За строкой приговора…

Безуглов Анатолий Алексеевич

Кларов Юрий Михайлович

I

В КАБИНЕТЕ СЛЕДОВАТЕЛЯ

 

 

ТОВАРИЩ СЛЕДОВАТЕЛЬ

«Ты – следователь. Государство доверило тебе ответственный участок судебно-прокурорской работы. Ты призван для борьбы с преступностью. Ты первый сталкиваешься с преступлением. Ты первый должен атаковать преступника. От тебя, от твоего умения, энергии, быстроты, настойчивости, инициативы зависит многое. Ты – следователь. Завтра в твоё производство может поступить дело, которое доставит тебе много хлопот. Ты будешь проверять одну версию за другой, и ты наконец можешь устать. Дело тебе надоест. Тебе покажется, что раскрыть его нельзя, что ты уже исчерпал все свои силы, все догадки, все возможности. Тебе захочется в бессилии опустить руки и сдать это дело в архив.

Преодолей усталость, не опускай рук, не складывай оружия. Ты не имеешь на это права, потому что ты – следователь, ты поставлен на передний край, откуда не отступают».

Это строки из памятки следователю, написанной в 1944 военном году начальником следственного отдела Прокуратуры СССР, популярным советским писателем Л.Р.Шейниным.

Следователь в силу характера своей работы находится постоянно как бы на военном положении, сражаясь с преступностью, мужественно отстаивая рубежи социалистической законности и правопорядка. В этой борьбе он, разумеется, не одинок: он опирается на силу закона, его всегда и во всем поддерживает советская общественность. Но следователь – боец передовой линии, первого эшелона. Это накладывает на него особую ответственность.

Поэтому в статье 2 Основ уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик специально подчёркнуто: «Задачами советского уголовного судопроизводства являются быстрое и полное раскрытие преступлений, изобличение виновных и обеспечение правильного применения закона с тем, чтобы каждый, совершивший преступление, был подвергнут справедливому наказанию и ни один невиновный не был привлечён к уголовной ответственности и осуждён».

Выполнению этих задач подчинена деятельность суда, прокуратуры, уголовного розыска, ОБХСС и, само собой понятно, следователя. Ведь по большинству уголовных дел суд не смог бы установить истину без предварительного расследования. Именно следователь, а не кто иной, находит очевидцев преступления, что порой крайне трудно, допрашивает их, осматривает место происшествия, разыскивает вещественные доказательства, принимает меры, чтобы пресечь преступную деятельность обвиняемого и обеспечить его явку в суд, предварительно оценивает улики и группирует их, исследует смягчающие и отягчающие вину обстоятельства. Именно он отвечает первым на семь вопросов классической древнеримской формулы: что произошло, кто совершил, где, когда, зачем, как, чем? А найдя ответы на эти вопросы, советский следователь ищет ответы и ещё на два других: почему совершено преступление и что следует предпринять, чтобы оно в дальнейшем не повторялось? Ведь преступность чужда социалистическому строю, и у нас имеются все предпосылки для её ликвидации.

Такова роль следователя в осуществлении правосудия. Мужества и хладнокровия, принципиальности и настойчивости, чёткого аналитического мышления и наблюдательности, смелости и находчивости требует сама профессия от следователя – бойца передней линии борьбы с преступностью.

Со словом «боец» невольно ассоциируются в сознании такие слова, как «схватки», «перестрелки», «погони».

Но в тихом кабинете следователя по особо важным делам Николая Николаевича Фролова ничто об этом не напоминает. У человека с романтической профессией очень прозаический кабинет, обставленный стандартной учрежденческой мебелью. Сейф, диван, несколько стульев, кресло, письменный стол. На столе письменный прибор, авторучка, карандаши (во время разговора Фролов любит точить карандаши лезвием бритвы), пресс-папье, пепельница, пачка «Беломора» (как старый заядлый курильщик он не признает сигарет и остаётся верен папиросам своих студенческих лет), вентилятор, магнитофон.

Ещё меньше романтического в облике самого Фролова. Ему за сорок, он полноват. Спокойный, несколько флегматичный человек, не чуждый иронии и скепсиса.

Что же касается нашей беседы, то она, пожалуй, ближе к литературным темам, чем к юридическим.

Впрочем, литература – это, кажется, только вступление…

* * *

– Детективная литература? – переспрашивает Фролов. – Да, теперь она очень популярна. Видимо, это закономерно. Сильные, волевые характеры, событийность, стремительное развитие сюжета, сжатость изложения – все это как нельзя более соответствует нынешнему ритму жизни. Но я лично не отношусь к поклонникам этого жанра, во всяком случае, современными детективами я не увлекаюсь. – И отвечая на не высказанный нами вопрос, Фролов объяснил: – Я уже не говорю о том, что литераторы, как правило, описывают только одну сторону нашей работы – анализ улик и навязывают нам методику и манеры незабвенного Шерлока Холмса, который уже давно не является образном для криминалиста. Хуже другое. Часто следователь изображается чем-то вроде машины, специально приспособленной для разгадки ребусов. Между тем следователь не машина, а человек. И профессия у советского следователя очень человеческая. Я, например, глубоко убеждён, что нас никогда не заменит самая хитрая машина, даже если она с отличием закончит полный курс юридического института и научится разгадывать любые загадки. Ей не будет хватать главного…

– А именно?

– Убеждённости в необходимости своей работы для общества, которое идёт к полной ликвидации преступности, чувства ответственности перед согражданами, принципиальности. Не свойственны машине гуманность и идеалы. Машина – только машина. Симпатий она тоже не может вызывать. А возьмите того же Шерлока Холмса. Ведь в чем секрет успеха рассказов Конан-Дойля, которыми зачитываются и поныне? Отнюдь не в хитроумии и проницательности Холмса, а в его честности, бескорыстии, стремлении к справедливости. Холмс воплощает для читателей активное добро, которое успешно борется со злом. Нет, он далеко не машина для разгадки ребусов. И именно этим он нас привлекает, хотя его идеалы и мировоззрение не совпадают с нашими, а его работа по расследованию преступлений вызывает у криминалистов улыбку. Впрочем, в последнем Холмс не виноват: нельзя сравнивать век нынешний и век минувший…

– А если все же сравнить? – предложили мы.

Фролов улыбнулся.

– Проанализировать работу Холмса с позиций современного юриста?

– Да.

– Боюсь, что тогда от криминалиста Холмса мало что останется.

– Ну, ни Конан-Дойль, ни его герой от этого не пострадают.

– Безусловно, – согласился Фролов и, достав из пластмассового стаканчика очередной карандаш, принялся над пепельницей оттачивать его грифель. – Итак, Холмс-криминалист? – Он откинулся на спинку стула, положил карандаш и снова улыбнулся. Видимо, мысль о профессиональном разборе деятельности «литературного сыщика» его забавляла. – Ну что ж… Я сейчас, кстати, веду семинарские занятия по криминалистике и иногда использую некоторые рассказы Конан-Дойля в качестве пособия для казусов. Как образец.

– Образец?

– Да. Образец типичных ошибок начинающего следователя. Дело в том, что в глазах современного криминалиста Холмс – да простят мне это его многочисленные почитатели – малоквалифицированный и крайне легкомысленный человек, который всегда торопится с выводами, не утруждая себя поисками доказательств. Обычно такая чрезмерная и необоснованная торопливость свойственна некоторым молодым юристам. Но порой Холмс теряет всякое чувство меры. Ни один выпускник юридического факультета не позволит себе, например, того, что позволил Холмс в рассказе «Голубой карбункул». Помните его рассуждения, когда к нему попала шляпа неизвестного? – Фролов достал томик Конан-Дойля, из которого высовывали свои белые язычки бумажные закладки. Прочёл:

– «Совершенно очевидно, например, что владелец её – человек большого ума и что три года назад у него были изрядные деньги, а теперь настали чёрные дни. Он всегда был предусмотрителен и заботился о завтрашнем дне, но мало-помалу опустился, благосостояние его упало, и мы вправе предположить, что он пристрастился к какому-нибудь пороку, – быть может, к пьянству. По-видимому, из-за этого и жена его разлюбила…

– Дорогой Холмс…

– Но в какой-то степени он ещё сохранил своё достоинство, – продолжал Холмс, не обращая внимания на моё восклицание. – Он ведёт сидячий образ жизни, редко выходит из дому, совершенно не занимается спортом. Этот человек средних лет, у него седые волосы, он мажет их помадой и недавно постригся. Вдобавок я почти уверен, что в доме у него нет газового освещения». – Фролов захлопнул книгу. – Если бы знаменитый сыщик, – сказал он, – работая сегодня следователем в районной прокуратуре, доложил прокурору подобные далеко идущие выводы на основании осмотра шляпы, он был бы немедленно уволен без выходного пособия и права занимать в дальнейшем соответствующие должности. И поделом: легкомыслие в нашей работе нетерпимо. Во-первых, все его выводы могли быть перечёркнуты непредусмотренным маленьким обстоятельством: потерявший шляпу не был её собственником, шляпа, например, краденая. Но допустим, Холмсу здесь повезло: владелец шляпы и её собственник – одно лицо. Можно ли по размеру шляпы – а Холмс именно так и делает – определять ум? Увы, величина черепной коробки ни о чем не свидетельствует. Нам известны большеголовые идиоты и гении, мозг которых меньше мозга среднего человека. Пойдём дальше. Владелец шляпы был некогда богат, а потом обеднел. Почему? Потому, что три года назад такие шляпы были модны и дорого стоили, а с тех пор мистер Икс новой шляпы не покупал и продолжал носить старую. Ещё менее убедительно. Указанному обстоятельству легко найти сотни других объяснений:

а) неизвестный-распустёха, три года назад влюбился и начал интересоваться своей внешностью, а затем снова стал пренебрегать одеждой; б) богач-оригинал, который слишком привык к этой шляпе, для того чтобы с ней расстаться; в) скромный человек малого достатка, которому шляпу три года назад подарили; г) бродяга, нашедший шляпу на свалке; д) неизвестный, подобно гоголевскому чиновнику из рассказа «Шинель», долго копил деньги на модную и дорогую шляпу. И так далее и тому подобное.

А предусмотрительность, о которой, по мнению Холмса, свидетельствовала петелька от шляпной резинки?

Ведь вполне возможно, что предусмотрительностью как раз отличался не сам неизвестный, а его жена, дочь, прислуга.

А ведь Холмс совершенно безапелляционен. Такая безапелляционность может привести следователя к самым трагическим последствиям, к ошибкам, которые в дальнейшем очень трудно, а то и невозможно исправить… – Теперь во Фролове совсем не ощущалась флегматичность. Он находился в своей стихии: доказательства, доводы, умозаключения. – Но допустим на минутку, – сказал он, – что Холмс несколько увлёкся и решил порисоваться перед своим очарованным другом. Возьмём любое другое дело, и я вам точно так же отыщу десятки грубейших ошибок, промахов, опрометчивых поступков и скороспелых заключений. Ну хотя бы… Не возражаете против расследования убийства в Эбби-Грэйндж? Нет? Вот и чудесно… Фабулу вы, видимо, помните. Убит сэр Юстес… – как его там? – Брэкенстолл. По словам его жены, трое грабителей вошли ночью в дом через стеклянную дверь, выходящую на лужайку. Один из них набросился на несчастную женщину, которая – кстати, немаловажная деталь – держала горящую свечу, схватил её за горло, сбил с ног ударом кулака, а когда она потеряла сознание, привязал её к креслу шнурком от звонка и заткнул рот платком. В этот момент на шум прибежал с дубинкой в руках гражданин Юстес. Один из грабителей схватил кочергу и ударил его по голове, отчего и последовала мгновенная смерть. Потом грабители извлекли из буфета фамильное серебро вышеуказанного гражданина, бутылку вина, выпили и удалились… Как и следовало ожидать, все это оказалось ложью. Никаких грабителей не было, а просто к жене пострадавшего пришёл её старый знакомый, моряк, с которым она мирно пила вино, пока не появился ревнивец муж. Пострадавший, как пишут в наших протоколах, хотел избить несчастную женщину, а вспыльчивый моряк, явно превысив пределы необходимой обороны, убил его. Затем убийца, чтобы избежать уголовной ответственности, симулировал разбойное нападение…

– Да, он тогда обрезал шнур, привязал этим шнуром её к креслу, а украденное якобы серебро бросил в пруд…

– Верно, – подтвердил Николай Николаевич. – Так вот, что бы сделал на месте Холмса любой студент юрфака, сдавший криминалистику? Прежде всего он бы выявил бесцветные отпечатки пальцев на рукоятке кочерги, бутылке, бокалах… Кстати, на бокалах, видимо, имелись следы слюны – великолепная улика и чудесный материал для идентификации!

Далее он был осмотрел стеклянную дверь, особенно ручку её, использовал сыскную собаку… Но ладно, сделаем скидку на низкий уровень криминалистики того времени: дактилоскопия в зачаточном состоянии и так далее. Пусть так. Но ведь даже тогда не гениальный, а просто квалифицированный сыщик обязательно бы заинтересовался свечой…

– Что вы имеете в виду?

– Чисто логическую конструкцию, не требующую чрезмерного напряжения ума, – ответил Фролов. – Ведь когда человека, держащего зажжённую свечу, хватают за горло и бьют по голове, у него нет времени аккуратно поставить свечу, допустим, на столик, не правда ли? Свеча, конечно, падает на пол и неизбежно оставляет на нем следы расплавленного воска, а то и горелое пятно… Но Холмсу это не приходит в голову.

– И все же Холмс не попадается на удочку и в конечном итоге распутывает все-таки преступление, – подразнил Фролова один из нас.

– Гм, – хмыкнул Николай Николаевич. – При соответствующей тренировке можно, конечно, почесать правой ногой левое ухо. Но для этого существует более простая метода…

– И все же.

– И все же без активной помощи Конан-Дойля мистер Холмс никогда бы не добрался до истины. Как-никак, а третий бокал ему поставил Конан-Дойль, он же позаботился о пробочнике, который стал исходной точкой в познании истины…

– А исследование шнура, морской узел?

– Не ахти какая прозорливость, но ничего, – снисходительно одобрил Фролов. – Зато вся дальнейшая цепь силлогизмов не выдерживает никакой критики. Посудите сами. Почему хорошо лазить могут только моряки или акробаты? А путешественники, альпинисты, воры, наконец? Или тот же узел. Просто «морского узла» нет. Есть так называемый «парусный», различные матросские способы крепления верёвки к брусу, «выбленочный рыбацкий» и так далее. Но оставим это на совести доктора Уотсона. Меня интересует другое: откуда у Холмса такая уверенность, что «морской узел» мог завязать лишь моряк? Мой, например, знакомый профессор истории, яхтсмен, великолепно пользуется всеми морскими способами крепления, хотя знаком с настоящим морем только по пансионату в Пицунде… Но ладно, пусть моряк. В конце концов, это наиболее вероятное и правдоподобное предположение. Почему, однако, Холмс уверен, что жена убитого познакомилась с этим моряком именно на пароходе и именно тогда, когда плыла в Англию? На чем основывается этот вывод?

– Тоже предположение.

– Предположение предположению рознь. Скажем так: одно из сотен в равной степени возможных предположений. Между тем Холмс объявляет его истиной в последней инстанции. И так во всем. Холмс утверждает, что самое ценное – показание очевидца, а у современных юристов в ходу шутка: врёт, как очевидец. Он гордится изобретением реактива для определения следов крови, а практически им не пользуется. Он не имеет никакого представления о тактике осмотра места происшествия, о медицине, графической экспертизе. Возраст убийцы он определяет по высоте прыжка, цвет лица ему подсказывает внутренний голос…

– Итак, увольнение без выходного пособия?

– Иного выхода, к сожалению, не вижу, – усмехнулся Фролов.

– А если сделать скидку на время?

– То есть?

– Холмс жил на рубеже XIX и XX веков. Вполне понятно, что он не мог знать всего того, что сейчас знает каждый следователь. В конце концов, ученик средней школы обладает теперь той же суммой знаний, что и Пифагор, но с Пифагором его не сопоставишь… Так?

– Так, – согласился Фролов. – Насколько я понимаю, вы хотите дать возможность знаменитому сыщику получить современное юридическое образование и посмотреть, что из этого получится?

– Вот именно.

– Боюсь, что ничего путного, – сказал Фролов.

– Почему?

Фролов поставил в стаканчик только что отточенный им карандаш, закурил.

– Вы меня невнимательно слушали. Я говорил не только о знаниях. Большинство промахов Холмса связано с его характером, непосредственно вытекает из его склада. Холмс слишком самонадеян и самоуверен, торопится с выводами, преподносит гипотезы как аксиомы, а догадкам придаёт вес фактов, его умозрительность и логика носят абстрактный характер. И ещё. Следователь обязательно должен чувствовать себя частью коллектива, а Холмс – индивидуалист, привыкший всегда и во всем рассчитывать лишь на самого себя, на свой ум, свою логику, свою наблюдательность…

– А это разве так уж плохо?

– Прямой путь к ошибкам. О некоторых из них мы с вами в дальнейшем ещё побеседуем, «шерлокхолмсовский подход» к расследованию, к сожалению, ещё встречается. Между тем сыщик нашего времени зачастую вынужден пользоваться не только своими знаниями, но и знаниями других. Он возглавляет расследование, в котором нередко участвуют люди самых разнообразных специальностей. По сравнению с такой группой Шерлок Холмс выглядел бы как кустарь рядом с современным, оснащённым по последнему слову техники предприятием, – Фролов достал небольшую тетрадку, нашёл нужную ему страницу. – Вот вам заурядный пример по заурядному делу, – сказал он. – Причём, учтите, речь здесь пойдёт не о таинственном и загадочном убийстве, а о пружинках, обычных металлических пружинках. Впрочем, не совсем обычных. Они являлись составной частью очень важных приборов. Ломается пружинка – ломается прибор. А пружинки последнее время слишком часто выходили из строя. Почему? От ответа на этот вопрос зависела не только долговечность приборов, но и судьба руководителей предприятия. Такая вот ситуация, одновременно простая и сложная.

В отличие от Шерлока Холмса следователь, которому поручили это дело, не увлекался игрой на скрипке и не считал себя непревзойдённым сыщиком. Действительно, он мало чем отличался от других следственных работников: добросовестный, образованный, педантичный человек, привыкший ко всему относиться с чувством ответственности. И так же, как его товарищи по работе, он прекрасно понимал, что в наше время расследование – не только умственная гимнастика и цепь силлогизмов, а гипотезы – ещё не аксиомы. Знал он также, к чему приводят следственные ошибки. Поэтому вместо одной версии он проверил по меньшей мере десять и, естественно, прибег к помощи специалистов самых разнообразных профессий.

Его метод можно назвать методом сужающегося круга. Ни ошеломительных догадок, ни потрясающей интуиции; строгий расчёт. Вот ход его рассуждений: прежде чем стать деталью прибора, металл прошёл большой путь. Поэтому надо проверить каждый переход – качество сырья, условия транспортировки, хранения, изготовления деталей, складирования, упаковки, отправки потребителям. Весьма кропотливая, скучная и прозаическая работа. Но благодаря ей следователь выяснит, что металл полностью соответствует ГОСТу, железнодорожники не виноваты, склады сырья и готовой продукции оборудованы как положено, а эксплуатация приборов проводилась по инструкции. Следовательно, ошибки здесь полностью исключались, брак возник в процессе производства на заводе-изготовителе.

Таким образом, круг сузился. Теперь можно перейти к выяснению причин, почему пружинки ржавеют и на каком именно участке производства возникает дефект.

Мнения специалистов расходились. Одни говорили о повышенной влажности воздуха в цехах. Другие – о дыме с соседнего завода (в дыме было много серы). Третьи советовали обратить внимание на плохую изоляцию пружинок.

Следователь с той же скрупулёзностью проверил каждое из предположений и убедился, что ни одно из них не соответствует истине. Проверив все участки производства, он заинтересовался сборкой. Он обратил внимание на то, что работницы берут пружинку не пинцетом, как положено, а руками…

– Пальцы оставляли на металле пятна пота, – догадался один из нас, – отсюда и ржавчина.

Фролов усмехнулся.

– Соблазнительно почувствовать себя Шерлоком Холмсом, а?

– Соблазнительно…

– И все-таки не будем уподобляться знаменитому сыщику и торопиться с выводами. Как показывает следственная практика, от поспешности обычно больше вреда, чем от медлительности. Кстати, следователь, о котором я говорю, не спешил с выводами. И правильно делал. Как выяснилось, технологию нарушали все сборщицы. Все без исключения. Таким образом, если бы брак был вызван нарушением технологии, он должен был, по логике вещей, составлять все сто процентов. Между тем он равнялся не ста, а шести процентам. Ровно шести. Причём раньше он составлял четыре процента, а несколько месяцев назад вовсе отсутствовал… Почему, спрашивается?

– Итак, неудача?

– Нет, – возразил Фролов. – Скажем лучше так: один из этапов постижения истины, очередная ступенька к разгадке. Вот вы не обратили внимания на строго определённый процент брака в разные месяцы, а следователь обратил… Он на все обращал внимание. В результате он обнаружил весьма любопытную взаимосвязь. Правда, не самостоятельно. На этот раз ему помогли биохимики и криминалисты. Короче говоря, истина была установлена. И при склонности к театральным эффектам следователь мог бы отправиться к директору завода и поразить его своей потрясающей прозорливостью, которая наверняка поставила бы в тупик доктора Уотсона.

«Уважаемый товарищ директор! – сказал бы он. – Можете спать спокойно. Я вам обещаю, что без всяких усилий с вашей стороны брак к 26 марта снизится до четырех процентов, к 5 апреля – до двух, а к 17-му завод будет выпускать продукцию только отличного качества». И самое забавное, – сказал Фролов, – что его пророчество полностью бы осуществилось. Догадались, в чем дело?

– Не совсем…

– Так и быть, – улыбнулся он, – открою вам секрет, который в конечном итоге предельно прост. 26 марта должна была уйти в декретный отпуск сборщица Белаш, 5 апреля – Иванова, а 17-го – Савельева. Брак вызывался повышенным потовыделением, связанным с беременностью сборщиц… Следователь установил это, использовав временный союз гинекологии, дактилоскопии, биохимии и металловедения. Вот вам один из тысяч примеров современного подхода к расследованию. Кстати, этот подход, опирающийся на достижения науки, не исключает, само собой понятно, ни дедукции, ни остроумия, ни интуиции, ни догадки. Ему лишь противопоказаны необоснованность, поспешность, субъективизм в толковании фактов, излишний индивидуализм, умозрительность, абстрактность мышления – все то, чем грешил знаменитый сыщик. Но если современный криминалист значительно опередил Холмса, то…

– …То Конан-Дойлю, судя по произведениям художественной литературы последних лет, подобная участь не грозит?

– К сожалению, – подтвердил Фролов. – К глубокому сожалению криминалистов, а главное, читателей… – Фролов положил в портфель томик Конан-Дойля.

– Для занятий по криминалистике?

– Нет, для сына-школьника: увлекается Конан-Дойлем.

 

О ТОМ, ЧТО ПРЕДШЕСТВУЕТ ВЫБОРУ ПРОФЕССИИ

Мы говорили о возросшем интересе молодёжи к гуманитарным наукам, об увеличивающемся из года в год потоке заявлений о зачислении на юридический факультет, и один из нас спросил Фролова, почему он избрал специальность следователя.

– Как-то не задумывался над этим, – признался Николай Николаевич. – Вообще-то говоря, в школе я собирался стать педагогом. А стал следователем и не жалею об этом, мне даже кажется, что между этими профессиями много общего. Видимо, на мой выбор в какой-то степени оказали влияние семейные традиции (отец Фролова работал в ВЧК, а дед был присяжным поверенным), а скорей всего, рассказы отца об Александре Васильевиче Чернове, с которым он дружил с 1919 года. Чернов был яркой личностью. Он оставил в памяти знавших его глубокий след. Оказал он большое влияние и на меня. Каждый с кого-то делает свою жизнь. Я свою сделал с Чернова. О нем я вспоминал, когда писал заявление в юридический институт. Вспоминаю о нем и сейчас. Он для меня эталон следователя и человека. Кстати, один эпизод из его биографии раскрыл для меня профессию следователя с совершенно неожиданной стороны. Это произошло на Алтае в 1921 году…

* * *

Тот разговор мало чем напоминал обычные допросы. Ни хитроумных вопросов следователя, ни эффектных очных ставок. Да и сам допрос происходил не в традиционном кабинете следователя со шторами на окнах, а в большой деревянной юрте, возвышавшейся шестигранником на обрывистом берегу горной Катуни. Несколько грубо обструганных табуреток, пирамида винтовок, а на стене плакат с оборванным кем-то на курево уголком: красноармеец в будёновке, указывая пальцем на присутствующих, строго спрашивает: «А что ты сделал для фронта?»

Необычным было все: следователь, в недалёком прошлом батрак, а затем рядовой пятьдесят седьмого сибирского полка. Образование – два класса церковноприходской школы, империалистическая война и красногвардейский партизанский отряд. Время – неспокойный на Алтае ноябрь тысяча девятьсот двадцать первого года и та сложная обстановка, которая сложилась в Усть-Коксе, отрезанной белобандитами от уездного центра.

Последние недели партийные и советские работники Уймонского района Горного Алтая жили в постоянном напряжении: поступили сведения, что сильно потрёпанные в начале года регулярными частями Красной Армии отряды белогвардейского генерала Кайгорода вновь спустились с гор. Обещанный уездом отряд в пятьсот штыков для защиты Усть-Коксы не подавал о себе никаких сведений. То ли его по каким-то причинам не отправили, то ли он разгромлен бандитами. Ходили слухи, что бандиты захватили Учембек, Онгудай и сжимают кольцо вокруг Улалу. Проверить эти слухи не удавалось: посланные на разведку люди не вернулись. Внешне село жило своей обычной жизнью, но тревога таилась в каждой юрте, каждой избе.

Посоветовавшись с председателем ревкома и командиром чоновцев, начальник милиции района Александр Васильевич Чернов приказал раздать всем коммунистам и комсомольцам оружие. Было выставлено сторожевое охранение, улицы патрулировались.

Общее напряжение ещё более усилилось, когда на околице села обнаружили убитого чоновца. Голова паренька была отрублена и лежала в нескольких саженях от туловища, на груди, прижатый камнем, белел листок бумаги: «Так будет со всеми большевиками. Ждите нас». И село, затихнув, ждало, ждало страшного, неизвестного.

И вот вчера чоновцы задержали всадника. Когда его окликнули, он пустил во весь мах свою резвую лошадку. Может быть, ему и удалось бы уйти, если бы не милиционер Филиппов, который, проскакав скрытно две версты по дну оврага, выскочил ему наперерез, загородив дopory. Всадника ссадили с лошади, сорвали с него оружие.

– Кто такой?

– Охотник из Чибита.

– А почему бежал?

– Испугался. Много людей, много ружей…

Неизвестного доставили к Чернову. Допрос ничего не дал: неизвестный по-прежнему утверждал, что он охотник.

И вот его вновь привели к Чернову, в эту юрту, которая одновременно была кабинетом начальника милиции, залом для совещаний и складом оружия.

Александр Васильевич ходил крупными шагами по устланному шкурами мягкому полу юрты, раскуривая трубку. Казалось, все его внимание поглощено этим нехитрым делом и он совершенно не замечает милиционера Филиппова, сидящего у выхода с винтовкой между колен, и задержанного – низкорослого, худощавого, с узким разрезом испуганных глаз, одетого во франтоватую шубу-барнаулку и мягкие сапоги без каблуков. В юрте было сильно натоплено, и задержанный, видимо, изнывал от жары в своей добротной шубе. Его смуглое скуластое лицо лоснилось от пота, пот струйками сбегал по лбу, застилая глаза. Комкая заскорузлыми красными руками овчинную шапку с цветастой шёлковой кисточкой, он время от времени вытирал ею лоб и сипло дышал, лoвя ртом воздух, как таймень, выброшенный на берег.

От показаний этого человека зависела жизнь сотен людей.

Где бандиты, что они замышляют, какими располагают силами? На все это ответить мог только один он. Чернов во что бы то ни стало должен был добиться от него правды. Но как это сделать? Александр Васильевич не сомневался, что неизвестный связан с кайгородовцами и послан ими в Усть-Коксу на разведку. Об этом свидетельствовало слишком многое. Копыта лошади задержанного были обмотаны тряпками, курок новенького японского карабина – на боевом взводе, в торочной суме – хлеб, несколько банок консервов, монгольский нож и фляга со спиртом, а к строевому кавалерийскому седлу подвешены для отвода глаз два убитых тушканчика-прыгуна.

Разве на охоту в горы едут с карабином и обматывают копыта лошади?

Но Чернов хорошо знал алтайцев и их обычаи, он сам был наполовину алтайцем и прожил здесь много лет. Алтаец простодушен и правдив. Но, солгав – вольно или невольно, – он уже до конца будет стоять на своём.

Неизвестного теперь не заставят сказать правду ни уличающие вопросы, ни факты, ни угроза смерти. «Если алтаец выбрал дорогу, он с неё уже не свернёт, даже если она ведёт его в пропасть», – говаривал отец Чернова, который был кумандинцем. Эти слова Александр Васильевич хорошо запомнил. Если выбрал дорогу… Но разве человек, сидящий перед ним, выбирал себе дорогу? Просто, обманутый, он пошёл по чужой стёжке. Пошёл и заблудился, увяз в глубоком снегу. Неужто он отвернётся, когда друг укажет ему его настоящую дорогу? Чернов не верил в бога, о котором ему рассказывала мать, забитая крестьянка, никогда не выезжавшая за пределы Бийского уезда. Он видел слишком много несправедливостей, батрача у богатеев, и слишком много смертей на фронте. Но он все-таки верил в чудеса – в те чудеса, которые делает с людьми правда, за которую он проливал кровь. Она, эта правда, была проста и бесхитростна, как весь уклад жизни бедняков, как политая потом краюха крестьянского хлеба. Понять эту правду мог каждый, надо было только разглядеть её. Перед ней складывали оружие полки, открывались задубевшие от несправедливостей сердца ожесточившихся людей. И она победно шла от края до края по всей русской земле, громыхая «Интернационалом» и алея флагами. Не выдержит натиска этой правды и человек в шубе-барнаулке. Не должен выдержать…

И Александр Васильевич решился на шаг, сделать который до него не решился бы, наверно, ни один следователь…

Чернов тяжело сел на скрипнувшую под ним табуретку, выбил золу из трубки и; ловя взглядом ускользающий взгляд задержанного, устало сказал:

– Давай говорить честно. Я не хочу с тобой хитрить Советской власти хитрить ни к чему. Советская власть – она власть бедняков: моя, твоя, его,

– кивок в сторону Филиппова. – Я не могу тебе поверить. И тебе никто не поверит. Ты выдаёшь себя за теленгита, но не знаешь, какие ставят юрты в Чибите, и сидишь на лошади как шорец.

– Я только бедный охотник, – сказал задержанный, и пот ещё обильней заструился по его лицу.

– Охотник не стреляет тушканчиков, не растрачивает на него патронов, он ставит на тушканчика силки. Охотник стреляет колонка и рысь для меха, а кабаргу и косулю – для мяса. Охотник не берет в горы карабин и не обматывает ночью копыта своей лошади. Охотнику нечего делать около Усть-Коксы, где давно нет крупной дичи. Ты кайгородовец и приехал к нам не с добром, а со злом. Да, со злом, и поэтому не смотришь мне в глаза. Твои глаза бегают, как бурундуки, завидевшие ястреба. И я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы все тучные пастбища вновь отошли к богатеям, а бедняки пухли от голода и пасли чужие стада. Ты хочешь, чтобы наши дети умирали от болезней и надрывались на рудниках Уркарта…

– Нет, начальник, я не хочу счастья богатым, нет, не хочу!

– Но за богатых сражается генерал Кайгород, которому ты служишь и который дал тебе коня и карабин. Три дня назад бандиты убили нашего товарища, алтайца. Он был совсем молодой, у него не было бороды и усов, и он не успел поцеловать ни одной женщины, но он был настоящий мужчина, с сильными руками и чистым сердцем. Он хотел счастья и свободы для всех бедняков Алтая, он с винтовкой в руках защищал это счастье. И вы его за это убили, отрезали ему голову и надругались над ней…

– Я его не убивал, начальник…

– Нет, раз ты кайгородовец, значит, ты его тоже убивал. Тебе дали карабин, чтобы ты убивал своих братьев. И сейчас его мать в аиле Тебекер рвёт на себе седые волосы и проклинает тебя, убийцу. И вместе с ней тебя проклинают все матери Алтая, чьи сыновья сражаются за правое дело. Ты приехал к нам не как гость, а как вор. Ты хотел здесь все разведать, чтобы Кайгород мог убить меня, сына бедняков кумандинца и русской, его, который получил чахотку на рудниках Уркарта, и наших товарищей, крестьян и рабочих. Ты не рассказал о себе правду, но о тебе рассказывают твои руки. Не прячь, тебе их не надо прятать. Это рабочие руки. Кайгород такие руки презирает. Мы ими гордимся. И у меня, и у тебя руки в мозолях и ссадинах. У тебя жёлтая кожа на ладонях и коричневые обломанные ногти, твои пальцы в трещинах. Ты дубил кожи, ты их мял и скоблил на кожевенном заводе. Тебе тяжело доставался хлеб. Ты редко был сытым, не была сытой и твоя жена, плакали, выпрашивая хлеб, твои дети. У нас таких, как ты, много. Они настоящие люди, ни один из них не стал предателем и не променял свет правды на консервы и карабин. Для них честь дороже золота. А тебе Кайгород, как бездомной собаке, бросил подачку, и ты сейчас же забыл про своих братьев – бедняков. Не бойся, мы тебя не убьём. Отправляйся к своему Кайгороду, подползи на брюхе к его сапогам, лизни языком его генеральскую руку и расскажи ему обо всем, что ты здесь видел. Может быть, он бросит тебе кость. Грызи её. Иди и подумай обо всем, что я тебе сказал. Хорошо подумай. Ты бедняк, и мы тебя не тронем. Мы воюем только с богатеями. Иди!

Чернов искоса наблюдал, как желтеет лицо задержанного, как судорожно перебегают его пальцы по завиткам овчины и тиком дёргается щека. Что может ответить этот человек, оглушённый и раздавленный словами правды?

– Не сердись на меня, начальник, я не враг, я не хочу быть врагом, – шепчет он.

Чернов молча подходит к двери, отбрасывает тяжёлый полог.

– Иди, чего ты ждёшь?

Задержанный осторожно встал, шапка выпала из дрогнувших рук и покатилась по полу. Он нагнулся за ней, поднял, нахлобучил на голову. Вопросительно посмотрел на Филиппова, который сидел все в той же позе, сжимая коленями винтовку. Обернулся к Чернову, жалкий, растерянный.

– Зачем смеёшься над бедным охотником, начальник?

– Уходи!

Один робкий шаг, другой. На миг застыл в проёме чёрной тенью, и вот в юрте остались только двое – Чернов и Филиппов. С минуту молчали. Чернов тяжело дышал, словно без отдыха взбирался на высокую гору. Молчание прервал Филиппов.

– Зря отпустил его, Александр Васильевич, – глухо сказал он, свёртывая непослушными пальцами козью ножку. – Кайгород теперь не нарадуется.

– Не вернётся он к нему, не сможет.

– Как знать…

Филиппов встал, передёрнул затвор винтовки.

– Сиди, – коротко сказал Чернов.

– Как знаешь, Александр Васильевич, начальству видней…

Много дел у начальника милиции района. Надо проверить посты, привести в порядок бумаги, потолковать с людьми. За делами птицей летит время, но сегодняшней ночью оно не торопится, тихо шагает, вразвалочку. Полчаса, час, полтора… Неужели ты совершил ошибку, Чернов? Может, сейчас, когда ты раскуриваешь трубку, лазутчик, посмеиваясь над твоим легковерием, карабкается по горной тропе?

Всякие люди бывают, Чернов, а доверие дороже золота: его нельзя дарить каждому. И у человека с тёмной душой бывают мозолистые руки. Разглядел ли ты его душу?

Над Усть-Коксой опустилась ночь. Чёрная как сажа алтайская ночь, в которой потонула серебристая россыпь звёзд и жестяной обрезок луны. Густая темень, наполненная шорохами и неожиданностями. Протяжно всхлипывает обиженным ребёнком ночная птица, изредка стучат тяжёлые солдатские сапоги проходящих мимо патрульных. В юрте темно, только светится одиноким светлячком свечка в углу.

Как-то на фронте в дни затишья, когда солдаты убивают в разговорах время, товарищ Чернова по роте, разбитной Фомин, то ли шутя, то ли всерьёз говорил, что в каждом человеке, как в железной клетке, зверь сидит, до поры до времени тихо сидит, как будто и нет его. А сбей замок – и выскочит он на свободу, безжалостный, клыкастый… Его карамелькой не обманешь, ему кровь подавай. И в офицере этот зверь сидит, и в солдате, и в бабе твоей, с которой ты всю жизнь прожил. Слушая его, солдаты сочувственно посмеивались, вроде соглашались. А потом, через недельку после того разговора, за языком они пошли. Не впервой, а не повезло, на секрет напоролись. Фомина в грудь штыком ранили. Просил оставить, не мучиться. А ведь не бросили его, как волчья стая своего бросает, обливаясь кровью и потом, вытащили. Тащили под огнём да под немецкими ракетами. Своей жизнью рисковали, а товарища спасли. Кто бы их упрекнул, если б оставили? Да никто. А вот же не сделали так, совесть не позволила. А у зверя разве есть совесть?

Чернов посмотрел на изувеченную пулей кисть левой руки – память о той ночи – и улыбнулся. Нет, Фомин, человек не зверь, человек – это человек. И тот, кого он допрашивал, тоже человек: и честь свою бережёт, и голову на плечах имеет, и гордости ему не занимать. Человеческая в нем суть, не звериная. Революция – она для человека, и делалась она людьми, в которых во весь рост человек выпрямился.

Так-то, Фомин, если людям не верить, то и себе верить нельзя…

Александр Васильевич прицепил маузер, набросил на плечи старую кавалерийскую шинель, обтрёпанную понизу, и вышел из юрты. Его обволокла, закутала темень. Чтобы глаза привыкли к темноте, он на миг застыл у юрты и зажмурился. Ему показалось, что его кто-то зовёт. Нет, не показалось…

– Начальник, а начальник, – явственно шептал чей-то голос. Чернов обернулся, всматриваясь в размытое ночью лицо человека в овчинной шапке.

– Чего тебе?

– Я пришёл, начальник…

– Зачем?

– Я не мог уйти, начальник, – быстро заговорил человек, будто опасаясь, что ему не дадут высказаться до конца. – Мои ноги не слушали меня, они не хотели уходить от твоей юрты, а сердце говорило: «Ты должен рассказать всю правду, и большой начальник тебя простит». Я лгал тебе, начальник, и мне стыдно, что я замутил ручей правды ложью. Я не охотник, и я пришёл от Кайгорода, но я не хочу ему служить и лизать ему руки. Я настоящий мужчина и умею держать ружьё. Кайгород – твой враг и мой враг. Мы вместе будем биться с Кайгородом и победим его. У тебя большое сердце, начальник, а большое сердце – это большая мишень, в неё попадает даже плохой стрелок. Но пуля Кайгорода минует твоё сердце. Ты должен долго жить. Поэтому слушай правду, одну только правду…

Они прошли в юрту. И там шорец рассказал Чернову, как он попал к бандитам, как обещал им разведать положение в Усть-Коксе. Он рассказал про состав банды, про её планы, клялся предками сделать все, чтобы отстоять власть бедняков. А через час в той же юрте собрались коммунисты и советские активисты села. На повестке дня был только один вопрос – оборона Усть-Коксы от белобандитов.

Лазутчик сообщил, что банда насчитывает семьсот штыков и около трехсот сабель. Нападение на Усть-Коксу готовится на 17 ноября. На совещании было решено объединить в единый отряд всех коммунистов, способных носить оружие,

– чоновцев, милиционеров и красноармейцев стоящего в селе взвода.

Командовать этим отрядом было поручено Чернову. Одновременно был отработан в деталях и план уничтожения банды, предложенный Александром Васильевичем. Немалая роль в этом плане отводилась недавнему лазутчику, который должен был ввести в заблуждение бандитов.

Провожая его на рассвете, Чернов говорил:

– Значит, запомни: в Усть-Коксе никто не ждёт нападения. Пулемётов нет, чоновцев нет… Понял?

– Все понял, начальник.

– И чтоб остался живым. У нас с тобой впереди много дел.

– Останусь живой, начальник.

Чернов располагал силами почти в два раза меньшими, чем противник. Но он твёрдо верил в успех, рассчитывая на хитрость. Бандиты, подтянув в ночь с 13 на 17 ноября к Усть-Коксе конницу и пехоту, утром начали наступление. Они собирались взять село одним ударом. Действительно, сопротивление оказалось слабым. Вяло отстреливаясь, красные отходили. Но когда основные силы бандитов уже входили в село, с флангов неожиданно крест-накрест ударили восемь замаскированных пулемётов, сея смерть и панику. Одновременно прокатилось мощное «ура», и в село с трех сторон хлынули, стреляя на ходу, его защитники, а с тыла выскочил из оврага конный отряд, возглавляемый Черновым. Бой длился несколько часов и закончился полным разгромом банды.

Бандиты потеряли около трехсот убитыми и ранеными, двести человек сдались в плен.

В этом бою Чернова повсюду сопровождал всадник на темно-серой лошади: шорец выполнил обещание, данное им начальнику милиции: он справился с ответственным поручением и остался живым… За мужество и находчивость во время боя в горах Александр Васильевич Чернов по ходатайству Алтайского губисполкома был награждён орденом Красного Знамени за номером 11707. А о том, что предшествовало его подвигу, знали немногие…

Шли годы. Давно уже были уничтожены на Алтае последние бандитские группы, их жалкие остатки сдались или ушли за кордон. По решению обкома партии Александр Васильевич в 1925 году был назначен помощником прокурора по Ойротской области. Отошло в прошлое многое, но навсегда остались в его памяти события той беспокойной ноябрьской ночи тысяча девятьсот двадцать первого года, когда он после допроса отпустил на все четыре стороны бандитского лазутчика, безоговорочно поверив в его мозолистые руки, в то, что у всех бедняков Алтая одна дорога. И, вспоминая на совещании молодых следователей о том необычном допросе в деревянной юрте на берегу бурной Катуни, он говорил: «Мы в своё время даже не знали такого слова – криминалистика. Вы же взяли на своё вооружение судебную баллистику и словесный портрет, графическую экспертизу и следоведение, химию и фотографию. Но, широко пользуясь этим, никогда не забывайте о своих верных помощниках – простых людях.

Помните, что самое мощное оружие советского следователя, которое мы вам передали из рук в руки, – это правда революции, правда, перед которой никто не может устоять. Вы не просто следователи, вы советские следователи. Вы работаете для народа и с помощью народа. В этом ваша сила».

Чернов умер в тысяча девятьсот тридцатом году. Его хотели похоронить в столице Горного Алтая городе Улалу (ныне Горно-Алтайск), но каракольцы, среди которых он пользовался большой любовью и авторитетом, настояли на том, чтобы его похоронили в их селе. И тело Александра Васильевича покоится на площади села Каракол Онгудайского района Горно-Алтайской автономной области. Приводя к могиле Чернова своих внуков, старики обычно рассказывают о нем и говорят: «Пусть у тебя будет такое же большое сердце, как у него. Пусть оно вместит в себя любовь к людям и веру в друзей, пусть оно будет твёрдым как железо, когда ты повстречаешься с врагом».

– Да, настоящие люди не исчезают совсем, – закончил свой рассказ Николай Николаевич. – Они оставляют после себя добрую память, песни, а иногда легенды…

 

ПРАВО НА СОМНЕНИЕ

Старую истину о том, что нет неинтересных дел, а есть плохие следователи, настолько часто повторяют, что выпускники юридических институтов перестают в неё верить. И каждый начинающий следователь, вопреки наставлениям, обязательно делит все дела на две строго определённые категории: стоящие и нестоящие. Первыми он занимается дни и ночи, а вторыми

– сколько положено. И не больше. Начинающий следователь, как правило, мечтатель. Он мечтает о загадочных, запутанных преступлениях. Он жаждет лавров. И двадцатидвухлетний Николай Фролов не был исключением. Он точно так же, как и другие начинающие, ждал необычного. Но судьба в образе секретаря прокуратуры района аккуратно клала ему на стол дела до такой степени ординарные, что с ними бы справился любой второкурсник юрфака. Все эти дела напоминали таблицу умножения: он знал заранее ответы на вопросы, которые они перед ним ставили. Стоило изучать в институте столько премудростей, для того чтобы не иметь возможности применить их на практике! Фролов был разочарован. И прокурор района, человек пожилой, уже подумывающий о пенсии, прекрасно понимал его.

За двадцать пять лет работы в прокуратуре он хорошо изучил психологию начинающего и относился к переживаниям следователя с мягкой иронией, считая, что некоторые болезни приносят не только вред, но и пользу: после них вырабатывается иммунитет. Всему своё время. И когда Фролов докладывал о результатах расследования того или иного дела, он неизменно спрашивал:

– Опять в рамках таблицы умножения?

– Опять.

– Так, так, – говорил прокурор и, полистав документы, поднимал на Фролова глаза. – Ну что ж, дорогой Николай Николаевич, таблицу умножения вы знаете неплохо. – При этом он улыбался, по мнению молодого следователя, весьма ехидной улыбкой.

Так шло до тех пор, пока одно из дел суд не вернул на доследование, предложив перепроверить целый ряд обстоятельств. Доследование – это брак в работе следователя, пятно на его репутации. Фролов был огорчён. Требования суда казались формальной придиркой. Но неожиданно для него дело в процессе доследования приняло совершенно иной оборот: оказалось, что тот, кого Фролов считал организатором преступления, был только соучастником…

– Выходит, ошибочка получилась? – спросил прокурор у обескураженного следователя.

– Ошибка, – подтвердил Фролов, готовясь до конца испить горькую чашу.

– Подвела таблица умножения?

Фролов молча кивнул головой.

– А все казалось простым как дважды два… Кстати, сколько будет дважды два? – неожиданно спросил прокурор.

Фролов пожал плечами: оригинальничает старик.

– Согласно таблице умножения, четыре.

– А вы, если хотите быть следователем, забудьте про таблицу умножения.

– ???

– Да, да, дорогой мой, забудьте. Не годится для нашей работы таблица умножения. Уж вы мне поверьте! Учитесь сомневаться, дорогой Николай Николаевич. С этого начинается следователь. Сложная наука, а нужная…

Этот разговор заставил молодого следователя задуматься. Но отказаться от привычного подхода к расследованию преступлений было не так-то просто. И, может быть, впервые он по-настоящему понял мысль, высказанную прокурором, только после того, как ему пришлось принять к своему производству дело об ограблении Галяевой. Ничего загадочного, наводящего на глубокие и хитроумные размышления в деле этом не было. Обычное, будничное происшествие. Чтобы его расследовать, не требовалось ни гибкости ума, ни прозорливости, ни опыта. «В общем, дважды два четыре», – сказал бы Фролов месяц назад. Теперь он так не сказал. Тем не менее за порученное взялся крайне неохотно.

Обстоятельства происшедшего можно было изложить в нескольких фразах. В один из зимних вечеров восьмиклассница Рая Галяева прибежала домой в слезах. Родители переполошились. Рая долго не могла успокоиться. И родители не понимали, что с ней произошло. Наконец девушка немного пришла в себя и рассказала о случившемся: на неё напали. Рая вместе с подругой была в кино. После сеанса они распрощались, и Рая поехала домой автобусом. Сошла она на площади Ленина. На углу переулка, в котором она жила, почти рядом с домом, её остановили двое парней и потребовали часы. Когда Рая отказалась, один из грабителей вывернул ей руку и сам снял с руки часы. Кричать она побоялась, так как, по её мнению, преступники были вооружены.

Рая подробно описала внешность грабителей. Оба молодые, лет семнадцати

– девятнадцати. Один – худощавый брюнет высокого роста, с пышной, вьющейся шевелюрой (он был без шапки), в куртке с молнией. Другой – среднего роста, курносый, с родинкой на правой щеке. Одет в тёмное демисезонное пальто, валенки и серую шапку-ушанку. Отец Раи, который некогда собирался стать юристом, а поэтому считал себя достаточно сведущим в юриспруденции, был убеждён, что разыскать столь подробно описанных преступников особого труда не представляет. Он был возмущён происшедшим и лично отправился к начальнику уголовного розыска.

– Дело, конечно, не в часах. Дело в принципе, – говорил он. – Преступники обнаглели до того, что просто страшно показываться на улице. Я рассчитываю, что хоть в данном случае милиция окажется на высоте…

Слово «хоть» кольнуло начальника розыска. Но Галяева, крупного инженера, в городе уважали. И начальник розыска, пропустив «хоть» мимо ушей, заверил его, что грабители наверняка будут найдены, тем более что Рая подробно описала их внешность.

– Можете быть спокойны, примем все меры.

И действительно, милиция энергично принялась за дело. Через несколько дней после посещения Галяевым начальника розыска некий молодой человек принёс Раины часы в скупочный магазин. Его задержали. Он оказался «старым знакомым» – карманным вором по кличке «Иван Морда».

– До грабежей докатился? – укоризненно спросил у задержанного дежурный.

Но вор начисто отрицал свою вину.

– Это дело мне, гражданин начальник, не клейте. Не моё это дело. Я только по маленькой пробавляюсь…

Ивану можно было бы, конечно, не поверить. Он не был благородным вором из детективного рассказа, который сразу же признается во всех своих грехах. Обычный мелкий воришка – врун и пакостник. Но Иван ничем не напоминал описанных Раей грабителей.

У него была современная внешность. Но где он взял часы?

– Пацаны дали, – неопределённо отвечал допрашиваемый.

– Какие «пацаны»?

– Знакомые пацаны…

– Фамилии?

– Не знаю фамилий…

Впрочем, через день память у задержанного несколько прояснилась и он сказал, что часы ему дали Алёшка Галчонок и его сосед по дому, Борис.

– Просили загнать, – объяснил Иван Морда.

– А откуда у них эти часы?

– Это уж их дело…

– Но они что-нибудь говорили, когда передавали тебе часы?

– Говорили, что «тёмные». Ходили-де часы и ходили, пока к нам не пришли…

В милиции навели справки. Отзывы об учащемся ремесленного училища Алексее Дуванкове и молодом рабочем с механического завода Борисе Залевском были плохие: недисциплинированные, водятся с дурной компанией, хулиганят. Обоих вызвали в милицию. Вначале Дуванков и Залевский отрицали даже своё знакомство с Иваном Мордой, но потом признались, что знают его и действительно передали ему для продажи часы.

– Следовательно, вы признаете себя виновными в грабеже?

Нет, виновными в грабеже ребята себя не признавали. Они утверждали, что часы они нашли.

– Где?

– На горке в парке культуры и отдыха, в снегу…

– Так и нашли?

– Так и нашли.

– Везёт же людям, – улыбнулся сотрудник розыска. – Кошельки находят, часы, браслеты… И все на горке. Не горка, а Клондайк.

Но ребята стояли на своём: кошельков и браслетов они там не видели, а часы нашли.

– Почему же вы сказали своему дружку, что часы «тёмные»?

На этот вопрос они ответить не смогли. Показания обоих были явной ложью. Галяева их опознала. Приметы Залевского и Дуванкова полностью совпадали с приметами напавших на девушку. В общем, как любят говорить сотрудники уголовного розыска, дело было «цветным», то есть совершенно ясным.

Галяев сердечно поблагодарил начальника уголовного розыска, а все материалы по ограблению оказались, как положено, на столе следователя прокуратуры. От Фролова, по существу, требовалось только передопросить обвиняемых и основных свидетелей, а затем составить обвинительное заключение. Работы на день, от силы на два. Закончив с допросами, которые, как и следовало ожидать, ничего нового не дали, Фролов сел за обвинительное заключение. Он исписал несколько листков бумаги, прочёл написанное, отредактировал и… порвал. «Напишу завтра, – решил он. – Ещё раз допрошу пострадавшую и напишу». Но обвинительное заключение не было им составлено ни завтра, ни через день…

Прокурор района его не торопил: пусть парень подумает. А подумать было над чем: некоторые обстоятельства происшедшего вызывали определённые сомнения.

Изучая протокол допроса Раи, Николай Николаевич, впрочем тогда ещё просто Николай, обратил внимание, насколько подробно она перечисляла приметы грабителей, особенности их одежды, манеру держаться. Не слишком ли подробно для девушки, которая видела напавших поздним вечером всего несколько секунд и была при этом сильно испугана? Странно, очень странно… А, собственно, что тут странного? Люди индивидуальны. Неестественное для одного вполне естественно для другого. Может быть, у неё сильно развита наблюдательность и она способна все мгновенно запоминать? Может быть. Все может быть…

Во время очередного допроса пострадавшей Фролов невзначай поинтересовался, как ей понравился в прошлый раз его галстук.

– А вы разве были в галстуке? – поразилась девушка.

– В галстуке. Самом модном галстуке.

– Жаль, что я не обратила внимания. Я как раз ищу хороший галстук для папы…

Фролов спросил, какую она смотрела в тот вечер картину. Девушка замялась, а потом сказала: «Шляпу пана Анатоля».

– Хороший фильм?

– Да, конечно…

Но содержание картины она пересказала сбивчиво. Короче говоря, Рая не могла похвастаться ни памятью, ни наблюдательностью. Почему же она запомнила все, что относилось к Дуванкову и Залевскому? Может быть, она их встречала раньше? Этот вопрос почему-то девушку смутил. Нет, она их до того вечера никогда не видела.

– Как же вы сумели так подробно описать их?

– Как видите, сумела…

Неубедительный ответ, совсем неубедительный.

Когда прокурор района спросил у Фролова, как движется дело об ограблении Галяевой, тот ответил, что, во всяком случае, не по правилам таблицы умножения…

Следователь обязан изучить личность обвиняемого, но иногда не менее важно составить себе представление и о потерпевшем. Что из себя представляет Рая, чем она увлекается, какие у неё взаимоотношения в семье, школе? Фролов считал, что должен получить исчерпывающие ответы на все эти вопросы.

Между тем отец Раи был крайне недоволен, что расследование затянулось. Все было ясно, а мальчишка-следователь наводил тень на ясный день. Особенно его раздражали «дурацкие» вызовы в прокуратуру знакомых Раи и домочадцев. Можно подумать, будто Раю ограбили не жулики, а её собственные тётки. Нет, всему должен быть предел!

Позвонив как-то Фролову по телефону, Галяев строгим голосом, тем голосом, каким он обычно разговаривал со своими провинившимися подчинёнными, спросил:

– Я слышал, вы допрашивали нашу домработницу?

– Совершенно верно.

– Можете мне объяснить, что это значит?

– Могу, но не считаю нужным.

– Тогда вам придётся давать объяснения в других инстанциях.

Действительно, на следующий день позвонили из прокуратуры области и достаточно внушительно спросили: почему следствие до сих пор не закончено?

Почему?

Задавать вопросы всегда легче, чем отвечать на них.

Почему он, Фролов, после рассказа отца об Александре Васильевиче Чернове решил стать юристом, а не школьным учителем?

Почему он не захотел перейти на более спокойную работу помощника прокурора?

Почему он, наконец, должен объяснять кому-то, что ему самому пока неясно?

Но так не скажешь. Так можно только подумать. И грозное начальство на свой вопрос получило достаточно обтекаемый ответ.

Первоначальное подозрение следователя все более подкреплялось фактами. Он чувствовал, что находится на верном пути. Фролов провёл целый день в школе, где училась Рая. Беседовал с её классной руководительницей, подругами, секретарём комсомольского бюро. Пошёл он и на завод, где работал Борис Залевский, заглянул в ремесленное училище.

Галяев его больше не беспокоил. Но когда Фролов вызвал на допрос тётю Раи, а затем её мать, он не выдержал и снова позвонил следователю.

– Близких родственников моей дочери вы уже всех допросили, – язвительно сказал он, – а из дальних у неё никого в живых не осталось. Но я готов вам помочь досконально изучить нашу семью. Ведь это единственный путь к раскрытию преступления?

– Единственный, – подтвердил Фролов.

– Так вот, могу предоставить в распоряжение следствия наши семейные документы.

– Буду вам весьма благодарен, – вежливо, словно не подозревая никакого подвоха, сказал следователь. – А какими документами вы располагаете?

– Самыми необходимыми для изобличения преступников.

– Например?

– Свидетельством о рождении покойной бабушки Раи. Подходит?

– А бабушки по какой линии, отцовской или материнской? – поинтересовался Фролов.

– По материнской, – сдавленным голосом сказал Галяев.

– По материнской? – переспросил следователь и сделал вид, что задумался. – Пожалуй, нет, не подходит. Впрочем, если появится необходимость, я вас поставлю в известность.

Теперь Галяев стал осторожней и несколько измелил свою тактику. Звоня по телефону, он спрашивал, как движется дело, и выражал сочувствие, сдобренное хорошей порцией сарказма.

– Какие новости? – обычно спрашивал он.

– К сожалению, никаких, – в тон ему отвечал следователь.

– Трудное вам дело досталось…

– Не говорите!

Фролов всегда отличался завидным спокойствием. Но, судя по всему, Галяев его все-таки допёк, и окончание расследования стало для него праздником. В этот памятный день он с нетерпением дожидался привычного звонка. И долго молчавший телефон наконец зазвонил.

– Ну, как загадочное преступление? – задал свой обычный вопрос Галяев.

– Раскрыто.

– Оказывается, все имеет свой конец, даже следствие, – констатировал Галяев. – Очень рад. Поздравляю вас, поздравляю. А виновных вы обнаружили?

– Разумеется.

– Кто же они, если не секрет?

– Ну какой же тут секрет? Вина обоих полностью установлена, так что скрывать нечего…

– Как же их фамилии?

– Галяев и Галяева.

– Простите, не расслышал…

– Я говорю: виноваты в происшедшем вы и ваша супруга.

– Есть вещи, которыми не шутят.

– А я не шучу, – с нескрываемым удовольствием сказал Фролов.

Трубка на несколько секунд смолкла, откашлялась, но тон не изменила.

– Кажется, я начинаю вас понимать… – сказал Галяев.

– Это меня радует.

– Видимо, испытывая материальные затруднения, – продолжал Галяев, – мы с женой одели маски и подкараулили Раю, когда она выходила из автобуса? Да?

– Не совсем, – улыбнулся Фролов. – К маскам вы не прибегали.

– А как же?

– Просто вы не разрешали дочке встречаться с одноклассниками, считая, что они неподходящая для неё компания, и запрещали ей ходить в парк. А она все-таки встречалась с ними, скрывая это от вас.

– Печально, конечно, что она меня обманывала. Но какое это имеет отношение к пропаже часов?

– Представьте себе, прямое. В тот вечер она была не в кино, а в парке, где вместе с ребятами каталась с горки. А возвращаясь домой, обнаружила отсутствие часов…

– Рая описала внешность грабителей.

– Вы хотите сказать, внешность парней, которые катались недалеко от неё?

– Но ведь они сами признались своему дружку, что часы краденые. Мне об этом сказали в милиции.

– У каждого своё представление о доблести. Ребята считали, что кража придаёт им в глазах приятеля романтический ореол…

– Ваши предположения…

– Не предположения, а установленные следствием факты, – отрезал Фролов. – Сегодня у меня с вашей дочерью был серьёзный разговор. Надеюсь, что вы его продолжите.

Чувствовалось, что Галяев ошеломлён.

– Ну и задали вы мне задачку, – пробормотал он. Внезапно он расхохотался. Смеялся он весело, раскатисто.

– А знаете, это просто здорово, – наконец сказал он. – Но откройте мне секрет: как вы догадались? Прозорливость? Интуиция? Злость на меня?

Фролов улыбнулся и вполне искренне сказал:

– Честное слово, не знаю. Наверное, потому, что до конца использовал своё право на сомнение. Слышали про такое право?

Ответа не последовало, в телефонной трубке послышались частые гудки…

 

УДАЛИТЬСЯ, ЧТОБЫ ПРИБЛИЗИТЬСЯ…

Во время одной из наших бесед Фролов сказал: «Для того, чтобы перепрыгнуть через препятствие, надо взять разбег. А для того, чтобы взять разбег, надо отступить от препятствия». Эту же мысль мы услышали и от известного советского криминалиста Кочарова.

С заместителем директора Всесоюзного научно-исследовательского института изучения причин преступности Георгием Ивановичем Кочаровым нам привелось последний раз увидеться незадолго до его кончины. Это произошло на совещании писателей, работающих, как было указано в пригласительном билете, над темами охраны общественного порядка и борьбы с преступностью. На совещании, которое было созвано в Баку, присутствовали не только литераторы, но и юристы: сотрудники Министерства внутренних дел и прокуратуры. Поэтому, вольно или невольно, выступления не ограничивались чисто литературными вопросами. Много говорили о причинах преступности, о правовой пропаганде, об особенностях профессии следователя. И, как зачастую бывает на всякого рода совещаниях, наиболее жаркие, а следовательно, и наиболее интересные дискуссии разгорались не в зале заседания, где речи ораторов отличались традиционной плавностью, а в кулуарах. Кулуары всегда имеют немаловажные для спорящих преимущества: здесь нет регламента, стенографисток, записи ораторов. В кулуарах каждый волен говорить, сколько хочет и что хочет, не соблюдая очерёдности.

И вот во время одной из кулуарных баталий Кочаров, объединявший в своём лице следователя, учёного и литератора, бросил фразу, показавшуюся многим достаточно парадоксальной. В нашем бакинском блокноте, который мы аккуратно заполняли все дни совещания, на одной из страниц появилась запись: «Доктор юридических наук Кочаров: „С моей точки зрения, право на аттестат зрелости следователь получает только тогда, когда поймёт, что иногда для того, чтобы приблизиться к цели, от неё следует удалиться“.

«Удалиться, чтобы приблизиться…» Это могло восприниматься как каламбур, тем более что Георгий Иванович, всегда отличавшийся весёлостью и завидным чувством юмора, любил, а главное, умел шутить. Но у этой записи в бакинском блокноте оказалось неожиданное продолжение – встреча и беседа со следователем по особо важным делам при прокуроре Литовской ССР Юозасом Зигмовичем Вилутисом.

Что же стоит за формулировкой Кочарова и словами Фролова?

 

ПАМЯТНОЕ ДЕЛО

Вилутис начал работать в прокуратуре в 1962 году, ещё будучи студентом юридического факультета Вильнюсского университета. Стажёр в прокуратуре Ленинского района Вильнюса, после окончания университета-следователь прокуратуры Швенченского района, а с 1965 года – следователь по особо важным делам при прокуроре республики. За эти годы им, по самым скромным подсчётам, расследовано свыше ста дел. Это сотни версий, тысячи свидетелей, бесконечное число улик, гипотез, письменных и вещественных доказательств. Надежды, успехи и неудачи.

Но у каждого следователя – и старого, и только начинающего – есть одно дело, которое ему запомнилось во всех деталях. И запомнилось, конечно, не случайно. Если покопаться, то наверняка окажется, что в «памятном деле» проявилось что-то характерное для следователя, его индивидуальность, или оно стало для него каким-то важным этапом на пути к профессиональному мастерству, а путь этот, как известно, весьма тернист и извилист… О таком деле мы и попросили рассказать.

– Памятное дело? – переспрашивает Вилутис. – Памятное дело… – Он задумывается. – Пожалуй… Пожалуй, наиболее мне памятно дело об убийстве Коликова… – И после паузы подтверждает: – Да, Коликова. Я им занимался почти пять лет назад, но, как ни странно, помню даже второстепенные детали. Впрочем, у меня сохранилось наблюдательное производство и некоторые документы, так что в случае необходимости можно будет все уточнить.

Девятого июня 1966 года в реке Нерис возле деревни Сантака рыбаки наткнулись на труп. Утопленник был извлечён из воды. Это был мужчина средних лет, крепкого телосложения. По заключению медиков, труп пробыл в воде приблизительно 7-10 дней. При осмотре были отмечены многочисленные повреждения головы твёрдо-тупыми и острорежущими предметами. Эти раны и явились причиной смерти. Неизвестного убили, а затем бросили в реку. Установление личности убитого много времени не заняло. В тот же день труп был опознан в морге гражданкой Коликовой. Едва лишь взглянув на него, она уверенно сказала, что это её муж Сергей, который исчез восемь дней назад, о чем она сообщила в милицию. Коликова не ошиблась. Действительно, убитый был её мужем – Сергеем Коликовым, работником Магунайского лесничества, который вместе с семьёй жил в деревне Пренай. Как видно было из заявления Коликовой в милицию, Сергей первого июня уехал на работу и больше она его не видела.

Десятого июня прокуратурой Вильнюсского района было возбуждено уголовное дело, которое принял к своему производству следователь районной прокуратуры. Расследование началось в полном соответствии со всеми канонами классической криминалистики.

Допросив работников лесничества, продавца магазина, расположенного в деревне Магунай, родственников, товарищей и жену убитого, следователь довольно подробно восстановил, где был и что делал Коликов в день предполагаемого убийства.

Коликов, как всегда, рано встал, вместе с женой и тестем позавтракал и, взяв приготовленный обед (он обычно обедал в лесничестве), отправился на своём велосипеде на работу. Как показала жена, на нем был будничный костюм и синяя шапка. В контору он прибыл около половины восьмого утра, к началу рабочего дня. Но погода испортилась, пошёл дождь, поэтому выполнять свои обычные обязанности он не мог и, пробыв в лесничестве несколько часов, уехал. Товарищам он сказал, что едет домой. Но около часа дня его видели в магазине деревни Магунай.

Допрошенная следователем продавщица сказала, что он приехал в магазин на велосипеде. Хотя Коликов уже был навеселе (он выпил перед отъездом из лесничества), он купил две бутылки «охотничьей водки», банку консервов и сигареты. Уходя из магазина, где он пробыл минут двадцать-тридцать, Коликов спросил у продавщицы, не сможет ли она снабдить его фанерным ящиком. Но пустого ящика в магазине не оказалось. Вот, пожалуй, и все, что она могла сообщить.

С кем-нибудь, кроме неё, Коликов разговаривал в магазине? Да, он беседовал с Ракитиным, который тоже работает в лесничестве. О чем? На этот вопрос она ответить затрудняется. Не прислушивалась, не до этого было. Но беседа, безусловно, была дружественная, они не ссорились, нет. Ракитин, как и Коликов, был под хмельком и тоже покупал в магазине водку. Кажется, ушли они вместе. Приходили ли они в магазин вторично, продавщица не помнила: в те дни верующие отмечали религиозный праздник, и в магазине толпилось много народу.

Зато другой свидетель, Шумский, заявил следователю, что видел обоих в том же магазине и в тот же день сильно пьяными около двадцати часов. Они покупали водку, а затем вместе уехали. Сам он тоже покупал водку и, насколько следователь понял, не единожды…

 

СЛУХИ, ВЕРСИИ, ПОДОЗРЕВАЕМЫЕ И ОБВИНЯЕМЫЙ

В маленьких городах, посёлках и деревнях каждое происшествие обрастает правдоподобными и неправдоподобными слухами. Смерть Коликова, которого многие хорошо знали, исключением, разумеется, не являлась. Это одновременно и облегчало, и затрудняло работу милиции и прокуратуры. Беспрерывно приходили жители окрестных деревень. Они сообщали не только факты, но и свои предположения и подозрения. Делалось это по принципу: наше дело – просигнализировать, а ваше – проверить. И местные жители «сигнализировали»… Обилие «сигналов» привело к обилию следственных версий. Их наметилось около десяти.

Согласно одной из них, преступление совершили с целью грабежа рыбаки (на трупе не было одежды и часов, а недалеко от места предполагаемого убийства колхозники видели рыбацкие лодки). По другой версии, Коликова убил из мести некий Уманский, в своё время судимый за убийство (Уманский подозревал, что Коликов зарезал его овцу, и не раз грозил расправиться с ним. Свой новый дом Уманский строил как раз рядом с тем магазином, где Коликов первого июня покупал водку, и Уманского видели с топором в руках). Не исключалось также, что убийство – результат ссоры между погибшим и его женой. В общем, предположений было много. А явившийся к следователю в сопровождении матери великовозрастный ученик пятого класса шестнадцатилетний Витольд Пришкевичус прямо указал на убийц. Размазывая по щекам слезы, он сказал, что дядю Серёжу убили на его глазах Цыган и Хромой Яшка. Зарубив его пьяного на берегу топорами, они обыскали мёртвого, забрали тридцать тысяч денег и садовый нож, а затем сбросили труп в реку. Нож Хромой Яшка хотел продать Витольду, но у того не было денег и он от покупки отказался. Витольд подробно и красочно описал трагедию, разыгравшуюся на берегу реки Нерис, драку между убийцами, которые никак не могли поделить между собой деньги, плывущий вниз по течению в красной от заходящего солнца воде труп, продиктовал следователю данную им убийцам страшную клятву молчания и рассказал о своих переживаниях. Правда, бросались в глаза две несообразности: во-первых, вызывало недоумение, откуда у Коликова, всегда нуждавшегося в деньгах, оказалась такая крупная сумма денег, как тридцать тысяч рублей. А во-вторых, была непонятна прямо-таки патологическая мелочность убийц: получив тридцать тысяч рублей, они хотели ещё заработать рубль восемьдесят пять копеек (именно такую сумму назвал Витольд) на уличающем их вещественном доказательстве – садовом ноже убитого.

Но… все бывает. И заявление Витольда было тщательно проверено. Впрочем, проверка заняла минимум времени. Оказалось, что ни Цыган, ни Хромой Яшка не могли участвовать в этом преступлении по той простой причине, что уже месяц сидели в Вильнюсской тюрьме по обвинению в краже…

– Соврал? – спросил следователь у пятиклассника.

– Придумал, – поправил тот.

– А зачем?

– Скучно было… Ну и двойки…

– Что «двойки»? – не понял следователь.

– А мать сечь хотела за двойки, – простодушно объяснил Витольд. – А когда я рассказал про это, она и пальцем не тронула, даже варенья дала…

Так постепенно одна за другой отпало несколько версий. Правда, и оставшихся было более чем достаточно. Но все же появилась какая-то возможность отобрать наиболее вероятные и заняться их углублённой разработкой.

Среди этих версий следователь отдавал предпочтение – и не без оснований – версии об убийстве Коликова Ракитиным. Он несколько раз допрашивал Ракитина, и с каждым разом его подозрения усиливались.

Протоколы этих допросов схематически (в действительности они, конечно, составляли десятки страниц) выглядели так:

Следователь. Когда и где вы в последний раз виделись с Коликовым?

Ракитин. Первого июня в магазине деревни Магунай.

Следователь. В какое это было время?

Ракитин. Приблизительно в час дня.

Следователь. Из магазина вы вышли вместе?

Ракитин. Да.

Следователь. И куда вы направились?

Ракитин. Я поехал на велосипеде к своей тёще в деревню Чераны, а Коликов тоже на велосипеде уехал домой.

Следователь. Откуда вы знаете, что Коликов поехал домой?

Ракитин. Я видел, как он поехал по дороге Магунай – Пренай. Кроме того, на мой вопрос, как он собирается дальше проводить время, Коликов ответил, что у него дома найдётся, с кем выпить.

Следователь. В тот день вы с Коликовым ещё встречались?

Ракитин. Нет.

Следователь. А чем вы объясните утверждение Шумского, что он видел вас обоих в магазине вечером?

Ракитин. Я не могу этого объяснить.

Следователь. Расскажите, что вы делали после того, как расстались с убитым возле магазина днём первого июня.

Ракитин. Как я уже говорил, я поехал к тёще. У неё имеется самогонный аппарат и поэтому всегда найдётся, что выпить. Там я пробыл до 6-7 часов вечера. Затем отправился к своему приятелю Гудынскому. У него тоже был самогон. А потом, уже около одиннадцати часов ночи, мы вместе с ним поехали к Биллам. Там мы выпили. Он вернулся домой, а я остался ночевать.

Следователь допрашивает тёщу Ракитина, Биллов. Проводит очные ставки и выносит постановление о взятии обвиняемого под стражу.

Следователь. Как видите, ваше алиби не подтверждается. И ваша тёща, и Гудынский, и Биллы отрицают, что вы у них были первого июня.

Ракитин. Но я вам говорю правду, а они лгут.

Следователь. А зачем им лгать?

Ракитин. Не знаю.

Следователь. И Шумский говорит неправду, что видел вас вместе с убитым вечером в магазине?

Ракитин. Да, неправду.

Следователь. Но зачем ему оговаривать вас? Вы с ним враждуете?

Ракитин. Нет, у нас нормальные отношения.

Следователь. Так почему же все-таки все говорят неправду?

Ракитин. Не знаю…

Следователь. Вы хоть понимаете, насколько неубедителен ваш ответ?

Ракитин. Понимаю.

В день ареста Ракитина был наконец найден в кустах на берегу реки Нерис за деревней Пунжанка велосипед убитого. Покрышки обоих колёс оказались порезанными. Отпечатков пальцев на велосипеде не нашли.

Следователь произвёл обыск в доме Ракитина. При этом обыске им были изъяты вещи обвиняемого с замытыми пятнами крови. Объясняя их происхождение, Ракитин сказал, что в мае он держал на руках сына, у которого из носа текла кровь. А несколько дней спустя обвиняемый сознался в преступлении…

Ракитин рассказал следователю, что первого июня, около часа дня, он случайно встретился с Коликовым в магазине деревни Магунай и тот предложил ему вместе выпить. Ракитин не отказался. Они взяли в магазине литр водки и поехали к реке Нерис. Там они расположились на траве, выпили. Показалось мало. Деньги были у обоих. Решили купить ещё. Съездили вечером в магазин, взяли водки и вернулись на полюбившееся им место. К тому времени они уже были, судя по всему, сильно пьяны Коликов, отличавшийся во хмелю буйным нравом, затеял ссору, которая затем перешла в драку. По, словам Ракитина, во время драки Коликов набросился на него с ножом. Обороняясь, он ударил нападающего по голове камнем, который поднял с земли Коликов упал. Тогда Ракитин выхватил у него из руки нож. Наносил ли этим ножом удары, Ракитин не помнил: он был очень пьян и взволнован происшедшим. Не помнил Ракитин и того, был ли ещё жив Коликов, когда он уезжал с места происшествия…

Показания обвиняемого были закреплены выездом на берег реки, где он указал место их совместной выпивки и ссоры; кстати говоря, велосипед убитого был найден недалеко от того места. Ракитина перевели из КПЗ, где он находился, в тюрьму. А при очередном допросе он полностью отказался от своих показаний, заявив, что Коликова он не убивал и его признание в убийстве – ложь. На вопрос следователя, чем же тогда было вызвано его признание, Ракитин ничего вразумительного ответить не мог.

Тогда-то дело об убийстве Коликова и было передано Юозасу Вилутису, следователю по особо важным делам при прокуроре республики…

 

ВПЕРЁД! НЕТ, НАЗАД…

К тому времени, как Вилутис принял дело к производству, оно уже успело превратиться в пухлый, солидный том. Его предшественник поработал более чем добросовестно. Он установил широкий круг свидетелей, допросил их, отобрал и сгруппировал косвенные улики, подтверждающие вину Ракитина, зафиксировал все обстоятельства, имевшие хоть какое-то значение для дела, проверил и отбросил первоначальные версии.

Цель следователя – установить истину. Поэтому вся его работа в конечном итоге сводится к тому, чтобы путём проб и ошибок проложить к ней дорогу через хаотическое нагромождение случайностей, фактов и домыслов. Затем, когда дорога уже проложена, она, если можно так выразиться, благоустраивается и открывается для суда, которому законом предоставлено право окончательной оценки всего, в том числе и деятельности следователя… В данном случае можно было прийти к выводу, что предшественник Вилутиса нашёл убийцу, добился его признания, закрепил признание выездом на место происшествия и целым рядом косвенных улик, то есть проделал наиболее сложную и кропотливую часть черновой работы, сделав истину зримой и почти осязаемой. По логике вещей его преемнику предстояло лишь осуществить последний завершающий этап: дойти до конца дороги, вымостить её соответствующим образом оформленными документами и открыть шлагбаум перед судом. Вилутису оставалось только завершить начатое. Но он предпочёл, выражаясь словами Кочарова и Фролова, удалиться от цели, чтобы к ней приблизиться. Наверно, психологически это было довольно трудно. Над Вилутисом довели не только гипотезы его предшественника, но и документы, к которым принято всегда присоединять прилагательное «объективные». Ведь он не начинал работу над делом, он её продолжал. Слово «продолжать» само по себе обладает гипнотизирующей силой. «Продолжать» – значит действовать в старом направлении, работать в прежнем ключе. Положение усугублялось ещё и тем, что Вилутис отнюдь не считал, что его предшественник ошибся. Нет.

Когда мы спросили у Вилутиса, как он первоначально представлял себе перспективу принятого к производству дела, он ответил:

– Я старался не делать прогнозов.

– Почему?

– Прогнозы обычно сковывают, ограничивают обзор. Следователь-прогнозист как бы сам себе надевает на глаза шторы, он видит не все происходящее, а только часть. Прогнозами чаще всего увлекаются на первых порах после окончания университета, в своё время я тоже отдал дань прогнозам. Но у меня это продолжалось недолго.

– Однако вы сомневались в версии своего предшественника?

– Вообще-то говоря, я сомневался во всем, – сказал Вилутис. – Но версия моего предшественника представлялась мне вначале наиболее убедительной.

– А отказ Ракитина от сделанного им признания?

– Это произошло после того, как обвиняемого перевели в тюрьму. Такие отказы – явление обычное: в общей камере всегда найдутся «тюремные юристы», которые убедят новичка ничего не признавать, даже очевидное. А признание Ракитиным, как я убедился, было сделано без какого-либо давления со стороны следователя или милиции. Кроме того, учтите, что свой отказ он ничем не мотивировал; отказался, и все. И хотя признание не является царицей доказательств, как указывается в учебниках по уголовному процессу, сбрасывать со счётов его никак нельзя. А признание Ракитина не было «голым», оно подтверждалось другими объективными данными.

– Значит, вначале вы все-таки исходили из того, что ваш предшественник прав?

– Опять нет, – покачал головой Вилутис. – И вначале, и потом я старался исходить только из того, что у меня не было предшественника. Убедить себя в этом, конечно, было сложно, но зато меня ничто потом не связывало: ни прогнозы, ни тенденции, ни гипотезы. Я был во всем первооткрывателем. Я вернулся к исходной точке и от неё начал прокладывать свой путь. При этом, разумеется, совершенно не исключалось, что моя дорога полностью совпадёт с дорогой, проложенной моим предшественником. Но это будет моя дорога к истине, а не его.

– И вы отступили к исходной точке?

– Можно сформулировать и так…

 

У ИСХОДНОЙ ТОЧКИ

«Исходная точка» – это не признание Ракитина и даже не убийство Коликова. Исходная точка – это обнаруженный в реке труп неизвестного и его опознание. Затем идут обстоятельства, предшествовавшие исчезновению убитого, и, само собой разумеется, версии, множество версий – более или менее правдоподобных, возможных, проблематичных, реальных и сомнительных. Среди них и версия об убийстве Коликова Ракитиным. Вилутис не исключает её, но зато она не имеет у него и никаких преимуществ перед другими. Равная среди равных. На таком же положении находилась и другая версия, которая возникла из одного несоответствия. На него Вилутис обратил внимание, изучая обстоятельства опознания трупа. Как известно, труп, пробывший в воде восемь дней, изменяется до неузнаваемости. Между тем, Коликова опознала мужа, едва взглянув на его лицо («туалет» лица не производился, а тело было прикрыто простыней). Странно. Весьма странно. Могло создаться впечатление, что… не опознала ли она мужа по характеру ранений?

Только предположение? Да. Шаткое? Безусловно. Но отбрасывать его нельзя. В конце концов, сделать это никогда не поздно. И Вилутис наряду с остальными версиями разрабатывает и эту, может быть, самую сомнительную. Но так ли уж она сомнительна? Конечно, скорей всего, Коликова убил Ракитин. Но, во-первых, очень странное опознание. Во-вторых, соседи утверждают, что Коликовы жили плохо, часто ссорились и дрались. А в-третьих… Впрочем, «в-третьих» появилось не сразу. Но появилось… Приблизительно через неделю Вилутис отметил весьма многозначительную деталь с прививкой сирени. На допросе Коликова сказала, что муж второго июня должен был прививать сирень. Об этом же говорил и лесничий. Но он утверждал, что Коликов узнал о задании первого июня. Ту же дату называли и рабочие…

Откуда же Ванда Коликова, видевшая мужа в тот день, по её заявлению, лишь утром, до работы, узнала об этом? Чудес не бывает, всему есть своё объяснение. И самым естественным объяснением является здесь то, что Коликова говорит неправду: в день убийства она видела мужа не только утром, но и днём, в обеденное время, а может быть, и вечером.

Из каких же соображений она отрицает это? Боится бросить на себя тень? Возможно. Но как тогда объяснить, что сразу после исчезновения мужа она интересовалась у лесничего, застраховал ли Коликов свою жизнь? Муж и прежде, бывало, не ночевал дома, а то и пропадал у приятелей день или два, никого дома об этом не предупреждая. Какие же у неё были основания предполагать, что он погиб, и спрашивать о страховке?

И в завершение – история с фанерным ящиком. Как выяснилось, покойный увлекался пчеловодством, из ящиков он делал ульи. Если он просил у продавщицы ящик, следовательно, он собирался ехать из магазина домой, а не пьянствовать на берегу реки…

И все же это не улики, а тени улик, которые, легко появившись, могут точно так же легко и исчезнуть, не оставив после себя никакого следа ни в деле, ни в памяти. И действительно, по мере работы Вилутиса над делом «тени» исчезали. Но не бесследно… Их заменяли улики, вначале разрозненные, затем спаянные в неразрывную цепь. «Сомнительная версия», обрастая доказательствами, становилась все менее и менее сомнительной…

Во время обыска в доме Коликовых Вилутис нашёл железнодорожную фуражку убитого и ремень от его полевой сумки. Обыск и допрос Коликовой после него свидетельствуют о том, что цель, казавшаяся ещё десять дней назад очень далёкой, теперь, видимо, близка…

Вилутис. Что было на голове у вашего мужа, когда он первого июня утром уехал на работу?

Коликова. Синяя шапка.

Вилутис. Вы в этом уверены?

Коликова. Конечно. Я это точно помню.

Вилутис. Но ведь эту шапку, как свидетельствуют все родственники и все ваши знакомые, он никогда на работу не надевал, а носил только с выходным костюмом. Почему же в тот день он поехал на работу в шапке, а не в фуражке?

Коликова. Не знаю. Взбрело в голову, и все.

Вилутис. Но лесничий, как вы знаете, говорит, что первого июня ваш муж приехал в лесничество не в шапке, а в своей фуражке.

Коликова. Он ошибся.

Вилутис. Но то же самое утверждают и восемь других работников лесничества.

Коликова. Они тоже ошиблись.

Вилутис. Продавец магазина, в котором покойный покупал днём продукты и водку, показала, что он был тогда в своей железнодорожной фуражке.

Коликова. Она ошиблась.

Вилутис. Так же, как и люди, которые видели его с Ракитиным у магазина?

Коликова. Да…

Вилутис. Ладно, оставим пока фуражку. На допросе вы показали, что ваш муж, когда уехал первого июня на работу, повёз с собой приготовленный вами обед в своей полевой сумке. Так?

Коликова. Кажется…

Вилутис. Так или не так?

Коликова. Так.

Вилутис. Этот ремень от его сумки?

Коликова. Не знаю.

Вилутис. Вот написанная чернилами его фамилия. Это его почерк?

Коликова. Не знаю.

Вилутис. Когда он уезжал, сумка его была прикреплена на ремне?

Коликова. Нет.

Вилутис. А как же он её вёз на велосипеде?

Коликова. Не знаю…

Вопросы и ответы. Очень неубедительные ответы. В них явно чувствовались растерянность, желание скрыть правду…

 

ИСТИНА

То, что произошло в действительности и было в конце концов установлено Вилутисом, подробно изложено в обвинительном заключении и приговоре суда.

Коликов, встретившись в магазине с Ракитиным, не отправился с ним на берег реки Нерис. Он, как совершенно правильно утверждал на первых допросах Ракитин, поехал к себе домой. И пьянствовал он здесь, дома. Затем произошла ссора с женой, закончившаяся дракой. Вмешался тесть. Он первый и ударил Коликова топором. Затем тот же топор схватила жена покойного. Она довершила начатое отцом… После убийства все следы крови были тщательно замыты, а ночью труп отвезли на велосипеде к реке и сбросили его в воду. Велосипед оставили в кустах, где его и нашла милиция. Шины изрубили для того, «чтобы подумали на бандитов», как объяснила следователю Коликова…

Все это было подтверждено многочисленными бесспорными доказательствами, в том числе и признанием обвиняемых, убедившихся в том, что дальнейшее запирательство бесполезно. Что же касается Ракитина, то уже в день обыска у Коликовых Вилутис установил его алиби. Первого июня Коликов и Ракитин действительно встретились в магазине лишь один раз, около часа дня, затем разъехались в разные стороны и больше не виделись.

– А показания Шумского? – спрашиваем мы у Вилутиса.

Вилутис разводит руками.

– Шумский столько тогда выпил, что его трудно упрекнуть в том, что он перепутал на допросе дневное время с вечерним… Оказалось, что первого июня он спутал даже чужой дом со своим…

– А тёща Ракитина, его приятели – все те, кто опровергали его алиби?

– Тут весь секрет оказался в самогоне.

– В самогоне?

– Ну да. Когда они узнали, что Ракитин рассказал следователю о том, что пил у них самогон и упомянул о самогонном аппарате, то с перепугу стали отрицать все, даже то, что Ракитин заезжал к ним. Кстати, их показания настолько ошеломили его, что в значительной степени способствовали самооговору, тем более, что он никак не мог понять, почему они лгут.

– А что было главной причиной самооговора?

– Точнее, наверное, будет не «что», а «кто», – поправил Вилутис. – А впрочем, тут все цеплялось одно за другое. Взаимосвязь и взаимозависимость… В КПЗ Ракитин содержался вместе с рецидивистом. Камера, как известно, располагает к общению. Ракитин и рассказал всю свою историю. Обычно «тюремные юристы» советуют новичкам от всего отпираться. Но этот, оценив улики, порекомендовал сознаться в несовершенном преступлении. «Сейчас все против тебя, – сказал он. – Сознаёшься ты или не сознаёшься, следователь пока все равно тебя не отпустит: алиби-то твоё – кошке под хвост… А сознаёшься – переведут в тюрьму. Тюрьма не КПЗ: и постель, как положено, и еда, как положено. А там, глядишь, следователь убийцу найдёт. Тогда тебя и ответят. А нет, так откажешься. Отказаться никогда не поздно…»

Ракитин подумал-подумал и последовал «мудрому» совету. Таков был механизм его признания: непонятная ложь приятелей и родственников, опровергших его чистое алиби, возникшее в связи с этими показаниями чувство безысходности, бессилия доказать что-либо и бесплатная «юридическая консультация» в КПЗ… Интересная штука – психология обвиняемого. Займитесь.

– Ну, в данном случае интересней психология следователя.

Вилутис улыбнулся.

– Удалиться, чтобы приблизиться?

– Совершенно верно.

– Ну что ж, вам видней. А дело это для меня действительно самое памятное. Не знаю почему, но памятное…

 

НА МЕСТЕ ПРЕСТУПНИКА…

Тунеядцы и стяжатели, воры и спекулянты – это родимые пятна прошлого.

Из года в год хищения сокращаются. И все же эти преступления сравнительно распространены: расхитители составляют пятую часть среди лиц, изобличаемых в преступлениях. Поэтому проблема борьбы с хищениями по-прежнему актуальна.

С хищениями соприкасается в той или иной форме и степени намного большее число людей, чем составляют сами расхитители. Это члены их семей, родственники, товарищи по работе, соседи и другие. Все они очевидцы паразитического образа жизни человека, занимающегося хищениями, на них оказывают влияние его взгляды и привычки. Располагая нередко значительными ценностями, преступники широко практикуют подкуп «нужных людей», это приводит к моральному разложению отдельных работников. Вред хищений проявляется также и в том, что они, вырастая на почве плохой организации производства, пьянства, недисциплинированности, усугубляют подобные отрицательные явления. Эти преступления препятствуют организации правильного хозяйствования, подрывают мероприятия, направленные на всемерное развитие материальной заинтересованности в результатах труда, сочетаемой с моральными стимулами, играют роль тормоза в формировании нового человека.

…Фролов закурил, с удовольствием затянулся табачным дымом и сказал:

– Одна из задач криминалиста, занимающегося запутанным уголовным делом, – представить себя на месте преступника. Как бы ты себя вёл, если бы совершил то-то и то-то, о чем бы думал, чего бы опасался, как скрывал бы следы преступления. Казалось бы, задача не из сложных: немного фантазии, капельку воображения – и все. Но… – Фролов, обычно избегавший жестов, развёл руками, – к сожалению, эту простую задачу не всегда удаётся решить. Дело в том, что преступность чужда нашему обществу, атавистична, если так можно выразиться. И психология преступника вне зависимости от того, под влиянием каких именно факторов она сложилась, – это уже другой вопрос – ущербная психология, психология, страдающая какими-то аномалиями. Поэтому иной раз поставить себя на место преступника практически невозможно. Вы никогда не задумывались над психологией крупных расхитителей государственного или общественного имущества? К чему они стремятся? К «красивой жизни»? То-то и оно-то, что нет. Их первоочередная и конечная цель – накопительство. И в этом есть что-то противоестественное.

В одном незаметном селе, Ачкол, произошёл казус, тоже, впрочем, ничем не примечательный. Некий милиционер решил проверить документы у женщины, продававшей на рынке муку. Женщина оказалась женой комбайнёра. У неё была справка, что пшеница заработана в колхозе, и помольная квитанция с мельницы Э 68. Все как положено. Поэтому начальник отделения милиции сделал внушение излишне бдительному милиционеру и предложил немедленно отпустить задержанную и извиниться перед ней. Но милиционеру не пришлось поступиться своим самолюбием: женщина сбежала… Это вызвало естественное подозрение.

Получив официальное сообщение, мы произвели обыск и обнаружили у жены комбайнёра около тонны муки. Такое количество муки не могло не навести на размышления. Откуда мука? Молчит. Выручили соседи. Они оказались более словоохотливыми и сообщили, что муку она привезла из города. Постепенно у нас возникло предположение, что пшеничная речка течёт из мельницы Э 68, а жена комбайнёра лишь один из мелких агентов подпольной фирмы «Икс и Кo».

Занялись мельницей. Прежде всего я ознакомился с актами ревизий. Порядок, судя по ним, идеальный: ни излишков, ни недостач, постоянно приходуется производственная экономия. Но, может быть, она не полностью приходуется? Произвели контрольный помол, нет, не придерёшься. Такая же неудача постигла меня при снятии остатков. Ничего не дал и анализ документов, в которых отражались отходы. Образцовое предприятие, да и только!

Хоть о премии ходатайствуй и проси прощения за доставленное беспокойство. А ведь нутром чувствую: жулики работают, матёрые жулики. Но ведь на своё нутро прокурору ссылаться не будешь. Ему факты нужны.

Я тыкался, как слепой котёнок, проникаясь все большим уважением к незаурядным способностям своего будущего клиента. Я перебрал не меньше десяти кандидатур. И, должен признаться, не угадал. Мне не хватило воображения. Я не мог признать в скромном, опустившемся служащем, который изо всех сил старался мне помочь на общественных началах, главу фирмы. Не мог. Я прекрасно понимал, что Икс не разъезжает в «кадиллаке», не приобретает за десятки тысяч долларов модные картины абстракционистов и не даёт интервью представителям печати. Икс, выросший на нашей почве, был, само собой понятно, врагом рекламы. Но все же я его себе представлял иным, более значительным, что ли. А мой добровольный помощник выделялся среди других работников мельницы только засаленной стёганкой… Но о нем речь впереди.

И сам я измучился с этим делом, и бухгалтеров-ревизоров замучил, но все же кончик нашёл. Им оказалась книга приказов. На мельнице не считались с трудовым законодательством: люди беспрерывно работали сверхурочно. Какая здесь связь? Прямая. Сверхурочные работы свидетельствовали не только о нарушении прав трудящихся, но и о том, что мельница перерабатывает намного больше зёрна, чем указано в документах. Отсюда логический вывод: мука расхищается. Решить проблему, откуда поступает излишнее зерно, было уже сравнительно несложно. Действуя методом исключения, я остановился на заготовительном пункте. И точно. Мы там обнаружили в излишке несколько десятков тонн пшеницы. Нам объяснили, что излишки образовались в результате ошибочного завышения влажности и сортности зёрна, поступающего от колхозов. Что ж, такое тоже бывает.

Но когда было доказано, что излишки систематически перебрасываются без документов на мельницу, положение жуликов осложнилось, и они начали один за другим капитулировать. Фирма затрещала по всем швам. Но «пшеничного короля» это не коснулось, он по-прежнему оставался для меня Иксом. Дело в том, что подавляющая часть служащих подпольной фирмы даже не подозревала, на кого она работает. «Пшеничный король» так поставил дело, что о нем знали только три человека – его ближайшие помощники, они были как бы кнопками сложной машины, с помощью которых «король» управлял всем и вся. И все же Икс всего не предусмотрел.

«Пшеничный король» был работягой. Он работал без отдыха. В три смены. И очень ценил своё время, считая, что каждая минута должна оборачиваться рублём. Поэтому, продавая муку через своих контрагентов, он не считал нужным фантазировать и придумывать фамилии так называемых индивидуальных помольщиков. Зачем бесплатно тратить драгоценное время? И глава фирмы просто брал телефонную книгу и переписывал оттуда фамилии в квитанции. Таким образом, судя по корешкам, постоянными клиентами мельницы были несколько профессоров, среди них один лауреат Государственной премии, балерина, два генерала в отставке, умерший пять лет назад начальник стройки и я… За мной числилось не более и не менее, как двести килограммов зёрна.

Так Икс превратился в Рулева, Леонида Борисовича Рулева, приёмщика мельницы Э 68, моего деятельного помощника на общественных началах. При знакомстве мы никаких любезностей друг другу не говорили, но я был все-таки польщён: как-никак, а с миллионером я познакомился впервые.

Рулеву к тому времени было лет пятьдесят восемь. Но «пшеничный король» выглядел много старше. Может быть, этому впечатлению способствовала неопрятная седая щетина – я его ни разу не видел бритым – или небрежность в одежде – не знаю. А старик был симпатичный, располагающий к себе. Обычно такими художники изображают пенсионеров, играющих на бульваре в шахматы: открытое, бесхитростное лицо, лёгкая улыбка умудрённого жизнью человека и васильки вместо глаз. С глазами ему повезло. Даже на меня действовала эта синь, которая излучала благодушие и доброжелательство. Человека с такими глазами нельзя было обидеть. Его глаза призывали к любви, справедливости и взаимопониманию. Вы, конечно, ожидаете, что сейчас я скажу, будто в них временами появлялся холодный или стальной блеск. Увы, чего не было, того не было. Ничего хищнического и отталкивающего. Держался он молодцом. Когда мы нашли у него в огороде деньги, облигации трехпроцентного займа и различные драгоценности на общую сумму в сто пятьдесят семь тысяч рублей, он даже бровью не повёл. Помог нам все пересчитать, раздобыл бечёвку, чтобы перевязать пачки, и вообще всем своим поведением показывал, что мы в нем не ошиблись и этот досадный эпизод совершенно не должен сказаться на наших отношениях.

Видимо, у него все-таки был философский склад ума и арест им воспринимался как неизбежный коммерческий риск, который присутствует во всех финансовых операциях: сегодня ты бога держишь за бороду, а завтра бог тебя держит. И тут уже ничего не поделаешь. Фортуна!

У меня с ним установились почти приятельские отношения, которые особенно укрепились после удачного обыска. Прочитав же заключение судебно-бухгалтерской экспертизы, он проникся ко мне отцовским чувством, и уже до самого конца следствия мы с ним работали рука об руку. Нет, кроме шуток, он мне действительно помог. У него была великолепная память и удивительная способность мгновенно ориентироваться в сложнейших бухгалтерских документах. А в отсутствии добросовестности я его упрекнуть не мог. «Пшеничный король» трезво оценил ситуацию, взвесил на весах все материалы обвинения и сделал соответствующие выводы. Он знал, что единственный шанс сохранить жизнь – это быть честным до конца. Честность стала для него товаром, а правосудие – контрагентом. Он пытался обменять честность на жизнь. И, доброжелательно улыбаясь своим сообщникам, он напоминал им различные эпизоды шести– и восьмилетней давности, которые они бы предпочли забыть. Он топил соучастников спокойно, методично, оперируя цифрами и ссылаясь на документы. Делал он это беззлобно, с детской наивной уверенностью, что самое ценное в мире – его жизнь и для её спасения служащие «фирмы» могут кое-чем и пожертвовать. Он даже обижался, если кто-либо пытался увильнуть, скрыть ту или иную махинацию. Его лицо розовело, и он сдержанно говорил: «Ну зачем же так? Нехорошо. Я был о вас лучшего мнения». Он жаждал верить в людей, в их порядочность, в их любовь к нему, к главе «фирмы»…

Следствие продолжалось свыше полугода. Мне помогали два следователя. Но ни один из них не мог сравниться с Рулевым, ревностно отстаивающим интересы истины. Мы с ним встречались почти ежедневно и говорили о многом, не имеющем прямого отношения к делу. Он охотно рассказывал о себе, о своей жизни. И я невольно поражался, как все его мысли и чувства, словно стрелки часов, вращались вокруг одного стерженька – денег. И все же, что он из породы миллионеров, я понял только после беседы с его старшей дочерью…

Я её вызвал из Одессы, где она жила последние годы. Жалкая была женщина. Знаете, существуют неудачники, которым всегда и во всем не везёт. Она была из таких. Одно несчастье за другим. И бытовые неурядицы, и разлад в семье, и неприятности на работе, и смерть любимой дочери. Все это надломило её, но не лишило способности переживать за других, особенно за отца. О его аресте она слышала, но не знала, за что он привлекается. И на допросе она, естественно, пыталась растопить ледяное сердце формалиста-следователя, который из-за какой-то чепухи совсем затаскал несчастного человека. Любопытно, что, перечисляя мытарства бедного старика, она особый упор делала на его… безденежье.

«Сколько у отца с матерью было из-за этого ссор, – говорила она. – Даже вспоминать не хочется. Всю жизнь приходилось считать каждую копейку. Правда, сейчас я ему помогаю…» «Помогаете?» – не удержался я. «Конечно. Каждый месяц перевожу двадцать – тридцать рублей. Но что он может сделать на эти деньги? Ведь у него от второй жены двое детей. Попробуйте-ка их одеть, обуть, накормить. Если бы вы видели, как они живут! В дом войти страшно: одни голые стены. Нищета, запустение. А как папа одет? Третий год носит одну и ту же телогрейку. Я ему ко дню рождения прислала материал на костюм – продал. Детям, говорит, лучше одежду куплю. А ведь мне эти деньги дорого достаются. Но что с ним поделаешь? Таков уж человек. Ему для себя ничего не надо…»

Много она про отца говорила, и все в том же духе. А я слушал и думал: как «пшеничный король» мог ей в глаза смотреть? И ещё я думал: хорошо, что она не может заглянуть в сейф, где лежат награбленные Рулевым сто пятьдесят тысяч рублей. Если бы она узнала… Но она ничего не узнала. Я ей так и не сказал, в чем её отец обвиняется. Не смог. Ведь это было б все равно, что в душу плюнуть. Надеюсь, что и сейчас она всего не знает…

А на следующий день я навестил «пшеничного короля» в тюрьме. Передал ему привет от дочери и вручил кулёк с абрикосами. Думал – смутится, нет.

– Правда? – спрашиваю.

– Правда.

– Почему же вы её обирали?

– Я её, – говорит, – не обирал. Она получает сто двадцать рублей, а я семьдесят. Мне действительно не хватало зарплаты: семья-то из четырех человек. А их трое, да ещё месяц назад Верочка умерла, значит, двое осталось. Вдвоём на девяносто рублей очень даже роскошно прожить можно. Ведь я ей отец, не кто-нибудь…

– Но вы же были миллионером?

– То к ней никакого отношения не имело. И денег тех трогать я не мог. На виду жил, как на ладошке. Лишняя трата – тюремная решётка. Жена-покойница как просилась перед смертью к себе на родину, в Вологду! Жалко её было, а не повёз, чтобы у соседей подозрений не возбуждать. Так и не повидала свою Вологду… Чего же мне было из-за дочки гибнуть?

– Какого же черта, – говорю, – вам нужны были эти деньги?! Рубль лишний истратить боялись, а копили. Зачем? Во имя чего?

А он смотрит на меня наивными васильками глаз и улыбается.

– Это вы потому так говорите, Николай Николаевич, что у вас у самого никогда более трехсот рублей не было.

И сказал он это не со злостью – с сочувствием. Он действительно жалел меня и всех тех, кто никогда не держал в руках более трехсот рублей. Он жалел нас брезгливой жалостью могущественного миллионера.

Вот попробуйте понять психологию такого Рулева, поставить себя на его место. Практически это невозможно.

А ведь Рулев типичен для тех, кого именуют крупными расхитителями. За время работы мне приходилось не раз беседовать с подпольными миллионерами, которых некогда разыскивал Остап Бендер. Я вёл дело некой тёти Дуси, сколотившей многотысячный капитал на недоливе пива и кваса, раскрывал махинации скромного продавца комиссионного антикварного магазина, который хранил бриллианты в нужнике. А недавно я закончил расследование целой цепочки преступлений в одном областном музее. Чего мы только не обнаружили в тайнике на квартире директора этого музея! Золотые серьги в виде виноградных гроздьев, кресты, украшенные драгоценными камнями, жемчуг, уникальные эмали.

Разные по образованию, характеру и умственному развитию люди, но в каждом из них было нечто от Рулева: какой-то извращённый инстинкт стяжательства. Именно инстинкт, не подчиняющийся никакой логике. Ведь, если на Западе в капиталистических странах деньги – все: жизненные блага, вес в обществе, уважение, карьера, то у нас они практически ничего не дают. Они противопоставляют человека обществу. Накопитель не может пользоваться своим богатством, он должен скрывать его, таиться от людей, даже от самых близких. Так для чего, спрашивается, все это?

Нет, как хотите, а стяжательство находится где-то вне обычной логики. Да, не так-то просто поставить себя на место преступника…

 

ПОПРАВОЧНЫЙ КОЭФФИЦИЕНТ

Во время одной из бесед Фролов заметил, что с лёгкой руки того же Конан-Дойля непременной принадлежностью детектива издавна считается лупа. С её помощью сыщик или следователь рассматривает следы преступника, обнаруживает царапины, брызги крови, отпечатки пальцев и так далее.

– Но, признаюсь по секрету, – сказал Фролов, – мне её пришлось держать в руках только в студенческие годы на занятиях в кружке криминалистики. Да и то чаще мы все-таки пользовались микроскопом. Увы, боюсь, что лупа устарела. Атрибут далёкого прошлого…

– А что бы вы сейчас предложили в качестве символа своей профессии?

– Боюсь, из меня плохой специалист по символам. Но если бы меня спросили, я бы, наверное, предложил что-нибудь вроде шариковой ручки на фоне Уголовно-процессуального кодекса…

– Не эффектно.

– Конечно, не эффектно, чего там говорить. Не эффектно и не броско, но, увы, соответствует, как говорится, будням сей «трудной, но героической и благородной профессии»…

– А не принижаете ли вы этой иронией свою профессию, Николай Николаевич?

– Мою профессию нельзя принизить, – возразил Фролов, – а с фактами меня научили считаться ещё в институте, впрочем как и вас… Поэтому обратимся к фактам. Ведь следователь добрую половину своего рабочего дня проводит за письменным столом, активно расходуя всевозможные канцелярские принадлежности: бумагу, скрепки, чернила. Вам это известно не хуже, чем мне. Он пишет, когда возбуждается уголовное дело («Рассмотрев… установил… Принимая во внимание… руководствуясь… постановил»). Он пишет, когда выезжает на место происшествия («Осмотр производился в условиях пасмурной погоды, без осадков, при естественном дневном освещении и температуре воздуха минус восемнадцать градусов по Цельсию…»). Он пишет, когда назначает экспертизу («На заключение эксперта поставить следующие вопросы: каков характер повреждений на предплечье гражданина Иванова и давность их происхождения? Не могли ли вышеупомянутые повреждения образоваться от соприкосновения с краями пролома в денежном ящике при просовывании туда руки?»). Пишет, допрашивая свидетеля, обвиняемого, проводя очные ставки, обыски, выемки. Пишет, осматривая письменные или вещественные доказательства…

– Тем не менее все это не выражает внутренней сути его работы.

– Как сказать… – Фролов покачал головой. – Это ведь тоже своего рода символ – символ подконтрольности следователя его величеству закону. Ручка фиксирует каждое действие следователя на бумаге. В итоге получается нечто вроде киноленты, по кадрам которой можно судить, насколько тщательно следователь соблюдал требования закона, достаточно ли обосновано обвинение, объективно проведено расследование или нет. «Кинолента» обязательно должна соответствовать статьям Уголовно-процессуального кодекса. Ведь каждый юрист знает, что если вещественные, например, доказательства не приобщены к делу специальным постановлением, то они не будут рассматриваться и учитываться судом как улики. Если следователь в нарушение статьи 112 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР не направит прокурору в срок копии своего постановления о возбуждении уголовного дела, то ему грозят крупные неприятности.

Законность, законность и ещё раз законность.

Человек привлекается в качестве обвиняемого? Прежде всего у следователя, согласно статье 143 Уголовно-процессуального кодекса, должно быть достаточно доказательств его вины, причём последнее проверяется прокурором. Во-вторых, следователь обязан составить соответствующее постановление. В-третьих, вызвать обвиняемого и не позднее двух суток со дня вынесения постановления ознакомить с ним вызванного под расписку, одновременно разъяснив обвиняемому его права. В-четвёртых, в точном соответствии со статьёй 150 Уголовно-процессуального кодекса следователь должен немедленно допросить обвиняемого. Причём в начале допроса он обязан спросить, признает ли тот себя виновным, а если да, то полностью или частично. Намереваясь использовать во время допроса магнитофон, следователь должен предупредить об этом обвиняемого. Кроме того, показания обвиняемого все равно заносятся в протокол. И в законе, кстати говоря, подробно указывается, как следует оформлять этот протокол. Все исправления должны быть в конце оговорены. Потом протокол предъявляется обвиняемому, тот его читает и может потребовать дополнений и поправок, которые следователь безоговорочно вносит. Потом обвиняемый расписывается… Короче говоря, бумаге и ручке отводится немалая роль в работе следователя.

– Но они же дают повод для упрёков в бумаготворчестве и формализме…

– Что касается юриспруденции, – сказал Фролов, – то я здесь голосую двумя руками за формализм.

…А через несколько дней мы вместе с Николаем Николаевичем Фроловым оказались в компании юристов, где возник спор, поводом к которому послужил забавный случай, рассказанный адвокатом Чекиным. Героя происшедшего, прокурора уголовно-судебного отдела, все присутствующие хорошо знали. Он, видимо, славился своей рассеянностью. Рассеянность подвела его и на этот раз. Шёл дождь. Прокурор, закончив свои дела в суде, очень торопился в прокуратуру, где его ждали, а дождевик, как назло, куда-то задевался. В гардероб он его не сдавал, это он точно помнил. Где же он раздевался? Наконец прокурор вспомнил, что перед началом судебного заседания оставил дождевик в кабинете судьи. Он кинулся на второй этаж. Подбежав к знакомой двери, он сильно дёрнул её. Крючок отлетел, трое судей сидели за столом и о чем-то переговаривались… Совещание! Он совсем забыл, что сейчас будет вынесен приговор и никто не имеет права даже заглянуть сюда. Злосчастный прокурор поспешно прикрыл дверь, но уже было поздно: он нарушил тайну совещательной комнаты, а в части 2 статьи 345 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР прямо указано, какие нарушения процессуального закона являются безусловными поводами к отмене приговора: непрекращение дела судом при наличии соответствующих оснований; вынесение приговора незаконным составом суда; рассмотрение дела в отсутствие подсудимого в тех случаях, когда по закону его присутствие обязательно; рассмотрение дела без участия защитника в тех случаях, когда по закону его участие обязательно; неподписание приговора кем-либо из судей; отсутствие в деле протокола судебного заседания и, наконец, нарушение тайны совещания при вынесении приговора.

Находившийся в коридоре адвокат Дмитриев, который выступал по этому делу, составил акт, и приговор был отменён.

– Как хотите, – говорил Чекин, – но я считаю такой поступок адвоката просто непорядочным. Дмитриев всегда цепляется за подобные вещи. То он придирается к срокам, то ещё к чему-нибудь. Недавно он обнаружил, что протокол судебного заседания не подписан, и построил на этом всю свою кассационную жалобу… Я так не люблю. Если у меня нет сомнений в правильности приговора, я никогда не цепляюсь за формальные нарушения процессуальных канонов. Главное – существо, а не форма…

– Не завидую твоим подзащитным, – вставил кто-то.

– Нет, серьёзно, формалистика только мешает правосудию.

– А что ты, собственно говоря, считаешь формальными нарушениями? Если судья или следователь неряшливо оформил протокол, он так же небрежно отнесётся и к выяснению истины.

– Это из области гипотез.

– Нет, практики. Одно связано с другим. Форма дисциплинирует юриста и порой…

– Помогает ему забыть о содержании, – закончил Чекин.

– Не понимаю, – развёл руками Фролов, – почему некоторые помнят о единстве формы и содержания только на экзамене по философии, а в жизни эту элементарную истину забывают.

Действительно, в Положении о прокурорском надзоре в СССР подробно перечислены обязанности прокуратуры по контролю за деятельностью органов дознания и предварительного следствия. С одной стороны, прокуроры обязаны привлекать к ответственности виновных, принимать меры к тому, чтобы ни одно преступление не осталось нераскрытым и ни один преступник не уклонился от ответственности. С другой – так же строго следить за тем, чтобы ни один гражданин не подвергался незаконному и необоснованному привлечению к уголовной ответственности или другому противозаконному ограничению в правах. А в статье 17 этого Положения особо подчёркивается обязанность каждого прокурора строго следить за неуклонным соблюдением установленного порядка расследования преступлений. Это вполне понятно и закономерно. Следователь, работа которого сводится к осуществлению всех предписаний закона, к борьбе с преступностью и укреплению правопорядка, сам в этом отношении должен быть образцом и всегда действовать в строгих рамках законности. Малейшее отступление от духа или буквы закона – и даже квалифицированный, добросовестный работник может прийти к неправильным выводам, что повлечёт за собой самые печальные для правосудия, а возможно, и для чьей-то судьбы последствия.

Каждое действие следователя регламентировано Уголовно-процессуальным кодексом. И в статьях 20, 131 и 133 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР перечислены главные принципы в его работе. Каждый следователь обязан принимать все меры к «объективному, быстрому, полному, всестороннему расследованию преступления и установлению истины».

Это значит, что всякое ходатайство обвиняемого и остальных участников процесса должно быть рассмотрено самым внимательным образом и, если оно может иметь значение для дела, следователь обязан допросить указанных в ходатайстве свидетелей, назначить экспертизу, истребовать соответствующие документы или произвести другие следственные действия.

Следователь должен выяснять и исследовать обстоятельства, как уличающие, так и оправдывающие обвиняемого, усиливающие и смягчающие его ответственность. Всякая предвзятость недопустима.

Он должен проверить все обоснованные предположения о характере и мотивах преступления, об обстоятельствах, при которых оно произошло, о лицах, его совершивших.

Предварительное следствие только тогда объективно, всесторонне и полно, когда исследованы все обстоятельства, разрешены все возникшие противоречия, точно определена степень участия в преступлении каждого из обвиняемых, мотивы преступления, его последствия, причины, способствовавшие его возникновению и совершению.

Вот одному из этих принципов – объективности – и была посвящена наша очередная беседа с Николаем Николаевичем Фроловым…

* * *

– Вы всегда объективны? Нет? Я тоже, – признался Николай Николаевич. – И скажу вам по секрету: совершенно объективных людей мне в жизни не попадалось. Может быть, в этом отношении вам больше повезло, не знаю. Но что ни говорите, а объективность не самое распространённое свойство человеческой натуры. И это, в конце концов, вполне естественно. Человек не кибернетическая машина, а живое существо. У него помимо разума имеются и нервы, и эмоции. Даже робот и тот, наверно, не может быть образцом объективности. По-моему, к роботам своей родной серии он относится более благосклонно, чем к чужим. Между тем судья, прокурор, следователь обязаны быть беспристрастными в силу своей должности. Требование закона. Вот вам и противоречие между законом и человеческой натурой…

– Непреодолимое?

– Вот этого я не говорил! – засмеялся Фролов. – Все в руках человека. Я лично прибегаю к помощи «поправочного коэффициента». Очень помогает в нашей работе.

– Поправочный коэффициент? Это уже что-то из области физики…

– В данном случае нет.

Николай Николаевич достал из потрёпанного чемоданчика, где хранился его личный архив, ученическую тетрадку и предложил:

– Пишите: «Практика применения в юриспруденции „поправочного коэффициента“ в целях установления истины по делу. Неоконченная и неначатая диссертация Н.Н.Фролова». Записали? А теперь слушайте… Впервые «поправочный коэффициент» я применил лет десять назад, расследуя убийство,

– начал он, поглядывая в свою тетрадку. – Ну, прежде всего расскажу о том, как оно произошло.

Между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи стрелочница Смирнова услышала женские крики. Выглянув из будки, она увидела бегущих по железнодорожным путям мужчину и женщину. Было темно, и различить лиц она, разумеется, не смогла. На расстоянии приблизительно сорока метров от будки мужчина догнал женщину, свалил её и, ударив несколько раз по голове чем-то тяжёлым, как впоследствии выяснилось, шлакоблоком, скрылся.

Вскоре на место происшествия прибыли следователь прокуратуры города и оперативные работники милиции. Убитой оказалась смазчица Шонина. Вот, пожалуй, и все.

Было возбуждено уголовное дело. Подозрение в убийстве пало на машиниста Беспалых. Его арестовали, а через месяц выпустили: прокурор города пришёл к выводу, что его вина не доказана. Дело прекратили и отправили в архив, а через шесть лет стёрли с него архивную пыль и вручили мне: дескать, на, голубчик, разбирайся, справедливость должна восторжествовать. Я и стал разбираться.

Ну, как вы сами понимаете, одно дело – расследовать преступление сразу, по горячим следам, и совсем другое – возвращаться к нему через шесть лет. Тем не менее я знаю случаи, когда преступления раскрывались через восемь, десять, а то и двенадцать лет. Да и мне самому, как я вам говорил, приходилось заниматься раньше старыми делами.

Как положено, я наметил несколько версий, но наиболее вероятной мне показалась та, которую разрабатывали мои предшественники. Перелистывая дело, я убеждался, что показания свидетелей в общем совпадают. Следователя подобная однотипность радует: она обычно свидетельствует, что расследование на верном пути. Улики против Беспалых были несколько разрозненны, но вески.

Во-первых, он, как это достоверно установил следователь, находился с убитой в близких отношениях и очень ревновал её. При осмотре трупа в кармане пальто нашли записку без подписи: «Не прекратишь шляться – убью». Графическая экспертиза установила, что написана она Беспалых.

Во-вторых, эксперт научно-технического отдела милиции дал категорическое заключение, что след, обнаруженный рядом с трупом (при деле имелся гипсовый слепок), оставлен сапогом Беспалых.

В-третьих, Беспалых на первых допросах выдвинул алиби, которое рассыпалось как карточный домик. Он утверждал, что приступил к работе в 23 часа, то есть до убийства, а оказалось, что он явился в 23 часа 40 минут в пьяном виде и, сославшись на нездоровье, приблизительно через полчаса ушёл домой.

В-четвёртых, поездной кондуктор Мидлер, который незадолго до убийства заходил в смазочную к Шониной, на допросе показал, что она была в обществе какого-то пьяного молодого человека. Когда следователь показал ему обвиняемого, свидетель узнал его по внешнему виду и рубашке. Другой свидетель. Решетов, видел Беспалых около одиннадцати часов недалеко от места убийства.

И, как венец всех доказательств, в дело было подшито заявление некоего Бурдюкова, который сидел в камере предварительного заключения вместе с Беспалых. Он писал, что Беспалых рассказывал ему и ещё двум задержанным об убийстве Шониной. Что к этому добавить? Пожалуй, только то, что Беспалых знали в посёлке как пьяницу и дебошира и он отбывал в своё время наказание за хулиганство… И тем не менее прокурор дело производством прекратил. Почему? Ответить на этот вопрос я смог только позднее.

Внешность Беспалых привлекательностью не отличалась. Низкий лоб, широкие скулы, тяжёлая челюсть, скошенный подбородок.

Беседа с ним не сгладила, а скорее, усугубила первое впечатление. На допросе он ругал все и вся: начальство, милицию, прокуратуру, убитую… Покойнице, кстати говоря, особенно досталось. «Разве Зинка женщиной была? – разглагольствовал он. – Подорожник. Кто пройдёт, плюнет, а кто и сорвёт. И с Ванькой жила, и с Прокудиным… Пришили её, а я страдать должен».

На вопросы отвечал путано, лгал, изворачивался. Особенно его волновала судьба сапог, которые у него изъяли при обыске. Их направили на экспертизу: рассчитывали найти пятна крови. Крови не нашли, а сапоги основательно попортили. Это больше всего и огорчало моего подопечного. Он подозревал крупное злоупотребление и требовал компенсации, клеймя позором работников милиции и прокуратуры. «Всего, говорит, три раза и обувал… Думаете, в тюрягу загоните – все будет шито-крыто? И там справедливость найду. Законы я знаю…» Уж очень он за справедливость ратовал, подразумевая под ней свои кирзовые сапоги…

Короче говоря, после знакомства с Беспалых доказательства его виновности стали вызывать у меня сомнения. Нет, это не парадокс, а своего рода закономерность: я применил «поправочный коэффициент». Я решил, что подобное же впечатление Беспалых произвёл на моих коллег. Такие люди, как он, редко вызывают симпатии. Что из этого следует? Многое. В личных отношениях симпатии и антипатии – дело частное, а тут – общественное. При расследовании надо идти от улик к человеку, а случается наоборот: идут от человека к уликам. Допустим, кто-то вам не понравился. Упрекнуть вас нельзя: этот «кто-то» действительно мерзейшая личность вроде Беспалых. Естественно? Естественно. Но тут таится определённая опасность: вы все, относящееся к нему, начинаете воспринимать в определённом свете. Вам, например, кажется, что он ведёт себя подозрительно на допросах, что-то скрывает, лжёт, неубедительно объясняет тот или иной поступок. И вот формулировка: «Этот субъект мог убить» – постепенно превращается в другую: «Вероятнее всего, он и убил», а там недалеко и до вывода, что он убийца. И это впечатление, основанное только на вашем восприятии, вы уже совершенно неосознанно начинаете подкреплять объективными, с вашей точки зрения, данными: проверяете одни обстоятельства, забывая про другие, верите только определённым свидетелям… Рискованный путь, чаще всего он и приводит к судебным ошибкам. А за ними – искалеченные судьбы, утраченная вера в справедливость… Что, если мои коллеги пошли именно по такому пути? Может быть, этим и объясняется однотипность свидетельских показаний?

В судебном процессе обычно выступают две стороны: прокурор и адвокат. Один обвиняет, другой защищает. Во время предварительного следствия защита и обвинение – функции следователя. Он в двух лицах. Исследуя обстоятельства дела, следователь по крупице собирает все, что компрометирует и оправдывает обвиняемого, пытается оценить каждый факт с двух противоположных позиций. А в деле Беспалых я прокурора самовластно отстранил, оставив только его оппонента, придирчивого и настойчивого. На все я теперь старался смотреть только с позиции защиты. Это и было «поправочным коэффициентом» на личную антипатию и возможную предвзятость моих предшественников.

Как вёл себя мой адвокат в процессе? Великолепно! Нет, ораторскими выкрутасами он не злоупотреблял. Он бил по самым слабым местам обвинения, бил методично, уверенно. «Граждане судьи, – говорил он, – косвенные улики являются вескими доказательствами только в том случае, если они составляют единую неразрывную цепь. Выбейте из неё лишь одно звено – и цепи уже нет. А здесь каждое звено вызывает серьёзное сомнение. Обвинение ссылается на то, что Беспалых был близок с Шониной. Но, как известно из материалов дела, у Шониной были любовники и помимо него. Он её ревновал? Но разве другие её не ревновали? Опознание? Оно проводилось только по внешнему виду и цвету рубашки. На Беспалых похожи тысячи людей, и десятки тысяч носят точно такие же рубашки. Ложное алиби? Человек может быть ни в чем не виновен и тем не менее солгать, если видит, что обстоятельства складываются против него и единственный путь к спасению – ложь. Что же касается того, что Беспалых видели недалеко от места убийства, то я там тоже был…» Адвокат заявил около десяти ходатайств, и я их удовлетворил. Все без исключения…

Прежде всего я послал на повторную экспертизу слепок следа, обнаруженного на месте происшествия. У меня было подозрение, что эксперт ошибся. Затем я начал разыскивать Бурдюкова, который сидел вместе с Беспалых в КПЗ. Найти его удалось в одной из колоний, где он отбывал очередной срок за воровство. По моей просьбе его к нам этапировали. Я думал, что беседа с ним внесёт во все ясность. Но мои надежды оказались преждевременны. Очная ставка Беспалых с Бурдюковым только подтвердила их предыдущие показания, причём Бурдюков вёл себя более активно и, я бы сказал, убедительней, чем Беспалых.

– Ну чего ты врёшь гражданину следователю? – нажимал он. – Время отнимаешь, нервы треплешь… Думаешь, у него – доброжелательный жест в мою сторону, – кроме тебя, дел нету? Как белка в колесе крутится, дни и ночи преступность искореняет… Глуп ты, потому и ведёшь себя как грецкий орех: не знаешь, когда колоться надо. Ну, мне бы сболтнул – куда ни шло врёт Бурдюков. А ведь нас в капезухе четверо было. Допёр?

– Ты это брось, – тупо бормотал Беспалых, и его физиономия все больше наливалась кровью. – Ничего я не говорил. Не убивал я Зинку…

Бурдюков с Беспалых раньше знакомы не были, никаких личных счётов между ними не существовало. Спрашивается, зачем Бурдюкову нужно было оговаривать подследственного?

А если он говорил правду, следовательно… Необходимо было, чтобы показания Бурдюкова подтвердили другие – те, кто в это же время находился в камере.

И я начал наводить справки. Один из сидевших в то время в камере предварительного заключения умер, а другой, как выяснилось, был жив-здоров и работал где-то в Красноярском крае в леспромхозе. Я уже подготовил частное поручение о его допросе, как вдруг показания Бурдюкова совершенно неожиданно превратились из доказательства обвинения в доказательство зашиты…

Во время очередного допроса, видимо, чувствуя, что я ему не совсем доверяю, он между прочим сказал:

– Не сомневайтесь, гражданин следователь, он пришил. Недрогнувшей рукой обрушил ломик на голову своей безвинной жертвы.

От неожиданности я опешил.

– Чем, вы говорите, он её ударил?

– Ломиком. Зверюга, одним словом. И откуда только в наше светлое время такие личности берутся!

Скрывая волнение, я спросил как можно более безразличным тоном:

– Вы точно помните, что он убил её ломом?

– Вы меня обижаете, гражданин следователь. Как сейчас помню. Взял ломик и говорит: «К смерти, падло, готовься!» Она, натурально, на колени. А он заместо сострадания самым что ни на есть острым концом – в грудь. Вспомню эту кошмарную драму – сердце кровью обливается!

А ведь Шонина-то была убита шлакоблоком! Понимаете? Ещё два-три уточняющих вопроса, и я окончательно убедился: ложь. И тут у меня мелькнула одна мысль. В общем, я попросил Бурдюкова рассказать подробности о своём знакомстве с Беспалых, о том, как его встретили в КПЗ, как он там вёл себя.

– Очень нахально вёл, – грустно покачал головой Бурдюков. – Ни такта, ни деликатности. Привели его ночью. Публика после трудового дня устала, отдыхает. Тихо, благородно. А он – медведем. Отсутствие элементарной культуры. Что тут будешь делать? Поучили малость уму-разуму. Побурчал он, похлюпал – и храпака. А у людей бессонница, сон, как хрустальный бокал, на мелкие осколки. Чешутся, скучно: третий день камеру обживаем. Ну, решили от нечего делать ему велосипед прокрутить: бумажечку промеж пальцев запалили. Культмероприятие, так сказать. И людям весело, и ему не обидно. А он вскочил и хулиганит. «Я вам, – орёт, – покажу! Я вам не фраер!» – «А кто?»

– спрашиваю. Ну, он и раскололся: все про мокрое дело выложил, как ломиком невинную советскую гражданку кокнул. Сами понимаете, не мог я с такой, извините за выражение, гнидой одним кислородом дышать. Убеждения не позволяли… Написал ксиву – его на следующий день забрали, а мне благодарность за бдительность.

Итак, показания Бурдюкова о том, при каких обстоятельствах и что именно Беспалых рассказал об убийстве, полностью подтвердили мои предположения: так называемое признание в камере было просто актом самозащиты. Причём предполагаемый убийца был настолько не в курсе обстоятельств происшедшего, что в качестве орудия преступления назвал лом. Это же в дальнейшем подтвердил и протокол допроса второго соседа Беспалых по камере.

Постепенно начали отпадать и другие улики. В таких рубашках, как у Беспалых, ходило в то время почти все мужское население посёлка, так как крупная партия этих рубашек, которые считались сверхмодными, поступила в поселковый магазин приблизительно за месяц до убийства.

Поездной кондуктор Мидлер заявил, что следователь, который первоначально вёл дело, показывал ему Беспалых со спины и он, Мидлер, сказал, что на Беспалых такая же рубашка, как на том парне, и сзади он на него похож, но ничего больше. Утверждать, что у Шониной тогда сидел именно Беспалых, он не берётся: мало ли парней, похожих друг на друга?

«Поправочный коэффициент» неуклонно делал своё дело. У меня уже почти сложилась уверенность в невиновности Беспалых, когда пришлось столкнуться с новым осложнением. Прибыли материалы повторной криминалистической экспертизы. И в заключении эксперта чёрным по белому было написано, что след, обнаруженный рядом с трупом, оставлен сапогом Беспалых. Месяц назад это заключение полностью согласовывалось бы с материалами дела и расценивалось бы мной как одна из достовернейших и фундаментальных улик. А теперь оно находилось в противоречии буквально со всем: со свидетельскими показаниями и протоколами опознаний, с результатами следственного эксперимента и моими гипотезами…

Ошибка экспертизы? В первый раз ошиблись, во второй раз ошиблись… Не слишком ли много ошибок? А если эксперт прав, что наиболее вероятно, то надо искать какое-то объяснение. И оно вскоре нашлось, такое объяснение.

Как известно, в каждом производстве есть отходы. Без них не обойтись и при расследовании. В более или менее сложном уголовном деле сотни страниц. Но из них только сто или сто пятьдесят представляют интерес для прокурора, адвоката и суда, остальные – шлак. Он образовался в основном тогда, когда следователь блуждал в потёмках. Но иногда в этом шлаке обнаруживается нечто такое, что совершенно неожиданно меняет аспект всего дела.

Мне тогда пришлось допросить около семидесяти человек. И вот один из этих семидесяти, говоря о вспыльчивости Беспалых, в качестве примера упомянул о его драке с соседом по общежитию Павлом Прокудиным.

– До крови Пашку избил. Смотреть страшно было. А из-за ерунды: то ли тот его бритвенным прибором попользовался, то ли сапоги без спросу взял…

– А где теперь этот Прокудин?

– Бог его знает. Как это дело произошло, он и уехал. С расстройства, что ли… Он же гулял с Зинкой…

Свидетель и не подозревал, какую роль сыграли его показания.

Итак, возможное объяснение было найдено. Оставалось его проверить. На следующий день я вызвал Беспалых.

– Что же вы говорили, что сапоги были совершенно новыми? Оказывается, их носили не только вы, но и Прокудин?

Мой подшефный захлопал глазами: проницательность следователя его потрясла.

– Честное слово, гражданин следователь, Пашка их только раз обувал, а потом он себе с получки точно такие же справил. Это кто же вам накапал? Ну и люди!

– Ну, вот, наверно, путаница была, раз сапоги такие похожие.

– Какая же путаница, гражданин следователь, если на евонных сапогах подковок не было, да и фамилие своё я внутри голенищ чернильным карандашом написал…

Эксперт не ошибся. Ошибся следователь, который принял сапоги Прокудина за сапоги Беспалых и отправил их на экспертизу вместе с гипсовым слепком…

Так показание одного из семидесяти свидетелей не только сняло с Беспалых всякую тень, но и указало следствию правильный путь.

На первом же допросе Прокудин во всем признался. В течение двух недель следствие было закончено, и он предстал перед судом.

На суде он подробно обо всем рассказал и, как в таких случаях говорится, понёс суровое, но справедливое наказание. Вот видите, какое значение имеет «поправочный коэффициент»!

 

ВЕРНЫЙ ПОМОЩНИК

На этот раз мы говорили о нераскрытых преступлениях.

– Нераскрытое преступление… – сказал Фролов, засовывая в пластмассовый стаканчик только что отточенный карандаш. – Нераскрытое преступление, – повторил он. – По-моему, сам этот термин страдает неточностью. Таких преступлений практически нет. Есть преступления, которые раскрываются сразу. Есть преступления, для раскрытия которых требуется более или менее длительный срок. Но таких преступлений, которые бы навсегда остались тайной… Мне, по крайней мере, с подобными преступлениями сталкиваться не приходилось. Шила, как говорится, в мешке не утаишь. Я уж не говорю об отсутствии в СССР профессиональной преступности, о высоком уровне криминалистической техники, о мужестве и самоотверженности сотрудников органов МВД, о том, что каждый преступник оставляет на месте преступления какие-то следы, которые со временем превращаются в улики против него. Обо всем этом уже достаточно много говорили и писали. Но дело ещё и в том, что вор, грабитель; убийца вынужден после совершения преступления скрываться во враждебной для него среде, среди людей, мораль которых, нравственность, мировоззрение диаметрально противоположны морали, нравственности, мировоззрению преступника. Нарушитель закона оказывается в изоляции, у него нет друзей в широком смысле этого слова. Он в постоянном напряжении, в страхе. И этот страх перед людьми, страх перед неизбежной расплатой за совершенное закономерно влечёт за собой нервный срыв, опрометчивость в том или ином поступке. Поэтому верными друзьями следователя в нашей стране являются не только многочисленные добровольные помощники милиции, но и сам уклад жизни, общепринятая мораль и как следствие её страх преступника. Да, этот страх можно тоже назвать верным помощником следователя. Он не раз приводил к явкам с повинной, помогал в раскрытии сложных и запутанных преступлений. Следователю часто приходится сталкиваться с этим своеобразным явлением. Очень часто…

* * *

Дело по обвинению Пухова… А когда Николай Николаевич принял его к своему производству, оно называлось иначе: «Об исчезновении мальчика Виталия Пухова». В те дни для Фролова было неясно все: судьба мальчика, участие в происшедшем его отца, характер преступления и прежде всего поведение матери ребёнка, Марии Николаевны Ганиной, которая только через пять лет после случившегося обратилась в милицию. Впрочем, самой Ганиной её поступок казался естественным.

На вопрос следователя она сказала, что все это время надеялась на возвращение Пухова и поэтому не хотела вмешивать в дело милицию или прокуратуру.

– Возвращение Пухова?

– Вот именно.

– Насколько я понимаю, вы имеете в виду своего сына?

– Нет, его отца… Я рассчитывала на то, что он вернётся ко мне. А теперь я потеряла всякую надежду. Теперь я понимаю, что жить вместе мы больше не будем. Вселяя в меня надежды, он лгал. Нет, он ко мне не вернётся.

Фролов не смог скрыть своего удивления, и Ганина поставила точки над «i».

– Я люблю Пухова, – сказала она, – и не хотела ему портить жизнь.

– И если бы он к вам вернулся, вы бы примирились с исчезновением ребёнка?

– Не знаю, может быть… – Ганина вскинула свои длинные ресницы и слабо улыбнулась. Сейчас она, видимо, изображала героиню одного из последних фильмов: лёгкая бравада с трагическим подтекстом.

– Считаете, что я плохая мать? Возможно… Но Виталика я просто любила, а его отец был для меня богом. Это, разумеется, не записывайте: слово «любовь» не для протокола…

Следователь должен уметь слушать, как бы ни был ему неприятен собеседник. И Фролов слушал. Он не собирался объяснять Ганиной, что такое материнский долг: в прокуратуру её вызвали вовсе не для этого.

История её была банальна. Легкомысленная, избалованная родителями девчонка, мечтавшая о «красивой жизни». То она видела себя знаменитой пианисткой, которую приглашают на гастроли в Париж или Нью-Йорк, то женой дипломата. Но известной пианисткой она не стала, как не стала женой дипломата. В результате трагической случайности родители погибли. Пришлось самой зарабатывать на хлеб. В армавирской школе, где она преподавала пение, Мария Николаевна знакомится с молодым учителем Виталием Борисовичем Пуховым. Пухов заинтересовался ею, и Ганина благосклонно принимала его ухаживания. Правда, новый знакомый был только отблеском её девичьих мечтаний, но Мария Николаевна находила, что в нем «что-то есть».

Вскоре молодые люди поженились. Как будто стали осуществляться мечты о «красивой жизни». Муж зарабатывал неплохо, и Ганина создала у себя на квартире нечто вроде «светского салона». Это требовало дополнительных расходов, а Пухов был скуповат. На безоблачном небе семейной жизни появились первые тучки. Дальше – больше. После одной из ссор Виталий собрал свои вещи и уехал к родным в Челябинск. Перед отъездом он порекомендовал ей сделать аборт. Но Ганина не последовала его совету: она рассчитывала, что ребёнок вернёт ей мужа. Между тем Пухов осел в Челябинске, вторично женился, забыв расторгнуть брак с первой женой, и начисто вычеркнул из своей памяти Марию Николаевну. Сообщение, что у него есть сын, застало его врасплох, а иск о взыскании алиментов вызвал панику. Пухов написал ей несколько лирических писем. Он уверял Ганину, что продолжает её любить, и просил отозвать исполнительный лист. Летом он приехал в Армавир. Погостив несколько дней, он предложил Ганиной отпустить Виталика вместе с ним в Челябинск.

– Чем он это мотивировал? – спросил Фролов.

– Говорил, что хочет показать сына своим родителям и как бы обосновать им возвращение ко мне. Ведь они не знали, что у нас есть ребёнок.

– Вы ему поверили?

– Я ему хотела поверить, – с ударением на слове «хотела» сказала Ганина. – А потом я получила вот это письмо.

«Здравствуй, Муся, – прочёл Фролов. – Извини за небрежность почерка: пишу на ходу поезда. Сегодня, 18 июля, мы прибыли утром в Ростов и в 16 часов 30 минут выехали в Москву. Витя о тебе ни разу не вспомнил – привязался ко мне. В Ростове я купил ему белый полотняный костюм (морская форма!). У нас осталось 13 рублей денег и немного продуктов, но в Москве мы достанем сотни 3-4. Животик у Вити стал значительно меньше, так как я установил ему дорожную диету. Чувствует он, однако, себя замечательно. В вагоне у него находится множество нянек и дядек, все его угощают, таскают по рукам и оказывают всяческое внимание. Одна дама даже занялась его туалетом и устроила ему купание с ног до головы.

Скоро будем дома, а там посмотрим, «что день грядущий нам готовит».

До свидания. Крепко целуем – Витя, Витя».

– Письмо почти трогательное, – сказал Фролов. – Что же было потом?

– Больше я ничего от него не получала. Через месяц я написала в Челябинск. Мне сообщили, что он вместе с семьёй уехал в неизвестном направлении. Разыскала его я только через год. Он написал, что ребёнка у него похитили в Ростове, и умолял меня не калечить его жизнь. Затем некоторое время мы снова жили вместе. Разрыв, мучительные сцены, взаимные оскорбления…

– Достаточно. Когда Пухов увозил Виталика, он брал с собой какие-либо его вещи?

– Нет, Виталий шутил, что они поедут по-холостяцки.

– Он предупреждал родителей, что приедет с сыном?

– Точно не знаю. Но, во всяком случае, он не собирался этого делать, он хотел, чтобы приезд Виталика был для них сюрпризом.

– Кто-нибудь есть у Пухова в Москве – родственники, знакомые?

– В Москве живёт, жил по крайней мере, приятель Виталия по институту. Андрей. Фамилию его забыла.

– Какая фамилия: русская, украинская, белорусская?

– Грузинская. Оканчивается на «дзе». Банадзе, Ванадзе, Дерадзе. Что-то в этом роде…

– С какой станции Пухов уезжал из Армавира?

– Со станции Армавир-II.

– В какое время?

– Приблизительно в четыре часа дня.

– Почему вы это запомнили?

– В полчетвёртого у меня начинался частный урок. Я хотела отменить его, но Виталий отсоветовал. Они проводили меня к ученице и отправились на вокзал вдвоём.

– Фотография сына у вас есть? Дайте, пожалуйста. А теперь подробно расскажите, как объяснял вам Пухов исчезновение сына. Только не торопитесь, времени у нас достаточно.

В тот же день следователь направил во все концы страны срочные запросы. Одни из них были адресованы в Бюро несчастных случаев и областные управления Министерства охраны общественного порядка, другие – в детские приёмники-распределители, Дома младенца и отделы народного образования. Затем Фролов уехал в командировку. Она была напряжённой. Особенно много пришлось поработать в Москве, Ростове и Армавире. Но результатами поездки он мог быть доволен.

С допросом Пухова следователь не спешил: к нему нужно было тщательно подготовиться. И когда Пухов впервые переступил порог прокуратуры, Фролов уже знал о нем многое.

В начале допроса Пухов нервничал, затем освоился, перешёл в наступление. Это было в его характере, характере прирождённого труса. Ему показалось, что следователь чувствует себя неуверенно, а улики шатки.

В конце концов, в чем его обвиняют? В случайности, от которой никто не застрахован? Где доказательства, что он убил ребёнка? Их нет, одни только оскорбительные предположения.

«Заяц, играющий на барабане», – подумал Николай Николаевич, с любопытством наблюдая за подследственным.

Такого храброго зайца, бодро выбивающего барабанную дробь, он видел ещё в студенческие годы в уголке Дурова. «Этот номер основан на рефлексе „догоняй бегущего“, – объяснял экскурсовод. – Во время дрессировки барабан все время „убегал“ от зайца, который постоянно оставался победителем. Постепенно длинноухий поверил, что барабан ещё трусливей его, и стал избивать лапами своего слабого противника. Как видите, и трус превращается в храбреца, если перед ним отступают…»

Сейчас воинственный Пухов устраивал Фролова: подследственный пренебрегал своей обычной осторожностью. Пусть выговорится.

– Войдите в моё положение, – между тем возмущался Пухов. – Я не сомневаюсь, что справедливость восторжествует. Но ведь пока суд да дело, меня полощут в грязи. Я под подозрением. Преступник! На меня оглядываются на улицах, со мной не здороваются. Ещё бы, я убийца!

– Ну зачем обязательно «убийца»? Не исключено, что вы подкинули ребёнка…

Пухов осёкся и метнул в следователя быстрый подозрительный взгляд. Кажется, Фролов попал в точку…

– Не волнуйтесь, Виталий Борисович. Мы попытаемся разобраться в этой истории. Расскажите, как все произошло.

– Рассказывать особенно нечего, – уже без прежней горячности сказал Пухов. – Когда я уехал из Армавира, в купе была женщина лет тридцати – тридцати пяти. Она очень привязалась к Виталику, покупала ему сладости, ласкала его. Мы с ней разговорились. Узнав мою историю, она сказала, что давно мечтает о сыне, и предложила отдать ребёнка ей. Я, разумеется, отказался. В Ростове у нас была пересадка. Оставив Виталия вместе с этой женщиной в сквере, я отправился в город за продуктами. Вернувшись через два часа, я их не нашёл. Вначале мне не пришло в голову ничего дурного. Но вскоре я начал волноваться. Обошёл весь вокзал – они словно сквозь землю провалились. Кинулся на радио. Передали моё объявление – безрезультатно. Обратился в дежурную комнату милиции. Все напрасно: Виталик пропал… Пробыв в Ростове около суток, я выехал на Урал…

– Вы быстро прекратили поиски.

– Да. Но поймите моё двусмысленное положение: мне неудобно было расспрашивать людей. Ведь это ужас! Достаточно было рассказать любому, что у меня есть вторая жена, а первая предъявляет иск о взыскании алиментов, – и человек настораживался. Я мгновенно становился аморалом. Сама ситуация вызывала подозрения. Кто бы мне поверил? Ведь вы, наверно, тоже не верите?

Фролов про себя улыбнулся: оказывается, Пухов и не думал расставаться с барабанными палочками. Тем лучше.

Свои показания Пухов записал сам: «Вину свою перед обществом признаю, но здесь и беда моя – имеющий сострадание поймёт её. Пять лет я переживаю свою оплошность, пять лет с трепетом ожидаю карающего правосудия. Я устал от неизвестности, от ожидания, от самой жизни. Пишу правду. В моем положении трудно сочинять небылицы. Что мне делать, если правда оказалась фантастичней вымысла?»

– А теперь мы с вами уточним некоторые моменты, – сказал Фролов. – Вы говорите, что сообщили о пропаже Виталика милиционеру. Но в книге рапортов дежурной комнаты такой записи нет.

– Я не отвечаю за чёткость работы милиции.

– Согласен. Но зачем вы останавливались в Ростове-на-Дону?

– Чтобы пересесть на московский поезд.

– А других причин для задержки в Ростове у вас не было?

– Конечно, нет.

– Тогда объясните, чем вызвано расхождение между вашими показаниями и действовавшим тогда расписанием поездов. В то лето со станции Армавир-II поезда на Москву отправлялись. Вам не нужно было делать никакой пересадки. Вы уехали из Армавира в 16 часов 12 минут поездом Минеральные Воды – Москва, так?

– Да…

На этот раз Пухов растерялся, но все-таки попытался спасти положение.

– Видите ли, – промямлил он, – мне действительно не надо было пересаживаться в Ростове, но я хотел там немного побыть… Старые воспоминания, знаете ли…

– Почему же вы сказали, что у вас не было других причин для задержки в Ростове?

Вопросы следовали один за другим. И отвечать на них становилось все трудней.

– Сколько вы пробыли в Москве?

– Два дня.

– Раздобыли деньги, чтобы добраться до Челябинска?

– У меня не было в этом необходимости.

– Но вы писали Ганиной, что думаете занять деньги в Москве.

– Я лгал. В письме все было ложью.

– Даже то, что вы купили Виталику костюм?

– Конечно.

– Кто же купил костюмчик, в котором он был в Москве?

– Виталик в Москву не приезжал, его похитили у меня в Ростове.

– Где вы останавливались в Москве?

– Я провёл две ночи на вокзале. У меня там нет знакомых.

– Урушадзе из числа своих приятелей вы вычеркнули?

– Откуда вы знаете про Урушадзе?

– Вопросы задавать буду только я. Вы ночевали у Урушадзе?

– Да.

– Вместе с Виталиком?

– Да.

– Виталик был в матросском костюме?

– Да.

Казалось, Пухов, раздавленный градом улик, потерял всякую способность к сопротивлению. И все же допрос закончился только полупризнанием. Что же удержало Пухова? Это следователь узнал на следующий день, когда в прокуратуру пришла Ганина.

Фролов понимал, что Ганина явилась не для того, чтобы поделиться своими переживаниями.

– Я хочу вам сообщить, что Пухов говорил правду: ребёнка он потерял, вернее, его украли… В общем, ребёнка не вернёшь, а мы с ним помирились и теперь будем жить вместе. Я прошу дело прекратить…

Через неделю Фролову сообщили, что Ганина инсценировала попытку самоубийства. В её «предсмертной записке», которую она в последнюю минуту разорвала, можно было прочесть: «Прошу не обвинять Пухова. Он не виноват… Сейчас я под первый паровоз брошусь. Прошу закончить следственное дело. Это моя предсмертная просьба».

Но ход следствия уже не могли остановить ни запирательство Пухова, ни истерические выходки Ганиной. К тому времени Николай Николаевич располагал уже достаточно вескими данными.

Фролов не верил в убийство ребёнка. Пухов – а следователь достаточно хорошо его изучил – вряд ли был способен на такой шаг. Против убийства свидетельствовала и логика дальнейших событий. Если бы Пухов убил сына, то после того, как Ганина занялась активными розысками, он бы наверняка к ней вернулся, чтобы избежать разоблачения. Однако Пухов, переписываясь со своей первой женой, даже не помышлял о том, чтобы вновь сойтись с ней. В Москве обвиняемый ребёнка не оставил: их обоих провожал на вокзал Андрей Урушадзе. Сделать это по пути из Москвы в Челябинск было сложно из-за соседей по купе. Верней всего, что Пухов, человек по натуре нерешительный, тянул до последней минуты и подбросил ребёнка уже в Челябинске. Ответы из детского приёмника-распределителя, Дома младенца и управления охраны общественного порядка были отрицательными, в архивах районных Советов города тоже никаких следов обнаружить не удалось. Тогда следователь решил подойти к решению вопроса с другой стороны.

Судя по всему, Пухов готовился к тому, что его будут привлекать к уголовной ответственности по обвинению в убийстве, но рассчитывал, что дело будет прекращено за недоказанностью или суд вынесет оправдательный приговор. Но неужели он не обеспечил себе на всякий случай путь к отступлению, не разыскал людей, которые взяли к себе Виталика?

Просматривая записные книжки и другие документы, изъятые у Пухова при обыске, Фролов обратил внимание на коротенькую запись: «Шухрин Михаил Григорьевич, инженер, женат, 1915 года рождения». Кто же этот Шухрин?

По наведённым справкам, Шухрин проживал в Челябинске и работал на строительстве домны, но около пяти лет назад уехал в Днепропетровск.

Следователь запросил прокуратуру Днепропетровской области, а сам посетил дом, где раньше проживал Шухрин. Старые жильцы рассказали ему, что незадолго до отъезда Шухрина в Днепропетровск в его семье появился мальчик, которого звали Женей. Любопытные сведения сообщил дворник Таран. Он рассказал, что несколько месяцев назад к нему наведывался один гражданин, который представился работником милиции. Неизвестный расспрашивал, не усыновил ли кто из жильцов мальчика по имени Виталий, которого подкинули пять лет назад. По описанию Тарана этот «работник милиции» сильно смахивал на Пухова…

И вот в кабинете следователя неловко сидит на стуле, прижав руки к груди, пожилая женщина, Елена Васильевна Шухрина.

– Разве может существовать семья без детей? – говорит она. – А у нас детей не было. Хотели мы взять на воспитание мальчика из Дома младенца. Документы оформили, все как положено. Собирались туда в пятницу. А в четверг вечером слышу с кухни, что кто-то под нашей дверью шебуршится. Смотрю – мальчонка лет трех-четырех в матросском костюмчике. «Ты что тут делаешь?» Молчит. «А звать тебя как?» Тоже молчит. Я растерялась. Что же, думаю, дальше-то делать? Тут муж на лестничную площадку вышел. Мальчик его увидел, потянулся к нему и говорит: «Папа». А Миша рассмеялся: «Раз опознал, отпираться не стоит». Он, конечно, шутил, а дело всерьёз обернулось. Когда мы мальчика в комнату взяли, то в нагрудном кармашке записку нашли: «Родителей не ищите». Значит, подкидыш… Из-за него мы в Днепропетровск уехали, чтобы никто не знал, что он не родной наш сын. Там его и усыновили. Теперь он нам роднёй родного. Как же мы его можем чужой женщине отдать?

– Вы хотите сказать – матери, – мягко поправил Николай Николаевич.

– Нет, – упрямо покачала головой Елена Васильевна, – чужой женщине. Какая она мать Жене?

Экспертиза дала заключение, что «при сравнительном исследовании внешности мальчика Пухова Виталия Витальевича с внешностью мальчика Шухрина Евгения Михайловича на фотокарточках между ними установлены совпадения по признакам словесного портрета и, таким образом, на представленных фото изображено одно лицо».

Так дело «Об исчезновении мальчика Виталия Пухова» превратилось в уголовное дело по обвинению его отца…

Областной суд приговорил Пухова к лишению свободы. Виталик был оставлен у Шухриных. Впрочем, теперь его звать не Виталий, а Евгений. Евгений Шухрин. Ни своего прежнего имени, ни своих прежних родителей он не знает.

Советский закон о браке и семье обеспечивает тайну усыновления. Разглашение этой тайны нарушает моральные интересы как усыновлённого, так и усыновителя, нарушает их душевное спокойствие. Вот почему и мы в своём повествовании тоже изменили имена и фамилии.

 

ПОБЕГ

Анатолий Мясников был рецидивистом. Озлобленный, колючий, с едким юморком, Толик Самурай на допросах держался вызывающе, с характерной бравадой бывалого вора, которого ничем не удивишь и у которого ничего не выпытаешь. Впрочем, Фролов и не стремился получить от него какие-либо сведения: все участники шайки, кроме Мясникова, сознались и полностью изобличили своего главаря. Да и сам он отрицал очевидное только из самолюбия. Тем не менее беседы следователя с Мясниковым длились подолгу. Это был опор двух людей, по-разному понимающих жизнь. Каждый из них был уверен в своей правоте, верил в свою правду. Только за Мясниковым стояла группа таких же отщепенцев, как он сам, а за Фроловым – общество.

Но Мясников не сдавал своих позиций. И присутствовавший как-то на допросе майор Николаев, старый приятель Фролова по работе («Мы с ним в одной упряжке лет пять были», – говорил Николай Николаевич), добродушно усмехнувшись, сказал:

– Идеалист ты, Николай Николаевич. Думаешь, не понимаю, куда тянешь? Таких, как Мясников, я частенько встречал, – отбросы, их только могила исправит. Не сделаешь из него человека, не тот материал.

– Из одной и той же глины и Аполлона, и базарного петушка лепят, – отшутился Фролов.

– Ну что ж, «лепи»… Вольному воля.

– А я не по своей воле леплю, – сказал Николай Николаевич.

– По директиве?

– Точно. Мне такую директиву персонально Александр Васильевич Чернов дал. Не слышал про Чернова? Как-нибудь расскажу.

Следствие продолжалось два месяца. А затем дело было передано в суд, который приговорил Мясникова, как организатора шайки, к десяти годам лишения свободы.

Суд – пересыльная тюрьма – исправительно-трудовая колония. Таков путь, который проходит каждый осуждённый. Тюрьма – это каменные стены, решётчатое окошко с козырьком, вынужденное безделье, короткие прогулки.

В колонии все иначе. Это посёлок. Аккуратные домики, ровные линейки дорожек, клуб, столовая, школа. Летом – клумбы, спортивная площадка. О том, что это исправительно-трудовая колония, свидетельствуют только высокие дощатые заборы с колючей проволокой поверху да четырехугольные вышки с вооружёнными охранниками.

И все же в тюрьме человек не чувствует такой подавленности. Надежда на успех кассационной жалобы, многочисленные нити, которые ещё связывают с внешним миром, – все это не даёт возможности по-настоящему осознать своё положение, трезво оценить его. Но вот тюрьму сменяет колония. Кассационная жалоба отклонена, друзья остались там, на свободе, у них своя жизнь. Человек отгорожен от всех своих прежних интересов и связей. Он это не только понимает разумом, но и ощущает во всем – в крупном и мелочах. И тогда накатывается тоска, мутная, безысходная. Её в одинаковой степени ощущает и новичок, и тот, кто не раз оказывался за колючей проволокой. И в письме, которое получил Фролов от Мясникова из колонии, через привычную браваду проглядывала тоска. Николай Николаевич ответил, потом послал книги. Между следователем и заключённым завязалась переписка. В письмах Фролова не было прямолинейных назиданий, прописных истин, но в них чувствовалась заинтересованность в судьбе человека, убеждённость, вера, что Мясников станет другим. Следователь, конечно, не рассчитывал, что Толик Самурай мгновенно превратится в полезного для общества человека.

Заместитель начальника колонии по политико-воспитательной работе писал Фролову, что Мясников хорошо трудится, активно участвует в жизни коллектива. Новое ощущалось и в письмах самого Мясникова. И вдруг пришло сообщение. Анатолий бежал из колонии…

Прошли годы. Фролов был переведён в другой город. Новые люди, новые встречи, новые печали и новые радости. Неудача, постигшая его с Мясниковым, стала постепенно забываться. Во время одной из командировок в Москву Фролов встретился в прокуратуре РСФСР с Николаевым, теперь уже подполковником.

– Кстати, – сказал Николаев, – тебе в прокуратуру письмо пришло. От кого – не знаю. На конверте написано: «Лично». Переслать?

– Пришли, – сказал Фролов.

И вот это письмо передо мной.

«…Верно, забыли, Николай Николаевич, про Толика Самурая, а он про вас помнит, – писал Мясников. – Память, как наколку, ничем не вытравишь. Все помню: и как возились со мной, и что говорили. Небось думаете, что врал я вам все тогда, волчий вой за овечье блеянье выдавал. Немного было, не спорю, придуривался, а только многие ваши слова, как после оказалось, глубоко мне запали. Но когда из колонии уходил, об этом не думалось: весна звала. В общем, „зелёный прокурор“ на моей просьбе о помиловании свою резолюцию кинул. Как добрался домой, рассказывать не буду: и вам это безынтересно, да и мне не особо. Остановился у одного своего дружка, Ванюшки Плужкова. Только там меня приняли неласково. Сам Ванюшка ничего, а семья косится: боится, чтобы снова его к делу не приспособил. Встал тут вопрос: что дальше делать? Документов-то у меня никаких не было. А без документов гулять, что на острие ножа русскую танцевать. Познакомился я с одним мужичком, который только что из колхоза уехал, и продал он мне свою справочку. Так стал я нежданно-негаданно Анатолием Петровичем Сухоцким. Только справочку эту надо было на паспорт менять, а на месте менять я поостерёгся. Поэтому очень я обрадовался, когда прочёл про вербовку в леспромхоз в Архангельскую область. Расчёт, сами понимаете, был простой: поработать месяца два, а потом через начальника участка все бумажки оформить. Желающих ехать у них не очень-то хватало, меня и взяли без всяких разговоров. Поехал…»

* * *

Лесопункт оказался небольшим посёлком. Толика Самурая поместили в комнату, куда с трудом втиснули семь коек. Соседями его были дядя Митяй, природный северянин, и богатырского сложения парень с невинным лицом новорождённого младенца Василий Лукин. В день приезда не работали: получали на складе постельное бельё, обустраивались, мастер распределял вновь прибывших по бригадам. После ужина, собрав вокруг себя ребят, дядя Митяй долго объяснял устройство продольной пилы. Вместо «ч» он выговаривал «ц». От этого речь его становилась цокающей, непривычной для слуха. «Цего сейцас не поняли, потом поймёте, – сказал он в заключение. – Главное, нашу поговорку запомните: „Тресоцки не поешь, цаецку не попьёшь – не наработаешь“, – и в подтверждение своих слов отправился ставить чайник.

Мясников с любопытством приглядывался к этим людям, так непохожим на тех, среди которых он провёл всю свою жизнь, прислушивался к их разговорам, шуткам.

Да, Фролов был в чем-то прав, Мясников это чувствовал. Здесь не было взвинченной истеричности, столь характерной для преступного мира, постоянной насторожённости, болезненного желания проявить себя, сломить и подчинить более слабого. И помимо общих интересов у каждого были свои. Васька по самоучителю учился играть на гитаре и каждый вечер от доски до доски прочитывал «Комсомольскую правду». И читал не потому, что его избрали комсоргом, а потому что ему было просто интересно. Восемнадцатилетний Володя учился заочно на первом курсе строительного института. Рыжий Алексей, с лицом, изъеденным оспой, был заядлым охотником. А дядя Митяй занимался различными техническими усовершенствованиями.

У всех у них была своя интересная жизнь, друзья, родные, жены, любимые девушки, планы на будущее. Их все касалось и затрагивало: международная обстановка и новые расценки, положение в сельском хозяйстве и итальянские кинокартины, урожай на яблоки в Крыму и расцветки ситца. Но самым непонятным был их интерес к труду, о котором Фролов так много писал в своём последнем письме к нему.

Нравится им это, что ли?

Самому Толику Самураю «это» определённо не нравилось. От непривычного напряжения ныла поясница, на ладонях вздулись пузыри. Находясь в общей сложности около семи лет в местах заключения, он там никогда не работал. Его отправляли в закрытые тюрьмы, сажали в карцер, но заставить работать не могли. Он не работал из принципа, следуя воровскому закону. Теперь принципа не было, была только усталость…

По утрам, задолго до рассвета, всех ребят в комнате будил дядя Митяй. Его рокочущий бас разбивал самые сладкие сны. Но в тот день один человек все-таки не проснулся…

– Анатолий, слышь, вставай! – потряс его за плечо рыжий Алексей.

– Иди ты знаешь куда…

Мясников выругался и повернулся к стене.

В комнате воцарилось неловкое молчание.

Потом Алексей, красный от возмущения, сжал кулаки и нагнулся над койкой.

– Если сейчас же не встанешь, за волосы стяну!

– Что?

Узкие и без того глаза Толика Самурая превратились в щёлки. Он приподнялся на кровати.

Ещё одно слово – и быть бы беде… Но в разговор вмешался Лукин.

– Чего пристал к парню? – строго спросил он, легонько отодвигая плечо рыжего. – Раз не встаёт человек, значит, не может. А ты, Анатолий, тоже зря. Захворал – так скажи.

– Да, видок неважный, должно, простыл, – поддержал дядя Митяй. – Пусть отлежится.

Ребята ушли, оставив на тумбочке аспирин, несколько яблок (из посылки, которую на днях получил из Крыма Володька) и стакан крепко заваренного чая.

– Ну что ж, покимарим с разрешения общего профсоюзного собрания, – усмехнулся Толик Самурай, закутываясь в одеяло.

Но уснуть он почему-то не смог…

* * *

«…Случай как бы пустяковый, – писал Мясников, – а свет он мне на многое пролил, задуматься заставил. Помните, Николай Николаевич, мы с вами о человеке спорили, какой он есть, человек. Я вам ещё говорил, что честных я только на плакатах видел. А тут в натуре пришлось. Очень удивительно мне это показалось. Не скажу, Николай Николаевич, чтобы совесть так уж мне жить мешала. Обман был моим ремеслом, а обман „мужика“ я считал чуть ли не подвигом. Но суть-то в том, что когда я обманывал, то люди сопротивлялись, что ли, моему обману. Во всяком разе, ещё никто не помогал мне мою руку в свой карман просунуть. А тут все наоборот получилось: не поверили люди, что я их обмануть могу. Да и не собирался я их обманывать, а сами они себя обманули. Верили они в меня, не представляли, что вот Толик Самурай просто так, за здорово живёшь, от работы отлынивает. Да и какой я был для них Толик Самурай, за своего кровного дружка считали, в огонь и воду за меня бы пошли. А я жру их яблоки и лежу ноги кверху. Чудно! Такая буча у меня в голове поднялась, что никак разобраться, что к чему, не могу.

Неинтересно тот день я провёл. А на следующий собрался на делянку. Но Васька не пустил. «Пусть, – говорит, – Толя, тебя план не волнует. Отработаем за тебя, и в заработке не пострадаешь. Отлежись». Что тут скажешь? Смешно, и злость разбирает.

Понемногу привык, норму начал выполнять. По вечерам от нечего делать стал на шофёра готовиться. А то пошло получалось: каждый чем-нибудь занимается, а я как неприкаянный из угла в угол хожу. Так все и идёт, как будто всю жизнь только и делал, что на лесопункте вкалывал. А между тем думаю, что пора и в дорогу собираться. Поигрался и хватит. Тут и случай один подвернулся… Заболел кассир наш. Хилый был старичок, на ладан дышал. Ну, нас с Васькой и послали в Няндому за деньгами. Даже не поверил я, что так подвезло. Только когда расписочку написал и бумажечки пересчитал, – дошло. Гуляй, Толик!

А надо сказать, что Васька в тот самый критический момент в райком комсомола по каким-то своим делам пошёл, и должны мы были с ним встретиться в Доме колхозника.

Ну и махнул я прямиком на станцию.

Через полчаса сидел я уже за столиком в вагоне-ресторане и водочку попивал да зернистой икоркой закусывал.

Не зря, думаю, ты, Толик, жизнь свою ставил на карточку, когда из колонии бежал, дыши, пока дышится. За все скучные годы, что выпали тебе, отвеселиться привелось!

Выпил я за Васькины производственные успехи, за физический труд, который облагораживает человека, за своих дружков, которые так и не ознакомились с устройством продольной пилы. Выпил и… сошёл на первой остановке. Будто столкнул меня кто-то. Подошёл к кассе и говорю кассирше:

– Если не видели, девочка, круглого идиота, то посмотрите на меня. Это я.

Посмотрела она на меня внимательно, но билет до Няндомы все-таки дала. Сажусь я в обратный поезд, а самого дрожь бьёт. Что, думаю, дурак, делаешь? Что делаешь, медный лоб?

Слезы на глазах, а еду, обратно еду, в Няндому.

Двести двадцать семь рублей я тогда на старые деньги растратил и столько-то копеек. И когда отсчитал их из своей кровной зарплаты, то понял: нет больше Толика Самурая. Кончено.

Много я тогда думал, Николай Николаевич. Иной раз с непривычки даже голова побаливала. Тогда-то и дошёл до меня наш с вами разговор, когда я с делом согласно закону знакомился. Вы тогда говорили, что из тюрьмы убежать можно, а от жизни не убежишь, что жизнь везде настигнет. И ещё говорили, что мы, воры, с бельмами на обоих глазах ходим. Вот и оказалось, что жил я с бельмами, хотя и казался себе очень умным. А кроме воровской жизни, ни черта за эти годы не видел, ничего, оказывается, не знал. А когда увидел, очень мне жить захотелось, Николай Николаевич.

Проработал я после этого на лесопункте ещё с полгода. А потом человек один приехал, начал в Братск звать. Говорил, что самая большая там гидростанция строится. А я за свои тридцать с хвостиком лет не только самой большой, но и самой маленькой гидростанции не видел. Любопытно мне стало. Да и не только мне: Володька и дядя Митяй уже давно туда собирались.

Проводы нам устроили шикарные: речи всякие говорили, в красном уголке лозунги вывесили. И все выступающие нажимали на то, чтобы не подвели мы коллектив лесопункта, доверие ребят, значит, оправдали. Ну, мы это обещали, и я персонально тоже обещал. Получили мы подъёмные и поехали на строительство. И если вы видели, Николай Николаевич, кино, как Ангару перекрывали, то знайте, что за рулём одного из самосвалов сидел Толик Самурай. И пишу я вам это не для того, чтобы разжалобить, льготу выкрутить, а потому, что здорово мне это приятно.

Знаю, Николай Николаевич, что вы можете спросить: «А почему ты, Анатолий, самурай местного производства, только сейчас с повинной обращаешься?»

Отвечу вам начистоту.

Давно хотел я это сделать. Тошно мне от того, что старые грехи за плечами ношу, что свою фамилию чужой прикрываю. Но страшно было на такое дело пойти. И теперь страшно…

Написал вам потому, что уважаю. А вы уж решайте, как дальше со мной быть. Ребятам я пока ничего не говорю. Буду ждать вашего решения. Как надумаете, так и будет.

С уважением большим к вам, в прошлом Толик Самурай, он же Анатолий Мясников, а теперь водитель самосвала Анатолий Петрович Суховский».

* * *

Фролов дочитал письмо до конца, положил в папку листы бумаги, исписанные крупным косым почерком, закурил.

– Чем же закончилась эта история? – спросил один из нас.

– Чем закончилась? – переспросил Фролов. – Я, разумеется, ответил Мясникову в тот же день. Письмо моё получилось таким же большим и таким же сбивчивым, как и послание Мясникова.

– Вы ему посоветовали явиться с повинной?

– Нет, – покачал головой Фролов. – Я ему ничего не советовал. Если бы Николаев прочёл моё письмо, он бы схватился за голову. Я написал, что не я, а сам Мясников должен принять решение. «Если можешь и дальше так жить – под чужой личиной, скрываясь от товарищей и дрожа за будущее, – то живи, – написал я. – Значит, ты не стал человеком, а только нацепил на себя новую маску. А если не можешь так, то выход один, и ты его знаешь не хуже меня». Написал я письмо и отправил. А самого точит червь сомнения: вдруг ошибся? Жизнь ведь не асфальтовое шоссе. И ямы, и колдобины, и крутые повороты. Да и Мясников – человек с неожиданностями. Но оказалось, что я не ошибся: через две недели после того Анатолий явился с повинной. Где-то у меня есть копия с его заявления. Впрочем, особого интереса оно не представляет. Заявление как заявление: понял, осознал и так далее.

А потом я присутствовал на судебном процессе по его делу…

– На какой срок он был осуждён?

– Срок? Нет, суд не лишил его свободы. В этом не было никакой необходимости, – сказал Фролов. – Учитывая явку с повинной и то, что к моменту судебного заседания он уже не представлял общественной опасности, суд по ходатайству прокурора в соответствии с частью 2 статьи 43 Основ уголовного законодательства и статьи 309 Уголовно-процессуального кодекса вынес обвинительный приговор без назначения наказания. Этот приговор подвёл черту под всей прежней жизнью Мясникова. Теперь он действительно мог начать без оглядки новую жизнь, жизнь честного человека.

А сейчас… Что ж, сейчас о нем можно уже не беспокоиться. Вот, пожалуй, и вся история, – заключил Фролов. – В общем-то обычная история.

Так сама жизнь решила спор следователя Фролова и майора Николаева, решила категорически и окончательно. Да, и Аполлона, и базарного петушка лепят из одной и той же глины. Очень многое зависит от того, в чьи руки попала эта глина. Поэтому руки следователя должны быть не только умелыми, но и добрыми. Так утверждал Александр Васильевич Чернов.

 

ДВА МОНОЛОГА

Во время наших бесед Фролов часто вспоминал свои студенческие годы и одного из старейших преподавателей Московского юридического института, а затем юрфака университета Семена Петровича Борисова.

– Он первым дал нам, студентам, представление о роли следователя в системе социалистического правосудия, – говорил Фролов. – Ведь в своё время каждый из нас считал, что задача следователя сводится лишь к тому, чтобы расследовать конкретное преступление, выявить преступника.

– Но ведь, по существу, это именно так.

– Не совсем. Это программа-минимум.

– А программа-максимум?

– Если вы не возражаете, давайте вернёмся в стены Московского юридического института, – предложил Фролов. – Борисова вы знали, так что нет особой нужды напоминать об его эксцентричной манере вести семинары. Семён Петрович всегда напоминал волшебную шкатулку фокусника, которая никогда не скупится на сюрпризы. Но на том семинаре «волшебная шкатулка» была пуста. Борисов ничем, кажется, не собирался нас удивлять. Он был солиден, серьёзен и… скучен. Собственно, не столько Борисов, сколько казус, который он нам рассказывал. Знаете, существует типичный материал для газетной статьи на морально-этические темы «На что смотрела общественность?». Вот что-то в таком роде нам и было преподнесено. История падения Валентина Булыгина нас, будущих юристов, по логике вещей заинтересовать не могла, тем более что Борисов почему-то делал упор не на расследование, а на биографию оного юноши, одного из тех, кого в прежние времена называли стилягами, а немного позднее суперменами из Жмеринки или д'артаньянами из Таганрога.

Рассказ Борисова сводился к тому, что, рано лишившись отца, Валентин Булыгин рос баловнем матери и, как многие баловни, ни минуты не сомневался, что все на свете: игрушки, лакомства, солнце – создано только для него. Он привык к тому, что каждое его желание мгновенно выполняется, что он и есть центр необъятной Вселенной. Он любил командовать, и вскоре это стало привычкой. Но любить командовать и уметь завоевать себе право командовать, как известно, не одно и то же. Поэтому в школе ему пришлось туго: никто не хотел признавать за ним этого лестного права. Само собой понятно, что самолюбие мальчишки было задето: хотелось верховодить, а добиться этого он не мог. Отказаться же от приобретённых привычек было трудно, да и не хотелось. Весьма обычная коллизия. Но в дальнейшем она приняла острые формы. Борисов дал нам понять, что в этом сыграла определённую роль мать Булыгина. Она понимала состояние сына, жалела его и пыталась по-своему утешить. «Зачем ты огорчаешься? – говорила она. – Ты все равно умней их всех. Они тебе просто завидуют. Завидуют твоим новым костюмам, твоей начитанности». В общем, она говорила все, что в таких случаях говорят ослеплённые любовью к детям матери. А Валентин, разумеется, верил ей. Уж слишком лестно она о нем отзывалась, чтобы ей можно было не поверить… Итак, во всем виновата зависть. Это уже некоторое утешение. Свои неудачи в общении со сверстниками он пытается компенсировать общением с книгами. Читает он много. Среди других книг ему как-то попались произведения Ницше и Макса Штирнера. Многого он в них не понял, но кое-что до него дошло и пролило бальзам на незаживающие раны. Теперь он уже, как подчеркнул Семён Петрович, все воспринимал в определённом аспекте; по одну сторону – он, сильная личность, сверхчеловек, которому все дозволено, по другую – те, с кем ему, к сожалению, приходится постоянно общаться, – маленькие, серые люди. Они не признают его исключительности? Ну что ж, вполне понятно: виной этому их низкий интеллект.

В комсомол Булыгин не вступил. Одно время его активно «вовлекали», но потом оставили в покое. Больше комитет комсомола им не интересовался. Булыгин не хулиганил, двоек у него не было. Стоит ли терять время? Из этого же исходил и классный руководитель, которого интересовали только процент успеваемости и уровень дисциплины в классе.

Между тем семена давали ростки. «Сильной личности» – а в том, что он супермен, Булыгин уже не сомневался – необходимо было проявить себя. Но в чем и где? По мнению Борисова, Булыгин не так уж долго мучился в поисках ответов на эти вопросы. Все было более или менее ясно: «сильная личность» по-настоящему может развернуться только на Западе. Дома у Булыгина хранились вырезки из иллюстрированных американских, немецких и английских периодических изданий: сверкающие всеми цветами радуги автомобили, роскошная вилла на берегу океана, серебристая яхта, аристократический пляж… Все это – достояние суперменов, истинных хозяев жизни, которые бесконтрольно вершат судьбы «маленьких людей». А разве он, Валентин, не супермен? Просто ему здесь не дают и не дадут развернуться, а попади он, к примеру, в Нью-Йорк… У Булыгина захватывало дух от тех возможностей, которыми, по свидетельству иностранных журналов и кинофильмов, располагают на Западе «сильные личности». Сколько благоприятных случайностей на пути рыцарей удачи, сколько щедрых меценатов, чудаковатых миллионеров, мечтающих передать свои сказочные богатства в руки молодого супермена!

Борисов рассказывал о Булыгине, а в аудитории полновластно царила скука. Этакая, знаете, тихая, благопристойная. Мой приятель Андросов перелистывал сборник речей Плевако, Белозеров… Да, он теперь в адвокатуре. Член президиума коллегии Белозеров читал Конан-Дойля, а я играл со своим соседом по столу Середой в шахматы, одновременно стараясь на всякий случай не упустить нити повествования: ведь как-никак, а от Борисова всегда можно было ждать подвоха… Но мои опасения, кажется, были напрасны. История Булыгина не таила в себе особых неожиданностей. Семён Петрович рассказывал, как, окончив школу, Булыгин уехал в большой приморский город. Поступить в институт ему не удалось: не прошёл по конкурсу. Но возвращаться домой он не торопился. Вскоре Булыгин знакомится с уголовником-рецидивистом по кличке Зубастик. Зубастика досрочно освободили из колонии за «хорошую работу и примерное поведение». И то и другое, по словам Борисова, полностью соответствовало действительности. Тем не менее Зубастик совершенно не намеревался порывать со своим прошлым. Наоборот, теперь он собирался действовать более хитро и в более крупных масштабах, загребая жар чужими руками. Он сколачивает группу из ребят, живущих в одном с ним доме. Среди них – и наш Булыгин. Старый вор быстро раскусывает замкнутого, самолюбивого парня, который бредит заграницей. «Там житуха что надо, – соглашается он с Валентином. – Но без кругляков там загнёшься». Последнее Валентин знал и без него: для начала нужны деньги. Правда, ему не очень хотелось участвовать в кражах и рисковать собственной шкурой. Но, во-первых, супермен стоит выше законов и ему все позволено, а во-вторых, другого выхода нет. В этом отношении, по мнению Валентина, Зубастик был полностью прав. И вот юный супермен совершает под руководством пожилого супермена первую кражу. Она кончается для него благополучно. Зубастик им доволен, хвалит его: это уже почти общественное признание. И в одном из своих посланий матери Валентин пишет: «Настоящий человек тем и отличается от слизняка, что он не считается с обстоятельствами, а сам создаёт их». За первой кражей следует вторая, третья. Затем удачное ограбление квартиры и попытка побега за границу…

Вот вкратце та история, которую мы услышали от Борисова. Как только Семён Петрович покончил с одиссеей Булыгина, Андросов поспешно спрятал в стол Плевако, а Белозеров сделал сосредоточенное и заинтересованное лицо.

Но они оба недооценивали Борисова и его умение все замечать…

– Если Андросов ничего не имеет против, начнём с него, – сказал Борисов. – Правда, все это время он штудировал речи Плевако… Но, как известно, Юлий Цезарь умел одновременно делать несколько дел… Насколько я знаю, вы собираетесь стать следователем, Андросов, не правда ли?

Андросов неохотно встал из-за спасительного стола и кивнул головой.

– Вот и чудесно. Теперь капельку воображения. Представьте себе, Андросов, что институт остался далеко позади, вы уже не студент, а следователь или, допустим, прокурор. И вот в ваши руки попало дело Булыгина. С содержанием дела я вас познакомил. Теперь любезность за любезность: познакомьте меня со своей программой действий. Надеюсь, вы мне в этом не откажете?

Андросов посмотрел на Белозерова, а потом на меня. Мы оба пожали плечами.

За время учёбы нам приходилось разбирать самые хитроумные казусы, группируя косвенные улики и строя самые неожиданные версии. К этому мы привыкли. Но историю Булыгина нельзя было назвать казусом. С точки зрения юриста, она была элементарна. Именно эта элементарность и сбивала с толку. Подвох, явный подвох. Но в чем?

Бодрым и ясным голосом человека, которому уже нечего терять, Андросов сказал:

– Прежде всего я бы допросил Булыгина.

– Уже.

– В каком смысле «уже»?

– Уже допрошен.

– И как, признался?

– Полностью и безоговорочно. Признался по всем эпизодам.

Молчание.

– Значит, признался?

– Признался, можете мне поверить.

– А свидетели?

– Все допрошены, и показания их подшиты к делу. Все?

– Все, – подтвердил Андросов.

– Тогда садитесь. Послушаем Белозерова.

Но выступление Белозерова, как и следовало ожидать, оказалось ещё более кратким. В ответ на вопрос Борисова, у кого есть добавления, не поднялась ни одна рука.

Мне показалось, что Борисов обескуражен. Он пожевал губами и сказал:

– Ладно, оставим это, – по аудитории пронёсся вздох облегчения. – Давайте поговорим о другом. Какие, по вашему мнению, обстоятельства привели Булыгина к преступлению? Вам хорошо известно, что в родильных домах, яслях и детских садах будущие юристы ничем не отличаются от будущих рецидивистов. Итак, почему Булыгин стал преступником?

Семинар вошёл в привычное русло. Пассивность сменилась активностью. Каждый хотел высказать своё мнение. Особенно усердствовал Андросов. И надо сказать, что Борисов предоставил ему полную возможность изложить свои мысли.

Андросов говорил, что на формирование характера Булыгина оказали влияние различные обстоятельства, и среди них, разумеется, обстановка, которая сложилась в семье. Мать Булыгина, вне зависимости от своих благих намерений, оказала сыну плохую услугу. Она культивировала эгоизм Валентина, его тщеславие, переоценку им своих возможностей, которые не подкреплялись соответствующими способностями. Именно поэтому он вырос крайним индивидуалистом, относящимся с презрением к коллективу, ко всему укладу нашей жизни. А школа и комсомольская организация не только не компенсировали отрицательное влияние семьи, но своим формальным подходом к Булыгину, неумением совместить обучение и воспитание, перебросить мостик от коллективного воспитания к индивидуальному усугубляли ошибки матери.

Затем Андросов подробно разобрал влияние на Булыгина иностранных журналов и некоторых фильмов, дающих превратное представление о жизни на Западе, пропагандирующих культ сильной личности, неразборчивость в средствах для достижения цели.

В заключение он остановился на знакомстве Булыгина с «суперменом Зубастиком». Он упомянул о некоторых уголовных делах и привёл факты, свидетельствующие о формальном порой подходе к досрочному освобождению опасных преступников, когда администрация учитывала только поведение и показатели в работе заключённых. Такого рода практика, сказал Андросов, и ведёт к тому, что типы, подобные Зубастику, оказавшись на свободе, вовлекают молодёжь в преступные группы и развращающе действуют на неустойчивых юнцов.

Судя по всему, Андросов только входил во вкус анализа обстоятельств, способствовавших падению Булыгина, но Борисов прервал его.

– Думаю, вполне достаточно, – сказал он. – Особых замечаний по выступлению Андросова у меня нет. Имеются, конечно, некоторые передержки, пробелы, но не будем придираться. В общем все правильно. Таким образом, Андросов вполне заслуживает…

– Реабилитации, – подсказал Белозеров.

– Не угадали, – возразил Борисов. – Не реабилитации, а взыскания.

– Взыскания?!

– Да, взыскания, дорогие товарищи, – подтвердил Борисов.

– Но за что?

– За безответственность.

– Не понимаем…

– Вот это-то меня больше всего и огорчает, – сказал Борисов. – Ну что ж, придётся объяснить. Давайте разбираться. Посудите сами. К следователю Андросову поступает уголовное дело, в данном случае дело Булыгина. Как сейчас выяснилось, следователь Андросов понимает, что способствовало совершению преступления. Тем не менее он не принимает абсолютно никаких мер. А ведь те же причины могут в дальнейшем привести на скамью подсудимых Иванова, Петрова или Сидорова. Но советский следователь Андросов не испытывает ни малейшего беспокойства за их судьбу. Он стрижёт сорняки, оставляя корни. Он следователь-ремесленник, не чувствующий перспективы. Его интересует лишь числящееся за ним дело, только палочка в отчёте. Он не направляет представления ни в Главкинопрокат, выпускающий на экраны ущербные в идейном отношении фильмы, ни в места заключения, откуда досрочно освобождают неисправившихся уголовников, ни в школу, ни в райком комсомола… Выговор, Андросов, выговор за пренебрежение профилактической работой.

В перерыве студенты окружили Борисова.

– Ну как, товарищ следователь, – спросил Борисов Андросова, – собираетесь обжаловать взыскание?

– Пока ещё не решил, подумаю…

Борисов засмеялся и сказал:

– Подумайте, – а потом добавил: – Вы, товарищ Андросов, как-то сравнивали следователя с врачом. Сравнение не очень точное, но в нем есть рациональное зерно… – И, обращаясь к стоявшим вокруг него студентам, спросил: – Какого бы вы врача предпочли – того, который только лечит болезни, или того, который одновременно старается не допускать заболеваний?

– Второго, – сказал кто-то.

– Правильно, – подтвердил Семён Петрович. – Второй мудрее и наверняка достигнет большего, чем первый. Главное – предупредить болезнь. Поэтому нашему обществу нужен такой следователь, который умел бы не только расследовать преступления, но и предупреждать их.

* * *

– Вот вам и ответ на ваш вопрос о программе-максимум, – сказал Фролов.

– Что к этому можно добавить? Разве только то, что семинар, о котором я вам рассказал, хорошо запомнился всем студентам Семена Петровича. Недавно я встретил Андросова. Он теперь работает начальником следственного отдела прокуратуры области. Как и у каждого из нас, у него имеются, понятно, не только благодарности. Однако среди выговоров нет ни одного за пренебрежение профилактической работой… Ни одного, если не считать, конечно, вынесенного тогда Борисовым.

Нет взысканий за пренебрежение профилактикой и у Фролова.

Вместе с Николаем Николаевичем мы просматриваем документы в папках, на которых написано: «Представления о принятии мер по устранению причин и условий, способствующих совершению преступлений». С 1967 по 1973 год.

«Мною, старшим следователем при прокуроре области Н.Н.Фроловым, закончено расследование уголовного дела Э 57, возбуждённое по факту преступных злоупотреблений в межрайонной конторе по заготовке скота. Привлечённые в качестве обвиняемых бывший управляющий конторой Ямпольский Г.П., старший бухгалтер Петренко В.М. и другие за последние два года расхитили государственные денежные средства на общую сумму 87 тысяч рублей.

Указанные лица присваивали деньги путём выписки фиктивных квитанций на скот, который не сдавался…

Совершению злоупотреблений способствовали следующие обстоятельства…

Прошу:

1. Принять меры к устранению указанных недостатков в бухгалтерском учёте…

2. Упорядочить хранение и учёт бланков строгой отчётности.

3. Рассмотреть вопрос о подборе кадров ревизионного аппарата…»

«…Мною, следователем по особо важным делам при прокуроре республики Н.Н.Фроловым, закончено расследование по уголовному делу Э…

Установлено, что убийство Б.Ц.Авдеева произошло при следующих обстоятельствах…

Преступлению способствовало…

В соответствии со статьёй 140 Уголовно-процессуального кодекса прошу не позднее месячного срока обсудить настоящее представление и о принятых мерах мне сообщить».

К каждому представлению приложены документы – выписки из актов экспертиз, протоколов.

– А вот это – записи показаний обвиняемых, – говорит Николай Николаевич. – В процессе следствия я часто слышу любопытные признания. Не все в них, конечно, следует принимать за чистую монету: ведь каждый преступник, вольно или невольно, пытается обелить себя, свалить вину на других, отыскать причину своего падения в объективных обстоятельствах, в поведении окружающих, в обстановке. Но полностью игнорировать подобные исповеди тоже нельзя. Кое-что из них легло в основу тех документов, которые я направлял в различные организации для устранения условий, способствовавших преступлению. Возьмите, например, вот эти стенограммы. Два монолога в кабинете следователя… Разве они не дают некоторого представления о психологических пружинах преступления, об обстановке, которая ему благоприятствовала, об условиях, способствовавших падению? Мне кажется, что эти стенограммы способны заинтересовать не только криминалиста, но и социолога, писателя – любого человека, стремящегося разобраться в жизненных ситуациях, послуживших толчком к преступлению, в сложном переплетении мотивов, причин, следствий.

Прочитав предложенные нам стенограммы, мы не могли не согласиться с Николаем Николаевичем. Да, они заслуживают того, чтобы их здесь привести.

Итак, две исповеди, два монолога в кабинете следователя.

 

ПЕРВЫЙ МОНОЛОГ

Вот вы говорите: факты – вещь упрямая, с ними не поспоришь. А я и не спорю. Отспорилась… И все же факты что руль: их и налево можно повернуть, и направо. Все от шофёра зависит, на то он и шофёр.

Верьте не верьте, а глупо все получилось. Ведь когда меня из колонии выпустили, не думала, что по-новой пойду. И когда на завод нанималась, с открытой душой шла. Очень я тогда боялась, что меня на работу в бухгалтерию не возьмут. Сами знаете, инструкции всякие, то да се. А прочла приказ о зачислении – чуть в присядку не пошла, так обрадовалась.

Оклад мне тогда восемьдесят рублей определили, да ещё премии за перевыполнение плана. Легко на сердце: петь не будешь, а жить можно. И питаться, и одеваться, и детишек в порядке держать – все можно. А мне большего и не требовалось. «Не прогадали, думаю, что доверились мне. Жалеть не будете, вся на работе выложусь, без остатка». Смешно, верно? А между тем так оно и было. Работала я первое время так, что сама себе удивлялась. Все завалы расчистила, раньше восьми-девяти вечера домой не возвращалась. Потому мне и обидно было, что другие халтурят. Ну, кто другие? Главный бухгалтер Самаев Пётр Петрович, начальник финансового отдела Буринский, заведующая сектором сводного баланса Ольга Юрьевна… Лишь бы гудка дождаться, а там трава не расти. Да что я вам говорю? Сами, небось, не хуже меня знаете… Нет, я об этом не молчала. И на собрании профсоюзном об этом говорила, и Петру Петровичу с глазу на глаз. А толку? Правда, профгрупорг за критику меня поблагодарил, а Пётр Петрович на собрании покаянную речь произнёс. Дескать, к голосу масс надо прислушиваться, а критику снизу учитывать. В общем, много чего говорил, а потом вызвал меня к себе в кабинет и по мозгам дал. «Ты брось, говорит, руководство подсиживать. Мы тебя пожалели, взяли, а ты вместо благодарности нагадить норовишь. Бухгалтерия не завком, тут за длинный язык грамот не дают. Так что лучше помалкивай».

Что я ему могла ответить? Спасибо за науку, учту. А сама думаю: «Ты меня проучил, а я тебя почище проучу. Так проучу, что на пенсию выйдешь, а вспоминать будешь».

Как проучить хотела? А вот так. У меня подруга есть одна, ну не то чтоб подруга, а ещё в школе вместе учились, на одной парте сидели два года. Когда меня судили, она отшатнулась, а потом, уже после отсидки, встретились мы с ней на улице; тары-бары, растабары, слово за слово – опять вроде дружба наладилась. То она ко мне забежит, то я к ней. Хотя с мужем своим меня и не знакомила, но отношения поддерживала… А зачем вам её имя? Не хочу её грязью заляпывать. Она к моему делу такое же касательство имеет, как я к солнечному затмению. Вот она мне как-то и рассказала, как они своего прораба в лужу посадили. Он, как и наш Пётр Петрович, все бумажки не глядя подписывал. Ну, ему и подсунули бумажечку: «Настоящим свидетельствую, что являюсь бюрократом и меня надо выгнать с работы в три шеи». Он подмахнул, да ещё дату проставил. Да… Я и задумала что-нибудь такое с Петром Петровичем сделать. Хотя я в секторе сводного баланса бухгалтером работала, но выполняла и кассирские обязанности. Через меня многие операции проходили: все, что другим было лень, на меня сбрасывали. Занималась я и стипендиями, которые завод наш студентам платил. Ну, тем, что по направлению отдела кадров в разных высших учебных заведениях обучались. Я выписывала платёжные поручения, по которым деньги перечислялись банком со счета завода на счёт почтамта. К этим стипендиям прикладывался список получателей по форме Э 103. Ну, значит, кому какая стипендия положена. Одному, допустим, сорок рублей, другому – пятьдесят, больше не платили. Вот в этот список я и включила свою фамилию, специально первой её поставила, а стипендию себе выписала не в сорок, не в пятьдесят рублей, как другим, а в двести пятьдесят, тоже из озорства. Сделала так и понесла платёжное поручение вместе со списком к главному бухгалтеру. Поставил он свою закорючку и спрашивает: «Все?» – «Все». «Тогда, – говорит, – я на совещание поехал». А никакого совещания и не было. Просто он всегда так говорил, когда домой после обеда отправлялся. Все об этом знали. Поспит часок, а потом на своём огороде копается. Такая меня злость разобрала, вот даже сейчас вспоминаю и то трясусь. Кажется, радоваться должна была, что все гладко получилось, как задумала, а злюсь. Вот и пойми: не только в других, но и в себе человек разобраться не может. Подхожу к нему и говорю: «Вы хоть бы, – говорю, – просмотрели, что я составила. Ведь документы денежные». «Некогда, – говорит, – дорогая». И ушёл. «Ладно, – думаю, – „дорогой“, ты у меня попляшешь!»

Взяла документы и прямым ходом к Любови Николаевне. Она посмотрела и за голову схватилась. «Соображаешь, что затеяла?» – «Соображаю», – говорю. «Ничего ты не соображаешь. Думаешь, его под монастырь подведёшь? Себя. Пётр Петрович тут десять лет сидит и ещё двадцать просидит, он фигура, а ты кто? Амнистированная. Выгонит он тебя – что будешь делать? С протянутой рукой ходить? Тебя же никто на работу не возьмёт с такой биографией да характеристикой. Чем ты докажешь, что не хотела этих денег присвоить? Своим честным словом? Да кто тебя всерьёз слушать будет? И вообще, кому вся эта история нужна? Послушай-ка лучше моего совета: разорви эти бумажки и никому их не показывай».

Такого она мне наговорила, что я совсем потерялась. На душе до того муторно, что жить не хочется. Пришла домой – ни к чему руки не лежат. Понимаю, что права она, а делать по её не желаю. Упрямство, что ли, такое? Ни детишками, ни хозяйством заниматься не могу, все растравляю себя. До того растравила, что всю ночь с боку на бок проворочалась. И так, и этак прикидывала – все одно плохо. Куда ни кинь, везде клин. «Да пропади, думаю, оно все пропадом. Что мне, больше всех нужно, что ли? Пусть идёт, как идёт».

Прихожу утром на работу – Самаев вызывает. «Перечислила деньги студентам?» – «Нет ещё». – «Почему?» – «Работы много». «Так, – говорит, – дорогая, дело у нас не пойдёт. Мы, – говорит, – не при капитализме живём, на себя работаем. Мы, – говорит, – должны не коптеть, а гореть на работе». Как сказал он это, терять-то мне уже было нечего. И стипендии присваивала, так меня злость по-новой схватила, даже в жар бросило. «Ну, раз так, – говорю, – сию секунду перечислю».

И перечислила, и получила свою первую «стипендию»… От злости я это сделала. Ну, а потом все как-то само собой пошло, как мяч под горку покатилось. Теперь и подоходный налог, который в райфо должна была перечислять, и деньги за рационализаторство и изобретательство.

В открытую действовала, на глазах. Какие уж там хитрости! Все ждала, когда за руку схватят. «Вот, – думаю, – на этом документе сгорю, слепому видно, что подлог». Нет, без сучка и задоринки проходит.

Присвою сто рублей – мне десятку в премию, присвою двести – меня двадцатью рубликами премируют. И злюсь, и смеюсь. Так бы, наверно, до сих пор работала, если бы не ревизия.

Вот оно как, гражданин следователь, получилось. А вины своей я не оспариваю. Что есть, то есть. Оно и к лучшему. Как-никак четыре года. Надоело судьбу да людей испытывать…

 

ВТОРОЙ МОНОЛОГ

Один мой приятель шутил, что естественная убыль свойственна не только материальным ценностям. Он утверждал, что у каждого с годами происходит усушка идеалов, утруска честности и провес романтики. Остроумно, но необоснованно.

Чепуха! Досужие выдумки людей, которые не хотят или не умеют думать.

Нет, усушки идеалов не произошло. И все-таки я что-то безвозвратно потерял, что-то важное, может, даже самое важное в жизни.

Но что?

Вы как-то в разговоре упомянули, что мои коллеги и студенты отзываются обо мне как о честном человеке. Вас это, конечно, удивляет. Ещё более странным вам покажется, если я скажу, что сам себя до последнего времени считал честным человеком. Да, считал. И от этого заблуждения мне очень трудно отказаться. Даже сейчас у меня временами мелькает мысль: а может быть, поступки людей не всегда соответствуют их характеру, взглядам? Как в математике? Плюс на минус даёт минус. Может, и в жизни преступление – это иной раз только произведение положительного на отрицательные обстоятельства?

Как ваше мнение? Чепуха? Да, конечно. Просто мысль увёртлива, она везде пытается найти щёлочку. Человек не столько себе судья, сколько адвокат. Он всегда хочет оправдать себя, по крайней мере в собственных глазах…

Я знаю, что говорю сбивчиво. Извините. Но я не в состоянии сосредоточиться, а мне это необходимо. Я не в том возрасте, чтобы рассчитывать на новую жизнь, которая начнётся после того, как я искуплю свою вину. И вы тоже прекрасно понимаете, что её не будет. Ничего больше не будет. Приговор суда – официальное свидетельство о моей духовной смерти. Вы это знаете. Страшно, конечно. И все же весь этот месяц меня не столько волнует моё ближайшее будущее, сколько этот проклятый вопрос: почему я стал преступником, где то пятнышко, которое переродилось в раковую опухоль?

Я обязан ответить себе на этот вопрос. Понимаете? Обязан.

Камера имеет свои особенности. Мы живём слишком бурной, слишком насыщенной жизнью. Мы все время торопимся успеть что-то сделать, нам некогда оглянуться, осмотреться, проанализировать промчавшиеся с космической скоростью события. Мы не ходим – мы бежим, едем, летим. И все вперёд. А в тюрьме время никуда не торопится. И люди никуда не торопятся. Они спят, едят и копаются в прошлом. Вот и я копаюсь… Все вспоминаю, анализирую, разбираюсь…

Сегодня в тюрьме Никонова встретил. Мы же теперь с ним связаны одной верёвочкой. На вашем языке он «взяткодатель», а я «взяткополучатель». Увидел его – и сразу передо мной сцена нашего знакомства. Все помню, до мельчайших подробностей. Даже помню, какой на нем был галстук – узкий, старомодный, в горошек. В дни моей юности в нашем городке такие галстуки носили в особо торжественных случаях. Мой отец одевал такой галстук, когда шёл в театр. Но это, конечно, к делу не относится. Вас интересует, как и при каких обстоятельствах я встретился с Никоновым здесь. Я Никонова знал раньше. В нашем городке все друг друга знали. Но я уехал из городка мальчишкой, а он тогда был взрослым человеком. По-настоящему мы познакомились спустя двадцать пять лет, месяц назад, когда он вместе с сыном пришёл ко мне, доценту, члену приёмной комиссии института, куда хотел поступить его Сергей.

Он мне очень понравился, этот Никонов. Седой, благообразный. Радостно у меня в тот вечер на душе было, временами детства пахнуло. Уютно я себя с ним чувствовал, все умилялся: земляки! Домик вспомнил, в котором рос, яблоньки, черёмуху в палисаднике. Я, конечно, расчувствовался, пригласил его и сына к себе на квартиру. Выпили, вспомнили наш городок. А потом Никонов заговорил о поступлении Сергея в институт. Говорил он осторожно, обиняками, и я не сообразил, в чем дело. Я сказал, что сделаю, разумеется, для земляков все возможное, что пусть Серёжа не беспокоится: не боги горшки обжигают. Я его подготовлю к вступительным экзаменам, кажется, даже из Пушкина что-то к месту процитировал. Никонов переменил тему. Но когда на столе оказалась вторая бутылка, он вновь вернулся к этому разговору. Я наконец понял, что речь идёт о незаконном поступлении в институт, и мгновенно протрезвел. «На это я не могу пойти, Федор Алексеевич». – «Почему, Дима?»

Никонов не требовал, не злился – он просто хотел меня понять. Хотел и не мог. В его благообразной седой голове не укладывалось, почему земляк не может помочь земляку в таком плёвом деле. Его глаза смотрели в мои доброжелательно и наивно: «Почему, Дима?»

Я не мог его обидеть. Мне было смешно и немного грустно. Я начал в деликатной форме объяснять ему, что это – преступление не только против закона, но и против нравственности. То, что он хочет, противоречит моим принципам.

Он как будто сочувственно слушал, кивал головой, соглашался, а когда я кончил, спросил: «Сколько?» – «Что сколько?» – «Сколько тебе денег нужно, Дима?»

У меня потемнело в глазах. Я закричал, затопал ногами… Никонов и его сын ушли. А под утро Никонов снова появился. Я не успел его вытолкнуть. Едва я открыл дверь, он повалился мне в ноги. Я пытался его поднять, но не мог. Он ползал по полу на коленях, хватал меня за руки. Это было не только мерзко, это было страшно. Понимаете? Страшно. У меня было только одно желание: скорей уйти, убежать от этого кошмара. Но я не мог вырваться из его рук. У него были очень холодные мокрые руки… Я и сейчас чувствую их прикосновение…

Что? Да, конечно, я согласился. Я бы согласился тогда на все, на все без исключения.

Никонов ушёл. А утром я обнаружил на телефонном столике деньги. Они были завёрнуты в бумагу и перевязаны шпагатом. Я их схватил и кинулся в гостиницу, в которой они остановились.

Номер Никонова был на втором этаже, но мне не пришлось подниматься, мы с ним столкнулись в вестибюле. Я не успел ничего сказать. Увидев в руках у меня пачку, он побагровел и закричал: «Мало? Мало, лихоимец? Портки с меня содрать хочешь?»

Он так громко кричал, что в вестибюле все всполошились. Среди сидящих за ближайшим столиком я увидел аспиранта Богоявленского, он был с какой-то девушкой и смотрел в мою сторону. Мне показалось, что он улыбается… Ничего не соображая, я сунул деньги обратно в карман и выскочил на улицу… В голове было одно: «Бежать, скорей бежать…»

Но постойте… Так… Я сказал, что ничего тогда не соображал. Нет, я все соображал. Я прекрасно понимал, к каким последствиям может в институте привести тот скандал. Именно поэтому я и убежал.

Я опасался за своё честное имя, за свою репутацию, за общественное положение…

Тут какой-то парадокс. Спасая свою честь в глазах других, я фактически пошёл на преступление, надеясь, что это останется в тайне. Видимо, я подсознательно считал, что лучше быть подлецом, но считаться честным человеком, чем наоборот.

Но ведь это гадость? Значит, честность сама по себе для меня значения не имела, значит, главным для меня все эти годы было только то, что обо мне будут думать, говорить. Но почему? Потому, что от этого зависели мой вес в обществе, моё положение, должность, блага, которые она приносила?

Постойте, постойте…

Нет, чепуха! Интеллигентская рефлексия. Я такой же, каким был двадцать лет назад. Простое стечение обстоятельств, минутная слабость, излишняя жалостливость…

Вы согласны со мной?

 

РЖАВЧИНА

Судебное заседание – своеобразный экзамен для следователя. Ведь именно на суде выявляются те или иные просчёты, недоработки, упущения. Поэтому большинство следственных работников стараются присутствовать на «своих делах». Фролов не составлял исключения. И когда разбиралось дело по обвинению главы подпольной коммерческой фирмы Коркина, мы вместе с ним несколько раз были в суде.

Контора Коркина вывески, разумеется, не имела. Но это была достаточно крупная посредническая организация с ежемесячным оборотом в пятьсот пятьдесят тысяч рублей. Контора поставляла продукты из Ленинграда орсам Вологодской, Архангельской и Новгородской областей.

В квартире Коркина беспрерывно звонил телефон.

– Масла на пятьдесят тысяч рублей? – переспрашивал Коркин, снимая телефонную трубку. – Ну что ж, можно. Сколько будет стоить? Недорого. Я беру всего один процент. Да, пятьсот рублей. Договорились?

И руководители орсов чаще всего соглашались, им было выгодно: вместе с товарооборотом увеличивались и премии…

Коркин был всемогущ. Он мог достать высококачественное масло и копчёную колбасу, мясные консервы и вагоны для отправки товаров. В его адрес поступали любопытные телеграммы: «Ленинград… Коркину. Можем отгрузить пиво. Добейтесь вагона. Пивзавод Битова». И Коркин добивался вагона. «Прошу дополнительно плану выделить два ледника пива Северную – пивзавод Битовой». И Коркин «выделял» два ледника…

Коркин доставал вагоны без всякой волокиты: у него были тёплые отношения с начальником грузового отдела железной дороги Тисовым и его заместителем Попенко. Дружба поддерживалась совместными пьянками в ресторанах и систематическими взятками «по таксе» – пятнадцать рублей за двухосный вагон и двадцать пять за четырехосный. «Стандартная ставка», как выразился на следствии Попенко.

На той же основе из месяца в месяц крепла дружба между главой «фирмы» и директором центральной продбазы райпищеторга Мнухиным (общая сумма взяток – шесть тысяч рублей), начальником торгово-закупочной базы Тропиным (сумма взяток – три тысячи рублей), директором продмага Лаврентьевым (сумма взяток – пять тысяч рублей) и другими дельцами.

Кое к кому из них Коркин подбирался исподволь, постепенно: товарищеский ужин в ресторане, какая-либо услуга, а затем уже, когда человек попал в определённую зависимость, прямое предложение взятки. С другими можно было не хитрить, такие же прожжённые дельцы, как и Коркин, они сами определяли размер мзды и приходили к главе «фирмы» за взятками, как в кассу за заработной платой. Мнухин например, «работал» у Коркина из расчёта три десятых процента с суммы отпускаемых товаров, а Тропин получал побольше – полпроцента.

«…Признаюсь, что я преступник, получивший незаконным путём от государства шестьдесят – шестьдесят пять тысяч рублей, – писал впоследствии Коркин, когда почувствовал, что дальнейшее запирательство бессмысленно. – Но в этом, конечно, виноват не только я, но и руководители орсов. Ведь это они выплатили или, вернее, украли большие суммы государственных средств и выплатили их мне. Им хорошо было известно, что я не министр торговли, фондами не распоряжаюсь и что все это делается за взятки».

У посреднической подпольной «конторы» было много клиентов, и число их возрастало с каждым месяцем. Но наступило то, что должно было рано или поздно наступить: «фирма» потерпела крах. Прокуратура возбудила уголовное дело, дельцов одного за другим арестовали, предварительное следствие, суд. Внимательно слушая вопросы государственного обвинителя и ответы подсудимых, Фролов время от времени наклонял голову. Он мог быть доволен работой, которую провела под его руководством следственная бригада прокуратуры. Все пункты составленного им обвинительного заключения подтверждались в суде свидетельскими показаниями, документами, объяснениями экспертов. Но Фролов не был доволен.

Почему?

– К сожалению, – сказал Николай Николаевич, – в зале судебного заседания я не вижу ни одного плановика из системы Министерства торговли. А им бы не мешало знать, к чему приводят ошибки в планировании.

– Но ведь прокуратура направила представление.

– Переиначивая старую пословицу, можно сказать, что лучше один раз послушать, чем десять раз прочесть.

…А через несколько дней после вынесения приговора по делу Коркина и других у нас состоялась весьма любопытная беседа.

* * *

– Помните басню Крылова про вороватого кота и велеречивого повара? – спросил Фролов. – Пользуясь современной правовой терминологией, повар применял там метод убеждения, а автор басни отстаивал усиление карательной политики. С позиций сегодняшнего дня оба, конечно, были неправы: убеждение должно сочетаться с принуждением. Но основной просчёт в другом: и баснописец, и герой басни совершенно забыли о профилактике хищений. Посудите сами. Предположим, кот Васька исправился, перевоспитался, стал честным, образцовым котом, примером в быту для всех других представителей кошачьего семейства. Что из этого? У повара нет никаких гарантий в дальнейшей сохранности продуктов. Через день или через месяц сало может стащить кошка Мурка, а крупу сгрызут мыши, с которыми повар не успел провести разъяснительную работу. Между тем достаточно повару переложить продукты на верхнюю полку, и проблема решена самым кардинальным образом. И повару спокойно, и Васька избавлен от искушения, и съестному ничего не угрожает… Вот вам наглядные преимущества профилактики.

Ведь вы знаете, что, расследуя любое дело, мы, в отличие от Шерлока Холмса или Пуарэ, заинтересованы не только в истине, но и в том, чтобы подобное в дальнейшем не повторилось. Однако многие однотипные – я подчёркиваю – однотипные хищения государственной собственности, увы, повторяются. И не исключено, что где-то может появиться новый Коркин, который организует точно такую же посредническую частную контору и будет воровать теми же способами, что и его предшественник. Теми же способами… Обидно.

– Я не любитель статистики, – продолжал после паузы Николай Николаевич. – Но иной раз цифры достаточно красноречивы. Вот данные выборочного исследования уголовных дел по хищениям.

На листе бумаги аккуратным почерком Фролова было написано:

1. Хищения составляют 25-30 процентов всех преступлений.

2. 53 процента осуждённых за хищения в строительстве ранее судимы.

3. По 83 процентам дел привлечены за соучастие в хищениях в особо крупных размерах работники бухгалтерского учёта.

4. По 53 процентам дел расхитители прибегали к способам хищения, которые не вызывали недостачи имущества, отражаемой на балансе организации.

5. По 49,5 процента хищений в особо крупных размерах недостача скрывалась путём подлога первичных документов и данных бухгалтерского учёта.

6. 85,5 процента крупных хищений продолжались свыше года.

7. В 89 процентах случаев крупные хищения могли быть вскрыты в зародыше контролирующими органами и тотчас пресечены.

8. 42,4 процента осуждённых за хищения в особо крупных размерах указали, что их преступлениям способствовало отсутствие должного учёта материальных ценностей, денежных средств, плохой контроль за их расходованием, в частности формальная постановка внутриведомственного финансового контроля, ревизионной работы и инвентаризации имущества.

Подождав, пока мы ознакомимся с записями, Фролов спросил:

– Любопытные цифры?

– Весьма.

– Уже одни эти цифры могут указать основные направления профилактической работы по предупреждению хищений, в первую очередь крупных. Почти в каждом преступлении есть какой-то элемент случайности – то, что трудно или просто невозможно предусмотреть. Попробуйте, например, прогнозировать конкретное убийство из хулиганских побуждений. Предугадайте, что именно в Измайловском парке и именно в течение этого года будет найден труп гражданина, убитого пьяными хулиганами. Прямо скажем, шансов попасть в точку у вас немного. А вот хищения можно прогнозировать, для этого достаточно хорошо изучить ситуацию в той или иной организации. Хищения – ржавчина, а ржавчина появляется в силу изученных причин. На фабрике бесхозяйственность? Обезличка? Плохо организованы учёт и отчётность? Нарушаются правила оформления документов, хранения бланков строгой отчётности? Это уже симптомы. Поэтому вы с достаточной долей уверенности можете предполагать, что здесь рано или поздно вскроются хищения социалистической собственности. А раз так, то вполне понятно, что и предупредить воровство реальней, чем многие другие виды преступлений. Разве не логично? Но для этого в числе других условий нужно, чтобы суд над расхитителями стал своего рода школой. В зале обязательно должны присутствовать хозяйственники, экономисты, ревизоры, плановики, бухгалтеры. И не только присутствовать, но и делать практические выводы, учиться профилактике хищений, тем более что некоторые уголовные дела – не школа, а уж что-то вроде университета профилактики…

Одним из таких «университетов» Фролов считал дело, которое некогда расследовал старший следователь Ленинградской областной прокуратуры, а затем преподаватель Института усовершенствования следственных работников органов прокуратуры и МВД Выховский. Действительно, это дело поучительно со всех точек зрения.

* * *

Если вы впервые увидите в море айсберг – громадную ледяную гору, – он не произведёт на вас сильного впечатления. Дело в том, что на поверхности только незначительная часть, верхушка, сам айсберг скрыт водой. Точно так же воспринимается вначале и крупное хищение: его не видно, оно скрыто. На «поверхности» лишь акт ревизии. В нем перечислены, казалось бы, пустяковые нарушения финансовой дисциплины, правил оформления документации. За подобное не судят и даже не снимают с работы. Ну, замечание, выговор, строгий выговор, наконец. А вот если заглянуть поглубже… Но «заглянуть поглубже» не так-то просто. Для этого помимо желания необходимы опыт, настойчивость, терпение, знание бухгалтерского учёта, технологии производства, условий снабжения и сбыта, нормирования труда.

И в актах проверки производственно-хозяйственной деятельности небольшой фабрики «Знамя труда», которые легли на служебный стол старшего следователя областной прокуратуры, отмечались различные погрешности, отступления от требований инструкций, небрежность, неувязки, но отнюдь не хищения. Фактов хищения как таковых установлено не было. Тем не менее анализ актов заставлял предполагать, что на фабрике действует шайка весьма квалифицированных жуликов. Но предположения – всего лишь предположения. Именно так и сказал Выховскому приглашённый им для объяснения начальник цеха культтоваров Дибич, упитанный и вальяжный человек в модном костюме. Дибич держался уверенно и солидно, а в протоколе допроса собственноручно записал: «Образование – 4 класса. Профессия – руководящий работник». Действительно, другой профессии у Дибича не было: всю свою сознательную жизнь он руководил.

– Как опытный руководящий работник могу вам сказать одно, Игорь Петрович, – доверительно объяснял он Выховскому, – обязанность ревизора – искать. За это он зарплату получает. А кто ищет, тот всегда найдёт. Там – со штатами неувязочка: бухгалтер числится монтёром, а кассир слесарем, здесь – с нормами разнобой или ОТК сквозь пальцы на качество смотрит. То да се. Жизнь. Но воровать – избави боже. Лучше свой рубль потеряю, чем государственную копейку потрачу. Соцсобственность бережём как зеницу ока. Недавно даже новые замки в складе поставили. Можете убедиться. А подозревать… Обидно, конечно, а право ваше. Только подозрение без доказательств вроде бестоварной накладной. Есть желание – копайте. А я вам не помощник.

И следователь стал «копать».

Он изучил сотни документов, познакомился с условиями хранения и сбыта продукции, с нормированием труда, с объёмом и ассортиментом выпускаемой продукции. Это был большой труд, требующий скрупулёзности, внимательности, усидчивости.

Но усилия даром не пропали. В конце концов следователь наткнулся на странное несоответствие: за последние два года фабрика резко снизила производство комнатных туфель. Неходовая продукция? Наоборот, туфли пользовались в магазинах громадным спросом. Сложности с сырьём? Тоже нет. Странно, очень странно, тем более что это произошло не за счёт расширения ассортимента выпускаемых фабрикой товаров широкого потребления или увеличения производства других изделий, а вне всякой связи с какими-либо изменениями подобного рода. Уменьшился выпуск комнатных туфель, и все. Между тем сырьё для пошива туфель, насколько это представлялось возможным установить, поступало приблизительно в том же количестве, что и раньше, техническая оснащённость цеха культтоваров никаких изменений не претерпела, а число рабочих даже несколько увеличилось.

В чем же дело?

В планово-экономическом отделе фабрики Выховскому долго и путано объясняли положение, демонстрировали папки с документами, ссылаясь на различные объективные и субъективные причины, а в главке честно пожали плечами: загадка, сами ничего не понимаем.

– Но ведь вы спускали фабрике план?

– Только формально.

– А фактически?

– А фактически мы лишь утверждали.

– И тоже формально?

На этот вопрос ответа не последовало. Впрочем, Выховский в нем и не нуждался. И так было ясно, что плановики главка утруждать себя не любили.

Так возникла версия о выпуске «левой» продукции. Версия, то есть более или менее вероятное предположение. Однако в сложившейся ситуации выдвинутая версия представлялась весьма и весьма правдоподобной.

Итак, «левая» продукция. Но если она выпускалась, то, само собой понятно, где-то и реализовывалась. А раз так, то должны обнаружиться какие-то следы в магазинах. И они обнаружились. При снятии остатков товаров в двух ленинградских магазинах оказались излишки комнатных туфель производства фабрики «Знамя труда». Правда, незначительные, но излишки. При иных обстоятельствах на эти излишки, возможно, не обратили бы особого внимания, но теперь они имели существенное значение для следствия. Это понимал не только Выховский, но и дельцы, окопавшиеся на фабрике. Нервы одного из них, некоего Гехта, не выдержали, и он исчез, оставив записку, в которой рекомендовал искать его труп в Фонтанке. Учитывая одновременное исчезновение вклада на имя Гехта в сберкассе, следователь не последовал его совету и, не заинтересовавшись Фонтанкой, объявил всесоюзный розыск мнимого покойника.

Так началась многотрудная работа, которая заняла у следователя около года.

Предстояло исследовать и доказать сам факт хищения, его «технологию», выявить всех участников шайки, проанализировать роль каждого, определить сумму расхищенного.

Пока у подозреваемых, по крайней мере по их мнению, были достаточно реальные шансы выпутаться из этой истории, полностью или частично избежать ответственности. И они не торопились облегчить работу следователя признанием своей вины. А когда Выховский, продемонстрировав одному из них компрометирующие, документы, посоветовал чистосердечно рассказать обо всем, тот не без юмора сказал:

– Мой папа говорил, что человек должен прежде всего бояться своего собственного языка.

– Ну, в данном случае вам бояться, нечего, – сказал Выховский. – Признание облегчит ваше положение.

– А вот сейчас вы мне напомнили нашего коновала, – парировал тот. – Когда он приставлял к телу лошади нож, а лошадь отодвигалась, он её успокаивал: «Но, но, не бойся». И действительно, через минуту ей уже нечего было бояться…

Задержанный на Украине Гехт, тот самый, который оставил записку с советом искать его труп в Фонтанке, успел на юге прийти в себя и отказывался давать какие-либо показания. Навестив его в тюрьме, следователь принёс с собой пятнадцать фиктивных нарядов, украшенных подписью мнимого самоубийцы.

– Посмотрите?

– С удовольствием.

Гехт внимательно прочёл все наряды и кратко сказал:

– Все. На этом сегодня закончим.

– Объяснений вы давать не собираетесь?

– Нет.

– Почему же?

– Вам меня не понять, Выховский.

Большие надежды возлагались подозреваемыми на запутанность учёта и отчётности на фабрике. Кто-то из них сравнил царящую там неразбериху с болотом, в котором могут утонуть не только преследуемые, но и преследователь. Действительно, документация находилась в хаотическом состоянии. Но к услугам следователя были опытные эксперты.

Расследование медленно, но верно двигалось вперёд. Работа распадалась на несколько этапов. На первом следователь тщательно и досконально разобрался в вопросах получения и расходования сырья.

Для того чтобы производить «левую» продукцию, необходимо иметь и «левое» сырьё.

Откуда и как оно бралось?

Оказалось, что поступление на фабрику старых одеял и шинелей, из которых делались комнатные туфли, учитывалось в штуках, а расход – в килограммах. Почему такой разнобой? Да так уж повелось… Но ведь шинели и одеяла могут иметь различный вес, различную годность? Конечно, но…

Случайность? Нет, не случайность, а приём, с помощью которого легко можно было из месяца в месяц создавать запасы неучтённого сырья, тем более что сырьё использовалось на раскрой по актам, которые подписывали не читая. Не лишены были интереса и сами акты раскроя. В одном случае на 300 пар детских комнатных туфель израсходовано 30 килограммов ветоши, в другом – 120. На 300 пар дамских туфель потрачено, согласно актам, то 160 килограммов сырья, то 80, то 60…

По указанию следователя были произведены контрольные раскрои. Да, он не ошибся: именно таким путём «добывалось» нужное для жуликов сырьё.

Следующий этап. Как неучтённое сырьё превращалось в неучтённую продукцию? Разумеется, ни Дибич, ни Гехт, ни их сообщники не шили по ночам туфли. Скорее всего, это делали рабочие, и не по ночам, а днём. Но на фабрике сдельная оплата труда, общеизвестные утверждённые расценки. Рабочие могли ничего не знать, про «левую» продукцию, но они должны были знать, сколько заработали за смену. Может быть, жулики как-то их обманывали, занижая зарплату? Нет, проверка показала, что рабочие ежемесячно получали столько, сколько должны были получить.

Дельцы оплачивали производство туфель из своего собственного кармана или, вернее, из тех денег, которые они получали за реализацию «левой» продукции? Тоже нет.

Это был ребус, над которым немало помучились и следователь, и эксперты. Но в конце концов он был решён. Разгадку подсказало ещё одно «маленькое несоответствие», обнаруженное на фабрике.

По инструкции выработка каждого рабочего ежедневно фиксировалась в картах учёта, так называемых накопительных нарядах. Один экземпляр карты находился у рабочего, другой – у мастера или начальника цеха. В конце месяца на основании этих карт составлялись сводные месячные наряды, представляемые в бухгалтерию для выплаты зарплаты. Что же касается первичных карт учёта, то они после составления месячных нарядов уничтожались. А почему, собственно? Не для того ли, чтобы скрыть следы подлога? Именно для этого…

Следователь опрашивает рабочих цеха культтоваров. Просмотрев месячные наряды, работница Шаповалова говорит:

– Всю перечисленную здесь работу я не делала.

– Выходит, вы зря получали зарплату?

– Нет.

– А как же иначе?

– Я работала, – объяснила она, – но я делала совсем не то, что здесь записано. Я вышивальщица, вышиваю туфли, а в месячных нарядах указано, будто я делала пуговицы. Видите? Разбраковка пуговиц, упаковка, выломка облоя, зенковка… Я вообще не знаю, как делаются пуговицы и что такое зенковка. Чепуха какая-то…

– А в накопительных нарядах тоже указывались не те операции, которые вы в действительности делали?

– Нет, в накопительных нарядах все было правильно, как положено.

Точно такие же показания дали ещё восемнадцать рабочих, которые, судя по сводным нарядам, производили пуговицы. Нет, к пуговицам они не имели никакого отношения, они специалисты по туфлям.

Итак, выяснен ещё один вопрос: производство «левых» туфель оплачивалось как производство пуговиц.

Но ведь рабочие, в действительности делавшие пуговицы, тоже полностью получали свою зарплату. Их не обсчитывали ни на копейку. Как же дельцы во главе с Дибичем ухитрялись сводить концы с концами? А очень просто. Они использовали лазейку, оставленную им технологами. По утверждённой технологии изготовление любых (!) пуговиц требовало одиннадцати операций: подготовка порошка, прессовка, выломка облоя, сверловка, полировка и так далее. Но пуговица пуговице рознь. Не все сорта полировались, не всегда требовалась зенковка пуговиц с двух сторон. Для изготовления некоторых типов пуговиц достаточно было, например, 8 операций. А как известно из начального курса арифметики, 11 минус 8 равно 3. Эти три непроизведенные операции, на которые начислялась зарплата, превращались в денежный резерв жуликов. Из этих «сэкономленных денег» они и оплачивали рабочим производство «левых» туфель.

Таким образом, ничего не подозревавшие рабочие из украденного жуликами у государства сырья изготовляли для шайки воров «левую» продукцию, а те расплачивались с ними через бухгалтерию фабрики, в которой, кстати говоря, никто не был замешан в хищении, украденными у государства деньгами из фонда заработной платы фабрики.

Следователь назначил бухгалтерскую экспертизу. Она установила, что рабочим участка комнатных туфель за счёт «свободных операций» по изготовлению пуговиц только за последний год было начислено десять тысяч рублей зарплаты, что свидетельствовало о выпуске «левой» продукции на шестьдесят тысяч рублей… А ведь у жуликов был ещё и дополнительный «резерв» – пуговицы, изготовленные учениками: работа учеников не оплачивалась сдельно.

«Весьма остроумно и весьма беззастенчиво», – прокомментировал эксперт технологию хищения.

Изготовленные таким образом туфли поступали, без соответствующего, разумеется, оформления, на склад фабрики, которым заведовал один из участников группы расхитителей, а оттуда по фиктивным накладным доставлялись к «своим людям» в магазины города, где и реализовывались «точно по прейскуранту».

Точно так же изготовлялись и сбывались мужские трикотажные сорочки, женское бельё и другая «левая» продукция. Судя по количеству обнаруженных у жуликов ценностей, затеянное ими дело оказалось более чем прибыльным…

Вместе с работниками милиции Выховский за три дня произвёл одиннадцать обысков на квартирах махинаторов. Результаты этих обысков превзошли самые смелые ожидания. В комнате скромного продавца, проживавшего в коммунальной квартире, было обнаружено несколько пар золотых часов с бриллиантами, ожерелья, кольца, золотые серьги, колье, кулоны. Другой оказался владельцем уникальных картин известных художников XIX века. Третий скупал в крупных размерах иностранную валюту, которую хранил на одной из своих дач (обе его дачи были оформлены на родственников). Во что только не превращались трикотажные сорочки, женские трусики, комнатные туфли! Они «переплавлялись» в слитки золота, в автомашины, дачи, воскресные прогулки на самолётах в Ялту, Сухуми или Сочи.

Ворам казалось, что их вольготная жизнь будет продолжаться вечно: уж слишком они переоценивали свою тщательно продуманную систему хищения. Но они ошиблись: ещё никому не удавалось утаить шила в мешке. Их ждала неизбежная и скорая расплата.

Теперь, когда «технология» хищений была достаточно изучена и Выховский исследовал роль каждого из обвиняемых в преступлении, жулики резко изменили тактику. Пытаясь смягчить вину, они наперебой спешили рассказать о том, что уже было установлено… Каждый протокол допроса обвиняемого начинался словами: «Осознав свою вину и раскаиваясь в содеянном, хочу помочь следствию…» Но следствие в помощи уже не нуждалось. Все пятнадцать человек были преданы суду и получили по заслугам.

* * *

– Надо сказать, – закончил свой рассказ Фролов, – что зал судебного заседания напоминал тогда студенческую аудиторию. Присутствовавшие на процессе ревизоры, плановики, экономисты, технологи делали в своих блокнотах записи. А вскоре эти записи превратились в строчки приказов и инструкций о планировании, изменении системы приёмки сырья на предприятиях главка, о нормах раскроя и учёте выработки. Так судебный процесс помог руководству главка перекрыть все щели, которыми пользовались жулики. «Кот Васька» был лишён возможности заниматься своими неблаговидными делами. Так что Выховский мог быть доволен: расследованное им дело превратилось в университет профилактики хищений.