выступить-за-присвоение-Эмми-Розенбергу, разве мы тут не для этого? Разве она все еще не опасна?

Ответы: да, да и да. Я это знаю, но, кажется, не могу мыслить верно. Девушка у моих ног повержена, мой нож исчез, а картинки из Как Убить Свою Дочь все еще проигрываются в моей голове. Здесь все случилось — здесь закончилась ее жизнь, где она стала монстром, где ее мать провела ножом по ее горлу и прокляла ее вместе с платьем и… я прохожу глубже в гостиную, уставившись на половицы. Затем я начинаю топать. Бью ногой по доскам, прыгаю вверх и вниз, ищу какую-нибудь дырочку. Безрезультатно. Я глуп и недостаточно силен. Даже не знаю, что я делаю.

— Это не та, — говорит Томас. Он смотрит на пол, а затем указывает на половицу слева от меня.

— Вот та. Тебе нужно чем-то поддеть ее.

Он встает и выбегает за дверь. А я-то думал, что у него сил не осталось. Этот парень умеет удивлять, и он чертовски полезен, потому что, вернувшись через сорок секунд, он несет с собой лом и монтировку. Вместе мы поддели половицу, — на первых порах она не двигалась с места, — а затем медленно ломаем дерево. Я использую лом, чтобы приподнять широкий конец, и падаю на колени. Дыра, которую нам удалось сделать, темная и глубокая. Я не знаю, как она там оказалась. По идее, мне стоит искать подвал или какие-нибудь стропила, но там лишь мрак. Я с мгновение колебался, а затем опустил руку в дыру, почувствовав всю ее глубину и холод. Я уже было подумал, что был неправ и действительно глуп, как вдруг мои пальцы зацепили это. Ткань кажется жесткой и холодной на ощупь. Может, немного влажная. Я достаю ее и распрямляю на полу, где она была напитана и проклята шестьдесят лет назад.

— Платье, — выдыхает Кармел. — Что…?

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Я иду к Анне. Понятия не имею, какой эффект произведет на нее платье, если вообще произведет. Сделает ли это ее сильнее? Излечит ли? Если его поджечь, испарится ли оно как дым? У Томаса наверняка была бы идея получше. Вместе с Морфраном они бы нашли правильный ответ, а если нет, то это сделал бы Гидеон. Но у меня нет на это времени. Я опускаюсь на колени и подношу запятнанную ткань к ее глазам. С секунду она никак не реагирует. Затем она резко встает на ноги. Я поднимаю кровавое платье вслед за ней, пытаясь удержать его на уровне глаз. Чернота отступила: чистые и любопытные глаза Анны светятся на лице монстра, и, по какой-то причине, это сбивает с толку больше всего. Моя рука трясется. Она стоит передо мной, не парит, просто смотрит на платье — мятое, красное, а в некоторых местах остались белые пятна. Все еще неуверенный, что я делаю или что пытаюсь сделать, я собираю подол платья и натягиваю на ее темную, извивающуюся голову. Что-то мгновенно происходит, но непонятно, что именно. В воздухе появляется напряжение и холод. Это трудно объяснить, будто в комнате подул ветер, но ничего не двигается. Я надеваю старое платье поверх ее кровоточащего и отхожу. Анна закрывает глаза и глубоко вдыхает.

Полосы черного воска все еще липнут к ткани в тех местах, где капали свечки во время проклятия.

— Что происходит? — шепчет Кармел.

— Не знаю. — отвечает за меня Томас.

Мы наблюдаем, как платья начинают бороться друг с другом, капающая кровь и чернота пытаются соединиться в одно целое. Глаза Анны закрыты. Руки сжаты в кулаки. Я не знаю, что сейчас произойдет, но что бы это ни было, оно происходит быстро. Каждый раз, как я моргаю, передо мной предстает новое платье: белое, красное, почерневшее и с каплями крови. Его масло и краски погружаются в землю. А затем Анна откидывает назад голову, и проклятое платье начинает крошиться, превращаясь в пыль у ее ног. На меня смотрит темная богиня. Длинные черные завитки колышутся на ветру. Вены на ее руках и шее перестали проявляться. Ее платье белое и чистое. Рана от моего ножа исчезла. Она неверующе прикладывает руку к своей щеке и смущенно переводит взгляд с Кармел на меня, а затем к Томасу, который делает шаг назад. Затем она медленно поворачивается и идет к открытой двери. Как раз перед тем, как выйти, она оглядывается через плечо и улыбается мне.

 

Глава 17

Это то, чего я хотел? Освободить ее. Я просто отпустил призрака; я был послан для того, чтобы освободить ее из заточения. Она мягко ступает по крыльцу, касаясь пальцами ног ступеней и глядя в темноту. Она выглядит, как и любое другое животное, выпущенное из клетки: осторожной и полной надежд. Ее пальцы касаются дерева согнутых перил, как будто бы это самая замечательная вещь, которую она когда-либо ощущала. Часть меня рада этому. Часть меня знает, что она не заслужила того, что с ней произошло, и я хочу дать ей больше ощущений, чем это сломанное крыльцо вызывает в ней. Я хочу вернуть ей всю жизнь назад, начиная с сегодняшнего вечера. Но другая часть меня понимает, что в подвале находятся тела и украденные души, и это была не их вина. Поэтому я не могу вернуть Анне всю жизнь назад, потому что она давно ушла. Может быть, я совершил ужасную ошибку.

— Думаю, нужно выбираться отсюда, — тихо сообщает Томас.

Я смотрю на Кармел, и она кивает, поэтому я иду к двери, пытаясь встать между друзьями и Анной, хотя и не совсем понимая, как буду защищать их без своего ножа. Когда она слышит, как мы выходим через дверь, поворачивается и смотрит на меня с изогнутой бровью.

— Все в порядке, — говорит она. — Я сейчас не наврежу им.

— Уверена? — интересуюсь я.

Она переводит взгляд на Кармел. Кивает.

— Да.

Позади себя я слышу, как Томас и Кармел дружно выдыхают и неловко выглядывают из-за моих плеч.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она на минуту задумывается, пытаясь яснее выразиться.

— Я чувствую…себя нормально. Разве такое возможно?

— Наверное, частично возможно, — выпаливает Томас, а я легонько бью его под ребра. Но Анна улыбается.

— Ты спас его, в тот раз, — говорит она, внимательно изучая Томаса. — Я помню тебя. Ты вытащил его тогда из дома.

— В любом случае, я не думаю, что ты его вообще когда-либо убьешь, — отвечает Томас, но кое-где на щеках начинает проступать краска. Ему нравится сама идея, что он ведет себя словно герой. Ему нравится, что все это разворачивается перед глазами Кармел.

— Почему? — спрашивает Кармел. — Почему ты не собираешься убивать Каса? Почему ты выбрала Майка вместо него?

— Майк, — мягко проговаривает Анна. — Не знаю. Может быть, потому что он показался мне злодеем. Я знала, что они тогда обманули Каса, и догадывалась об их жестоких намерениях. Возможно, я…пожалела его.

Я фыркаю.

— Пожалела? Я не мог отбиться от тех парней.

— В моем доме они ударили тебя по затылку доской, — Анна опять смотрит на меня с изогнутой бровью.

— Ты все время говоришь слово «возможно», — прерывает нас Томас. — Ты не знаешь наверняка?

— Нет, — отвечает Анна. — Не уверена. Но рада, что это так, — добавляет она и улыбается. Она еще что-то хотела добавить, но смотрит в сторону, не понимая, что именно ощущает — замешательство или смущенность.

— Мы должны идти, — говорю я. — Это заклинание высушило нас. Мы должны все отдохнуть.

— Но вы же вернетесь? — интересуется Анна, будто думая, что никогда меня больше не увидит.

Я киваю. Я вернусь, чтобы сделать то, чего не знаю. Я понимаю, что не позволю Уиллу пользоваться моим ножом, и не уверен насчет ее полной безопасности, пока он находится у него. Но глупо так думать, потому что кто скажет, что она в безопасности, если бы у меня и был нож? Мне нужно немного поспать. Нужно прийти в себя, собраться с силами и некоторые события переосмыслить.

— Если меня не будет в доме, — сообщает Анна, — позови меня. Я не буду далеко удаляться от него.

Сама мысль, что она будет бродить вокруг Тандер-Бэй, не сильно взволновала меня. Я не знаю, на что она способна, но часть моего сознания нашептывает мне, что меня обманули, но сейчас не могу с этим ничего поделать.

— Это победа? — спрашивает Томас, когда мы идем вдоль подъездной дорожки.

— Не знаю, — отвечаю я, но чувство такое, словно, черт возьми, никто еще такого не ощущал.

Моего атаме нет. Анна свободна. Единственное, что подсказывает мне сердце, это еще не конец. Теперь я ощущаю пустоту, не только в заднем кармане брюк или на плече, но и вокруг себя также. Я чувствую себя слабее, словно из моих тысячных ран вытекает энергия. Тот засранец забрал мой нож.

— Томас, я не знала, что ты можешь говорить по-фински, — сообщает Кармел позади меня.

Он криво усмехается.

— Не могу. Кас, это все дело в чертовом заклинании, которое ты достал. Уверен, я бы хотел встретиться с поставщиком, который дал его тебе.

— Однажды я познакомлю вас, — я слышу себя со стороны. Но не сейчас. Гидеон последний человек, с которым я бы хотел сейчас разговаривать, при этом потеряв нож. Мои барабанные перепонки вот-вот лопнут от их крика. Атаме. Наследство моего отца. Я должен как можно скорее вернуть его назад.

* * *

«Атаме нет. Ты потерял его. Где он?» — он душит меня за горло и вдавливает в подушку, требуя ответа. «Дурак, дурак, ДУРАК».

Я просыпаюсь, покачиваясь, и оказываюсь в вертикальном положении на кровати, словно Рокэм&Сокем Робот. В комнате никого нет.

«Конечно, никого; не будь глупцом», я использую то же слово, которое вывело меня из состояния сна. Я только наполовину проснулся. Моя память все еще не желает отпускать момент, когда он душит меня пальцами. Я до сих пор не могу разговаривать. В моей груди что-то сжимается. Я делаю глубокий вдох, а когда выдыхаю, слышу свой резкий, близкий звук схожий с рыданием. Мое тело преисполнено пустотой, которая должна заполниться моим ножом. Сердце учащенно бьется.

Был ли это мой отец? Мыслями я возвращаюсь на десять лет назад, и в моем сердце тут же разрастается вина ребенка. Но нет. Так не должно быть. В своем сне я слышу креольский или Каджунский акцент, а мой отец вырос в Чикаго, штате Иллинойс. Это был просто еще один сон, как тысячи других, и, по крайней мере, я знаю, откуда он пришел. Не нужен и фрейдистский толкователь, чтобы понять, как я себя хреново чувствую без атаме.

Тибальт вскакивает на мои колени. В лунном свете через окно я почти вижу бледно-овальный Ирис. Он кладет лапу на мою грудь.

— Да, — говорю я. В темноте звук моего голоса звучит резко и слишком громко, но он рассеивает мой сон полностью. Он был настолько ярким. Я до сих пор помню едкий, горький запах что-то вроде дыма.

— Мяу, — мурлычет Тибальт.

— Больше никакого сна, Тесей Кассио, — соглашаюсь я, поднимая кота и спускаясь по лестнице.

Когда я оказываюсь внизу, варю себе кофе и паркую свою задницу на кухне. Моя мама оставила банку с солью для атаме одну наряду с чистой тканью и маслом, чтобы натереть его хорошенько и сделать как новеньким. Он где-то там. Я чувствую. Я ощущаю, как он находится в чьих-то руках, которые до этого никогда к нему не прикасались. У меня начинают проноситься кровожадные мысли насчет Уилла Розенберга.

Мама спустилась тремя часами позже. А я до сих пор сижу на стуле и смотрю на банку, пока луч света не проникает на кухню. Один или два раза моя голова соскальзывает со столешницы и возвращается на свое место, но я уже выпил половину кофейника, поэтому чувствую себя хорошо. Мама закутана в синий халат, а ее волосы выглядят утешительно-спутанными. При виде меня она внезапно успокаивается, даже когда смотрит на пустую банку с солью и закрывает ее крышкой. Какой вид должен быть у моей матери, которая выглядит по-домашнему и является любительницей танцев Маппет-шоу?

— Ты украл моего кота, — сообщает она, наливая себе чашку кофе.

Тибальт, должно быть, чувствует мое волнение; он трется о мои ноги, что обычно делает только для моей мамы.

— Слышишь, забери его, — говорю я, пока она идет к столу. Я подсаживаю его. Он не останавливается шипеть, пока она кладет его на свои колени.

— Не повезло вчера вечером? — спрашивает она и кивает на пустую банку.

— Не совсем, — отвечаю я. — Повезло наполовину. В двух моментах.

Она сидит со мной рядом и слушает, как я повествую ей, ничего не тая. Я рассказываю ей о том, что видел, что узнал об Анне, как я разорвал круг и освободил ее. Я заканчиваю рассказ худшим событием: мой атаме украл Уилл. Мне сложно смотреть на нее, когда я рассказываю эту часть события. Она пытается контролировать выражение своего лица. Не знаю, значит ли это, что ее разочарование прошло, или наоборот, знает ли она, что такое потеря и как он важен для меня.

— Не думаю, что ты совершил ошибку, Кас, — мягко отвечает она.

— Но мой нож…

— Мы вернем его назад. Если нужно, я позвоню матери этого парня.

Я тяжело вздыхаю. Она только что перешла черту крутой мамы и стала королевой.

— Но как ты планируешь поступить, — продолжает она, — с Анной? Не думаю, что это было ошибкой.

— Моя цель заключалась в том, чтобы убить ее.

— Разве? Может, ты должен был всего лишь остановить ее? — она откидывается назад на стул, сжимая кружку кофе обеими руками.

— То, что ты делаешь — и делал твой отец — никогда не рассматривалось как возмездие. Речь идет даже не о жажде мести или о чаше весов, склоненной не в твою сторону. Это не твой долг.

Я провожу рукой по лицу. Мои глаза слишком устали, чтобы смотреть прямо перед собой. Мои мысли слишком утомились, чтобы ясно думать.

— Но ты остановил ее Кас, не так ли?

— Да, — отвечаю я, но не знаю как. Все случилось слишком быстро. Я действительно уничтожил темную сторону Анны или просто позволил ей скрыть ее?

Я закрываю глаза.

— Не знаю. Думаю, что это так.

Моя мама вздыхает.

— Перестань пить кофе, — она отбирает у меня чашку. — Возвращайся назад в постель. А затем пойди к Анне и выясни, кем она теперь стала.

* * *

Я много раз наблюдал за сменой сезонов. Когда ты не отвлекаешься на школу и друзей, на то, какой фильм выходит на следующей неделе, у тебя появляется много времени, чтобы наблюдать за деревьями. Осень в Тандер-Бэй намного красивее, чем где-либо еще. На улице становится красочно. Суетливо. А также более ветрено. Один день выдается холодным и влажным, с линией серых облаков, а другие дни выглядят как сегодня, где солнце светит, как в Июле, и ветер настолько легкий, что подхватывает листья, словно блестки, и кружит их.

Я взял машину мамы. Теперь я еду к Анне после того, как высадил маму возле магазина в центре города. Она сказала, что назад домой ее подвезет друг. Я рад был услышать, что у нее появились друзья. Будучи от природы спокойной и открытой, ей с легкостью удалось их завести. В отличие от меня. Не думаю, что вел себя как мой отец, но я замечаю, что действительно не могу вспомнить об этом и это беспокоит меня, поэтому я не слишком нагружаю свои мысли. Я бы предпочел верить, что память где-то там, прямо под поверхностью, будь оно на самом деле так.

Пока я направляюсь к дому, замечаю тень, движущуюся с западной стороны. Я закрываю глаза, так как они слишком устали…пока тень не меркнет и не показывает свою бледную кожу.

— Я далеко не отходила, — говорит Анна, когда я подхожу к ней.

— Ты скрываешься от меня.

— Я сразу не была уверена, кто это. Я должна быть осторожной. Не хочу, чтобы меня кто-нибудь увидел. Даже если теперь и означает, что я могу покинуть этот дом, я все равно мертва, — она пожимает плечами.

Она такая открытая. Все вокруг, должно быть, приносит ей вред и не подлежит пониманию.

— Я рада, что ты вернулся.

— Мне нужно знать, — говорю я, — опасна ли ты все еще.

— Нам лучше зайти внутрь, — отвечает она, и я соглашаюсь.

Кажется странным видеть ее на улице под лучами солнца, озирающейся на весь мир, как девушка собирает цветы ясным днем. Кроме того, каждый может внимательнее приглядеться и увидеть, что она в состоянии носить не только белое платье.

Она ведет меня в дом и закрывает дверь, словно доброжелательная хозяйка. В доме тоже что-то изменилось. Серый свет исчез. Отчетливые бесцветные лучи солнца пробиваются сквозь окна, хотя этому и препятствует грязь на стекле.

— Это все, что тебя волнует, Кас? — спрашивает Анна. — Тебя интересует, буду ли я продолжать убивать снова? Или же ты хочешь знать, в состоянии ли я это делать?

Она держит руку перед своим лицом, и темные вены оплетают пальцы. Ее глаза чернеют, а платье окрашивается кровью и проступает сквозь белую ткань намного сильнее, чем раньше, повсюду разбрызгивая капли.

Я отпрыгиваю в сторону.

— О Боже, Анна!

Теперь она парит в воздухе, немного вертится, словно кто-то напевает ее любимую мелодию.

— Так я не выгляжу милой, правда? — она морщит носом. — Здесь нет зеркал, но я вижу себя в отражении окон, когда лунный свет достаточно яркий.

— Ты до сих пор такая же, — шокировано сообщаю я. — Ничего не изменилось.

Когда я упоминаю об этом, ее глаза суживаются, но затем она выдыхает и пытается мне улыбнуться. Это не срабатывает, хотя она и стремится выглядеть как готичная цыпочка Пинхэд.

— Кассио. Разве ты не видишь? Все изменилось! — она опускается на пол, но чернота с глаз и непроницаемое облако волос никуда не уходят.

— Я никого не буду убивать. Я никогда не хотела этого, но, как бы то ни было, это все же я. Думала, что это было проклятье, возможно и было, но… — она качает головой. — Когда ты ушел, я пыталась сделать это. Я должна была знать, смогу ли я, — она смотрит мне прямо в глаза.

Чернильная темнота сходит, показывая Анну настоящую.

— Битва окончена. Я выиграла. Ты помог мне в этом. Во мне больше нет двух половинок. Знаю, ты, должно быть, считаешь, что это выглядит чудовищно, но я чувствую себя сильной. В безопасности. Может быть, я чего-то и не понимаю.

На самом деле, в это легко поверить. Для кого-нибудь, убитого таким способом, чувствовать безопасность, вероятно, главный приоритет.

— Верю, — мягко отвечаю я. — Сила, которой ты владеешь. Она похожая на мою. Когда я направляюсь к населенному призраками месту с атаме в руках, я чувствую себя сильным. Неприкосновенным. Такое опьяняющее чувство. Не знаю, ощущали когда-либо люди что-нибудь подобное? — я переставляю ноги. — А затем я встречаю тебя, и все идет коту под хвост.

Она улыбается.

— Я прихожу в этот дом таким великим и мощным, а ты используешь меня для игры в гандбол, — я ухмыляюсь. — Заставляешь парня чувствовать себя чертовски мужественно.

Она скалит зубы.

— Ты показался мне отважно смелым, — ее улыбка колеблется. — Ты не принес его сегодня с собой. Свой нож. Я всегда ощущаю, когда он рядом.

— Нет. Уилл забрал его, но я его верну. Этот нож принадлежал моему отцу, поэтому я не отдам его, — но затем я удивляюсь. — Как ты можешь чувствовать? На что это похоже?

— Когда я впервые увидела тебя, я не знала, что это было. Я ощущала его ушами, что-то отдавалось в моем животе, жужжало под музыку. Что-то очень мощное. Хотя я и знала, что оно может уничтожить меня, все-таки увлеклась им. А потом, когда твой друг порезал меня…

— Он мне не друг, — говорю я сквозь зубы. — Действительно нет.

— Я почувствовала себя так, словно из меня стали выкачивать энергию. Начинаю идти туда, куда оно приказывает мне. Но было что-то не правильно. У него есть собственная воля. Он хотел находиться в твоих руках.

— Поэтому он не навредил бы тебе, — облегченно отвечаю я. Не хочу, чтобы Уилл пользовался моим ножом, и мне все равно, как по-детски звучат мои слова. Это мой нож.

Анна отворачивается, размышляя.

— Нет, он бы убил меня, — всерьез замечает она. — Потому что он связан не только с тобой. А и с чем-то еще. С чем-то темным. Когда я истекала кровью, я чувствовала запах. Он напоминал мне немного курительную трубку Элиаса.

Я не имею представления, откуда взялась сила в атаме, а Гидеон, если бы и знал, все равно бы не сказал мне. Но если источник силы пришел из потустороннего мира, пусть будет так. Я постараюсь использовать ее только в благоприятных целях. Что же касается запаха курительной трубки Элиаса…

— Ты, вероятно, просто испугалась, когда наблюдала за своим собственным убийством, — мягко сообщаю я. — Ну, знаешь, когда человек начинает мечтать стать зомби после просмотра фильма Земля Мертвых.

— Земля Мертвых? Это то, о чем мечтаешь ты? — интересуется она. — Парень, который по жизни убивает призраков?

— Нет. Я мечтаю, чтобы пингвины сами себе построили мост. Не спрашивай почему.

Она улыбается и убирает локон волоса за ухо. Когда она так делает, я чувствую напряжение где-то глубоко в груди. Что же я делаю? Почему пришел сюда? Я едва ли могу вспомнить.

Где-то в доме хлопает дверь. Анна подпрыгивает. Не думаю, что когда-либо видел ее подпрыгивающую. Ее волосы поднимаются и начинают крутиться. Она, словно кошка, выгибает спину и распушивает хвост.

— Что это было? — спрашиваю я.

Она качает головой. Не могу с уверенностью сказать, смущена ли она или напугана. Подходят оба варианта.

— Помнишь, что я показывала тебе в подвале? — спрашивает она.

— Башню трупов? Нет, вылетело из головы. Ты что, шутишь?

Она взволновано улыбается, фальшиво подмигивая.

— Они все еще здесь, — шепчет она.

Пользуясь этой возможностью, мой живот забурчал, а ноги без моего разрешения сами по себе стали перемещаться. Образ всех тех трупов все еще свеж в моей памяти. Я почти снова могу ощущать запах зеленой воды и гнили. Сама мысль, что они сейчас рыщут по дому по собственной воле, — это то, что она подразумевает — не делает меня счастливым.

— Думаю, теперь они охотятся за мной, — тихо сообщает она. — Вот почему я вышла из дому. Но они меня не пугают, — быстро добавляет она. — Я их терпеть не могу, — она останавливается и скрещивает руки на животе, будто обнимая себя.

— Я знаю, о чем ты думаешь.

Серьёзно? Потому что лично я не знаю.

— Нужно было запереться вместе с ними здесь. Как-никак, это моя вина.

Ее голос не выглядит мрачным. Она не просит меня, чтобы я согласился. Ее глаза, сфокусированные на половице, выглядят нешуточно.

— Я бы хотела им сказать, что не против вернуться к ним.

— Это имело бы значение? — тихо проговариваю я. — Разве имело бы значение, если бы Мальвина извинилась перед тобой?

Анна качает головой.

— Нет, конечно. Я была бестолковой.

На мгновение, она переводит взгляд вправо, но я уже знаю, что она смотрит на сломанную доску, откуда мы вытащили ее платье прошлой ночью. Кажется, она почти боится. Может, пусть Томас сюда придет и заглинизирует её.

Моя рука дергается. Я собираю волю в кулак и тянусь к ее плечу.

— Ты не была глупой. Мы что-нибудь придумаем, Анна. Мы изгоним их. Морфан знает, как заставить их уйти.

Каждый имеет право на комфорт, не так ли? Она сейчас свободна; что сделано — то сделано, и Анна должна обрести покой. Но, даже сейчас, печальные и сбивающие с толку воспоминания о том, что она натворила, пробегают в ее глазах. Как она отпустит их? Попросить ее не мучить себя — не лучший вариант. Я не могу отпустить ей грехи, но, хотя бы ненадолго, я могу помочь ей забыть их. Тогда она была невинной, и меня убивает тот факт, что она никогда не станет ею вновь.

— Ты должна сама найти путь назад в этот мир, — нежно говорю я.

Анна приоткрывает рот, чтобы ответить, но я так никогда и не узнаю, что же она хотела на самом деле сказать.

Дом буквально кренится, словно выглядит изнуренным. С очень большой трещиной. Когда он оседает, возникает мгновенное землетрясение, и во время толчков напротив нас появляется фигура. Она медленно выплывает из тени, бледный, меловый труп, и застывает в воздухе.

— Я хотел только спать, — говорит он. Звучит это так, будто рот у него полон гравия, но, если присмотреться ближе, замечаю, что у него выдернуты все зубы. Из-за этого он выглядит старше со свисающей кожей, но ему не дашь больше восемнадцати. Просто еще один беглец, наткнувшийся на этот дурной дом.

— Анна, — говорю я, хватая ее за руку, но она не позволяет этому случиться. Она стоит, не дрожа, пока он разводит руки в стороны. Его поза, подражающая Христу, усугубляется, когда кровь начинает просачиваться сквозь его рваную одежду, заполняя ткань полностью, вплоть до самых конечностей. Его голова выравнивается, а затем бесконтрольно откидывается назад и вперед. Тогда она останавливается, и он кричит.

Я слышу, как рвется не только его рубашка, а как кишки вываливаются, словно нелепые веревки, и выпадают на пол. Он падает вперед и тянется к ней, поэтому я хватаю Анну и дергаю на себя. Когда я оказываюсь между ними посредине, другое тело выползает из стены, разбрасывая камни и пыль повсюду. Оно летает над полом, разорванное пополам, с оторванными руками и ногами. Голова смотрит на нас, пока прикрепляется к телу, и обнажает зубы.

Я не в том настроении, чтобы наблюдать за почерневшим, гниющим языком, поэтому я беру Анну за руку и тяну по полу. Она тихо стонет, но не останавливает меня, а затем мы несемся через дверь, чтобы оказаться в безопасности дневного света. Конечно, когда мы поворачиваемся назад, там уже никого нет. Дом прежний, нет ни крови на полу, ни трещин в стене.

Глядя назад через дверь, Анна выглядит несчастной — виновной и немного напуганной. Я даже не думаю, а просто притягиваю к себе и крепко обнимаю. Мое дыхание обволакивает ее волосы. Ее кулачки дрожат, пока она крепко сжимает мою рубашку.

— Ты не можешь там оставаться, — говорю я.

— Мне больше некуда идти, — отвечает она. — Это не так уж и плохо. Они не такие сильные. Такую показуху они могут устраивать раз в несколько дней. Возможно.

— Ты же не серьезно говоришь. А что, если они станут сильнее?

— Я не знаю, что можно ожидать от них, — говорит она и отодвигается от меня. — Всему есть своя цена.

Я хочу поспорить с ней, только ничего вразумительного не могу придумать, даже в своей голове. Так не может быть. Я сведу ее с ума, и не имеет значение, что она скажет.

— Я собираюсь пойти к Томасу и Морфану, — говорю я. — Они знают, что делать. Посмотри на меня, — говорю я, поднимая ее подбородок.

— Я не оставлю все так. Обещаю.

Если бы она достаточно переживала по этому поводу, она бы пожала плечами. Для нее это уместное наказание, но мои слова ее встряхнули, и она старается действительно не спорить. Когда я направляюсь к своей машине, немного колеблюсь.

— С тобой будет все в порядке?

Анна криво улыбается.

— Я мертва. Что может случиться?

Тем не менее, у меня возникает такое чувство, что пока меня не будет, она потратит большую часть своего времени, находясь снаружи. Я схожу с подъездной дорожки.

— Кас?

— Да?

— Я рада, что ты вернулся. Не была уверена, вернешься ли ты снова.

Я киваю и засовываю руки в карманы.

— Я никуда не уйду.

Внутри машины ревет радио. Это хорошая штука, особенно когда до смерти устаешь от жуткого молчания. Я делаю звук громче. Затем настраиваюсь благодаря камням, когда внезапный репортаж прерывает мелодию «Закрась это, Блэк».

«В воротах кладбища Парк Вью было найдено тело, возможно, потерпевший стал жертвой сатанинского ритуала. Полиция пока не может прокомментировать и установить личность потерпевшего, однако Каналу 6 стало известно, что преступление слишком жестокое. Жертву, мужчину под пятьдесят, казалось, расчленили».

_____________________________________________________________________________________

[1]Имеется в виду мюзикл «Вестсайдская история», где повествуется о противостоянии двух уличных банд — « Ракет » (« Jets »), потомков белых эмигрантов, и « Акул » (« Sharks »), пуэрториканцев.
Рокэм&Сокем Робот — популярная видеоигра про роботов.

[2]" Goodyears " — марка шин.
Каджунский — акцент этнической группы, проживающей в основном в штате Луизиана; потомков французских переселенцев.

[3]« Заставь поверить » (англ. «make-believe» )  — американская детская ролевая игра.
Ирис — седьмой астероид.

[4]Викка — западная неоязыческая религия, основанная на почитании природы.
Ларн — город в Северной Ирландии, Великобритания.

[5]Брендинг — снабжение товара сильной торговой маркой.
Пинхэд — культовый персонаж из фильма «Восставшие из ада».

 

Глава 18

Образ предстает передо мной так ясно, словно отснятый материал репортажа передается без звука. Мигалки полицейских машин мерцают красным и проблесковым белым, но сирен нигде не слышится. Полиция разгуливает в однообразных черных куртках с опущенными подбородками и хмурыми лицами. Они пытаются казаться спокойными, словно такое случается ежедневно, но некоторые из них выглядят так, будто предпочитают забраться куда-нибудь в кусты и бросаться пончиками. А некоторые стараются скрыться от объективов камер. Где-то в гуще данных событий лежит тело, разорванное на части.

Я бы хотел подойти ближе, потому что у меня имелось свободное удостоверение журналиста в бардачке или же деньги на случай, если придется держать копов на коротком поводке. Пока же я медлю на краю сдавленной толпы, находясь за желтой лентой.

Я не могу поверить, что это могла сделать Анна. Это значило бы, что смерть того человека и на моих руках тоже. Я не хочу в это верить, потому что это означало бы также, что она неизлечима и больше нет возможности ее спасти.

Под пристальным наблюдением толпы полиция выходит из парка с каталкой. Сверху на ней лежит черный большой мешок, в котором, должно быть, находится тело, но вместо этого он выглядит так, словно набит оборудованием для хоккея. Я полагаю, они сложили его по частям как могли. Когда каталка ударяется о бордюр, все же устояв на месте, мы видим, как через мешок вываливается конечность, отчетливо не прикрепленная к остальной части. Толпа издает приглушенный звук возбужденного отвращения. Я же тем временем локтем прокладываю себе путь назад к машине.

* * *

Я подъезжаю к ее дорожке и паркуюсь. Она удивлена видеть меня сейчас, ведь я распрощался с ней меньше чем час назад. Когда под моими ногами хрустит гравий, я не понимаю, откуда издается этот шум — от грязи или же от моих скрежещущих зубов. Выражение лица Анны меняется от радостного до беспокойного.

— Кас? В чем дело?

— Это ты мне скажи, — я удивляюсь сам себе, обнаружив, насколько разочарован происходящим. — Где ты была прошлой ночью?

— О чем ты говоришь?

Она должна заверить меня. Ей следует быть очень убедительной.

— Просто скажи, где ты была? Что делала?

— Ничего, — отвечает она. — Я находилась недалеко возле дома. Тестировала свою силу. Я… — она останавливается.

— Ты что, Анна? — требую ответа я.

Ее выражение лица застывает.

— Некоторое время я пряталась в своей комнате. После я все же поняла, что духи никуда не ушли.

В ее глазах я читаю обиду. Посмотри, теперь ты счастлив?

— Ты уверена, что не уходила далеко? Ты не пыталась снова изучать Тандер-Бэй? Может, ты ходила в парк, не знаю, и расчленила беднягу-бегуна?

Пораженное выражение на ее лице позволяет моему гневу просочиться сквозь ботинки. Я открываю рот и пытаюсь подтянуть ногу, но как мне объяснить, почему я так зол? Как мне объяснить, чтобы она предоставила безоговорочное алиби?

— Не могу поверить, что ты меня обвиняешь.

— Не могу поверить в то, что ты этому не веришь, — отвечаю я.

Не знаю, почему я веду себя так агрессивно.

— Ну же. Не каждый день в городе кого-то безжалостно разрывают. И в ту самую ночь, после того как я освободил тебя, самого сильного смертоносного призрака в западном полушарии, кто-то обнаруживает недостающие руки и ноги? И это просто чертово совпадение, не правда ли?

— Но это просто совпадение, — настаивает она. Ее тонкие ручки сжимаются в кулаки.

— Ты не помнишь, что недавно произошло? — я широким жестом указываю на дом. — Расчленять тело — это уже как твоя ВК.

— Что значит ВК?

Я качаю головой.

— Разве ты не знаешь, что это значит? Ты не понимаешь, что мне придется сделать, если ты продолжишь убивать?

Когда она не отвечает, мой сумасшедший язык продолжает напирать, как танк.

— Это означает, что у меня очень тяжелый момент как у одного персонажа из фильма «Старый Брехун», — рявкаю я.

В ту минуту, как я произношу эти слова, понимаю, что не должен был делать этого. Я выставил себя дураком, но зато это означает, что она поняла суть разговора. Конечно, она должна была.

«Старый Брехун» увидела публика приблизительно в 1955 году. Анна, наверное, застала его, когда он вышел в кинотеатрах.

Она одаривает меня шокированным и обиженным взглядом; не знаю, как другие, но этот заставляет чувствовать себя хуже всего. Тем не менее, у меня не хватает смелости извиниться. Сама мысль, что она убийца, удерживает меня от этого шага.

— Я не делала этого. Как ты можешь так думать? Я не могу сознаться в том, чего не совершала!

Никто из нас больше не говорит ни слова. Мы даже не двигаемся. Анна выглядит разочарованной и сдерживает себя в руках, чтобы не зарыдать. Когда мы смотрим друг на друга, что-то внутри меня щелкает и пытается прорваться наружу. Это чувство поселилось в моей голове и груди, словно кусочки пазла, ну, знаете, когда их нужно составить в одно, поэтому вы пытаетесь дотянуться до них, разбросанных по разным углам. А затем, просто так, они заполняют недостающие прорехи. Так укомплектовано и совершенно, что вы даже секунду назад не могли себе представить, как вообще можно было без них раньше обходиться.

— Извини, — слышу я свой тихий голос. — Это просто… — не знаю, что происходит.

Лицо Анны смягчается, и упрямые слезы начинают отступать. То, как она стоит и тяжело дышит, подсказывает мне, что она хочет оказаться ближе ко мне. Совершенное понимание наполняет воздух между нами, и никто из нас не хочет дышать им. Не могу поверить. Я никогда не был таким раньше.

— Знаешь, ты спас меня, — в конце концов, сообщает Анна. — Освободил. Но, если я теперь свободна, это не означает, что у меня могут быть… — она останавливается. Анна хочет сказать больше. Знаю, что это так. Может, но не желает этого делать.

Я вижу, как она борется с собой, чтобы не приближаться ко мне. На нее опускается хладнокровие, словно пушистое одеяло. Оно тщательно скрывает грусть и молчание любых желаний, о которых можно попросить. Тысячи доводов скапливаются в горле, но я стискиваю зубы. Никто из нас больше не ребенок, и мы не верим в сказки. А если бы верили, кем бы мы стали? Уж точно не Прекрасным Принцем и Спящей Красавицей. Я отрезаю головы убийц, а Анна тянет кожу, пока она не рвется, и дробит кости, словно зеленённые кроны деревьев крошат на маленькие-премаленькие кусочки. Нам бы скорее подошли роли треклятого дракона и злой феи. Я просто знаю это. Но все же должен сказать ей.

— Это несправедливо.

Рот Анны растягивается в улыбке. Мой голос должен звучать с горечью, насмешливо, но я не допускаю этого.

— Знаешь, кто ты? — спрашивает она. — Мое спасение. Мой способ искупить вину. Заплатить за все, что я наделала.

Когда я понимаю, чего она хочет, чувствую, будто мне кто-то заехал в грудь кулаком. Меня не удивил тот факт, что она вынуждена была пойти на свидание, шагая через тюльпаны на цыпочках, но, после всего, что случилось, я никогда не мог себе представить, что она захочет, чтобы ее вот так отшили.

— Анна, — говорю я. — Не проси меня сделать это.

Она не отвечает.

— Для чего все это затевалось? Зачем я боролся? Почему мы провели обряд заклинания? Если ты только собираешься…

— Вернуть твой нож назад, — отвечает она, а затем исчезает в воздухе прямо передо мной, отправляясь в иной мир, куда мне путь не заказан.

 

Глава 19

С тех пор, как мы освободили Анну, я не высыпался. Много раз мне снились кошмары, в которых фигурировал призрачный образ, нависавший над моей кроватью. И запах сладкого, затяжного дыма. Зато проклятый кот постоянно мяукал в моей спальне. Наверное, что-то должно случиться. Я не боюсь темноты; я всегда спал как убитый и в своих снах попадал в наиболее унылые и опасные места. Я повидал почти все, чего нужно остерегаться в этом мире, и, сказать по правде, худшие из них заставляют меня бояться темноты. Те, что четко видят ваши глаза и не могут забыть, хуже, чем сбивающиеся в кучку черные фигуры в вашем воображении. У мысленного образа слабая память: она ускользает и становится расплывчатой. Глаза же помнят гораздо дольше.

Так почему же я так напуган этим сном? Потому что он был слишком реальным и длился слишком долго. Я открываю глаза и ничего не вижу, но знаю, просто знаю, что, если я опущусь ниже кровати, чья-то гниющая рука высунется из-под нее и потащит меня в ад.

Я пытался обвинять во всех своих кошмарах Анну и затем старался не думать о ней вовсе. Хотел забыть, как закончился наш последний с ней разговор. Как она возложила на свои плечи миссию по возвращению атаме в мои руки, а после того, как это произойдет, я убью ее этим же ножом. Я тут же фыркаю, когда вспоминаю об этом. Потому что как я смогу сделать подобное?

Поэтому этого не произойдёт. Не буду думать об этом, а просто сделаю отсрочку в виде своего нового приятного времяпрепровождения.

Я клюю носом на уроке всемирной истории. К счастью, мистер Баноф никогда не поймет этого, потому что я сижу к нему спиной, а он стоит возле доски и рассказывает о Пунических войнах. Я бы на самом деле послушал его, если бы был в состоянии настроиться на правильную волну. Но все, что я слышу, это бла-бла-бла, поэтому я клюю носом с одним окоченевшим пальцем в ухе и время от времени встряхиваюсь. Затем повторяется все заново.

Когда под конец рассказа звенит звонок, я дергаюсь и в последний раз моргаю, затем поднимаюсь из-за стола и направляюсь к шкафчику Томаса. Я склоняюсь напротив его дверцы, пока он достает книги. Он избегает на меня смотреть. Что-то беспокоит его. Одежда на нем менее неряшливая, чем прежде. Она намного чище, и ему подходит. Он одевается как в Ритце ради Кармел.

— Это гель я вижу на твоей голове? — подразниваю его я.

— Как ты можешь выглядеть таким бодрым? — спрашивает он. — Ты не видел новости?

— О чем ты говоришь? — интересуюсь я, решая играть в невинность. Или проигнорировать. Или оба варианта подойдут.

— Новости, — шикает он. Его голос звучит тише. — Парень в парке. Расчленение.

— Ты думаешь, что это была Анна, — говорю я.

— А ты нет? — спрашивает она у самого моего уха.

Я поворачиваюсь. Кармел стоит с правой стороны от меня. Затем идет дальше и останавливается возле Томаса, и по тому, что я вижу, могу сказать с уверенностью — они уже обсуждали эту тему. Я поражаюсь своей догадке, и это меня немного ранит. Они обсуждали это за моей спиной. Я чувствую себя капризным маленьким мальчиком, который, в свою очередь, очень раздражает.

Кармел продолжает.

— Ты не можешь отрицать, что это чрезвычайное совпадение.

— Не отрицаю. Но это все же совпадение. Она не совершала этого.

— Откуда ты можешь знать? — в один голос спрашивают они оба, и мне неприятно это слышать.

— Эй, Кармел.

Мы резко замолкаем, потому что к нам подходит Кэти со стайкой девушек. Некоторых я не знаю, но две или три девчонки учатся со мной в одном классе. Одна из них, миниатюрная брюнетка с волнистыми волосами и веснушками на лице, мне улыбается. Они полностью игнорируют Томаса.

— Эй, Кэти, — холодно отвечает Кармел. — Как дела?

— Ты все еще собираешься помогать нам с Винтер Формал? Или Сара, Нат, Кэсси и я займемся подготовкой самостоятельно?

— Что значит «помогать»? Я председатель этого комитета, — Кармел в недоумении обводит взглядом всех девчонок.

— Ну, — говорит Кэти, прямо глядя на меня. — Была, перед тем, как стала такой занятой.

Думаю, Томас хотел так же, как и я, скорее отсюда убраться. Это намного неудобней, чем просто разговаривать об Анне. Но Кармел — это сила, с которой нужно считаться.

— Ой, Кэти, ты решила поднять бунт?

Кэти моргает.

— Что? О чем ты говоришь? Я просто спросила.

— Тогда расслабься. До вечеринки еще три месяца. Встретимся в субботу, — она медленно поворачивается, пренебрежительно жестикулируя руками.

Кэти шла эта смущенная улыбка. Она еще немного трещит, а затем говорит Кармел о том, какой симпатичный свитер сегодня на ней одет, перед тем как уйти.

— И обязательно продумай насчет сбора средств! — выкрикивает Кармел. Она смотрит назад на нас и пожимает плечами, извиняясь.

— Офигеть! — выдыхает Томас. — Девчонки те еще сучки.

Глаза Кармел расширяются; затем она ухмыляется.

— Конечно, мы такие. Но пусть это тебя не отвлекает.

Она переводит взгляд на меня.

— Скажи нам, что происходит. Откуда ты знаешь, что это не дело рук Анны?

Я бы хотел, чтобы Кэтти застряла здесь подольше.

— Знаю, — отвечаю я. — Я виделся с ней.

Они обмениваются хитрыми взглядами и считают меня слишком наивным. Возможно и так, но совпадение слишком очевидное. Тем не менее, я провожу время с призраками большую часть своей жизни. Мне на благо постоянно сомневаться.

— Как ты можешь быть таким уверенным? — интересуется Томас. — Мы даже не можем рискнуть? Знаю, что с ней поступили ужасно, но сама она также творила всякую чертовщину, и, возможно, нам следовало бы отправить ее…ну, туда, куда обычно ты их отправляешь. Возможно, это было бы лучшим решением для каждого из нас.

Я очень удивлен речью Томаса, даже если и не согласен с ним, но такой разговор заставляет его ощущать себя неловко. Он начинает переступать с ноги на ногу и поправлять черную оправу очков.

— Нет, — отрицаю категорически я.

— Кас, — вклинивается Кармел, — Ты же не знаешь, навредит ли она кому-либо еще. Она убивала людей на протяжении сорока лет. Не по своей воле. Но, вероятно, тебе не так просто принять истину.

Ее голос похож на рык волка, вкусившего кровь цыпленка.

— Нет, — снова отвечаю я.

— Кас.

— Нет. Обоснуй свое решение, и в чем ты конкретно сомневаешься. Знаешь, Анна не заслуживает того, чтобы оставаться мертвой. Но если я ударю ножом ей в живот…., - я почти заткнул себе рот, но все же продолжаю, — то не имею представления, куда ее отправлю.

— Если мы предоставим тебе доказательства…

Теперь я принимаю оборонительную позицию.

— Держитесь от нее подальше. Это моя проблема.

— Твоя? — рявкает Кармел. — Это перестало быть твоей проблемой, когда ты попросил нашей помощи. Не только ты оказался в опасности, застряв той ночью в доме. И сейчас ты не имеешь права нас игнорировать.

— Знаю, — отвечаю я и вздыхаю. Я не знаю, как им объяснить. Просто хочу, чтобы мы стали ближе, чтобы они оставались моими друзьями подольше, так что, думаю, они догадываются, что именно я пытался им сказать. Я также хочу, чтобы Томас яснее читал мысли. Может, в данный момент он этим и занимается, потому что замечаю, как он накрывает руку Кармел своей и шепчет ей о том, что мне типа нужно немного времени. Она смотрит на него, как на чокнутого, поэтому отступает назад.

— Ты всегда ведешь себя так с призраками? — спрашивает он.

Я смотрю на шкафчик позади него.

— О чем ты говоришь?

Его проницательный взгляд ощупывает мою голову на наличие каких-либо секретов.

— Не знаю, — после секунды колебания отвечает тот. — Ты всегда такой…пуленепробиваемый?

Наконец, я смотрю ему в глаза. На моем языке вертится признание, пока мы стоим посреди дюжины студентов, проходящих по коридорам и спешащих на третий урок. Когда они проходят мимо нас, я слышу обрывки их разговоров. Они звучат так обыденно, что мне приходит в голову, будто я никогда не участвовал в таких разговорах. Жаловаться на учителей или размышлять, что же делать в пятницу вечером. У кого для этого найдется время? Я бы, например, хотел поговорить об этом с Кармел и Томасом. Я бы хотел спланировать вечеринку или решить, какой ДВД фильм взять напрокат и в чьем доме посмотреть его.

— Может, ты расскажешь нам об этом чуть позже, — сообщает Томас, и вот в его голосе слышатся знакомые нотки. Он знает, и я рад этому.

— Мы должны придумать, как вернуть твой атаме назад, — предлагает он.

Я слабо киваю. Что бы сказал мой отец? Из огня да в полымя. Он радовался жизни, полной подвохов.

— Кто-нибудь видел Уилла? — интересуюсь я.

— Я пыталась несколько раз дозвониться до него, но он не берет трубку, — отвечает Кармел.

— Я хочу увидеться с ним, — с сожалением в голосе сообщаю я. — Мне нравится Уилл и знаю, как он, должно быть, разочарован. Нож не должен находиться у него. Ни в коем случае.

Внезапный звонок информирует нас о начале третьего урока. Мы не заметили, как опустел коридор, и теперь здесь наши голоса звучат громко. Мы просто не можем стоять здесь кучкой; рано или поздно нас может засечь чересчур прилежный дежурный по школе. Но все, что нам нужно с Томасом, это читальный зал, и почему-то я не уверен, пойдем ли мы туда.

— Хочешь угробить нас? — спрашивает он, читая мои мысли — или просто старается выглядеть обычным подростком с прикольными идеями.

— Точно. Что насчет тебя, Кармел?

Она пожимает плечами и отдергивает свой джемпер кремового цвета, обтягивающий плечи.

— У меня сейчас алгебра, но кому это нужно? Кроме того, я еще ни разу не пропускала этот урок.

— Класс. Тогда давайте что-нибудь захватим перекусить.

— Коробку суши? — предлагает Томас.

— Пиццу, — Кармел и я выпаливаем одновременно, а он тем временем ухмыляется. На душе у меня легко, когда мы идем по коридору. Меньше чем через минуту мы выйдем из школы и попадем на холодный ноябрьский воздух, и каждому, кто попытается нас остановить, мы покажем средний палец.

А затем кто-то стучит по моему плечу.

— Эй.

Когда я поворачиваюсь, все, что вижу, это летящий кулак — скажем так, когда вас кто-то бьет по носу, у вас появляется ужасно-жуткая боль. Я сгибаюсь пополам и закрываю глаза. На губах ощущается теплая, липкая влага. Мой нос кровоточит.

— Уилл, что ты делаешь? — я слышу, как Кармел кричит на него, к ней присоединяется Томас, а Чейз в это время хрюкает. По коридорам раздаются звуки потасовки.

— Не защищай его, — отвечает он, — Ты не видела новости? Кого-то убили.

Я распахиваю глаза. Уилл таращится на меня через плечо Томаса. В любой момент на меня готов прыгнуть Чейз со светлыми колосовидными волосами и футболкой, обтягивающей его мускулы, но пока он просто отталкивает Томаса, как только его названный лидер знаком головы указывает двигаться вперед.

— Это была не она, — я шмыгаю носом и глотаю кровь. Она соленая и на вкус, как старые монеты. Я вытираю ее тыльной стороной ладони, оставляя на ней ярко-алые разводы.

— Не она? — с сарказмом переспрашивает он. — Разве ты не слыхал о свидетелях? Они сказали, что слышали плач и рычание, издаваемое тем бедолагой. А также голос, вообще не принадлежащий человеку. Они сказали, что тело расчленили на шесть кусков. Вам что-нибудь напоминает подобное?

— Напоминает кое-кого, — огрызаюсь я. — Какого-то сумасшедшего из магазина дешевых товаров.

Но это не так. А воображаемый беззвучный голос человека заставляет мои волосы встать дыбом на затылке.

— Ты такой слепой, — отвечает он. — И в этом твоя проблема. Стала, с тех пор как ты сюда переехал. Майк, а теперь и этот бедный сопляк в парке, — он останавливается, касаясь своего жакета, и достает нож. Он указывает им на меня, обвиняя. — Так выполняй же свою работу!

Он идиот? Он должен выглядеть расстроенным, а не вытаскивать его посреди школы. Его конфискуют, если он не подпишется на еженедельные посещения консультанта-педагога, либо же исключат, а мне потом придется ломиться бог знает куда и вернуть нож назад.

— Отдай его мне, — говорю я. Мой голос звучит странно; нос перестал кровоточить, но сгустки крови все еще ощущаются в нем. Если бы я дышал через него, разговаривал бы нормально, но вместо этого я проглатываю кровь, и все повторяется вновь.

— Почему? — спрашивает Уилл. — Ты же не пользуешься им. Поэтому, может, мне стоит попробовать?

Он направляет нож на Томаса.

— Как думаешь, что произойдет, если я порежу живого человека? Отправит ли он его в тоже место, что и мертвых?

— Отойди от него, — шипит Кармел. Она занимает позицию между Томасом и ножом.

— Кармел, — Томас оттаскивает ее назад.

— Так ты верна ему, да? — спрашивает Уилл и кривит губы так, будто ему никогда в жизни не было так омерзительно как сейчас. — Зато никогда не была верна Майку.

Мне не нравится, как все разворачивается. По правде сказать, не знаю, что случится, если атаме поранит живого человека. Насколько мне известно, такого еще никогда не случалось. Поэтому не хочу даже думать о ране, которую он способен нанести; что он может запросто им провести по лицу Томаса, оставляя за собой черный порез. Мне нужно срочно что-то предпринять, и иногда я начинаю вести себя как законченный мудак.

— Майк был мудаком, — громко говорю я. Мои слова повергают Уилла в шок, на что я и рассчитывал. — Он не заслуживал верности. Ни Кармел, ни твоей.

Теперь он полностью сосредоточен на мне. Под школьными флуоресцентными лампами ярко сияет лезвие. Даже если мне и любопытно, не хочу, чтобы по моей коже проводили ножом. Мне интересно, если я связан с ножом, а моя кровь имеет силу над ним, защитит ли он меня. Я взвешиваю в своей голове вероятности развития событий. Стоит ли наброситься на него? И отобрать его силой?

Но вместо разочарованного взгляда Уилл скалит зубы.

— Знаешь, я собираюсь покончить с ней, — говорит он. — С твоей дорогой маленькой Анной.

Моя дорогая маленькая Анна. Это так заметно? Все это время мой интерес был очевиден для всех, кроме меня самого?

— Она больше не слабая, идиот, — шиплю я. — Волшебный нож или нет, но ты не приблизишься к ней не больше чем на шесть футов.

— Посмотрим, — отвечает он, и у меня щемит в груди, когда я вижу, как мой атаме, атаме моего отца, исчезает во внутреннем кармане его черной куртки. Больше всего на свете я хочу наброситься на него, но, к сожалению, не могу рисковать другими. Томас и Кармел подчеркнуто становятся за моими плечами, готовые удержать меня.

— Не здесь, — говорит Томас. — Не волнуйся, мы вернем его. Выясним, как это можно сделать.

— Нам бы лучше поскорее заняться этой проблемой, — отвечаю я, потому что не знаю, смогу ли я сейчас раскрыться перед ними. Мысль об Анне, укоренившаяся в его голове, подсказывала ему, что она должна умереть. Она могла бы просто позволить Уиллу подобраться к входной двери, чтобы избавить меня от необходимости делать это самому.

* * *

Мы решили отказаться от пиццы. Более того, мы решили также отказаться от оставшихся часов в школе, решив вместо этого отправиться ко мне. С моей помощью Кармел и Томас теперь стали парой нарушителей дисциплины. По дороге я еду с Томасом в его Темпо, пока Кармел следует позади нас.

— Итак, — говорит он, затем останавливается и закусывает губу.

Я жду продолжения разговора, но он начинает ерзать рукавами, которые выглядят слишком длинными и изношенными по краям, по своей серой толстовке с капюшоном.

— Ты знаешь все об Анне, — продолжаю я, чтобы облегчить ему стремление начать разговор первым. — И то, что я чувствую к ней.

Томас кивает.

Я пальцами пробегаю по своим волосам, но они обратно падают мне на глаза.

— Все потому, что я не могу перестать думать о ней? — спрашиваю я. — Или ты действительно слышишь, что твориться в моей голове?

Томас сжимает губы.

— Ни одно из них не верно. Я лишь пытался оставаться в твоей голове с тех пор, как ты попросил меня об этом. Потому что мы… — он останавливается и делается похожим на барана, все жующего и подгоняемого хлыстом.

— Потому что мы друзья, — продолжаю я и протягиваю ему руку. — Можешь сказать это вслух, чувак. Мы — друзья. И, видимо, ты мой лучший друг. Ты и Кармел.

— Да, — отвечает Томас. У обоих из нас одинаковые выражения на лицах: немного смущенные, но зато довольные.

Он прочищает горло.

— Во всяком случае, так и есть. Из-за некой силы, которая вас окружает, я знаю о тебе и об Анне. Из-за странной ауры.

— Ауры?

— Это не просто какая-то мистика. Вероятно, она может воздействовать на большинство людей. Но я вижу ее четче, чем остальные. Сначала я подумал, что похож на тебя со всеми твоими призраками. Вокруг тебя всякий раз появлялось странного рода свечение, когда ты говорил о ней или же когда находился рядом с ее домом. Но теперь я постоянно его вижу.

Я спокойно улыбаюсь. Она все время со мной. Сейчас я чувствую себя дураком, не понимая, как раньше этого не замечал. Эй, но, по крайней мере, у нас будет, что рассказать о любви и смерти, о крови и неустойчивой психике батяни. И, срань Господня, я — несуразная мечта психиатра!

Томас подъезжает к моей дорожке. Кармел появляется через несколько секунд, догоняя нас у входных дверей.

— Бросайте вещи где угодно, — сообщаю я, когда мы входим. Затем кладем наши куртки и швыряем школьные сумки на диван.

Легкие частые звуки маленьких лапок объявляют о прибытии Тибальта, который тут же взбирается на бедро Кармел, чтобы его погладили и приласкали. Томас просто на него смотрит, а Кармел притягивает четвероногого к себе, ухаживая за ним.

Я веду их на кухню, и они садятся за наш округлый дубовый стол. Я ныряю в холодильник.

— Есть замороженные пиццы или колбаса и сыр. Я могу разогреть в микроволновке несколько сэндвичей.

— Разогрей сэндвичи, — дружно соглашаются Кармел и Томас. На минуту все краснеют и улыбаются. Я бормочу себе под нос об ауре, которая начинает светиться, а Томас хватает полотенце со столешницы и бросается им в меня. Через двадцать минут мы жуем довольно-таки отлично разогретые сэндвичи, а их пар, кажется, разгоняет застоявшуюся кровь в моем носе.

— Синяк останется? — спрашиваю я.

Томас всматривается в мои глаза.

— Не, — отвечает он. — Уилл не умеет бить по башке.

— Хорошо, — отвечаю я. — Моя мама ужасно устает, когда меня лечат. В этой поездке она приготовила намного больше целительных заклинаний, чем за последние двенадцать поездок всех вместе взятых.

— Для тебя она отличается от других, не так ли? — спрашивает Кармел между поглощением курицы и поеданием сыра Монтерей Джек.

— Анна действительно загнала тебя в угол.

Я киваю.

— Анна и ты, и Томас. Я никогда не встречал таких, как она. Я никогда не просил мирных жителей позаботиться о моей охоте.

— Думаю, это знак, — говорит Томас с набитым ртом. — Полагаю, это означает, что тебе следует здесь остаться и позволить призракам немного отдохнуть от тебя.

Я глубоко вдыхаю. Думаю, это единственный момент в моей жизни, которому я бы хотел поддаться. Я помню себя младше, перед тем, как убили моего отца, и желал, чтобы хотя бы на некоторое время он бросил свое занятие. Было бы неплохо иметь постоянное местожительство, друзей, а также по субботам играть с ними в бейсбол вместо того, чтобы разговаривать с окультистом по телефону, либо же зарываться носом в старые пыльные книги. Все дети чувствуют, чем занимаются их родители, но не те, у которых родители охотники за привидениями.

Теперь у меня вновь появляется это чувство. Было бы здорово остаться здесь жить. Бывать на этой уютной и хорошенькой кухне. Было бы круто зависать здесь с Томасом, Кармел и Анной. Мы могли бы вместе окончить школу и поступить в колледж. Это выглядело бы почти нормально. Просто я, мои лучшие друзья и моя мертвая девушка.

Сама мысль об этом кажется такой смешной, что я фыркаю.

— Что? — спрашивает Томас.

— Больше некому заниматься этим делом, — отвечаю я. — Даже если Анна больше не убивает, этим займутся другие призраки. Мне нужно поскорее вернуть нож назад. Рано или поздно мне придется снова вернуться к истреблению призраков.

Томас выглядит упавшим духом. Кармел прочищает горло.

— И как же нам его вернуть? — спрашивает она.

— Вероятно, он не в настроении мирным путем его отдать, — грустно отвечает Томас.

— Знаете, мои родители дружат с его, — предлагает Кармел. — Я бы могла попросить их отправиться туда, ну, и сказать, что Уилл украл очень важную фамильную ценность. Это будет не ложью.

— Я не хочу отвечать на уйму вопросов о том, почему моя фамильная ценность — это смертельный нож, — сообщаю я. — Кроме того, не думаю, что родители смогут оказать на него влияние. Мы должны сами украсть его.

— Вломиться и украсть? — спрашивает Томас. — Ты в своем уме?

— Не такой уж он и чокнутый, — пожимает плечами Кармел. — Я достану ключи от его дома. Помните, мои родители дружат с его? У нас есть ключи от наших домов на случай, если кто-нибудь попытается пробраться внутрь или кто-нибудь потеряет ключи или просто проверить его в отсутствие хозяев в городе.

— Оригинальненько, — говорю я и самодовольно улыбаюсь.

— У моих родителей есть половина соседских ключей. Все ужасно жаждут обменяться ими с моими родителями. Но семья Уилла единственная, в которой есть только одна наша копия, — она вновь пожимает плечами.

— Иногда нам даже платят, чтобы поднять задницу всему городу. В основном, это просто раздражает.

Конечно, мы с Томасом понятия не имеем, о чем она говорит. Мы же росли с родителями, которые могли навести порчу. Даже через миллион лет они не обменялись бы с нами ключами.

— Итак, когда приступаем к делу? — интересуется Томас.

— Как Можно Быстрее, — отвечаю я. — Приступим тогда, когда никого не будет дома. Ранним днем. Когда он отправится в школу.

— Но, возможно, он возьмет нож с собой, — говорит Томас.

Кармел достает телефон.

— Я пущу слух о том, что он в школу носит с собой нож, и кто-то в любом случае донесет на него. Он об этом узнает и не решится взять его с собой.

— Или же он решит остаться дома, — говорит Томас.

Я смотрю на него.

— Ты когда-нибудь слышал выражение «Неверующий Фома»?

— Нет, — самодовольно отвечает тот. — Это относится к человеку, которого считают скептиком. А я не такой. Я пессимист.

— Томас, — стонет Кармел, — никогда не думала, что ты такой умник.

Ее пальцы лихорадочно стучат по клавишам телефона. Она уже отправила одно сообщение, а получила в ответ два.

— Хватит, вы двое, — говорю я. — Выступаем завтра с утра. Думаю, мы пропустим первые два урока.

— Ничего, — отвечает Кармел. — Сегодня мы уже и так пропустили таких несколько.

* * *

Утро застало нас с Томасом, съежившимися в Темпо, припаркованным за углом дома Уилла. Мы поглубже натянули капюшоны толстовки на наши бегающие глаза. Мы выглядели почти как те парни, способные на совершение тяжких преступлений.

Уилл живет в одном из богатых, хорошо сохранившихся районов города. Конечно, это так. Его родители дружат с родителями Кармел. Таким вот образом я достал ключ от дома, теперь болтающимся в моем кармане, но, к сожалению, в нем могут находиться много назойливых жен или домработниц, которые в любой момент выглянут в окно и заметят нас.

— Время настало? — спрашивает Томас. — Сколько сейчас?

— Рано еще, — отвечаю я, стараясь выглядеть спокойным, будто я миллион раз такое проделывал. Но это не так. — Кармел еще не позвонила.

На минуту он успокаивается и глубоко вдыхает. Затем он напрягается и крепко хватается за руль.

— Думаю, я видел садовника, — шипит он.

Я тяну его за капюшон.

— Может, и нет. Сад сейчас окрашен в желтый и багряный цвет. Скорее всего, этот человек просто убирал пожухлые листья. В любом случае, мы же не сидим здесь в масках-чулках и перчатках и ничего плохого не делаем.

— Пока еще не делаем.

— Послушай, не нужно быть таким подозрительным.

Нас двое. От начала создания плана и его полного выполнения мы решили, что Кармел будет нашим подстраховщиком. Она пойдет в школу и проследит за Уиллом. По ее словам, его родители уходят на работу задолго до того, как он отправляется в школу. Кармел возражала и обзывала нас сторонниками сексизма, доказывая, что она должна там быть на случай, если что-то пойдет не так, потому что, по крайней мере, у нее будет разумное объяснение заскочить сюда.

Томас не хотел даже слушать. Он был против такого плана, но, наблюдая, как он кусает нижнюю губу и подпрыгивает при малейшем шорохе, понимаю, что лучше бы я взял с собой Кармел. Когда мой телефон начинает вибрировать, он подрывается, словно испуганный кот.

— Это Кармел, — сообщаю я, пока успокаиваю его.

— Его здесь нет, — паническим шепотом выпаливает она.

— Что?

— Никого из них. Чейза тоже.

— Что? — переспрашиваю я снова, хотя и понимаю, о чем она говорит. Томас тянет меня за рукав, словно энергичный ученик начальной школы.

— Они не пошли в школу, — рявкаю я.

Тандер-Бэй, должно быть, проклят. В этом дурацком городе ничего не может быть нормальным. В этой машине слишком много чертовых людей, мешающих мне связно думать: с одной стороны уха я слышу в трубке беспокойство Кармел, а с другой — Томаса, строившего нелепые догадки.

— Что же нам теперь делать? — спрашивают они в один голос.

Анна. Что насчет нее? Мой нож находится у Уилла, и, если он догадался о приманке Кармел, кто знает, что может взбрести ему в голову. Ему хватит ума догадаться и при встрече с ней вытащить двойной крест. Он такой. И, во всяком случае, за последние несколько недель, я слишком расслабился, чтобы упустить данный факт из виду. Прямо сейчас он, должно быть, смеется над нами, представляя, как мы обыскиваем его комнату, пока он вместе со своей свитой в виде блондинистого лакея подходит к дому Анны с ножом в руке.

— Заводи машину, — рычу я и кладу трубку. Нам нужно как можно быстрее добраться до Анны. Насколько мне известно, в итоге может оказаться слишком поздно.

— Куда? — спрашивает Томас, но он уже заводит машину и выворачивает ее из-за угла дома Уилла.

— К Анне.

— Ты же не думаешь… — начинает Томас. — Может, они просто остались дома. Сейчас отдыхают, а затем отправятся в школу.

Он продолжает говорить в том же духе, но я замечаю что-то странное, когда мы проезжаем его дом. Что-то не так со шторами на втором этаже. Они не выглядят так, будто их раздвигают и закрывают каждый день. Окна наглухо зашторены и выглядят неряшливо. Будто они сколочены.

— Стоп, — говорю я. — Останови машину.

— Что происходит? — спрашивает Томас, но мои глаза прикованы к окнам второго этажа. Он там, я просто знаю, и это сводит меня с ума. Хватит с меня этого дерьма. Я собираюсь войти в дом и отобрать свой нож, и лучше Уиллу Розенбергу не стоять на моем пути.

Я выхожу из машины, не останавливаясь. Томас возится позади меня с ремнем безопасности. Я слышу, как он наполовину вываливается с водительской стороны машины, затем раздаются знакомые неуклюжие шаги, нагоняющие меня, и закидывает меня уймой вопросов.

— Что мы делаем? Что ты собираешься предпринять?

— Я верну себе нож, — отвечаю я. Мы подтягиваем свои задницы к дорожке и вскакиваем на крыльцо. Я перехватываю руку Томаса вовремя, так как последний собирался постучать, и вставляю ключ в дверь. Я не в настроении и не хочу больше слышать предупреждения от Уилла. Пусть попробует держаться от меня подальше. Пусть просто попробует, но Томас хватает меня за руку.

— Что? — рявкаю я.

— Воспользуйся хотя бы этим, — говорит он, вытаскивая пару перчаток.

Мне хочется сказать ему, что мы не воры, но лучше согласиться с ним и не спорить. Он надевает себе на руки вторую пару, а я тем временем проворачиваю ключ и открываю дверь.

Когда мы вошли, единственное, что мне понравилось, была тишина, а не звучащие тысячи вопросов Томаса. Мое сердце тихо, но настойчиво стучит в груди. Мышцы напряжены. Это не то чувство, когда я преследую призрака. Здесь я, наоборот, не уверен в своих силах. Я чувствую себя пятигодовалым ребенком, заблудившимся в лабиринте живой изгороди после наступления темноты.

Мне нравится здешний интерьер. Паркетные полы, покрытые толсто-слоенными коврами. Перила, ведущие наверх, похоже, ежедневно обрабатываемые полиролью для дерева с тех самых пор, как их вырезали и установили здесь. На стенах видны произведения искусства, и это не своеобразный современный стиль — ну, знаете, когда один тощий ублюдок, проживающий в Нью-Йорке заявляет другому такому же тощему ублюдку, что он — гений, нарисовавший «действительно крутые красные квадраты». Это же классика: изображения небольших береговых ландшафтов на французский лад, затененные портреты женщин в тонких платьях с кружевами. Я бы подольше хотел здесь остаться и рассмотреть их. Однажды Гидеон послал меня учиться в Лондонскую школу Видео и Аудио искусств.

Вместо этого я шепчу Томасу:

— Давай, вернем нож и уберемся отсюда!

Я поднимаюсь по ступенькам наверх и поворачиваю налево, к комнате, завешенной шторами. Мне приходит в голову, что я могу ошибаться. Что это может быть совсем не та комната. Ею может оказаться кладовка или игровая комната или вообще другая комната, которая постоянно завешена шторами. Больше нет времени об этом размышлять. Я стою напротив закрытой двери. Когда я нажимаю на ручку, она легко поддается, и дверь частично приоткрывается. В комнате слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но я все же различаю кровать и туалетный столик. В комнате пусто. Мы с Томасом, словно профи, проскальзываем внутрь. Чем глубже, тем лучше. Затем я останавливаюсь посреди комнаты. Мои глаза моргают несколько раз, чтобы четче разглядеть все.

— Может, нам следует включить свет, — шепчет Томас.

— Можно, — рассеяно отвечаю я.

Я на этот факт даже не обращаю внимание. Теперь я вижу чуть лучше, и то, что предстает перед моими глазами, мне не нравится.

Ящики комода открыты. Одежда переполнена, вываливаясь через края, будто ее перерывали в спешке. Даже кровать размещена странно. Она стоит у угловой стены. Ее определённо двигали. Поворачиваясь на месте, я замечаю открытую дверцу стенного шкафа и возле него постер, наполовину разорванный.

— Здесь кто-то уже побывал, — говорит Томас, выдыхая.

Я чувствую, как потею, поэтому вытираю лоб тыльной стороной перчатки. Все это не имеет смысла. Кто здесь побывал? Может, у Уилла есть еще враги? Скорее, это всего лишь чертово совпадение, но тогда почему его так много вокруг?

В темноте на стене за постером я кое-что замечаю. Похоже на чьи-то каракули. Я приближаюсь, и мои ноги обо что-то ударяются на полу со знакомым стуком. Прежде чем Томас включает свет, я уже знаю, что это. Когда свет ярко освещает комнату, я пячусь назад, и мы видим, на чем стояли все это время.

Они оба мертвы. Дело в том, что я задел ногой бедро Чейза, — или вернее то, что от него осталось — и то, что я думал сначала об исписанной стене, на самом деле были тонкие брызги крови. Темная, артериальная кровь в виде окольцованных дуг. Томас схватил меня сзади за рубашку и с трудом ловит воздух ртом, пытаясь издать хоть звук. Я мягко высвобождаюсь. Мой мозг хладнокровно отключился. Инстинкт расследования у меня намного сильнее, чем желание просто сбежать.

Тело Уилла находится позади кровати. Он лежит на спине с открытыми глазами. Один глаз красный, и сначала мне кажется, что на нем лопнули все сосуды, но он покраснел пятнами. Внутри комнаты все разрушено. Простыни и одеяла содраны и кучей лежат под рукой Уилла. Он по-прежнему, как мне думается, одет в пижаму: в фланелевые брюки и футболку. Чейз был одет полностью. Я отмечаю себе в голове такие мелочи, как это делает агент в CSI, осматривая их и что-то записывая, чтобы дословно передать тот момент, когда зажегся свет.

Раны. Я вижу на обеих раны: ярко-алые и до сих пор сочащиеся. Большие, рваные полумесяцами на мышцах и костях. Я бы везде их узнал, даже если бы они просто возникли в моем воображении. Они искусаны.

Что-то их ело.

Точно так же, как и моего отца.

— Кас! — кричит Томас, и по его тону я понимаю, что он уже несколько минут пытается до меня докричаться. — Мы должны отсюда выбираться!

Мои ноги приросли к полу, но я никак не реагирую, тогда он обводит руку вокруг моей груди, тщательно удерживает и тащит меня на выход. Я не прихожу в себя, пока не выключается свет, погружая комнату во тьму, затем я встряхиваюсь и принимаюсь бежать.

 

Глава 20

Что же мы делаем?

Вопрос, который ежеминутно повторяет Томас. Кармел уже успела дважды мне позвонить, но я игнорирую ее. Так что же мы делаем? Не имею представления. Я просто тихо сижу на пассажирском сиденье, пока Томас едет неизвестно куда. Ступор — должно быть, так можно описать чувство, в котором мы сейчас находимся. В моей голове не пробегают панические мысли. Я не планирую и даже не оцениваю происходящее, а просто слушаю свои мягкие, ритмично-повторяющиеся слова «это здесь, это здесь».

Краем уха я слушаю Томаса. Он говорит с кем-то по телефону, объясняя, что мы недавно нашли. Должно быть, это Кармел. Скорее всего, она уже махнула на меня рукой, пытаясь не раз дозвониться, поэтому сейчас закидывает вопросами Томаса.

— Я не знаю, — говорит он. — Кажется, он в прострации. Думаю, теперь он потерял его.

У меня вяло дергается лицо, словно выходит новокаин от укола дантиста. Мысли медленно наполняют пустую голову. Уилл и Чейз теперь мертвы. Их убило то, что слопало моего отца. Томас тем временем продолжает ехать непонятно куда.

Мы не обмениваемся мыслями. Этого не нужно. Во всяком случае, теперь я больше не боюсь проделывать подобное. Из трубы вылетает дым, когда он жмет сильнее на газ, и тогда Томас зовет меня и бьет по руке, фактически отворачиваясь от меня.

— Отвези меня к Анне, — сообщаю я.

Он вздыхает с облегчением. Наконец, я хоть что-то произнес вслух. Во всяком случае, я кое-что решил и попросил об этом Томаса.

— Мы думаем сделать это, — я слышу, как он говорит в трубку. — Да. Мы туда сейчас собираемся. Встретимся там. Не заходи туда первой, если нас не будет на месте!

Он неправильно понял. Как мне теперь ему объяснить? Он же не знает, как умер мой отец и не представляет, что это может означать — меня почти нагнали. Он сумел найти меня тогда, когда я практически беззащитен. Я даже представить не могу, как он выглядит, и сейчас могу лишь улыбаться: судьба сыграла со мной злую шутку.

Расстояние преодолевается быстро, как в тумане. Томас вдохновлено болтает. Он подъезжает к дорожке и выбирается из машины. Моя дверца открывается несколькими секундами позже, и он тащит меня за руку.

— Ну, давай же, Кас, — говорит он. Я мрачно на него смотрю.

— Ты готов? — интересуется он. — Что собираешься дальше делать?

Я не знаю, что ему ответить. Успокаиваюсь, шок немного отступает. Я хочу снова трезво мыслить. Может, просто встряхнуть головой, как это делает собака, и вернуться к работе? Под нашими ногами хрустит холодный гравий. Я замечаю, как при выдохе появляется облачко пара. Справа от меня Томас выдыхает намного больше, пребывая в нервном припадке гнева.

— Ты в порядке? — спрашивает он. — Чувак, я никогда такого не видел прежде. Не могу поверить, что она… Что было… — он останавливается и наклоняется вперед.

Он помнит и, если его воспоминания слишком яркие и сильные, думаю, может их также с легкостью и забыть. Я протягиваю руку, чтобы удержать его.

— Может, нам лучше дождаться Кармел? — спрашивает он. А затем оттаскивает меня назад.

Дверь Анны открыта. Она тихо, словно лань, появляется на крыльце. Я смотрю, как колышется ее платье. Она не старается укутаться, хоть ветер и накрывает ее острым слоем льда. Ее оголенные мертвые плечи не могут его ощущать.

— Он у тебя? — спрашивает она. — Ты нашел его?

— У него что? — шепчет Томас. — О чем она говорит?

Я отрицательно качаю головой и поднимаюсь по ступенькам. Затем прохожу мимо нее в дом, и она следует за мной.

— Кас, — говорит она, — что случилось? — ее пальцы легко касаются моей руки.

— Отойди от него, подруга, — выдает Томас. Он практически отталкивает ее и становится между нами. Он смешно крестится пальцами, но я не виню его за это. Он тупит. Точно так же, как и я.

— Томас, — говорю я. — Это была не она.

— Что?

— Она не совершала того преступления.

Я выгляжу спокойно, поэтому он ослабляет свой напор, а я возвращаюсь к нашему разговору.

— И опусти свои пальцы, — добавляю я. — Она не вампир, а если бы была им, не думаю, что твой крест помог бы тебе.

Он опускает руки. Лицо расслабляется.

— Они мертвы, — говорю я Анне.

— Кто? И почему ты не обвиняешь меня снова?

Томас прочищает горло.

— Ну, он не собирается, а вот я как раз-таки наоборот. Где ты была прошлой ночью и сегодня днем?

— Здесь, — отвечает она. — Я всегда здесь.

Снаружи я слышу, как поворачивают шины. Кармел приехала.

— Все было хорошо, пока ты была связана с домом, — парирует Томас.

— Но теперь, когда ты свободна, можешь ходить везде, где тебе вздумается. Почему? Почему ты остаешься в месте, где пробыла в заточении почти пятьдесят лет? — он нервно осматривается по сторонам, хотя в доме тихо. Пока не видно злобных духов. — Я даже сейчас не хочу здесь находиться.

Шаги теперь слышатся на крыльце, и я замечаю Кармел, удерживающую в руках — в полном смысле этого слова — металлическую бейсбольную биту.

— Черт, отойди от них, — она кричит на придыхании.

Она с размаха огибает битой дугу и бьет Анну по лицу. Выглядит это так, словно Терминатор шлепает свинцовой трубой. Сначала Анна выглядит немного удивленной, а затем оскорбленной. Я вижу, как Кармел с усилием проглатывает.

— Все в порядке, — сообщаю я, и бита опускается на дюйм ниже. — Она не совершала того преступления.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Кармел. Ее глаза ярко сияют, а бита дрожит в руках. В ней бурлит адреналин вперемешку со страхом.

— Откуда он может знать что? — вставляет свое замечание Анна. — О чем ты говоришь? Что случилось?

— Уилл и Чейз мертвы, — говорю я.

Анна опускает взгляд, а затем спрашивает:

— Кто такой Чейз?

Кто-нибудь может перестать задавать эти чертовы вопросы? Или, по крайней мере, кто-нибудь на них может ответить?

— Он тот, кто помогал Майку в ту ночь облапошить меня… — останавливаюсь я. — Он находился возле окна.

— О!

Когда я больше не говорю ни слова, Томас все рассказывает Анне. Кармел съеживается над кроваво-красной битой. Томас, словно извиняясь, смотрит на нее, продолжая говорить, а Анна слушает и смотрит на меня.

— Кто мог сделать такое? — рассержено спрашивает Кармел. — Вы чего-нибудь касались там? Кто-нибудь видел вас? — она переводит взгляд с Томаса на меня и обратно.

— Нет. На нас были перчатки, и думаю, пока мы там были, ни к чему не прикасались, — отвечает Томас.

Их голоса звучат немного взволновано. Они фокусируются на практических аспектах, облегчая себе задачу. Я не могу позволить им сделать это и также не понимаю, что здесь происходит, поэтому нужно все выяснить. Я должен обо всем рассказать, по крайней мере, столько, сколько позволю им знать.

— Там было так много крови, — слабо говорит Томас. — Кто мог такое совершить? Почему кто-то…

— Это не кто, а проще сказать что, — отвечаю я.

Я внезапно утомляюсь. Черный покрытый пылью диван смотрится просто потрясающе. Я приземляюсь на него.

— Что значит «что»? — спрашивает Кармел.

— Да. Это существо. Не человек. Такого больше нет. Оно же расчленило парня в парке, — я глотаю. — О следах укусов, вероятно, утаили информацию. Им проще всего скрыть улики. О недавнем происшествии не передавали по радио — вот почему я не знал об этом раньше.

— Следы укусов, — шепчет Томас, и его глаза расширяются. — Это их я видел тогда на парнях? Не может быть. Они были большими, с оторванными кусками кожи.

— Я видел такие раньше, — сообщаю я. — Подождите. Не так. Вообще-то, я никогда их раньше не видел и не знаю, почему спустя десять лет он продолжает совершать такие преступления.

Кармел лениво лязгает кончиком алюминиевой биты по полу, из-под которой вылетает звук похожий на плохо настроенный звонок, проносящийся по пустому дому. Не говоря ни слова, Анна проходит мимо нее, поднимает биту и кладет ее на обивку дивана.

— Извините, — шепчет Анна и отмахивается от Кармел, где последняя скрещивает руки и пожимает плечами.

— Все нормально. Я даже не осознаю, что сделала. И…извини, ну знаешь, за то, что ударила тебя раньше.

— Было не больно, — Анна стоит рядом со мной. — Кассио, ты же знаешь, что это за существо.

— Когда мне было семь лет, мой отец отправился за призраком в Батон-Руж, штат Луизиана, — я опускаю взгляд в пол, рассматривая пальцы ног Анны. — Он больше не вернулся. Существо завладело им.

Анна кладет ладонь на мою руку.

— Он был, как и ты, охотник за призраками.

— Как и все мои предки до этого, — продолжаю я. — Он был как я и даже лучше.

От мысли, что убийца моего отца находится здесь, в этом городе, кружится голова. Все не должно было случиться именно так. Я должен был отправиться после этого за ним. Я должен был быть готовым к любым поворотам судьбы, имея при себе все необходимые средства для того, чтобы выследить его.

— Но оно все же убило его.

— Каким образом? — мягко спрашивает Анна.

— Не знаю, — отвечаю я. Мои руки трясутся. — Раньше я думал, что все случилось из-за того, что его сбили с толку. Или заманили в засаду. В одно время я даже полагал, что мой нож перестал действовать, а через некоторое время вообще перестанет работать нам на благо, когда количество жертв увеличится. Я подумал, что, быть может, именно я тот, кто должен этим заниматься. Он старел, и я готов был заменить его.

— Это не так, — говорит Кармел. — Просто смешно.

— Да, может быть так, а может, и нет. Когда ты семилетний пацан, твой отец мертв, а тело выглядит так, словно его преподнесли на блюдечке с голубой каемочкой уссурийским тиграм, понимаешь, что еще так много в мире смешного дерьма.

— Его съели? — спрашивает Томас.

— Да. Именно так. Я слышал, как копы описывали его смерть. Тело с большими вырванными кусками мяса, точно таких же, как у Чейза и Уилла.

— Необязательно предполагать, что это и одно тоже, — рассуждает Кармел. — Это своего рода просто большое совпадение, не правда ли? Спустя десять лет?

Я не отвечаю. Не могу не согласиться с этим доводом.

— Так, может быть, это что-то другое? — предполагает Томас.

— Нет. Это не так. Это именно оно. Я просто знаю.

— Кас, — говорит он. — Откуда ты знаешь?

Я смотрю на него из-под ресниц.

— Эй. Я, может быть, и не колдун, но левак я получаю вместе с льготами и привилегиями. Я просто знаю, хорошо? И, по моему опыту, не бывает полных шлюпок призраков, питающихся плотью.

— Анна, — мягко обращается Томас. — Ты никогда не ела плоть?

Она трясет головой.

— Нет.

— Кроме того, — добавляю я, — я собираюсь вернуться и покончить с ним. Я всегда намеревался сделать это, но в этот раз на самом деле покончу с ним.

Я смотрю на Анну.

— Я имею в виду, думаю, что смогу. Как только я закончу дело в этом доме. Может, оно знает о моих планах.

— Оно пришло за тобой, — рассеянно говорит Анна.

Я тру глаза, размышляя. Я истощен. Серьезно, даже через губу не переплюну. Но данный факт не имеет никакого смысла, потому что я спал вчера, словно булыжник, наверное, впервые за целую неделю.

И тогда что-то щелкает.

— Кошмары, — сообщаю я. — Они стали намного хуже с тех пор, как я переехал сюда.

— Какие кошмары? — спрашивает Томас.

— Я думал, что это были обычные сны. Снился кто-то, склоняющийся надо мной, но все это время, оказывается, я получал предзнаменование.

— В каком смысле? — спрашивает Кармел.

— Оно представало передо мной в виде проводника в загробный мир или что-то в этом роде. Я видел пророческие сны. Предсказывающие. Предупреждающие.

Мой сиплый голос раздается эхом и пропускается, словно через циркулярную пилу. Я помню тот акцент, почти Каджунский, почти карибский.

— Там был этот запах, — говорю я, морща нос. — Что-то схожее со сладким дымом.

— Кас, — говорит Анна. Ее голос выглядит встревоженным. — Я почувствовала запах дыма, когда меня порезали атаме. Ты сказал мне тогда, что, возможно, он напоминал мне табак Элиаса. Но что, если это все не так?

— Нет, — отвечаю я, но как только отрицаю, вспоминаю свои кошмары.

«Ты потерял атаме», так сказало существо. «Ты потерял его», голос его звучал, словно лезвие бритвы, а от дыхания несло, будто от гниющих растений.

Я чувствую, как разрастается страх, мурашки бегут по спине и переходят на холодные пальцы. Мои мозги осторожно пытаются установить связь, дендрит нуждается в другом дендрите. Существо, убившее моего отца, было вудуистом. Я всегда об этом знал. А что такое Вуду в сущности?

Там что-то есть, некие знания скрыты для нас, и оно связано с тем, о чем мне рассказывал раньше Морфан.

Кармел поднимает руку, словно школьница.

— Голос разума, — говорит она. — Что бы это ни было, связано оно с ножом или нет, или с Касом, или с его отцом, во всяком случае, оно убило двух людей, а большинство других вообще сожрало. Так что же нам теперь делать?

В комнате наступает тишина. Я бесполезен без своего ножа. Насколько я знаю, существо могло забрать атаме у Уилла, а я тем временем бездумно втягиваю Кармел и Томаса в огромные неприятности.

— У меня нет ножа, — бормочу я.

— Не начинай все сначала, — говорит Анна. Она резко отходит от меня.

— Артур без Экскалибура все еще остается Артуром.

— Да, — провозглашает Кармел. — Может, у нас и нет атаме, но, если я не ошибаюсь, у нас есть она, — Кармел указывает головой на Анну. — и это что-то да значит. Уилл и Чейз мертвы. Поэтому мы знаем, что дальше делать, потому что можем оказаться следующими по списку. Так что, давайте, займем долбанную круговую оборону и начнем действовать!

* * *

Через пятнадцать минут мы все сидим в Темпо. Все четверо — Томас и я на передних сиденьях, Кармел и Анна — на задних. Причина, по которой мы не сели в более просторную, надежную и менее заметную Ауди Кармел, находящуюся позади нас, состоит в том, что нам нужно было сформировать план за каких-то пятнадцать минут. Кроме того, что можно придумать, когда мы действительно не знаем, что же произошло на самом деле. Я имею в виду, что мы только догадываемся, — по моей интуиции — но как мы разработаем план, если не знаем, что это за существо, как оно выглядит и чего на самом деле хочет? Поэтому, вместо того, чтобы беспокоится о том, чего мы не знаем, решили заняться полезным делом. А именно: найти мой атаме. Мы выследим его с помощью волшебства, Томас уверяет, что сможет помочь нам с этим и с поддержкой Морфана.

Анна настояла на том, чтобы отправиться вместе с нами, при этом все время называя меня Королем Артуром, поэтому, думаю, она догадывается, насколько я сейчас беззащитен. Я не знаю, насколько она осведомлена о легендах, но Артура убил призрак из прошлого, которого он раньше не видел. Не совсем точное сравнение. Перед тем, как покинуть дом, мы кратко обсудили и придумали себе алиби на случай, если полиция обнаружит Уилла и Чейза, но затем мы от этой идеи быстро отказались. Ведь действительно, если тебя в ближайшие дни собираются сожрать, то кто тогда, черт возьми, позаботится об алиби?

В мышцах появляется непонятное пружинящее ощущение. Несмотря на случившееся — смерть Майка, наблюдение за душегубством Анны, убийство Уилла и Чейза и осознание того, что убийца моего отца находится здесь и, возможно, пытается убить меня — я чувствую себя сносно. Это все бессмысленно, я знаю. В моей голове все смешалось, но я все еще чувствую себя терпимо. С Кармел, Томасом и Анной я почти чувствую себя в безопасности.

Когда мы добираемся до магазина, мне приходит в голову, что я должен рассказать все своей матери. Если это существо действительно убило моего отца, она должна об этом знать.

— Подождите, — сообщаю я после того, как все выбрались из машины. — Мне нужно поговорить с матерью.

— Почему ты просто не возьмешь ее с собой, — говорит Томас, передавая мне ключи. — Она бы смогла нам помочь. Мы же не можем начинать задуманное без тебя.

— Спасибо, — отвечаю я и сажусь на водительское сиденье. — Я вернусь, как только смогу.

Анна перекидывает бледную ногу на переднее сиденье и занимает место.

— Я еду с тобой.

Я собираюсь возразить. Вовлечь в это свою компанию. Но я просто сдаю назад и трогаюсь. Анна молча наблюдает за проносившимися мимо нас деревьями и постройками. Полагаю, ей интересна смена обстановки, но все, чего я хочу на данный момент, чтобы она сказала хоть что-нибудь.

— Тогда в доме Кармел навредила тебе? — спрашиваю я, чтобы развеять тишину, затянувшуюся между нами.

Она улыбается.

— Не будь глупым.

— С тобой действительно все было в порядке?

Ее лицо неподвижно, словно она о чем-то размышляет. Анна всегда выглядит слишком спокойной, но у меня такое чувство, что ее разум точно безжалостная акула, вертящаяся и плавающая, и все, что я когда-либо видел, так это мелькание ее спинного плавника.

— Они продолжают присматривать за мной, — осторожно сообщает она.

— Но они еще слишком слабы. Кроме этого, я просто жду.

— Ждешь чего? — спрашиваю я.

Не судите меня строго. Иногда валять дурака — это все, на что я способен. К сожалению, Анна не гонится за объяснениями. Поэтому мы сидим, я веду машину, а на кончике моего языка вертятся слова «я не хочу так себя вести». Моя жизнь очень странная, а она заполняет ее, даже не осознавая.

Вместо этого я говорю:

— У тебя нет выбора.

— Не имеет значения.

— Как это не имеет?

— Не знаю, но не имеет, — отвечает она. Краем глаза я ловлю ее улыбку.

— Я хочу, чтобы оно не причинило тебе вреда, — сообщает она.

— Правда?

— Конечно. Поверь мне, Кассио. Я никогда не хотела, чтобы так все трагически закончилось.

Мой дом появляется из-за холма. К моему облегчению, мамина машина припаркована возле дома. Я мог бы продолжать этот разговор. Я мог бы нанести ей словесный удар, и мы бы поспорили, но я этого не желаю. Я хочу пропустить слова мимо ушей и сфокусироваться на имеющейся проблеме. Возможно, я никогда не буду иметь с этим дело. А может, что-то и изменится.

Я подъезжаю к дорожке, и мы выходим с машины, но как только поднимаемся по ступенькам, Анна начинает втягивать носом. Она щурится, словно болит голова.

— О, — говорю я. — Правильно. Извини меня. Я забыл о заклинании, — я слабо пожимаю плечами.

— Знаешь, здесь развешено несколько трав и песнопений, поэтому через дверь мертвый точно не пройдет. Так безопасней.

Анна скрещивает руки и прислоняется к перилам.

— Я понимаю, — отвечает она. — Иди к своей матери.

Внутри я слышу, как она напевает незнакомую мне песенку и, скорее всего, собственного творения. Я вижу, как она проходит мимо арки на кухню, ее носки сползли на твердую древесину, а галстук от свитера валяется на полу. Я подхожу и поднимаю его.

— Эй! — говорит она с рассерженным взглядом. — Разве ты не должен быть в школе?

— Ты счастлива, что это я, а не Тибальт, — отвечаю я. — Или этот свитер тоже пойдет на клочки?

Она словно обижается на меня и обвязывает его вокруг своей талии, где ему и место. На кухне пахнет цветами и хурмой. В воздухе витает сильный морозный запах. Она готовит новую партию освещенной смеси из сухих цветочных лепестков, как готовила ее каждые предыдущие годы. На сайте она является одним из крупнейших продавцов. Я оттягиваю разговор.

— Итак? — спрашивает она. — Ты собираешься мне ответить, почему не в школе?

Я глубоко вдыхаю.

— Случилось кое-что ужасное.

— Что? — по ее тону я понимаю, что она устала, словно уже наполовину готова услышать плохие новости. Вероятно, она всегда ожидала их, зная, чем я собственно занимаюсь.

— Ну же?

Не знаю, как ей рассказать об этом. Она может принять слишком близко к сердцу. Но есть ли в этой ситуации проблема? Теперь я смотрю в очень обеспокоенное и взволнованное лицо мамы.

— Тесей Кассио Лоувуд, тебе бы лучше раскрыть свой секрет.

— Мам, — говорю я. — Главное не паникуй.

— Не паниковать? — теперь ее руки перемещаются на бедра. — Что происходит?

В воздухе я ощущаю странные вибрации.

Продолжая смотреть на меня, она идет на кухню и включает телевизор.

— Мам, — бурчу я, но уже слишком поздно. Когда я добираюсь до телевизора и становлюсь возле нее, вижу вспышки мигалок полиции, а в углу ящика — фото Уилла и Чейза. Итак, с историей покончено. Полицейские и журналисты затопили лужайку, словно муравьи на корке сэндвича, готовые прогрызть и вынести его для дальнейшего поглощения.

— Что это? — она прикладывает руку ко рту. — О, Кас, ты знал этих мальчиков? О, как ужасно. Из-за этого ты не в школе? Ее закрыли на один день?

Она слишком усердно старалась не смотреть мне в лицо. Она задает обычные вопросы, хотя и знает истинную причину. Она не может даже сама себя надуть. Несколькими секундами позже мама выключает телевизор и медленно кивает головой, пытаясь переварить информацию.

— Расскажи, что случилось.

— Я не знаю как.

— Попытайся.

И я сделал, как она просила. Я рассказал ей все в подробностях, как только мог. Кроме ран от укусов. С затаившим дыханием она слушала мою историю.

— Ты считаешь, это оно? — спрашивает она. — То, которое…

— Я знаю, что это оно. Я чувствую.

— Но ты не знаешь наверняка.

— Мам. Я просто знаю, — я пытаюсь аккуратно намекнуть ей об этом.

Ее губы так плотно сжаты, что их почти не видно. Думаю, она может заплакать или что-то в этом роде.

— Ты был в том доме? Где атаме?

— Не знаю. Просто успокойся. Нам нужна твоя помощь.

Она не отвечает. Одной рукой она прикасается ко лбу, а второй — к бедру. Она смотрит в никуда. От горя на ее лбу появляется глубокая морщина.

— Помощь, — мягко говорит она, а в следующий раз произносит чуть громче. — Помощь.

Должно быть, у нее сейчас что-то наподобие перезагрузки комы.

— Хорошо, — тихо сообщаю я. — Просто оставайся здесь. Мам, я позабочусь об этом. Обещаю.

Анна ждет меня снаружи, и кто знает, что сейчас происходит с обратной стороны магазина. Выглядит так, словно у меня в распоряжении уйма часов, но я не могу выйти отсюда не более чем на двадцать минут.

— Пакуй вещи.

— Что?

— Ты слышал меня. Пакуй вещи. Немедленно. Мы уезжаем.

Она толкает меня на ходу и летит вверх по лестнице, по-видимому, чтобы начать упаковывать вещи. Я следую за ней со стоном. Нет сейчас для этого времени. Она старается успокоиться, замерев на месте. Моя мать могла бы упаковать меня вместе с моим багажом, разлаживая по коробкам, затем загрузить их в У-хол. Но я не уеду, пока призрак не исчезнет навсегда.

— Мам, — говорю я, когда она поддевает свитер в моей комнате. — Ты можешь перестать злиться? Я никуда не поеду.

Я останавливаюсь. Ее торопливость не имеет себе равных. Все мои носки она выложила из ящичка комода и ровненько сложила на туалетном столике. Даже полоски на каждом из них выглядят одинаково.

— Мы уезжаем, — сообщает она, без замирания сердца обшаривая мою комнату. — Если придется, я достучусь до твоего сознания и силой вытащу из этого дома, но мы уедем.

— Мам, сбавь обороты.

— Не говори мне, чтобы я успокоилась, — она контролирует себя, чтобы не сорваться на крик, который в любую минуту может вырваться прямо из глубины ее напряженного живота. Она останавливается с замершими руками в наполовину пустом ящичке.

— Оно убило моего мужа.

— Мам.

— Оно не доберется до тебя, будь уверен, — в воздухе опять начинают летать ее руки, перебирающие носки и боксерки. Надеюсь, она не достигнет так скоро ящичка с моим нижним бельем.

— Я должен его остановить.

— Пусть кто-нибудь другой сделает это вместо тебя, — рявкает она. — Нужно было сразу тебе об этом сказать; нужно было сразу вбить тебе в голову, что это не твоя обязанность, право по рождению или что-нибудь в таком духе после смерти твоего отца. Другие люди могут этим заняться.

— Не все, — отвечаю я. Этот разговор сводит меня с ума. Я знаю, что она не хочет этого делать, но мне кажется, что она тем самым бесчестит моего отца.

— И не в этот раз.

— Ты не должен этого делать.

— Я принял решение, — говорю я.

Я проиграл бой тем, что понизил голос.

— Если мы уедем, оно последует за нами и, если я его не уничтожу, продолжит пожирать людей. Разве ты не понимаешь?

Наконец, я рассказываю ей о том, что на протяжении много лет держал в секрете:

— Это то, чего я ждал. Ради чего тренировался. Я изучал этого призрака с тех пор, как обнаружил в Батон-Руж крест Вуду.

Она закрывает задвижку ящичка. Ее щеки покраснели, а глаза блестят от слез. Кажется, она сейчас готова просто задушить меня.

— То существо убило его, — говорит она. — И оно может сделать с тобой подобное.

— Спасибо, — я поднимаю руки. — Спасибо за твое доверие.

— Кас…

— Подожди. Замолчи, — не часто я говорю своей матери захлопнуться. На самом деле, я не знаю, было ли такое вообще раньше. Но так нужно. Так как что-то нелогичное происходит в моей комнате. Здесь находится то, чего не должно быть в принципе. Она следит за моим взглядом, и я хочу видеть ее реакцию, потому что не желаю быть единственным, кто это заметит.

Моя кровать находится в том состоянии, в котором я ее и оставил. Одеяло скомкано и наполовину спущено на пол. На подушке все еще виден след от моей головы. А из-под нее торчит рукоятка ручной резки атаме моего отца.

Он не мог здесь оказаться. Такого не может быть. Он должен был находиться в милях отсюда, спрятанный в стенном шкафу Уилла или в руках призрака, убившего моего отца. Но я подхожу к кровати, вытаскиваю его, и знакомая древесина плавно скользнула в мои ладони. Соединение установлено.

— Мам, — шепчу я, смотря вниз на нож. — Мы должны убираться отсюда.

Она просто стоит и моргает, как вкопанная, когда я слышу раздавшийся по тихому дому нечеткий скрип, источник которого не могу определить.

— Кас, — она глубоко дышит. — Это дверь на чердаке.

Дверь на чердаке. От звуков и фраз в моей голове начинает зудеть. Я вспомнил, как она рассказывала о енотах и о том, что Тибальт стал буквально прыгать на меня с тех пор, как мы сюда переехали.

В доме стоит мрачная тишина, а затем звук увеличивается, поэтому, когда я слышу отчетливое царапанье, уже знаю, что оно идет от лестницы чердака, которая медленно опускается на пол в прихожей.

 

Глава 21

Я бы хотел сейчас уйти. Я бы очень этого хотел. От этого звука у меня на затылке волосы встают дыбом, а зубы стучат, даже если их несильно сжимаю. Колеблясь между битвой и бегством, я бы выбрал сейчас нырнуть в окно с ножом в руках или без. Но вместо этого я поворачиваюсь и подхожу ближе к матери, останавливаясь между ней и открытой дверью.

По лестнице раздались шаги, и я понял, что мое сердце никогда не стучало так сильно. Ноздрями я улавливаю запах сладкого дыма. «Не сдавать свои позиции», это все, о чем я в этот момент могу думать. После того, как все закончится, меня, вероятней всего, стошнит. При условии, конечно же, что я останусь в живых.

Ритмичное движение шагов и звук того, что спускается к нам по лестнице, заставляет нас с мамой чуть ли не описаться от страха. Оно не должно застать нас в этой спальне. Как бы я хотел, чтобы это оказалось неправдой, но все на самом деле не так. Я должен пробраться в прихожую и достигнуть лестницы прежде, чем оно заблокирует нам выход. Я хватаю ее за руку. Она яростно трясет головой, но я продолжаю ее тянуть, постепенно приближаясь к двери с вытянутой вперед рукой атаме, словно факел.

Анна. Анна, зайди сюда, приди и спаси наше положение…как же это глупо все. Она сейчас слоняется по чертовой веранде, и что было бы, если бы я умер здесь, разорванный на куски и пожеванный, словно резиновая свиная отбивная, несмотря на неё, стоящую снаружи.

Хорошо. Еще два глубоких вдоха, и мы окажемся в коридоре. Ну, может быть, понадобится три. Когда я двигаюсь дальше, четко вижу лестницу чердака, а также то, что спускается по ней. Я не хочу на него смотреть. А также на всех тех призраков и мою подготовку; на свою интуицию и возможность видеть через окно. Но все же теперь я смотрю на убийцу моего отца. Меня должна переполнять ярость, ведь я должен преследовать его, но вместо этого ощущаю ужас, сковавший мои конечности.

Он стоит спиной ко мне, а чердак теперь находится достаточно далеко, к востоку от лестницы, чтобы мы могли первыми проскользнуть мимо него, поэтому продолжаем тихонечко двигаться. И до тех пор, пока он не развернется и не поймет, что слишком поздно. Почему в голову лезут подобные мысли? Кроме того, кажется, он не склонен к таким поступкам. Пока мы тихо скользим к лестнице, он опускается на пол и немного останавливается, чтобы неуверенным толчком поднять лестницу назад.

На верхней части лестницы я останавливаюсь, наклоняя маму первой, чтобы спустить ее вниз. Кажется, фигура в прихожей не заметила нас. Стоя спиной к нам, он просто качается взад и вперед, будто слушает какую-то мертвую музыку.

На нем одет темный, приталенный жакет, больше похожий на пиджак. Не могу точно сказать, какого он цвета, то ли пыльно-черного, толи темно-зеленого. На голове я вижу пучок витых и спутанных дредов, некоторые пряди наполовину сгнившие, а остальные — выпавшие. Я не вижу его лица, но кожа на руках выглядит серой и потрескавшейся. Между пальцами он крутит что-то наподобие большой черной змеи.

Я нежно толкаю мать в спину, чтобы она спустилась с лестницы. Если она сможет добраться до Анны, будет в безопасности. Внезапно у меня зарождается некий оттенок храбрости, навевая воспоминания о прошлом Касе.

Затем я понимаю, в каком нахожусь дерьме, потому что он поворачивается и смотрит на меня. Нет, не так. Я перефразирую свою мысль. Сказать по правде, не могу с уверенностью определить, куда он точно смотрит. Потому что никто не может быть совершенно уверенным, что при рассмотрении его глаз они будут наглухо зашиты.

Они закрыты и сшиты. Здесь не может быть ошибки. Черно-струнные веки пересекают большие крестообразные стежки. А вот теперь не может быть сомнений, что он смотрит именно на меня. Моя мама говорит за нас двоих, когда неожиданно вскрикивает:

— Ох!

— Добро пожаловать! — говорит он похожим голосом из моих ночных кошмаров, словно грызя пораженные ржавчиной ногти.

— Не знаю, за что благодарить тебя, — шиплю я, а он поднимает голову. Не спрашивайте, откуда мне известно, но я просто знаю, что сейчас он смотрит на мой нож. Затем он бесстрашно направляется к нам.

— Может, тогда мне следует поблагодарить тебя, — отвечает он. По акценту сложно понять: «благодарность» звучит как «потерпевший поражение», а «тогда» слышится как «логово».

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. — Как ты сюда попал? Как прошел через дверь?

— Я находился здесь все это время, — отвечает он.

Он скалит ярко-белые зубы. Рот у него такой же, как и у всех мужчин. Тогда как он мог оставлять на ранах такие следы?

Он улыбается с приподнятым подбородком и неуклюже перемещается, как это присуще настоящим призракам, словно их конечности деревенеют, а сухожилья выгнивают. Вы даже не подумаете, что это призраки, пока они не начнут двигаться, и тогда вы по-настоящему осознаете это. Поэтому такое их поведение меня не вводит в заблуждение.

— Это невозможно, — говорю я. — Заклинание никогда бы не смогло выпустить тебя.

Оказывается, что все это время я спал вместе с убийцей моего отца в одном доме. Это означает, что он обитал на этаж выше меня, наблюдая и слушая меня.

— Заклинание становится бесполезным, если мертвый уже внутри, — отвечает он. — Я прихожу и ухожу, когда мне вздумается, и возвращаю назад вещи, которые теряют глупые мальчики. С тех пор я обитаю на чердаке, поедая кошек.

«Обитаю на чердаке, поедая кошек». Я присматриваюсь к черной змее у него в руках. Это хвост Тибальта.

— Ты, сучара, сожрал моего кота! — кричу я, и спасибо Тибальту за последнюю услугу, подаренную мне в качестве прилива адреналина от злости. Тишина вдруг наполнилась стучащим звуком. Анна услышала мой крик и теперь стучит в дверь, интересуясь, все ли у меня в порядке. Голова призрака вертится вокруг своей оси, словно змея, в неестественном, будоражащем движении.

Мама не знает, что происходит. Она не знает, что Анна ждет меня снаружи, поэтому цепляется за меня, не вполне уверенная, чего же собственно ей бояться в первую очередь.

— Кас, что это? — интересуется она. — Как же нам выбраться?

— Не беспокойся, мам, — отвечаю я. — Не нужно бояться.

— Девушка, которую мы все так ждем, находится прямо снаружи дома, — говорит он и шаркает вперед.

Мы с мамой делаем шаг назад. Я обхватываю рукой перила. Мерцающий атаме я подношу на уровне своих глаз.

— Держись от нее подальше.

— Она та, из-за кого мы все сюда пришли, — при движении он издает мягкое полое шуршание, словно его тело это иллюзия, не включающая осязаемой одежды.

— Мы не просто так приехали сюда, — шиплю я. — Я пришел, чтобы убить призрака, и собираюсь воспользоваться этим шансом.

Я делаю выпад вперед, чувствуя, как лезвие рассекает воздух, а его серебряный конец задевает пуговицы жакета.

— Кас, не надо! — кричит мама, пытаясь оттянуть меня за руку. Она хочет сбить мне весь настрой. Как она думает, чем я занимался все это время? Установкой сложных ловушек с использованием пружин, фанеры и колесиков для мыши? Сейчас есть только мы: один на один. Это все, что я знаю.

Тем временем Анна стала сильнее стучать в двери. Скорее всего, у нее разболелась голова от того, что находится так близко к ней.

— Это из-за того, что ты здесь, мальчик, — шипит он и колеблется. Он выглядит равнодушным; он прослушал, что я сказал. Но все же не думаю, что он пропустил все из-за полных наглухо сшитых глаз. Он просто играет со мной. Доказательством является его смех.

— Мне интересно, как ты покинешь это место, — продолжаю я. — Ты ссохнешься, либо же растаешь?

— Меня не постигнет эта участь, — отвечает он, все еще улыбаясь.

— А что будет, если я отрежу тебе руки? — спрашиваю я, когда подпрыгиваю вверх по лестнице, затем отвожу нож и очеркиваю им четкую дугу.

— Он также убьет и тебя.

Он бьет меня в грудь, и мы с мамой падаем с высоты лестницы, съезжая задницами по ступенькам. Больно. Немного. По крайней мере, он больше не улыбается. На самом деле, думаю, мне удалось его разозлить. Я помогаю маме встать.

— С тобой все в порядке? Ничего не сломала себе? — допытываюсь я.

Она качает головой.

— Идем к двери.

Пока она несется прочь, я встаю. Тем временем он спускается вниз по ступенькам без какого-либо признака древней призрачной плотности, обычно свойственной всем духам. Сейчас он выглядит таким же гибким, как и любой другой человек.

— Знаешь, я могу превратить тебя в пар, — сообщаю я, потому что никогда не умел держать свой чертов рот на замке. — Но лично я надеюсь, что ты разлетишься на куски.

Он глубоко вдыхает. А затем еще раз. И еще, тем самым не позволяя себе выдохнуть. Его грудь надувается, словно воздушный шар, растягивая еще больше грудную клетку. Я слышу, как сухожилие вот-вот лопнет. Затем, не понимая, что собственно происходит, как его руки тянутся прямо к моему лицу. Все произошло так быстро, что я едва ли успел заметить. Он схватил меня за воротник, а нож прижал к стене. Я со всей силы бью его по шее и плечам, но для него я всего лишь котенок, играющий с ниткой.

Затем он выдыхает, выпуская воздух через толстые губы, сладкий дым, окутывающий мои глаза и ноздри так крепко и приторно, что у меня подкашиваются коленки. Откуда-то сзади я чувствую руку матери. Она выкрикивает мое имя и тянет подальше от него.

— Ты отдашь ее мне, мой сынок, либо же умрешь, — и он отпускает меня в объятия матери. — В твоем теле будет гнить скверна, а разум вытекать через уши.

Я не двигаюсь. Не говорю. Лишь дышу, не более того, и ощущаю себя не здесь, а где-то очень далеко. Я стою в оцепенении. Немного сбитый с толку. Я слышу визг матери, и, как она склоняется надо мной, пока, наконец, Анна не вырывает дверь с петель.

— Почему ты не взял меня с собой? — я слышу ее голос.

Анна, моя сильная и устрашающая Анна. Я хочу предупредить ее об опасности, что это существо с гниющими рукавами может обмануть ее, но не в состоянии этого сделать. Так что теперь мы с мамой съеживаемся между двумя одинаково шипящими, самыми сильными духами, что мы когда-либо видели прежде.

— Переступи порог, красотка, — говорит он.

— Лучше ты, — отвечает она.

Она напряженно борется с барьерным заклинанием; ее голова, должно быть, раскалывается, как и моя. Ее черная кровь тонким ручейком бежит с носа и окрашивает губы.

— Возьми нож и выходи, трус, — кричит Анна. — Выходи и сними с меня эту цепь!

Он закипает в ярости. Теперь он смотрит на нее со скалящими зубами.

— Либо же твоя кровь окажется на моем лезвии, либо же к утру мальчик присоединится к нам.

Я хочу ухватиться за нож. Только не чувствую свою руку. Анна выкрикивает что-то еще, но я уже не слышу ее. Мне кажется, что мои уши набиты ватой. Я действительно больше ничего не слышу.

 

Глава 22

Мне казалось, что я очень долго находился под водой. Я сдуру исчерпал весь свой кислород и, даже если знаю, что поверхность находится в каких-то двух прыжках отсюда, едва ли могу прорваться к ней сквозь удушающую панику. Перед глазами все расплывается, когда я их открываю и делаю первый вдох. Не помню, задыхался ли я прежде. Чувствовалось, будто это все еще я.

Первое, что я вижу после пробуждения, лицо Морфана слишком близко, прикованное ко мне взглядом. Я инстинктивно пытаюсь вжаться в то, на чем лежу, дабы его борода с запахом мха находилась от меня на безопасном расстоянии. Он шевелит ртом, не издавая ни звука. В комнате царит полная тишина, не слышно ни шума, ни какого-либо другого звона. Мои уши еще не пришли в норму.

Слава Богу, Морфан отстранился от меня и теперь разговаривает с мамой. А затем Анна, внезапно попадая в поле моего зрения, опускается на пол рядом со мной. Я пытаюсь повернуть головой в ее сторону. В полном молчании она прикладывает пальцы к моему лбу. Вздох облегчения слетает с ее губ.

Странным образом ко мне сразу возвращается слух. Сначала мне слышатся приглушенные звуки, но затем, когда они становятся чуть четче, я не понимаю их сути. Думаю, мой мозг представил себе, что он разорван на части и теперь медленно выпускает свои щупальца, цепляясь за нервные окончания, и пробивается через изъяны синапса, радуясь от того, что он все еще способен работать.

— Что происходит? — спрашиваю я, мой мозг-щупальце наконец-то нашел путь к моему языку.

— Иисусе, чувак, я думал тебя поджарили, — восклицает Томас, появляясь из стороны, как я теперь вижу, того же антикварного дивана, на который меня положили в первый раз в ту ночь в доме Анны, когда ударили по башке. Я нахожусь сейчас в магазине Морфана.

— Когда тебя принесли… — начинает Томас, но не оканчивает рассказ, я же знаю, что он имеет в виду. Я кладу руку на его плечо и сжимаю.

— Со мной все в порядке, — отвечаю я и с небольшим усердием немного приподнимаюсь. — Я попадал и в худшие передряги.

Находясь на другом конце комнаты, стоя к нам спиной и показывая, будто у него есть более интересные дела, Морфан неожиданно смеется.

— Не в этом случае, — он поворачивается. Его проволочные очки сползли к кончику носа. — Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Тебя заколдовали.

Томас, Кармел и я ведем себя так, как и любой другой человек на нашем месте, услышав подобное: мы переглядываемся друг с другом, а затем хором спрашиваем «А»?

— Заколдовали, мальчик, — рявкает он. — Все дело в вест-индийской магии Вуду. Тебе просто повезло, что я провел целых шесть лет на острове Ангилья вместе с Юлианом Баптистом. Он был настоящим чародеем.

Я разминаю конечности и сажусь прямо. За исключением небольшой боли сзади, в спине, и головокружения я чувствую себя вполне сносно.

— Меня заколдовал чародей? Разве это не то, что рассказывал Смурф, как они смурфили банк?

— Только без шуток, Кассио.

А вот моя мама. Она ужасно выглядит. Скорее всего, плакала. Ненавижу то существо.

— Я до сих пор не могу понять, как он к нам пробрался в дом, — говорит она. — Мы были всегда осторожными. Барьерное заклинание всегда работало. Оно же откликнулось на вторжение Анны.

— Это было сильное заклинание, миссис Лоувуд, — мягко отвечает Анна. — Я бы никогда не сумела переступить порог вашего дома. Сколь сильным не было мое желание, — когда она проговаривает последнюю часть, ее радужка глаз становится темнее на три оттенка.

— Что произошло? Что случилось после того, как я потерял сознание? — сейчас мне было интересно. Я вздохнул с облегчением от того что не мертвый.

— Я говорила ему выйти и встретится со мной лицом к лицу, но он не захотел. Он просто растягивал губы в ужасной улыбке, а затем внезапно ушел, ничего не оставив после себя, кроме дыма, — Анна поворачивается к Морфану. — Что оно такое?

— Он был колдуном. Кем он стал теперь, понятия не имею. Он с легкостью преодолевает любые препятствия. Теперь он стал только сильней.

— Какая конкретно магия? — спрашивает Кармел. — Я единственная, кто не знает об этом?

— Здесь уместно использовать другое слово, принадлежащее Вуду, — отвечаю я, и Морфан хлопает рукой по деревянному углу счетчика.

— Если вы так думаете, считайте, что уже мертвы.

— О чем ты? — спрашиваю я. Пошатываясь, я тянусь к пальцам ног, когда Анна берет меня за руку. Разговор не получится, если буду лежать.

— Магия это Вуду, — объясняет он. — Но Вуду далеко не магия. Вуду считается не более чем афро-американским колдовством. Ею занимаются по всем правилам, как и обычные люди, когда практикуют колдовство. У магии же нет правил. Вуду располагает уровнями мощности каналов. Магия — это сила. Чародей не раскидывается энергией налево и направо, а просто впитывает ее в себя, накапливая. Поэтому он становится источником питания.

— Но черный крест — я нашел черный крест, как у Папы Легба.

Морфан машет рукой.

— Вероятно, сначала он начинал с Вуду, но теперь стал намного сильнее. Ты нас всех втянул в жизнь, полную неудач.

— Что значит «втянул»? — спрашиваю я. — Я ж не кричал ему типа «Эй, парень, убивший моего отца, приходи терроризировать меня и моих друзей»!

— Ты привел его сюда, — огрызается Морфан. — Он же был с тобой все это время, — затем переводит взгляд на атаме. — Выброси этот проклятый нож.

Нет. И еще раз нет. Такого не может быть на самом деле. То, о чем он сейчас говорит, не правда. Атаме в моих руках теперь ощущается намного тяжелее, чем раньше. Блеск лезвия ослепляет глаза, от которого я чувствую, как предательски замыкаюсь в себе. Он утверждает, что колдун и мой нож связаны вместе. Я же сопротивляюсь данной мысли, хотя и знаю, что он прав. Иначе зачем бы ему возвращать нож мне назад? Или Анна, ощутившая запах дыма, когда ее порезали? Тогда она упомянула, что он был к чему-то привязан. К чему-то темному, потустороннему. Я думал, что ножу была просто присуща такого рода власть.

— Он убил моего отца, — я слышу свой тихий голос.

— Конечно, — фыркает Морфан. — Как думаешь, стал бы он привязываться к ножу в первую очередь?

Я не отвечаю. Морфан обращает на меня свой взгляд гения. В той или иной мере мы сейчас все подвластны его взору. Но пять минут назад я валялся почти неживым, так что дайте мне теперь свободу действий.

— Все случилось из-за твоего отца, — шепчет моя мама. А затем возвращается к главному: — Потому что оно съело его.

— Плоть, — продолжает Томас, и на лице загораются глаза. Он с одобрением смотрит на Морфана, а затем продолжает: — Он пожиратель плоти. А она — это сила. Сама суть. Поедая твоего отца, вместе с плотью он получал еще и его силу, — он смотрит на мое атаме, словно никогда прежде не видел. — Кас, это то, что ты называл родственной связью. Теперь оно связано с ним. Нож подпитывает этого призрака.

— Нет, — слабо возражаю я. Томас смотрит на меня с беспомощным, чувствующим вину выражением на лице, пытаясь доказать мне, что я не специально вел себя подобным образом.

— Подождите, — вмешивается в разговор Кармел. — Вы хотите сказать, что у этого существа теперь присутствует частички душ Уилла и Чейза? Он что, носит их в себе теперь постоянно? — она выглядит напуганной.

Я опускаю взгляд на атаме. С его помощью я отправлял дюжины призраков в далекое плаванье. Теперь я понимаю, что Томас и Морфан правы. Так куда же на самом деле я отправлял этих проклятых призраков? Нет желания об этом рассуждать. За моими закрытыми веками проносятся лица убитых мною призраков. Я вижу их чувства неуверенности и злобы, наполненные болью. В голове проносятся глаза того автостопщика, пытающегося попасть к своей девушке. Не могу с уверенностью сказать, дарил ли я им вечный покой. Не знаю, но надеюсь на это. Я уверен, что не хотел делать этого.

— Это невозможно, — в конце концов, выдавливаю из себя я. — Нож не может быть связан с мертвыми. Он должен был всего лишь убивать, а не кормить то чудовище.

— Малыш, в твоих руках не Святой Грааль, — говорит Морфан. — Его создали много лет назад с заключенной в него силой, о которой невозможно забыть. Даже если ты использовал его в благих целях, это не означает того, для чего он был создан в действительности. Это не значит, что в нем бурлит вся сила, которую он способен использовать. Как бы то ни было, тогда твой отец владел им, а теперь нет. С каждым убитым призраком ты делал существо только сильнее. Он — пожиратель плоти. Колдун. Собиратель душ.

Из-за подобных догадок мне захотелось стать снова ребенком. Почему же моя мама не обзывает их законченными лжецами? Буквально не заставит их по-настоящему выпрыгнуть из штанов? Но она молчаливо наблюдает за нами, всех внимательно слушая и не возражая.

— Ты утверждаешь, что все это время он находился со мной, — я чувствую себя нехорошо.

— Я лишь полагаю, что нож, словно еще одна вещица, которую мы принесли в магазин. Оно было всегда с ним, — Морфан мрачно смотрит на Анну: — И теперь он желает забрать ее с собой.

— Почему же не сделает этого самостоятельно? — утомленно спрашиваю я. — Он ведь пожиратель плоти, так? Тогда почему он нуждается в моей помощи?

— Потому что я не плоть, — отвечает Анна. — Если бы была ею, сгнила бы давно уже.

— Говоря начистоту, — подмечает Кармел, — она права. Если бы у призраков имелась материальная оболочка, они бы походили на зомби, не так ли?

Я машу рукой в сторону Анны. Перед глазами немного вращается комната, когда я ощущаю ее руку вокруг своей талии.

— Разве это сейчас имеет значение? — спрашивает Анна. — Что сделано, то сделано. Этот разговор не может подождать?

Она говорит так, пытаясь помочь мне. В ее тоне слышится беспокойство. Я смотрю на нее с благодарностью… Все еще оставаясь на моей стороне в своем белом, полном надежд платье, она выглядит бледной и утонченной, но никто из нас и мысли не допустит, что она слабая. По мнению колдуна, она, должно быть, смотрится точно праздничный ужин столетия. И, скорее всего, надеется, что она станет его освобождением.

— Я собираюсь покончить с ним, — сообщаю я.

— Тебе придется это сделать, — откликается Морфан. — Если хочешь остаться в живых.

Звучит не очень приятно:

— Что ты имеешь в виду?

— Я не специализируюсь на колдовстве. Я сталкивался с этим почти шесть лет назад, вернее, с Юлианом Баптистом. Но даже если бы сейчас и практиковал это занятие, все равно не смог расколдовать тебя. Я могу только противостоять ему, выиграв немного времени. На самом деле, очень мало. Ты умрешь до рассвета, если не сделаешь то, чего он просит. Либо же пока ты не убьешь его первым.

Я чувствую, как рядом со мной напрягается Анна, а мама накрывает ладошкой рот и начинает плакать.

Умру до рассвета. Ладно, допустим. Пока еще со мной все хорошо, если не считать скверного запаха моего тела.

— Что со мной произойдет на самом деле? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает Морфан. — Либо ты умрешь естественной, человеческой смертью, либо она примет форму отравления. В любом случае, думаю, твои органы прекратят свою работу через несколько часов. До тех пор пока мы его не уничтожим, либо же пока не убьешь ее, — головой он указывает на Анну, в то время как она сжимает мою руку.

— Даже не думай об этом, — обращаюсь я к ней. — Я никогда не пойду на его уговоры и не поступлюсь какому-то фокусу суицидального призрака.

Она поднимает подбородок.

— Я не собиралась оспаривать твое решение, — говорит она. — Если ты уничтожишь меня, оно станет только сильнее, а затем оно вернется и тебя убьет.

— Так что же нам делать? — спрашивает Томас.

Мне не особо нравится быть лидером. У меня мало практики в этом вопросе, поэтому мне гораздо удобнее рисковать своей шкурой, а не близкими. Но так оно и есть. Сейчас нет времени отговариваться или сомневаться в правильности решения. По тысячу раз я представлял себе, как меня побеждают, но на деле, оказалось, совсем не так. Тем не менее, хорошо, что я не один сражаюсь.

Я смотрю на Анну.

— Сражение разворачивается на нашей территории, — говорю я. — Поэтому мы воспользуемся техникой «rope-a-dope».

 

Глава 23

В такой вялой операции я никогда еще не участвовал. Мы плетемся в караване машин, втиснувшись в наполовину разрушившиеся автомобили, оставляющие темный след выхлопных газов, и пытаемся понять, готовы ли мы осуществить задуманное. Я еще не объяснил, как работает техника «rope-a-dope»/ Но? думаю, Морфан и Томас догадываются, о чем идет речь.

На улице тускнеет, и лучи, освещая нас с боковой стороны, приобретают золотистый оттенок, готовясь окрасить ими закат. Мы положили в машину все, что понадобится позже: половину оккультных товаров из магазина упаковали в Темпо Томаса, а другую — в пикап Шевроле Морфана. А я тем временем размышляю о кочующих диких племенах и о том, смогли бы они через час все вместе добраться до г. Буффало. Когда на людей начинает одновременно сваливаться так много дерьма?

Когда мы подъезжаем к дому Анны, то выходим и тащим с собой столько вещей, сколько можем. Это место я назвал тогда «нашей территорией». Так как мой дом теперь осквернен присутствием одного призрака, а магазин расположен слишком близко к остальной части населения. Я упомянул о неспокойных духах Морфану, но он, кажется, считает, что они тотчас удерут в темный угол, когда увидят так много ведьм одновременно. Я поверю ему на слово.

Кармел садится в свое Ауди, которое стояло здесь все это время, и вытряхивает школьную сумку, опустошая ее полностью, чтобы затем наполнить ее обратно пучками трав и флаконами масла. Пока я чувствую себя хорошо. До сих пор не могу забыть, что тогда сказал мне Морфан, а именно: из-за колдовства мне будет становиться все хуже и хуже. В голове зарождается боль, прямо посреди бровей, но она могла появиться и от удара об стену. Если нам повезет, мы ускорим развитие событий настолько, чтобы сражение закончилось до того, как проклятье начнет действовать. Не знаю, насколько меня хватит, если придется извиваться в агонии.

Я пытаюсь настроиться на позитивный лад, что, как по мне, выглядит странным, так как обычно я склонен к зацикливанию. Я должен показать всем, что являюсь лидером этой группы, поэтому обязан выглядеть хорошо. С уверенностью во взгляде. Потому что мама до такой степени беспокоится, что преждевременно может поседеть, а Кармел с Томасом выглядят слишком бледными как для канадских подростков.

— Думаешь, он найдет нас здесь? — говорит Томас, пока мы выкладываем пакет свечей из Темпо.

— Скорее всего, он всегда знает, где я нахожусь, — отвечаю я. — Или, по крайней мере, о местонахождении ножа уж точно осведомлен.

Он оглядывается через плечо на Кармел, которая, по-прежнему молча, укладывает бутылки масел и что-то плавающее в банках.

— Наверное, не следовало приводить их сюда, — продолжает он. — Я имею в виду твою мать и Кармел. А надо было их просто отвезти в безопасное место.

— Не думаю, что такое существует, — говорю я. — Но еще не поздно попытаться, Томас. Возьмите их и вместе с Морфаном хорошенько спрячьте. Из вас двоих, в случае чего, у тебя больше шансов заварить какую-то драку и дать отпор.

— А как же ты? И Анна?

— Ну, мы единственные, кого он стремится заполучить, — пожимаю я плечами.

Томас надавливает на кончик носа, чтобы поближе пододвинуть очки к переносице и качает головой.

— Я никуда не пойду. Кроме того, здесь так же безопасно, как и в любом другом месте. Они могут оказаться легкой мишенью и попасть под перекрестный огонь, поэтому здесь, по крайней мере, они будут не одни.

Я доверчиво смотрю на него. В его глазах вижу чистую решимость. Томаса, конечно, нельзя назвать достаточно смелым, но это делает его храбрость более впечатляющей.

— Ты хороший друг, Томас.

Он сдавленно улыбается.

— Да, спасибо. Теперь ты посвятишь меня в свой план, чтобы остаться в живых?

Я смеюсь и смотрю на машины, где Анна одной рукой помогает моей матери, а второй — держит блок из шести бутылок воды Дасани.

— Все, что мне нужно от вас с Морфаном, это чтобы вы создали приворотное заклинание, когда он придет, — сообщаю я, продолжая наблюдать за остальными. — И, если ты сможешь придумать приманку, было бы просто отлично.

— Сложностей не должно возникнуть, — отвечает он. — Существуют тонны призывающих заклинаний для того, чтобы вызвать силы, либо же обратиться к охотнику. Твоя мать должна знать таких с дюжину, и мы их попытаемся изменить. Чтобы связать его, понадобится веревка. А также мы могли бы видоизменить ее масляный барьер, — он хмурит брови, пока рассказывает о нормах и методах уничтожения призрака.

— Должно сработать, — сообщаю я, хотя, по большей части, не понимаю, о чем он вообще говорит.

— Да, — скептически подтверждает он. — И если ты предоставишь мне потоковый накопитель с мощностью в 1,21 ГВт, то мы сработаемся.

Я улыбаюсь.

— Неверующий Фома. Не будь таким пессимистом. План сработает.

— Откуда ты знаешь? — интересуется он.

— Потому должно сработать, другого шанса не будет, — я отвечаю ему с широко открытыми глазами, пока не начинает стучать в голове.

* * *

В доме расположилось два фронта, каждый из которых занимался подготовкой …и, возможно, проделывал все в первый и в последний раз. На верхнем уровне лестнице Томас с Морфаном рассыпают в линию порошкообразный фимиам. Затем Морфан достает свой собственный атаме, рукоятку которого украшал наугад вырезанный знак пентаграммы. Он не такой крутой, как мой, зашнурованный в кожаные ножны и перекинут ремнем через плечо и грудь. Все это время я пытаюсь выкинуть из головы рассуждения Морфана и Томаса насчет моего ножа. Ведь это же всего-навсего простая вещь; по сути, он — не хороший и не плохой артефакт. У него нет собственной воли. Все эти годы я не прыгал вокруг него и не называл «Моя Прелесть». А что касается связи между ним и Чародеем, то сегодня ночью мы, наконец-то, ее разрушим.

Наверху Морфан что-то тихо шепчет и медленно поворачивается по кругу против часовой стрелки. Томас возится с чем-то похожим на деревянную руку с растопыренными пальцами, затем несется с ней по верхней ступеньке и кладет на пол. Морфан тем временем уже закончил песнопение; он кивает Томасу, который зажигает свечу и отбрасывает ее от себя. Вдоль верхнего этажа появляется линия синего пламени, которая с каждой секундой разрастается все больше и больше, пока не начинает дыметь.

— Пахнет так, будто здесь играет концерт Боба Марли, — сообщаю я, пока Томас спускается вниз по лестнице.

— Так пахнет пачули, - отвечает он.

— А что насчет деревянных прутьев?

— Это корень окопника лекарственного. Для защиты дома, — он смотрит по сторонам. Я вижу, как он осматривает дом последним контрольным взглядом.

— И все же, ребята, что вы делали там наверху?

— Оттуда мы начнем читать приворотное заклинание, — отвечает он, указывая головой на второй этаж. — И это наша линия обороны. Мы собираемся запечатать весь верхний этаж. На худой конец перегруппируемся, если что. Мы не должны позволить ему добраться до нас, — он вздыхает, — поэтому, думаю, еще стоит нарисовать пентаграмму возле окна.

На кухне раздается грохот, вероятно, не без участия второго фронта. В его состав входят: моя мама, Кармел и Анна. Мама находится возле дровяной плиты и с помощью Анны варит защитное зелье. Я улавливаю запах розмарина и свежесть лавандовой целебной воды. Выражение матери говорит о том, что она «готовится к худшему, но надеется на лучшее». Это по ее части, она роняет что-то в котел, чтобы заманить призрака сюда — то есть, полностью игнорируя мою технику «rope-a-dope».

Не знаю, почему я так зациклен на этой технике. Даже я теперь начал задаваться вопросом, на чем она собственно основана. Из чего следует, что «rope-a-dope» обман. Это как стратегия бокса, прославившая Али. Сначала заставить людей думать, что он проиграет. Вынудить их вести себя так, как того хочет он, а затем победить соперника.

Тогда в чем заключается моя ««rope-a-dope»? Убить Анну.

Полагаю, я должен пойти и сказать ей об этом.

На кухне мама измельчает какие-то листовые растения. На счетчике стоит открытая банка с зеленой субстанцией, которая пахнет как смесь соленьев и древесной коры. Анна перемещает кастрюлю на плиту, а Кармел на ощупь ищет дверь, ведущую в подвал.

— Что там внизу? — интересуется она и открывает ее.

Анна напрягается и смотрит на меня. Что обнаружит Кармел, если войдет внутрь? Озадаченных, шаркающих трупов?

Вероятно, нет. Из-за частого появления здесь призраков, Анна чувствует себя виноватой. Если Кармел ничего не обнаружит, то все, что предстанет перед ней — это слабовыраженные холодные пятна и случайно обнаруженная таинственно-закрытая дверь.

— Ничего такого, из-за чего мы должны волноваться, — отвечаю я, проходя мимо, чтобы закрыть ее. — Наверху дела идут неплохо. Как они здесь?

Кармел пожимает плечами.

— От меня немного помощи. Этот процесс похож на приготовление обычной пищи, хотя я и не умею готовить. Но, кажется, здесь все идет по плану, — она морщит носом. — Но очень медленно.

— Никогда нельзя спешить, если варишь хорошее зелье, — улыбается моя мама. — Сначала на тебя накатит усталость, и тогда, Кармел, тебе понадобится помощь. Тебе придется убрать еще кристаллы.

Кармел ей улыбается, но пялится на меня.

— Думаю, мне нужно еще помочь Томасу и Морфану.

После того, как она уходит, я жалею об этом. Хотя в комнате находится всего три человека, кажется, словно она переполнена людьми. Мне есть, что сказать, но только не в присутствии матери.

Анна прочищает горло.

— Думаю, все получается, миссис Лоувуд, — говорит она. — Нужно еще с чем-нибудь помочь?

Мама смотрит на меня.

— Не сейчас, дорогая. Спасибо.

Пока мы идем через гостиную в фойе, Анна запрокидывает голову, чтобы мельком посмотреть, что же происходит наверху.

— Ты не представляешь, насколько все выглядит странным, — сообщает она. — В моем доме находятся люди, а у меня нет желания разорвать их на мелкие кусочки.

— Но это прогресс, правда?

Она морщит носом.

— Ты…что означает слово, которое недавно употребила Кармел? — сначала она смотрит в пол, а потом переводит взгляд на меня. — Задница.

Я смеюсь.

— Ты въезжаешь в суть.

Мы выходим на крыльцо. Я тянусь застегнуть пиджак. Его я никогда не снимал здесь; полвека в этом доме не было тепла.

— Мне нравится Кармел, — говорит Анна. — Вначале, конечно, было не так.

— Почему?

Она пожимает плечами.

— Думала, что она была твоей девушкой, — улыбается она. — Но это, на самом деле, такая глупая причина, чтобы кого-то невзлюбить.

— Да, хорошо. Думаю, у Томаса с Кармел что-то типа начальных курсов для зарождения отношений.

Мы опираемся на дом, и я чувствую гниль тонких досок позади себя. Они не чувствуют себя в безопасности; с минуту, что я откидываюсь, всё выглядит так, словно я один удерживаю их здесь, а не наоборот.

Боль в голове напоминает о себе еще сильнее. Она такая же, как и у бегуна, который хватается за свой бок. Мне нужно узнать, есть ли у кого-нибудь с собой адвил, но это так глупо. Если на меня навели порчу, уместен ли здесь он будет?

— Тебе становится больно, не так ли?

Она смотрит на меня с беспокойством. Думаю, я не отдаю себе отчета в том, что тру глаза.

— Со мной все хорошо.

— Нам нужно, чтобы он пришел как можно скорее, — она шагает к перилам и назад. — Как ты заставишь его войти сюда? Расскажи.

— Я собираюсь сделать то, что ты всегда хотела, — отвечаю я.

Ей требуется минута, чтобы понять меня. Если способен человек выглядеть так больно и одновременно благодарно, тогда у Анны на лице мелькают именно эти чувства.

— Не тревожься так. Я только собираюсь немножко убить тебя. Оно больше будет похожим на ритуал кровопускания.

Она хмурит брови.

— Точно сработает?

— С учетом всех дополнительных заклинаний, готовящихся на кухне, думаю, да. На конечном этапе призрак должен выглядеть, как плавающая мультяшная собака после того, как учует тележку хот-догов.

— Оно ослабит меня.

— Насколько?

— Не знаю.

Проклятье. В этом вся правда. И, тем не менее, я не знаю, как быть. Не хочу вредить ей, но ее кровь это ключ. По лезвию проносится поток энергии, отчего черт-знает-что дребезжит, как вой альфа-самца. Я закрываю глаза. Все может пойти наперекосяк, но слишком поздно отступать назад.

На секунду я слепну из-за боли между бровями. Она не дает возможности сфокусироваться. Не знаю даже, все ли будет со мной хорошо, если подготовка займет гораздо больше времени.

— Кассио. Я боюсь за тебя.

Я фыркаю.

— Мудро.

Затем зажмуриваю глаза. Я поступаю так не только из-за колющей боли. Было бы хорошо, если бы между наплывом и отступлением боли я мог разграничивать ее. Она становится постоянной и сводящей с ума. Ждать помощи неоткуда.

И тут что-то холодное касается моей щеки. Затем мягкие пальцы нежно скользят по волосам, опускаясь к вискам и надавливая на них. Я чувствую ее кисть, так осторожно находящуюся напротив моего рта, и, когда я открываю глаза, она тонет в них. Я закрываю их снова и целую ее.

Когда все закончилось, — через некоторое время — мы упираемся головами друг в дружку, облокачиваясь о дом. Моя рука покоится на ее маленькой. Второй она все еще поглаживает мой висок.

— Никогда не думала, что сделаю подобное, — шепчет она.

— И я. Думал, что просто собирался убить тебя.

Анна самодовольно улыбается и полагает, что ничего не изменилось, но она ошибается. Все изменилось. Все, с тех пор как я приехал в этом город. Теперь я знаю, что должен был приехать сюда. Что в тот момент, когда я услышал об ее истории, когда я почувствовал некое притяжение, некий интерес, у меня появилась цель.

Теперь я не боюсь. Несмотря на жгучую боль между бровями и осознанием того, что призрак, который с легкостью может вырвать мою селезенку и раздавить ее, как воздушный шар, идет за мной по пятам, все равно не боюсь. Потому что она со мной рядом. Она моя цель, и мы собираемся спасти друг друга. Спасти каждого. А затем, после того как все закончится, я собираюсь убедить ее остаться здесь. Со мной.

Внутри раздается небольшой звук. Мне кажется, что мама уронила кое-что на кухне. Не велика беда, но от этого звука Анна подпрыгивает и отступает. Я разгибаюсь и морщусь. Полагаю, Чародей чуть раньше должен был приступить к отбиванию селезенки. Тогда где же взять запасную?

— Кас, — восклицает Анна. Она возвращается ко мне, позволяя на нее опираться.

— Не уходи, — говорю я.

— Я никуда и не собиралась.

— Только не уходи, — я дразню ее, а она делает такое лицо, словно сейчас задушит.

Затем она целует меня снова, и я терзаю ее рот губами, не позволяя отстранится; я мучаю ее, затем улыбаюсь и пытаюсь казаться серьезным.

— Давай просто сфокусируемся на сегодняшнем вечере, — предлагает она.

Сосредоточиться на сегодняшнем вечере. Но то, что она поцеловала меня еще раз, привлекло меня гораздо больше, чем какой-то там вечер.

* * *

С приготовлениями мы закончили. Я лежу на спине на пыльном, обшитом листами диване, вдавливая теплую бутылку Дасани себе в лоб. С закрытыми глазами. В темноте я лучше ощущаю окружающий меня реальный мир.

Морфан пытается провести еще одну очистку противодействия заклинания или еще что-то в этом роде, но она уже не так работает, как прежде. Он пробормотал песнопение и высек кремнем искры, словно взрывая немного пиротехники, из-за чего в итоге мое лицо и грудь запачкалось чем-то черным и пепельным, похожим на запах серы. Боль в боку уменьшилась, а также перестала изматывать грудную клетку. Голова же продолжает надоедать мне своей умеренной пульсацией. Морфан выглядит обеспокоенным и одновременно разочарованным своими результатами. Он утверждает, что они были бы успешнее, была бы только у него под рукой свежая кровь курицы. Даже если мне больно, я все же рад, что у него нет доступа к ней, но, если бы свежая курица оказалась все-таки у него в руках, это было бы то еще зрелище.

Я хорошо помню слова Чародея: мои мозги вытекут через уши или что-то в этом роде. Надеюсь, что этого не произойдет в буквальном смысле этого слова.

Мама сидит на диване у моих ног. Она рассеяно растирает мою голень рукой. Она все еще желает убежать отсюда. Каждый из ее материнских инстинктов кричит ей о том, чтобы встряхнуть меня хорошенько и увести подальше от этого места, но она не какая-то там мама. Она моя мама. Поэтому она сидит со мной бок о бок, готовая сражаться до конца.

— Мне жаль того, что приключилось с твоим котом, — сообщаю я.

— Он был нашим котом, — отвечает она. — И мне также жаль.

— Он пытался предупредить нас, — говорю я. — Мне следовало тогда прислушаться к маленькому комку шерсти, — я опускаю бутылку воды на пол.

— Мне действительно жаль, мам. Я буду скучать по нему.

Она кивает.

— Я хочу, чтобы ты пошла наверх, когда все начнется, — говорю я.

Она снова кивает. Она знает, что я не смогу сосредоточиться на призраке, если буду беспокоиться о ней.

— Почему ты не рассказал мне, — спрашивает она, — что все эти годы искал его? Что планировал пойти за ним?

— Я не хотел, чтобы ты беспокоилась, — отвечаю я.

Я чувствую себя глупо.

— Видишь, как все хорошо обернулось?

Она убирает волосы с моих глаз. Она ненавидит, когда они постоянно лезут мне в глаза, затем концентрируется на моем лице и всматривается пристальнее.

— Что? — спрашиваю я.

— У тебя глаза пожелтели, — думаю, она опять сейчас заплачет.

Из другой комнаты я слышу, как Морфан чему-то клянется.

— Это связано с печенью, — мягко говорит мама. — А может быть, и с почками. Они перестают потихоньку функционировать.

Тогда это объясняет то разжижающее чувство в боку.

Сейчас в гостиной мы находимся одни. Все остальные разбросаны по углам и заняли свои позиции. Полагаю, каждый из них о чем-то думает св