Чекисты. Книга вторая

Беляев Владимир

Подолянин Илларион

Киселев Н.

Миронов Александр

Кравченко Павел

Гришин Г.

Нормет А.

В сборник вошли повести и рассказы:

В.Беляев, И.Подолянин. В поисках брода

Н.Киселев. Ночной визит

А.Миронов. Одно дело Зосимы Петровича

П.Кравченко. Вторая профессия

Г.Гришин, А.Нормет. По плану капитана Виллера

 

 

Владимир Беляев, Илларион Подолянин

В ПОИСКАХ БРОДА

(ДЕЛО “ЧЕРНЫЙ ЛЕС”)

Документальная повесть

Куда исчезла речка

В карпатской глухомани, под горой Острой стремительно течет вниз, срываясь временами со скользких валунов, узенькая горная речушка. Ее каменистые крутые берега поросли пихтами, елями, высокими серостволыми буками.

Едва удерживаясь на крутых склонах, постукивая топориками-молоточками по камням, обследовали породу два нагруженных рюкзаками молодых инженера-геолога — Гнат Березняк и Юрий Почаевец. Они и не подозревали, что уже продолжительное время, бесшумно их преследовал человек. Сжимая пистолет в кармане, стараясь не шуршать палой листвой, он крался за ними. Вот остановились геологи на небольшой площадочке, отдышались. Почаевец, утирая пот со лба, сказал:

— Ну и глухомань! Куда нас только черти не заносят! И подумать только: читал я где-то, еще до нашей эры посылал сюда Александр Македонский своих людей, чтобы ему горный воск добывали!

— На кой леший ему тогда горный воск был нужен? — удивился Березняк, постукивая по крутому камню, с которого они только что спустились.

— Оси колесниц смазывать! Лучше всякого дегтя!

Они спускались еще ниже, и отставший от товарища Березняк, пытаясь перекрыть шум речки, кричал:

— Юрка, как ты думаешь, понравится Тоне комната?

— Отчего ж! — ответил Почаевец, и горное эхо звонко повторило его ответ. — Хорошая гуцульская хатка. И хозяйка славная.

— Что за невидаль? — сказал Березняк, останавливаясь и пристально глядя вниз. — Куда же речка пропала?

И впрямь: речушка ушла куда-то под землю. Добрых шагов сто до поворота русло речушки совершенно сухо, лишь голые, обкатанные когда-то водой круглые булыжники синеют под весенним карпатским солнцем. Посмотрел вниз озадаченный не менее Березняка Юра Почаевец, сказал:

— А ведь там, Генка, вверху, мы форель видели. Как же прорвались туда ее мальки? Посуху или еще во времена Александра Македонского?

Оба сбежали вниз на зазвеневшие под их подошвами сухие, но скользкие голыши и начали медленно простукивать молоточками дно речушки. Гулко, очень гулко стучат по булыжникам молоточки геологов…

…Пробрались до поворота, и снова открылось течение речушки, но дальше вода ее уже мутная, и видно, как, вырываясь из-под земли, на поверхность всплыла свежая картофельная шелуха…

— Что за чертовщина! — воскликнул Березняк. — Никак, черти под землей картошку варят?

В это время неподалеку от геологов, на склоне, словно подкошенная какой-то таинственной силой, упала молодая ель. Из потайного люка высунулась голова бандеровца в шапке с черным козырьком. Он пристально посмотрел на геологов и дал знать в бункер. Из-под земли быстро выбрались на поверхность “боевики”: Смок. Джура, Мономах и Стреляный и подползли к геологам. Шумящая речушка, что вырывается из-под земли, заглушила их приближение.

Почаевец в это время выломал жердь орешника и пытался засунуть ее туда, откуда вырывается речушка.

Бандиты повалили застигнутых врасплох геологов на землю, связали и заткнули кляпами рты.

— Очи завяжи, Джура! — крикнул боевик Смок невысокому рыжеволосому бандеровцу. — И смотри, чтобы не переговаривались.

Под землей

Кто бы мог подумать, что под землей в этой Карпатской глухомани давно уже вырыт у самой горной речки и обшит досками двухкомнатный подземный бункер?

Старший среди боевиков, Стреляный, почтительно козырнул Хмаре двумя пальцами и, протягивая ему документы, доложил:

— Говорят, геологи…

Хмара посмотрел колючим взглядом на Березняка, все еще вытирающего кровь, и спросил:

— Шпионили?

— Мы… — хотел было объяснить Почаевец.

Но Хмара оборвал его:

— Молчи, не тебя спрашиваю! А ну, уберите одного!

Бандеровцы поволокли Почаевца в соседний отсек.

— Говори!

— Мы озокерит ищем, — сказал Березняк. — Горный воск.

— Озокерит? — удивился Хмара. — А где он тут есть, озокерит?

— Как — где? — не менее его удивился Березняк. — Озокерит залегает по всему Прикарпатью…

— От холера, из молодых, да ранний! — протянул Хмара, посматривая на боевиков. — Вынюхал уже тайну земли нашей!

— Какая же это тайна? — стараясь быть спокойным, сказал Березняк. — Об этом даже у Ивана Франко написано.

— У Ивана Франко? — покосился на Березняка бандитский вожак. — А ты что, наших писателей читаешь?

— Что же здесь удивительного?

— Осмотри-ка их ранцы, Джура! — приказал Хмара рыжему бандиту, а сам принялся разглядывать документы геологов.

Джура с грохотом вывалил на дощатый пол бункера содержимое вещевых мешков. Вместе с образцами породы на пол упали манерка для воды и разные инструменты. Джура тщательно осмотрел каждый предмет, а осколки раздробленной породы разложил на краю стола.

— С этим вместе учились? Где? — внезапно спросил Хмара.

— В Московском геологоразведочном, — ответил Березняк.

— Где помещается институт?

— В самом центре Москвы. Около Кремля.

— А ты можешь начертить схемы расположения института?

— Отчего же, — спокойно сказал Березняк. — Если дадите бумаги…

— Будет, — остановил Хмара и, принимая бумагу, спросил:

— Тот, второй, твой дружок… коммунист?

Разве ведомо Березняку, как поведет себя на отдельном допросе Юрка Почаевец, смелый, решительный, всегда идущий напролом парень, отвергающий всякую ложь? Березняк медленно сказал:

— Мы были с ним на разных факультетах… По-моему…

— Что — по-твоему? Коммунист или нет?

— Был коммунист, а теперь нет. Исключили.

— Как — исключили? За что?

— Он — контуженный. Ну, и пил много. Напился и побил милиционера. Вымели из партии. Только он это скрывает. Неприятно ему…

Хмара показывает Джуре на запасной выход из бункера, противоположный тому, в который увели Почаевца.

— Уведи и смотри в оба!..

Когда Березняка увели, Хмара решительно направился к двери, крикнул в глубину подземного убежища:

— А ну, давайте сюда другого!

Привели Почаевца.

— Ты откуда родом?

— Из Лубен.

— А почему ты Почаевец? Откуда такая фамилия на Полтавщине?

— Мои родные из Тернопольщины. Из местечка Почаев. Когда на Почаев в первую мировую наступали австрийцы, то родных эвакуировали на Полтавщину. Там я и родился.

— Допустим, — согласился Хмара. — Какой же райотдел МГБ послал вас в Карпаты наши бункера искать?

— При чем здесь МГБ? — удивился Почаевец. — Мы геологи и ищем озокерит.

— Геологи, говоришь? А учились где?

— В Москве.

Тогда Хмара достает план, начерченный Березняком, и показывает:

— Тут — Кремль, а тут — Манеж. Сколько километров отсюда до вашего института.

Почаевец, улыбаясь, говорит:

— При чем здесь “километры”? Вот он, наш институт! — И карандаш уткнулся в заштрихованный квадрат.

— С какого года ты в партии?

— С тысяча девятьсот сорок третьего!

— А за что тебя вышвырнули из партии? Исключили — за что?

— Никто меня не исключал! — запальчиво отрезал Почаевец.

— Напарник твой, Березняк, коммунист или комсомолец?

— Это вас не касается. Вы что, судья или прокурор? Кто вам дал право меня допрашивать?

— Гляди, хлопцы, еще огрызается! — сказал Хмара, вновь пристально разглядывая Почаевца. — Ишь, горячий какой!.. Ну ничего, мы смелых любим.

С этими словами Хмара поднялся и подошел к шкафчику. Он распахнул его дверцы, достал оттуда краюху хлеба, пласт ржавого сала, посыпанного солью, сулею самогона, два стакана. Разместив все это на столе, предложил сесть с другой стороны геологу.

— Только, вижу я, вас, таких идейных, большевики что-то слабенько кормят. Все ваши манатки обыскали — куска хлеба нет. А вы, небось, голодны, да и знаю я, что мастак ты по этой части. — Хмара кивнул на сулею. Уверенным хозяйским жестом он налил в оба стакана самогон. Бандиты ревниво следили за его движениями.

— Ну, будьмо! — милостиво пододвигая геологу стакан самогона, говорит Хмара. — Выпьем за то, чтобы дети дома не журились, чтобы дождались они нашего господства на этой земле.

И вдруг Почаевец не выдержал. Его прорвало. Белея, он резко отодвинул стакан.

— На этом столе следы человеческой крови. Я с бандитами водки не пью!

— Ах ты, паскуда! — преобразился Хмара и наотмашь, через стол, изо всей силы ударил Почаевца увесистым кулаком по лицу.

Геолог упал навзничь, зацепив сулею, и она со звоном разлетелась на острых образцах породы.

— В запасной бункер его! — командует Хмара. — Воды не давать! И чтоб с тем не разговаривали, а то головы вам поотрываю…

Жених исчез

Глухой ночью зазвенело оконное стекло в маленьком прикарпатском городке Яремче. Маленький, но красивый городок со всех сторон был окружен покрытыми лесом горами. Шумел водопад на быстром Пруте, тревожно перекликались собаки.

Рука стучит в перекрестье оконной рамы. Звенят стекла от этих настойчивых ударов…

У окна девушка с чемоданчиком. Боязливо озирается. Ей холодно и страшно здесь одной, на окраине городка, в такую позднюю пору.

Наконец распахивается окно, и старческий голос спрашивает:

— Шо вам потрибно?

— Скажите, Катерина Боечко здесь живет?

— Ну, я Катерина, а что вам?

— У вас наши ребята комнату для меня сняли. Я Тоня Маштакова. Из Москвы.

— Погодите, сейчас отворю…

…Тоня вошла из темноты на ощупь и остановилась посреди комнаты, наблюдая, как старушка в домотканой рубахе зажигает керосиновую лампу.

— А где же ребята? Юра с Генкой? Обещали встретить, — сказала растерянно Тоня.

— Нет их дома. Как ушли еще в субботу в Карпаты, так и не приходили, — говорит старушка.

— Как — не приходили?! — воскликнула Тоня. — Я же им телеграмму послала…

— Вот она, телеграмм-то ваша. Только не читали они ее.

Загоруйко действует

Уже проснулся городок, но горы еще затянуты дымкой утреннего тумана и шумный водопад под скалами, где закипает вода быстрого Прута, тоже еще покрыт белой пеленой. Аукаются паровозы на станции, где разгружают лес, спущенный по узкоколейке с гор. Под линией железной дороги проходит только что вернувшийся с боевой операции отряд “ястребков”. Одетые разношерстно хлопцы с винтовками и автоматами идут в грязных сапогах, их небритые, но еще очень молодые лица возбуждены, запевала затягивает песню, и весь отряд, ведомый лейтенантом МГБ Паначевным, запевает:

Бандерiвськi ботокуди,

Що ви наробили?

Комсомольца молодого

Безневинно вбили.

Буйний вітер вашi костi

Поганi pозвiє,

А забути комсомольца

Hiхто не пoсмiє…

Восемнадцатилетний комсомолец Мыкола Максис сложил эту песню на Волыни, поплатившись за нее головой.

…Максиса бандиты застрелили подле его хаты, а песня, созданная отважным комсомольцем, перевалила Карпаты и слышалась на тихих улочках Яремче.

Задержалась на тротуаре Тоня Маштакова в наброшенном на плечи гуцульском полушубке, который дала ей Катерина Боечко. Печально прислушивается она к песне, рожденной событиями тех тревожных лет, пропустила отряд и пошла дальше, огибая лужи, затянутые корочками тонкого льда. Остановилась у здания с надписью: “Районный отдел Министерства государственной безопасности УССР”. Помедлив, толкнула входную дверь.

…Начальник районного отдела МГБ майор Загоруйко — смуглый, чернявый, чуть горбоносый, с глазами цвета крепкого чая, был удивлен столь ранним визитом. Он посмотрел ее документы, увидел московскую прописку в паспорте, полистал комсомольский билет и проверил уплату членских взносов. Все эти формальности были полезны. Не раз в те трудные послевоенные годы по ложным легендам враги пытались засылать в органы государственной безопасности своих лазутчиков — преимущественно красивых девушек, чтобы узнать, как ведут с националистами борьбу чекисты.

В поведении Антонины Дмитриевны Маштаковой ничего настораживающего не было. И ее московский говорок, и ее искренний рассказ о пропавшем женихе, и ее не вызывающие подозрения документы — все это не внушало опасений.

— Никаких записок они вам не оставили?

— Решительно! Сказали только хозяйке, что к моему приезду обязательно вернутся.

Загоруйко нажал кнопочку звонка на столе. В комнату быстро вошла секретарь — молодая девушка в гимнастерке.

— Соедини меня, Лида, с начальником Карпатской геологоразведочной экспедиции Кутаревым. Только побыстрее.

— И, говорите, обещали встретить на станции? — снова обратился к Тоне.

— А как же. Вот письмо Гната! — Тоня протянула майору письмо жениха.

Майор раскрыл письмо, в эту минуту зазвонил телефон. Загоруйко снял трубку и, оживляясь, спросил:

— Товарищ Кутарев?.. Майор Загоруйко из МГБ. Вы посылали в Карпаты ваших геологов Березняка и Почаевца?.. Посылали. В какой район?..

Очень внимательно слушал Загоруйко ответы Кутарева, а тем временем рука его записывала населенные пункты, географические названия…

— И гора Острая?.. Какое задание?.. Озокерит… И карта района? Геологическая карта?.. Так. А масштаб?.. Один к двумстам тысячам?.. На какой срок вы их посылали?.. Во вторник должны были вернуться? Сегодня пятница — их в Яремче нет… Как — нет? Очень просто, нет! — Загоруйко снова нажал кнопочку звонка. — Минуточку…

Вбежала Лида.

— Паначевного!

— Он только что с операции, товарищ майор! — жалостливо сказала секретарь.

— Все равно разбудите! — бросил майор и, снова прижимая ухо к трубке, продолжил: — А вы, товарищ Кутарев, когда посылаете сюда людей, то хотя бы предупреждайте. Надо же понимать положение…

И только положил трубку Загоруйко, вбежал Паначевный. Одна щека у него выбрита, с другой наскоро стерто мыло.

— Простите, товарищ начальник! — показывая на свой туалет, извинился Паначевный.

— Ладно, Паначевный, церемонии потом, — прерывает лейтенанта Загоруйко и, выходя из-за стола, подводит его к карте. — Пропали наши инженеры Почаевец и Березняк. Вот куда они двинулись…

Тоня смотрит на карту и слышит, как Загоруйко объясняет:

— Пошли на северо-запад… Пасечная, Манявский скит… Вот Липовица… Здесь гора Малый Сехлес… Здесь — Острая…

— Острая? — воскликнул Паначевный. — Здесь же в последний раз видели Хмару.

— Об этом потом… Разыскивайте по домам и на производстве своих хлопцев. Трудно, но ничего не поделаешь. Вторую оперативно-розыскную группу поведет Солоненко. А я тем временем свяжусь со Станиславом и ориентирую Перегинск и Рожнятин… Скорее. Только скорее…

Майор Загоруйко забрасывал Тоню вопросами:

— Ваш жених откуда родом?

— Из Корца. А Почаевец — полтавчанин. Его родители — старые члены партии…

— Вы сказали, что в 1947 году они окончили геологоразведочный институт. Таким образом, в армии им служить не удалось?

— Как же, служили! — воскликнула Тоня. — С третьего курса, когда немцы под Москвой были, добровольцами ушли. Их только в Вене демобилизовали.

— Березняк говорит по-украински?

— Разумеется… И песни украинские поет прекрасно!..

Устремив на Загоруйко большие, наполненные слезами глаза, Тоня спросила дрожащим голосом:

— Скажите… а Хмара — это очень страшно? — И, не выдержав, зарыдала.

Колыба в овраге

Во главе оперативно-розыскной группы, состоящей из “ястребков” — бойцов истребительного отряда, чекистов, колхозников, лесорубов, работников районного центра, шел лейтенант Паначевный.

Недавно очнувшиеся от зимней спячки, уродливые, черные с оранжевыми пятнами саламандры, услышав шум шагов, поспешно уползают в тень на своих раскоряченных лапах.

Один из “ястребков” нашел под кустом орешника тщательно засунутую туда пачку от сигарет и передал ее Паначевному. Лейтенант осторожно развернул ее:

— “Верховина”. И сухая. А ведь вчера шел дождь?

Кто-то нашел в траве яичную шелуху. Движения прочесывающих лес стали еще медленнее. На краю оврага мелькнул силуэт часового из бандитской охраны.

— Туда! Быстрее! — крикнул Паначевный.

Бандит дал очередь из автомата и скатился на дно оврага, где чернеет пастушья колыба — островерхий шалаш, сложенный из молодых деревьев.

— Облава! — закричал бандит спящему в колыбе на соломе бородатому человеку в стеганой телогрейке; а сам побежал, петляя, по дну оврага.

Защелкали выстрелы:

— По ногам! Только по ногам! — предупредил лейтенант и вместе с двумя “ястребками” вбежал в колыбу.

Бородатый пытался стрелять, но у него заело автомат. Он хотел было сорвать с пояса гранату, но Паначевный и два “ястребка” сбили бандита с ног.

Пойманный бандит по кличке “Ивасюта” сидел уже в следственной камере, а парикмахер, орудуя ножницами, срезал с его подбородка клочья рыжеватых, сбившихся волос. По мере того как очищалось от волос лицо Ивасюты, расхаживающий по камере майор Загоруйко все пристальнее приглядывался к нему. Наконец он радостно воскликнул:

— О, кого я бачу? Какая неожиданная встреча! Оказывается, вы не только Ивасюта, но и руководитель группы связи “Карпаты—Запад” Вильшаный? А я — то думаю, что за новая птица, Ивасюта, объявилась в наших краях!

***

Во время допроса, когда Лида уже отстукивала на машинке протокол, Ивасюта, он же Вильшаный, хмуро сказал:

— О геологах я ничего не знаю. Верьте мне… Возможно, другие хлопцы их поймали?

— Ну, добре, — бросил Загоруйко, — а что вы делали в колыбе?

— У нас рядом — пункт встречи.

— С кем?

— Курьеров с закордона ждем…

Присутствующий на допросе полковник Прудько, не скрывая удивления, переспросил:

— Из-за границы?

— Да, с закордону…

— Где пункт встречи? — уточняет Загоруйко.

— Южнее села Пасечное, на склоне хребта. Там, где придорожный крест.

— В какое время? — спрашивает Прудько.

— Пятого, седьмого и десятого мая. От двадцати до двадцати четырех часов по московскому времени.

— Ну, а если курьеры в это время не придут? Что-нибудь им помешает? — спросил майор.

— Там, неподалеку, западнее креста, метрах в двенадцати, в дупле старого бука, разбитого молнией, есть “мертвый” пункт. Под листьями лежит жестяная коробочка от зубного порошка. Они положат туда “грипс”**, как и где с ними связаться, — довольно вяло говорил Ивасюта.

— Это обусловленный с ними “мертвый” пункт? — заинтересовался полковник.

— О нем знает закордонный “провод”.

— Слушайте, Вильшаный, вы ведь однажды уходили с вашей бандой за пределы Советского Союза?

— Когда-то было! — сказал, уныло махнув рукой, бывший бородач.

— А все-таки? — настаивает Прудько.

— В мае тысяча девятьсот сорок пятого года.

— Когда вернулись? Точно! — спросил Загоруйко.

— Отряд Прута двинулся из Польши в октябре тысяча девятьсот сорок пятого года за две недели прошли Закарпатье, а в Черный лес вернулись в ноябре.

— Отчего же так мало в Закарпатье задержались? — поинтересовался полковник.

— Жарко было… Горело под ногами, — криво улыбаясь, признается Ивасюта-Вильшаный. — Против нас поднялся народ, ну, потом войска. В закарпатских селах появились группы самообороны. Ни днем, ни ночью не давали нам покоя…

— Выходит, не очень любят вас закарпатцы? — спросил майор.

— Где там! Они больше до Советского Союзу липнут, а про “самостийну” и слушать не хотят. Такие консерваторы!

— Гляди, и такое словечко знаешь! — засмеялся полковник.

— Хмара тоже вернулся из того рейда вместе с вами в Черный лес? — спросил Прудько.

— Да. Он командовал тогда сотней.

— И с той поры Хмара здесь? — быстро спросил майор.

— А кто его знает, может быть, здесь, а может, там бродит, как Марко Проклятый!

— Говорите яснее, — потребовал полковник. — Пока вас спрашивали о другом — отвечали точно, а как зашла речь о Хмаре — так начали вилять. С той осени вы не видели Хмару?

— Нет, не видел. Слышал краем уха от Гомина, что у него особое задание.

— Как же все-таки, Ивасюта, — настаивал полковник, — вы руководитель такого важного узла связи “Карпаты—Запад”, вам поручают встретить курьеров из Мюнхена и вдруг вы не знаете, где ваш старый дружок?.. Где бункер Хмары?

— Лучше не крутите, — добавил майор в тон полковнику.

— Я не кручу… Хмара очень осторожный. Как лис. В мае прошлого года я пришел на пункт связи около хутора Доужинец. Там меня ждали боевики Хмары из его личной охраны — Стреляный, Реброруб и Смок. Они сказали, что Хмара поручил подготовить мою встречу с ним. Подождали день у Доужинца, потом они отвели меня на запасный пункт связи за селом Манява…

— Манява? — уточнил майор.

— Да, за Манявой… У трех пихт… Но Хмара не пришел. Или заподозрил что неладное, или не смог прийти — не знаю. Возвращаемся мы снова с его боевиками. Ждем его в шалаше пастуха день, сидим второй, третий, тут приходят связные от Гомина и ведут к нему па совещание. А Хмара так и не появился…

— Где проходило совещание? — спросил майор.

— В районе урочища Плоска, за Надворной, — сказал Ивасюта.

Прудько с майором многозначительно переглянулись при этих словах.

— Сейчас эта линия связи с Гомином действует? — спросил Загоруйко.

— Так Гомина же убили “ястребки” под Богородчанами, когда он шел на связь с эмиссаром Комаром, прибывшим от американцев! Вы что, не знаете? — с удивлением воскликнул Ивасюта.

— Ну, а все-таки, где же бункер Хмары? — настаивает майор.

— Бог его знает, — махнул рукой бандит.

— Мы не бога сейчас спрашиваем, а вас! — бросил Прудько. — Ваше хваленое подполье теперь составляет лишь небольшие остатки уголовных банд. Это — гитлеровские последыши. Большой опасности не представляют. Они идут против всего народа, а это все равно, что дубиной замахиваться на солнце. На что же вы надеетесь?

— Как — на что? — удивился Ивасюта-Вильшаный. — На войну…

Разговор в бункере

В запасном бункере краевого руководителя СБ** Хмары “боевики” Смок, Джура, Мономах и Стреляный, которым Хмара поручил охранять захваченных геологов, резались в подкидного дурака. Бункер был попроще командирского. Из него — только один выход — через главное помещение, где обычно производятся допросы. На полу в углу лежал связанный Березняк. Свет керосиновой лампы падал на его избитое, окровавленное и как будто сонное лицо.

“Что же делать мне сейчас? — лихорадочно думал Березняк. — Надежды на спасение очень мало. Чтобы мы ни говорили — бандиты уже не отпустят отсюда”.

В том, как будет себя вести Почаевец, — Березняк не сомневался. Скорее всего он скажет все, что думает про бандитов, и тем только ускорит свою смерть. Но правильно ли это будет для него самого, для государства? “А что если попытаться войти в доверие к бандитам? Прикинуться их единомышленником? Попытаться перехитрить их? Вести себя здесь так, как вел себя среди немцев надевший гитлеровский мундир челябинский комсомолец и храбрый разведчик Николай Кузнецов?”

…Бледные после долгой зимы, проведенной под землей, бандиты бросали на стол карты ленивыми, расслабленными движениями.

— Эх, и дал я маху тогда, когда Хмара проводил работу по “Олегам”, — сказал рыжеволосый охранник Джура — Надо было согласиться…

— По каким “Олегам”? — спросил сидящий поодаль от играющих молодой конопатый бандит Орест.

Джура полупрезрительно искоса глянул на него и процедил:

— Не знаешь, что такое “Олеги”? Да, положим, ты только через год к нам пришел. “Олеги”, друже, — это те, кого провод из-под земли переводит на легальное положение. Дал тогда Хмара тем хлопцам, что согласились легализоваться, гроши, документы крепкие, и поразъехались они кто куда. Был у нас такой боевик Буйный, начитанный тип, из восьмого класса гимназии, так тот, пока мы отсиживались по бункерам, ухитрился уже институт окончить. Я слышал, где-то инженером на Дону работает.

— Для чего же Хмара отпустил сразу столько хлопцев? — наивно спросил Орест. — А кто за наше дело будет драться?

— Кто тебе сказал, что они насовсем отпущены? — косясь на новичка, заметил Стреляный. — Они, брат, к нашему делу крепкой ниткой пришиты. Живут себе по разным городам и селам под чужими фамилиями, вынюхивают все, что надо, а когда нужно будет, Хмара ту ниточку и дернет. У него, брат, в бутылке, что в тайнике хранится, все их фамилии и адреса переписаны, все их “псевдо”, даже фотокарточки некоторых есть…

— Вот этого я малость не понимаю, — сказал, выбрасывая с облегчением последнюю карту, Мономах. — Как можно такую важную тайну и в земле хранить? Найдет какой-нибудь пацан эту бутылочку, снесет ее чекистам и — хана: всех наших “Олегов” переловят, как куропаток…

— Не переловят! Попробуй, подойди к этому тайнику — заминирован он! Один Хмара знает, как.

Полураскрыв один глаз, внимательно слушал разговор бандитов Березняк.

— Тише, ты, конспиратор! — цыкнул на Стреляного Смок и кивнул в сторону, где лежал геолог.

— А что? — возразил Стреляный. — Все равно. — И он сделал руками крест. — Отсюда ему выхода нет — слышит или не слышит. Кто наше расположение увидел — тот быстро травой порастет!

Вверху раздался стук и открылось отверстие люка. По лесенке в бункер спускался один из личных охранников Хмары, боевик по кличке Реброруб, длиннорукий, курносый детина с автоматом на груди, в немецких ботинках на толстой подошве, зашнурованных телефонным проводом.

Смок незаметно смахнул со стола карты. Все вскочили, думая, что за Реброрубом проследует Хмара, но пришелец махнул рукою, чтобы садились, а сам, пройдя в угол, где лежали геологи, толкнул носком ботинка в бок Березняка и закричал:

— А ну, вставай!..

Березняк, пошатываясь, встал. Реброруб кивнул Стреляному, чтобы тот шел с ним. Стреляный снял с пирамиды автомат, зарядил его, подвесил к поясу гранаты и первым поднялся по лесенке. За ним, подталкиваемый снизу кулаками Реброруба, кое-как цепляясь связанными руками за перекладины, полез Березняк.

— Ну, от одного квартиранта избавились! — с облегчением сказал Мономах.

Ночные гости

Темны бывают ночи в Карпатах. Внизу туманы застилают долины с узкими реками, и, сдвинутые, будто по чьему-то приказу, горы ревниво берегут покой заволоченных белесоватой поволокой длинных, непомерно длинных сел и маленьких городков. В то же самое время, находясь на верховинах, вы можете увидеть над собою ясный свод неба, усеянный звездами, слышать неподалеку блеяние овец в пастушьих отарах, редкие звуки трембиты и мерное журчание потоков.

В одну из таких ночей услышали Карпаты нарастающий гул чужого самолета. Прорвавшись внезапно с погашенными бортовыми огнями на небольшой высоте междугорьем, сквозь линию радарных станций, сбросил он таинственный груз и немедленно убрался восвояси…

Одна за другой с темного, усеянного звездами неба в том квадрате Черного леса, где был задержан во время прочески массива Ивасюта-Вильшаный, медленно опустились две фигуры на парашютах.

Приземлившись, они быстро сбросили лямки парашютов, свернули обмякшие купола, отойдя в сторону, зарыли их в землю вместе с грузом под заметными отовсюду двумя дубами и пошагали от опушки леса к дороге. Старший годами, высокий, худощавый и нескладный, с асимметричным лицом, проронил сквозь зубы:

— Ось, видишь, Дмитро… Там, дальше, дорога на Ворохту. Я ее узнаю. Спускались однажды здесь. А там, налево, тот крест. Пошли тихонечко…

Они шли по пыльной, еще не тронутой росой, битой дороге.

Крадучись, воровато, пробрались задворками придорожного села. Окраинная хата была ярко освещена. Из ее маленьких окон вырывался свет керосиновых ламп. То ли свадьба там, то ли крестины, а быть может, попросту вечеринка. Во всяком случае, чей-то красивый голос выводил:

Де ти бродишь, моя доле?

Не докличусь я тебе…

Остановились в тени, под стеной. Два ночных гостя и не могут, как бы ни звали их сердца, приобщиться к веселью, царящему в простой гуцульской хате. Нельзя, никак нельзя им войти туда, потому что воры они на украинской земле, а не желанные ее гости.

— Смотри, по-нашему поют! — прошептал младший парашютист, по кличке “Выдра”. — И смеются как!

— Ладно, ладно, слюну не распускай, — сурово оборвал его старший. — Еще не такие песни услышим, как вернемся до Мюнхену.

Они двигаются дальше, наконец, на фоне звездного неба возникает покосившийся черный крест — излюбленное место всех бандеровских явок и мертвых контактных пунктов в те послевоенные годы.

Долговязый, по кличке “Дыр”, сказал молодому напарнику.

— Я уже бывал на таких встречах и все знаю. Пойду первым. В случае чего — даю голос и падаю, а ты стреляй, не бойся…

Он исчез в темноте, держа направление на крест и голосом подражая коростелю. Все ближе и ближе крест. Отделяются от него и идут навстречу Дыру, похлопывая себя по голенищам прутьями, три человека. И разве могли подумать в ту минуту закордонные курьеры, что это вместо бандеровских связных Паначевный вместе со своими оперативниками вышел на встречу? Дыр остановился и приветствовал их паролем:

— До Болехова далеко?

Вместо ответа встречные набрасываются на Дыра, и он успевает только хрипло крикнуть:

— Измена! Стреляй!..

Но тихой остается ночь в Карпатах, и от опушки леса отделяется Дмитро — Выдра с поднятыми кверху руками.

Выдра сознается охотно…

Первый допрос задержанного закордонного курьера по кличке “Выдра” вели вдвоем — прибывший из центра подполковник Кравчук и полковник Прудько. На небольшом столе лежала стопка бумаги и остро отточенные карандаши. Бандит сидел несколько поодаль.

Сверх всякого ожидания Выдра, не в пример многим другим пойманным бандитам, охотно сознавался во всем и был настолько откровенен, что его признания казались какой-то особой хитростью. А ведь бывало и такое: “гости” оттуда на случай провала придумывали себе для допросов согласованную с их руководством и разведками легенду с полным, чистосердечным раскаянием.

…Полковник встал и, подойдя к соседнему длинному столу, поднял новенький, американский автомат. Опытными движениями человека, умеющего владеть любым оружием, Прудько вынул диск и, наводя ствол автомата в потолок, проверил его работу.

Он положил, не глядя, автомат обратно на стол и, возвратившись к месту допроса, спросил:

— Так чего же вы не стреляли, а, Дмитро? Машина в полном порядке. И дружка подвели?

— Какой же он мне дружок? — с горечью сказал Дмитро, держа руки на коленях. — Разные пути у нас.

— Какие же разные? — вмешался Кравчук. — На чужом самолете прилетели, как воры, спустились, с американскими автоматами шли на нас.

— Но я же не стрелял. А мог, — глухо выдавил Выдра.

— Почему? — осторожно спросил полковник.

— Осточертело мне уже все. Мюнхен, чужие дома, жизнь на подачках Затянули меня за границу как бы воевать за “самостийну Украину”, а стал я у немецкого бауэра свинское дерьмо вывозить…

— Как же это так — от свинского дерьма вы за американский автомат взялись? — спросил Кравчук, кивая на оружие, лежащее на столе.

— Ну, я не сразу на обучение пошел. Сперва меня хотели англичане в Малайю завербовать. А наши хлопцы, что там побывали, сказали: “Не будь дурнем, Дмитро! Если тебя там, в джунглях, партизанская пуля не настигнет, то желтая лихорадка доканает”. Ну, я отказался, а тогда руководители наши стали нажимать: “Присягу давал? Давал! Не хочешь дальше за “самостийну” бороться? Гляди, как бы не смели тебя совсем!” Вы себе не представляете, как беспощадно эсбэ бандеровское расправляется с теми, кто домой хотел бы вернуться! Ходил хлопец по Мюнхену, а на рассвете его труп находят с удавкой на шее.

— Степан Бандера под своей фамилией живет в Мюнхене? — спросил Прудько.

— Что вы! — протянул Выдра. — Тоже под псевдонимом. Одни знают его как “Попеля”. Свои инструкции сюда, в край, он подписывает “Быйлыхо”. Это я знаю точно от их радиста “Пэта”.

Прудько и Кравчук переглянулись.

Помолчав, Выдра продолжал:

— Ну вот я и должен был, чтобы шкуру спасти, пойти в разведывательную школу в Баден-Бадене.

— Допустим, что все это верно, — сказал полковник, постукивая пальцами по столу. — Но за границей как вы очутились?

— Вы же сами знаете, как, — печально протянул Дмитро. — Вы еще были далеко, за Днепром, а тут, в Галиции, много таких хлопцев, как я, хотели с немцами биться. Наши поповичи, что сроду беды не знали, затащили нас обманом в ту самую “Украинскую повстанческую армию”. Вместо того, чтобы гитлеровцев бить, мы стояли с винтовками у ноги месяцами, а по ночам крестьян грабили. Немцы с них один налог тянут, а мы — другой, будто бы на “самостийну”. А по сути мы его съедали в бункерах и советских партизан порой уничтожали.

— Это все понятно, — сказал Кравчук, — но вот в Мюнхен какая сила вас затянула?

— Затянула! — с горечью признался Дмитро. — Форсировали вы Днепр и под Бродами хваленой нашей дивизии СС “Галиция” такой разгром задали, что сразу по всему Прикарпатью эхо прокатилось. Ну, проводники стали агитацию вести, чтобы мы на Запад убегали. “А если останетесь, говорили, большевики придут и не будут разбирать, кто где был — всех на телеграфные столбы”. Ну, я так перепугался, что взял ноги на плечи и только в Баварии передохнул…

— Выходит, жалеете, что на Запад мотанули? — сказал, улыбаясь, полковник.

— Спрашиваете! Сколько моих ровесников, что здесь, в крае остались, уже получили высшее образование, инженерами работают, агрономами. Я ведь слушал, живя в Мюнхене львовское радио. Станислав слушал. Часто в тех передачах знакомые фамилии попадались, голоса односельчан узнавал. Слушаю — а у самого слезы на глаза накатываются… И завидую им… — с горечью продолжал Дмитро. — Вот вчера ночью, как услышал в селе песню украинскую, чуть слезами не залился. А ведь те, в Мюнхене, говорили, что большевики почти все украинское население в Сибирь вывезли… Но не в этом дело. Сколько молодых лет загублено!

— Родня у вас есть? — спросил Кравчук.

— Сестры… Братья… Старенькая мать осталась. Возле Яремче. Но все равно я для них пропащий…

— Не любят вас? — спросил Кравчук.

— Не в том дело, — проронил Дмитро. — Когда мы были уже в Баварии и кончилась война, я послушал вожака и подговорил хлопцев, чтобы те написали домой, что собственными глазами видели, как в Польше меня бомба убила. Так с той поры я для своей родни в покойниках числюсь.

— Как же вас раньше звали? — спросил Кравчук.

— Выдра — это псевдо. А по-настоящему я пишусь Дмитро Михайлович Кучма. Так и крестили меня в Ямном.

— Ну, добро, Дмитро, — сказал полковник, нажимая кнопку звонка. — Мы с вами еще поговорим подробнее. И не раз.

Появился в дверях конвоир. Неловкими шагами, кланяясь и оглядываясь, ушел Дмитро Кучма.

— Да, любопытный случай, — промолвил полковник. — Если все то, что он сказал, правда… Хотя вы знаете, Николай Романович, мне почему-то кажется, что особой психологической загадки в его судьбе нет.

— Насколько я понимаю, для начала комбинации надо брать “газик” и ехать в Ямное, где живут родители нашего “покойника”? — спросил Кравчук, поглядывая с улыбкой на Прудько.

— Вы, Николай Романович, угадываете мои мысли, — сказал полковник. — Только переоденьтесь. И все делайте очень конспиративно. На месте сориентируетесь, что и как. Относительно Дыра запросили?

— Сегодня. Шифровкой.

— Он по-прежнему крутит?

— Не мычит, не телится. То шельма меченая! — сказал Кравчук, прощаясь с полковником.

Плохо Почаевцу…

Охранники Хмары — Реброруб и Стреляный — вели Почаевца весенним лесом к маленькой полянке над скалистым обрывом. Высокие серостволые буки еще не успели выбросить молодую листву. Но отовсюду из-под палого, прошлогоднего снега пробивались стрелки подснежников и других первых цветов весны. Где-то внизу, петляя под обрывом, шумела в каменном русле горная речушка. Тоскливо посмотрев на утреннее солнце, услышал ее шум Почаевец и еще раз подумал:

“Дернула же нас нелегкая интересоваться ее исчезнувшим течением! Прошли бы мимо и сейчас гуляли на свадьбе в Яремче. А так…”

…На маленькой полянке были люди. Почаевца подвели к буковому пню, заменяющему стул, на котором сидел у походного столика Хмара. Поодаль расположились его охранники.

Хмара посмотрел на геолога так, будто увидел его впервые, и резко спросил:

— …Слушай, ты! Со мной шутки плохи. Последний раз тебя спрашиваю: что вы нашли в прошлом году на Алтае?

Почаевец посмотрел в упор на бандитского вожака и спокойно ответил:

— Гонобобель.

— Гонобобель? — заинтересовался Хмара. — А что это такое?

— Ягода такая. Иногда ее называют голубикой. Растет преимущественно в северных лесах…

Хмара вскочил и закричал:

— Ах ты, сатана! — и сделал условный знак своим боевикам.

Почаевца прислонили к высокому буку, а Смок, отложив протокол, поплевав на свои сухие ладони, подошел к геологу и начал постепенно закручивать “удавку”.

…Полное предсмертной муки багровеющее лицо Почаевца было запрокинуто к весеннему небу. Он тщетно пытался поймать воздух посиневшими губами.

Хмара подошел к Смоку и стал рядом.

— Что? Приятно? — глядя геологу в глаза, издевался Хмара. — Так вот, тихонечко, постепенно весь тот советский дух из тебя и выйдет…

Таким страшным, полным невыносимого страдания было лицо Почаевца, что даже один из видавших виды бандитов, молодой, долговязый хлопец по кличке “Потап” отвернулся и заслонил рукой белесые глаза.

…Теряя сознание, Почаевец упал. Один из бандитов приподнял и оплеснул лицо геолога водой из манерки.

— Скажешь теперь? — наклоняясь над Почаевцем, закричал Хмара.

Очнувшийся Почаевец кивнул в знак согласия головой.

Боевики освободили “удавку”, подняли геолога. Почаевец несколько раз жадно глотнул воздух, а потом из последних сил плюнул Хмаре в лицо. Хмара отскочил, утерся кожаным рукавом куртки и разъяренно бросил:

— Прикончить геолога!..

Еще не остывший от ярости, Хмара спустился по скрипучей лестнице в свой запасной бункер. Бандеровцы, бывшие здесь, почтительно вскочили.

— А ну, давайте сюда того, другого! — крикнул Хмара, усаживаясь на табуретку.

Смок — неизменный его секретарь — раскрыл папку с протоколами допроса.

Бандиты подтащили Березняка к столу.

— Так где вы были после Алтая?

— Я же вам сказал: в Армении, — спокойно ответил Хмаре геолог.

Удивленный его спокойным ответом и видимым желанием вести откровенный разговор, Хмара спросил:

— Что же вы искали в Армении?

— Золото!

— Золото? — недоверчиво переспросил проводник. — А если мы тебе дадим карту, ты сможешь начертить, где там залегает золото?

— Как же я это сделаю, если у меня руки связаны?

— Для такого дела развяжем! — сказал проводник и дал знак бандитам.

Нежданный гость

И никогда не мог бы предположить Березняк, расправляя затекшие руки со следами веревок на коже, что в эту самую минуту его старушка-мать, живущая в небольшом местечке Корец, принимает как желанного гостя, того самого Стреляного, который выследил геологов в глухом урочище Черного леса еще задолго до того, как они приблизились к тайным бандитским бункерам.

Он пробрался в Корец по заданию Хмары, чтобы проверить, верны ли показания Березняка, нашел маленький домик, где жила его мать, и, представившись фронтовым приятелем сына, без особого труда вошел в доверие Анны Матвеевны. Одетый в полувоенную форму, типичный демобилизованный, каких много тогда разъезжало по стране, нежданный гость не вызвал у старушки никаких опасений. Она пригласила его к столу, нарезала свежий хлеб, подвинула масло, налила крепкого чая в тяжелый, граненый стакан. Прихлебывая чай с вареньем, Стреляный, озираясь по сторонам, сказал:

— Ай-ай-ай! Такая неприятность приключилась с вашим сыном. А я — то думал, застану его дома, раздавим пол-литра, друзей фронтовых вспомним… те трудные годы…

— Если вы хотите выпить, у меня есть настоечка на листьях черной смородины, — предложила старушка неожиданному гостю. Ведь он очень желанный для нее, фронтовой друг сына. И не чуяло еще материнское сердце, кто заполз к ней в дом.

— Не, это к слову пришлось, — отказывается Стреляный. — Но я убежден, что тут какое-то недоразумение. Объявится ваш Гнат… А может, его в командировку послали какую дальнюю?

— И матери не написать об этом? — с грустью сказала старушка.

— Он же геолог, — заметил Стреляный. — У геологов иной раз бывают тайные командировки, о которых никто не должен знать. Он до этого бывал, небось, в таких?

— Даже из самой тайной можно весточку прислать, — сказала Анна Матвеевна. — Вот, когда они руду искали эту, как его… уродановую… ну, когда Гену орденом наградили, и то открыточку прислал — так мол и так, жив, здоров, не волнуйся, задерживаюсь…

— И нашли эту… самую руду? — сдерживая волнение, спросил осторожно Стреляный.

— А если бы не нашли, то и орден бы Геня не получил! — сказала старушка.

— И адрес обратный на той открыточке был?

— Почтовый ящик какой-то. Забыла уже.

— А орден какой получил?

— Знак почета! — не без гордости сказала старушка.

— Был бы здесь сынок ваш, обмыли бы его мирный орден, как в войну обмывали боевые! — протянул Стреляный.

В комнату, запыхавшись, вбежала Тоня Маштакова и, не замечая постороннего, показывая квитанцию, сказала:

— Ну, Анна Матвеевна, отправила. С обратным уведомлением.

— Познакомься, Тонечка, это приятель Генки по фронту. В Вене они вместе служили.

— Очень приятно, — сказала Тоня. — А я — невеста Генки.

Стреляный, видимо, опешил и протянул:

— Невеста? А он мне не говорил, что у него есть невеста… Вот скрытный!..

— Как же мог он вам сказать? — думая о другом, что мучает ее каждую минуту, сказала Тоня. — Вы когда с ним в Вене служили?

— В сорок шестом… Осенью. Тогда…

— В сорок шестом? — скрывая недоумение и меняясь в лице, переспросила Тоня. — Простите, а вы тоже… танкист?

— Ну да, но только я был радистом при ихних танках.

С большим трудом пересиливая подступающее волнение, стараясь не выдать своих подозрений, Тоня на ходу придумывает ответ:

— Да-да, как же, я помню… Генка рассказывал мне, что у него был большой приятель радист. Может, это вы были?

— То, наверное, был Нечипорук, — теряясь, роняет Стреляный и прихлебывает чай.

— Вы посидите, мамо, с гостем, а я до аптеки сбегаю.

— А я тоже пойду, — поспешно вставая, сказал Стреляный.

— Да вы сидите, — бросает Тоня, порываясь уйти одна. — Ближайший поезд около полуночи.

— Но у меня еще дела… до поезда.

— Ну, я на минутку… Подождите. Еще поговорим.

— Не, я з вами, — говорит бандит. — Простите. Думал, Гнат дома. — И гость быстро схватил свой чемоданчик.

Они шли улицами Корца к его женскому монастырю, и у каждого своя дума. Заподозрив неладное, Тоня мучительно ждала, не попадется ли им навстречу кто-либо из знакомых, а еще лучше — милиционер. Но пустынны были улицы Корца.

Вот показался грузовичок. Место рядом с шофером в кабине пустое. Стреляный поднял руку. Застопорил грузовичок.

— Опаздываю, подбрось, друже! — крикнул Стреляный, и, махнув Тоне рукой, с силой захлопнул дверцу кабины. Бросилась к машине Тоня, но шофер уже дал газ, и облако пыли, будто маленький смерч, закружилось позади машины…

Ошеломленная и растерянная, Тоня долго смотрела вслед уходящей машине, позабыв запомнить ее номер. Как она потом ругала себя за это!

Родословная Дыра

Майор Загоруйко быстрыми шагами вошел в кабинет полковника Прудько с расшифрованной телеграммой в руках.

— Быстро ответили, — сказал он.

— Что именно? — спросил Прудько.

— На наш запрос относительно Дыра. Вот, послушайте: “Фигурант Дыр”, запасные организационные клички “Покрака” и “Кудыяр”, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, сын владельца колбасной в Саноке, Григорий Ломага, служил в немецкой полиции в Балигроде, после изгнания немцев ушел в банду и, являясь старым членом Организации украинских националистов, принимал участие в курьерской службе, связывающей зарубежных бандитов с районами Советской Украины. Служил в сотне бандитского вожака Гриня. С остатками сотни Гриня и вместе со “Свентокшижской бригадой” польских фашистов прорывался через Еленю Гуру на запад к американцам…”

— Веселенькая биография! — сказал полковник Прудько и, обращаясь к сидящему на диванчике Кравчуку, спросил шутливо: — Ну как, Николай Романович, не передумали?

— Товарищ полковник, кем я уже не был на своем веку! — сказал Кравчук.

Полковник нажал кнопочку звонка и вызвал дежурного.

— Немедленно свяжитесь с областной библиотекой. Все, что у них есть по городу Санок, — сюда. И план его. И путеводители. — Обращаясь к Кравчуку, сказал: — И это очень хорошо, что Дыр из Санока! Было бы беспокойнее, если бы он родился в наших краях.

Кучма рассказывает о Хмаре

Спустя два дня уже в следственной камере Кравчук и полковник Прудько продолжали допрос Выдры. Окно камеры было взято в решетки, и оттого солнечные лучи разделяли сосновый стол на клетки.

— Что же на словах велел передать Профессор Хмаре? — спросил полковник.

— Пусть не зарывается, — сказал Дмитро. — Вот Резун даже на районные центры нападал, ну и что с того? Советская власть как стояла, так и стоит, а того Резуна убили.

Полковник Прудько и Кравчук переглянулись. Кому, как не им, принимавшим участие в ликвидации одной из самых опасных шаек, бродивших по Черному лесу, банды Резуна, знать об этом.

— Хорошо, — согласился полковник. — Значит, нападения прекратить, а чем же заниматься?

— Создать затишье между вами и националистами. Пусть люди думают, что украинские националисты вдребезги разбиты.

— Сидеть тихо и ничего не делать? — уточняет Кравчук.

— Нет, зачем? — возразил Дмитро. — Любыми способами пробиваться на восток.

— Для чего? — спросил полковник.

— А вы думаете, нашим проводникам там, на эмиграции, американцы даром деньги платят? — рассуждает Дмитро. — Они с них за эти доллары разные сведения о Советском Союзе вымогают. Кто платит — тот и требует! Помню, слышал разговор между хлопцами, что, кроме важных документов, Хмара в своих руках большую казну держит. Ему одному известна тайна, где та казна закопана. За этой казной кто-то из закордонного провода сюда выбирается.

Полковник Прудько спросил:

— С чего же образовали эту “казну”?

— Ну, деньги бумажные есть… доллары, также монетами, бриллианты… золото… Еще со времен оккупации. Наши ж хлопцы принимали участие в разных акциях, когда гитлеровцы евреев тут повсюду уничтожали. Ну, им и перепало того золота тоже.

— Награбленного, кровью облитого? — сказал полковник.

— Ну, так, — неохотно признал Дмитро. — Я при том не был…

Полковник Прудько посмотрел на Кучму испытующим взглядом и, осторожно доставая из папки папиросную бумагу, спросил:

— Это нашли в кармане вашей куртки. Что это такое?

Дмитро Кучма взял записку.

— Это же время и место встречи с тем самым Ивасютой около села Пасечное, где вы нас взяли. Вот, смотрите: “И-а, 5–5, 7–5, 10-5”. “И-а” — значит Ивасюта, “5–5” — пятого мая и так далее.

— А приписка “почта поздно”? — поинтересовался Кравчук.

— Это значит, что за почтой они придут на пункт встречи после полуночи.

— Если бы встреча в мае под тем крестом не состоялась, куда бы вы тогда пошли? — спросил полковник.

— Недалеко, в дупле старого бука, есть мертвый пункт. Я могу показать.

— Тот мертвый пункт мы знаем, — улыбнулся Кравчук. — Ну, а если бы он не сработал? Если бы молния еще раз тот бук разбила?

— Тогда Паранька, — сказал Дмитро.

— О Параньке мы еще поговорим, — остановил Кучму полковник. — Скажите сейчас, почему такая же самая записка была найдена в поясе Дыра?

— Случись, меня убили или мы бы растерялись при спуске на парашютах, он должен был пойти на встречу один. Он или я.

— Понятно, — сказал полковник и, доставая из папки еще одну бумагу, спросил: — Это образец шифра? Да? Ваша рука? Что означает первая строка?

— Это писал я сам, — разглядывая записку, поясняет Кучма. — В первой строке сказано: “Ключ: 5555+дата без года (02.05)”. Это означает ключ шифра, который представляет обусловленную между мною и закордонным проводом любую цифру, в данном случае “5555”. К ней я добавляю…

— Шифруете советской украинской азбукой? — перебил Прудько.

— Да, там в конце записки сказано…

— Хорошо, — сказал полковник. — Николай Романович, он расскажет все подробно на допросе. А сейчас, Дмитро, на досуге расшифруйте вот эту записку. Вот вам азбука.

Полковник протянул ему книжку и вынутую из кармана записку, остальные бумаги сложил в папку. Тем временем Кравчук выглянул за дверь камеры. Конвоир, стоявший за дверью, появился в камере.

— Отведите! — приказал полковник.

Когда за подследственным захлопнулась дверь, полковник сказал:

— Любопытные новости!

Он подошел к географической карте и, обводя пальцем западные склоны Карпат, где проходил Черный лес, сказал Кравчуку:

— Становится понятно, почему Хмара все эти годы базируется только в этом районе. Ему очень доверяет закордонный провод! Смотрите: ни одного рейда в стороны. Вот только здесь гуляют его бандиты. Как собака на привязи, оставленная хозяином, Хмара все эти годы вертится вокруг этого места!

Тоня приоткрывает завесу

…Уже ближе к вечеру возле районной конторы связи в Яремче остановился запыленный Станиславский автобус. Выскочила оттуда с чемоданчиком в руках Тоня Маштакова. Она сразу круто повернула вправо и быстро пошла по направлению к райотделу МГБ.

Не успела Тоня открыть дверь райотдела, как увидевший ее через окно Загоруйко встретил гостью на пороге.

— Наконец-то, — сказал майор. — А мы думали, не случилось ли чего с вами?

— Задержали на день в Станиславе. Назначение сюда в больницу получала, — идя за начальником в его кабинет, сказала Тоня и спросила с волнением: — Ничего… Иван Тихонович?

Тот отрицательно покачал головой.

Стараясь скрыть разочарование, Тоня присела в кресло и, раскрыв на коленях чемоданчик, сказала:

— Я захватила все, что могла найти у себя и у его родных. Вот это — последние письма Гната, а это — его фотографии. Вот ему восемь лет. Здесь он фабзавучник… Они на первом курсе института вместе с Почаевцем. Я отметила их птичками. Вот их батарея перед отправлением на фронт. А здесь они в Вене, у могилы Иоганна Штрауса… Да, кстати, там у нас был очень странный визитер, в Корце.

— Чем же он странен, ваш визитер? — спросил Загоруйко, нажимая кнопочку звонка. Когда появилась Лида, он попросил: — Дайте-ка нам чаю, Лида…

То, что сообщила Тоня, заставило Загоруйко позвонить в дом отдыха полковнику Прудько и попросить его прийти в райотдел. Более часа они рассматривали фотографии, рассыпанные на столе Загоруйко. Лампа под зеленым абажуром освещала застывшие лица бандитов.

Загоруйко докладывал:

— Эти мы нашли в бутылке, закопанной в огороде. Тоня внимательно рассмотрела все и из них отобрала две эти. Тогда я дал ей все фотографии из архива банды Резуна. Как вы хорошо знаете, Резун уничтожен нами в феврале тысяча девятьсот сорок шестого года. Именно тогда Кравчук, приезжавший на эту операцию, лично поймал, но потом по оплошности часового упустил главаря сотни тяжелых пулеметов Стреляного. Тоня перебрала фотоархив Резуна и опять нашла в нем три фотографии Стреляного, категорически утверждая, что человек, посетивший позавчера мать Березняка, и Стреляный — одно и то же лицо…

Вошел пожилой капитан с видом образцового, исполнительного служаки.

— Вы требовали дело бандита Стреляного? — вошедший протянул полковнику пухлую папку.

Полковник внимательно перелистал страницы и, особенно долго задержавшись на последних, спросил:

— На каком основании вы, товарищ Задорожный, отправили это дело в архив?

— При захвате бандита Шугая…

— Простите, — полковник остановил капитана и обратился к Загоруйко:

— Вам их маршрут хорошо известен? Может, удастся предупредить?

— Маршрут известен до Параньки, а дальше — тьма…

— Продолжайте, товарищ Задорожный, — кивнул Прудько капитану.

— При захвате Гомина мы нашли у него донесение о том, что в боях поблизости хутора Буковец погиб главарь сотни тяжелых пулеметов Стреляный. Я подшил это донесение к делу, сообщил о нем товарищу Кравчуку, а дело отправил в архив.

— Когда вы сообщили об этом Кравчуку? — спросил Загоруйко.

— Минуточку. Я сейчас припомню. — И, напрягая память, стоя навытяжку, капитан проговорил: — Ах, да… подполковник Кравчук как раз собирался улетать в Киев. Я останавливаю его в коридоре и говорю: “С вас причитается, товарищ подполковник. Бандит Стреляный, который однажды улизнул от вас в Черном лесу, убит нашими оперативниками возле Буковца”.

— И подполковник Кравчук поблагодарил вас? — сказал Прудько.

— Никак нет! — не уловив иронии в вопросе полковника, наивно признался капитан. Он нахмурился и прошел к “газику”, который повез его на аэродром. Видно было, ему неприятно вспоминать оплошность.

— А вы положили дело в архив и ушли спать?

— Никак нет! Я отправился смотреть заграничный фильм “Девушка моей мечты”…

— Вы сами труп Стреляного видели? — сдерживая себя, спросил Прудько.

— Никак нет!

— Эх, вы! — бросил полковник в сердцах. — Вы смотрели “Девушка моей мечты”, а в это самое время зачисленный вами в покойники бандит Стреляный, быть может, расстреливал мирных лесорубов, защиту безопасности которых нам поручили партия и государство… Простофиля вы, вот кто! Разве вам не ясно, что бандеровцы нарочно зачисляют своих бандитов в мертвецы, чтобы они ушли из-под нашего наблюдения? Разве вам не говорили, что не всякому документу, найденному в бункере, можно верить? Их зачастую стряпают нарочно, чтобы повести нас по ложному следу. Разве вы не знаете, что есть могилы с надписями на крестах, что такой-то упокоился тогда-то, а под насыпью никого нет, даже пустого гроба? Враг очень хитер, и это надо помнить…

— Я думал… — промямлил капитан.

— Думать надо самостоятельно. И особенно чекисту, — заметил полковник. — Идите! Мы будем говорить о вас как о коммунисте на партийном бюро. А дело немедленно пустить в работу…

Когда захлопнулась дверь за капитаном Задорожным, полковник в сердцах сказал:

— Чинуша! Мозги закостенели! За его ошибку мы можем заплатить жизнью нашего товарища. А у Николая Романовича — семья, дети…

— Чинуша — не то слово! — согласился Загоруйко. — Это несчастье для моего райотдела. Пустое место. Совершенно не умеет думать самостоятельно. А когда мы начинаем применять разумные меры, так он выступает против них! Когда после обращений правительства и гарантии амнистии всем, порвавшим с бандами, они стали выходить из леса и сдавать оружие, — Задорожный такую бузу развел здесь, что держись! “Пострелять их всех — и дело с концом! — кричал на собрании. — Какая может быть амнистия?” Самому Хрущеву писать грозился. Как ему ни доказывали, что это инициатива Никиты Сергеевича — сочетание решительной борьбы с закоренелыми бандитами с гуманными мерами по отношению к обманутым, случайно оказавшимся в националистических бандах.

— Пострелять-то и дурак сможет, — задумчиво протянул Прудько, — надо работать так, чтобы выстрелы прекратились навсегда… Давайте подумаем, Иван Тихонович, как же нам предупредить Кравчука, что Стреляный появился на его пути?

Присяга

Спустившись в бункер, Хмара толчком сапога разбудил спящего на полу геолога и спросил:

— Как спалось?

— Тако сяко, — пытаясь улыбнуться, выдавил Березняк.

— Садись к столу! — потребовал Хмара.

— Если бы мы тебя выпустили, наши бункера ты показал бы эмгэбэ? — после паузы резко спросил Хмара.

— Зачем мне это делать? — протянул Березняк. — Случись такое — вы меня на краю света найдете. Не вы, так другие оуновцы! Разве я не знаю, что у вас везде глаза есть и руки длинные?

…Уже в командирском бункере Хмара после этого допроса спросил Смока:

— Как ты думаешь, Смоче, что это за птица?

— Отой геолог? — угадывая мысли вожака, протянул Смок. — Кто бы он ни был — эмгэбист или инженер — раз он увидел наши тайны, пусть идет туда, як вы кажете, откуда начинается хвост редиски…

— Туда всегда сумеем отправить! — показывая на землю, протянул Хмара. — Поиграть с ним надо, кем бы он ни был. Вот посмотрим, какие он напишет свои показания. Если его в Мюнхен переправить, чтобы там его размотали, понимаешь, какой вексель! Инженер, Москву знает, по стране шатался!

— Давайте я его здесь на своей жердине поверчу, — предложил Смок, — не хуже, чем в Мюнхене, расколется.

— Погоди ты, Смок, со своей жердиной! — сказал Хмара. — Лучше пока ему волю мнимую дать. Пусть думает, что перехитрил нас, что доверяем мы ему… Так откроется скорее. Но глаз не сводить!

— А до оружия допускать?

Хмара не ответил на этот вопрос и поднял голову. Открылся люк, и чьи-то ноги осторожно нащупали первую ступеньку. По зашнурованным до колен ботинкам Хмара узнал Реброруба.

Он тяжело спрыгнул на доски пола так, что сверху посыпалась земля, и, протягивая Хмаре сложенную бумажку, сказал довольно:

— Смотрите, что я нашел под махоркой в кисете у Потапа!

Хмара развернул бумажку, стал ее читать, и злость перекосила его и без того угрюмое лицо.

— Сюда Потапа! — крикнул он.

Когда спустя несколько минут Реброруб привел в бункер долговязого худого бандеровца, который давеча не мог смотреть, как пытают Почаевца, Хмара долго разглядывал его острыми своими глазами, а потом спросил:

— Газетки почитываешь?

— Какие… газетки? — дрогнувшим голосом переспросил Потап, чувствуя, что пол бункера заколебался под его ногами, но еще не подозревая, к чему клонит Хмара.

— Ну, есть допустим, такая газетка “Прикарпатська правда”. В Станиславе. Орган того большевистского обкому…

— Я не знаю такой газетки, — выдавил Потап.

— А это что? — торжествующе сказал Хмара, разворачивая квадратный кусок газеты. — Может, скажешь, что не в твоем кисете это было?..

— То… то, — угасающим голосом забормотал Потап, — то мы забежали с Орестом до одного дядька в Терновке воды напиться, когда за продуктами шли… Ну, он и дал нам ту бибулу на закурку…

— Бибулу на закурку? — иронически протянул Хмара. — Но чего же ты из этой газеты вырезал именно это обращение, а не статью о свекле?

Тяжело дыша, Потап не знал, что сказать Хмаре, и в его белесых глазах было полное отчаяние.

— Орест читал это? — спросил Хмара.

— Не успел, — протянул Потап тихо, — не хотел читать…

— А ты?

Молчал Потап.

— Может, сейчас почитаешь? — и, показывая ногтем строчку, Хмара потребовал: — Вот отсюда…

Потап дрожащей рукой взял вырезку и, запинаясь, тихо прочел:

“…Все эти… бандитские вожаки… одним лыком шиты. Все они под той или иной маской служат одному хозяину — гитлеровцу… Мы знаем, что абсолютное большинство из всех вас хотело бороться с гитлеровскими захватчиками за свою землю и свободу и потому пошло в эти организации, думая, что они борются с немцами…” — Отдышавшись, Потап продолжал: — “А на деле вас повернули против… интересов своего народа, против советской власти… Все, кто послушался голоса советского правительства Украины и, покинув банды, вышел из лесов, — работают теперь на своих полях”…

Поднял руку Хмара, прерывая чтение, и спросил:

— Ты веришь тому, что здесь написано?

Молчал Потап.

— Говори, не стесняйся!..

Очень тихо Потап проронил:

— Я ведь тоже хотел бороться с гитлеровцами, когда пошел в повстанцы…

— Что тебе обещают Советы, если ты, гадина трусливая, выйдешь с повинной?

И вот тут, понимая, что его песня уже спета, голосом, полным отчаяния, Потап закричал:

— Но до какого же времени мы будем гнить здесь под землей? Молодость проходит. Там, наверху, жизнь кипит, люди женятся, науку получают. Сколько мы еще будем ждать той войны проклятой, как кроты слепые? А если ее не будет вовсе?..

Хмара, подмигнув Смоку, сложил под столом руки крестом.

Смок грубо схватил Потапа и бросил сквозь зубы:

— Пойдем, страдалец!.. Я тебе дам амнистию!

Стал подниматься вслед за ними и Реброруб, но Хмара, задержав его на минуту, приказал:

— Когда Смок будет делать ему разробку на жердине, приведи посмотреть того геолога…

Много смертей, ранений и других ужасов видел на всем пути войны от предместий Москвы до самой Вены, пока не замаячила вдали за Флорисдорфом острая игла Стефан кирхе, Березняк, но то, что открылось сейчас его взгляду, превзошло все виданное раньше.

Его поразило, с каким деловитым спокойствием готовил свой “станок” эсбист Смок. Он подцепил на двух веревках под горизонтально растущей над полянкой веткой бука длинную и крепкую жердь. Худые и грязные руки Потапа уже были сложены на крест и засунуты под сорочку на груди, еще до прихода Березняка. Потом Смок пригнул голову Потапа вниз и привязал его локти к коленям. Он снял с веревочной петли один конец жерди, просунул под руками обреченного, накинул на жердь петлю снова и подтянул веревки так, что скорченный Потап повис в воздухе на лужайкой.

— Скажешь, кому еще давал читать обращение, сниму со станка! — крикнул Смок.

— Никому… я не давал, — прохрипел Потап.

— Поехали! — крикнул Реброрубу Смок, и оба привычными движениями закрутили на жерди скорченного Потапа.

…Где-то совсем близко кричала иволга, пели другие птицы, а тут, на полянке, в окружении прекрасной весенней природы, было слышно тяжелое дыхание мучимого эсбистами простого обманутого селянского хлопца, да поскрипывала, подобно качелям, жердь, и видно было, как с каждым новым кругом скорченного тела все сильнее брызгала кровь на молодую траву.

Задержав вращение Потапа, Смок крикнул:

— Скажешь?

Хрипел Потап. Тогда Реброруб схватил длинный ореховый прут и стал изо всей силы бить им по мозолистым пяткам висевшего на жерди человека.

Бледный, дрожащий от волнения, наблюдал эту дикую пытку Березняк. Огромная ненависть переполняла его сердце, и вместе с тем он напряженно думал, как сделать так, чтобы ни один из мучителей не ушел от суда.

И вдруг свист прута заглушил предсмертный крик Потапа:

— Бей, катюга!.. Всех не перебьешь! Придет время — этот Черный лес расскажет людям, как вы меня мучили. И вашему Бандере и вам всем придет собачья смерть! Будьте вы прокляты!

Далекое эхо разнесло этот крик по соседним оврагам, за поточек, шумящий внизу, и, увидев нож, блеснувший в руке Смока, Березняк инстинктивно отвернулся…

…Когда его спустили в бункер к Хмаре, он долго еще не мог избавиться от чувства внутренней дрожи и тошноты. Неужели и ему уготована судьба Потапа? Ведь так мало прожито и сделано!

Хмара долго смотрел на геолога, прощупывая его холодным взглядом, и потом спросил:

— Видел тот цирк?

— Видел, — стараясь быть спокойным, ответил Березняк.

— Ну и что скажешь на это?

— Что скажу?.. Раз он предал…

— То-то и оно! — протянул Хмара. — Мы должны быть хитрыми, как змеи, и жестокими, как львы! И любого предателя со дна морского добудем. Ты согласен быть с нами?

“Оправдают ли меня потом, в случае, если жив останусь, свои? Поймут ли они, что иного выхода не было у меня?”

Мысли с удивительной быстротой пронеслись в сознании Березняка, прежде чем сказал он тихо:

— Согласен!

Откуда-то издалека доносился теперь к нему глухой голос Хмары:

— Стоит подбросить нам в МГБ хоть один протокол твоего допроса — если не “вышка” грозит тебе, то, во всяком случае, каторга…

Березняк грустно проронил:

— Я это понимаю…

— Ты выдал их военные тайны, а это не прощается! — бубнил Хмара.

Кивнул в знак согласия головой Березняк.

— Ты остался жив, а Почаевца уже нет, и нам ничего не стоит доказать, что ты предал его. И никто не оправдает тебя.

— Конечно, — согласился Березняк, — я это знаю.

— Итак, твоя карьера у большевиков кончена навсегда, — резюмировал Хмара. — А с нами ты не пропадешь. Сейчас только слепец может сомневаться в победе наших покровителей. Придут к нам курьеры, и мы снова связаны с западной демократией. Я советую тебе подумать.

— Я уже много думал и решил твердо! — сказал Березняк.

— Но, смотри, если только попробуешь обмануть, — пощады не жди. Попытаешься это сделать — крышка. Не только ты, но и все твои близкие порастут травой…

— Я это знаю… и не боюсь! — твердо сказал Березняк.

— Зажигай свечи, Реброруб!

С подчеркнутой торжественностью Реброруб прикрепил на краю стола теми же самыми руками, которыми он стегал подвешенного на жердине Потапа, две толстые церковные свечи, зажег их и, потушив карбидную лампу, отошел в сторону. Хмара снял со стены икону богоматери — копию той самой, что висела в соборе святого Юра во Львове, и поставил ее на середине стола.

Легкий сквознячок чуть колебал длинные зыбкие огоньки свечей, и они бросали тревожный отсвет на строгое лицо Хмары, его ассистента и свидетеля Реброруба и полное нервного напряжения лицо приводимого к присяге Березняка.

— Давай, — приказал Хмара, и его голос заглушил шум поточка под бункером.

Стоя перед иконой, косо поставленной на столе, держа кверху поднятую правую руку с распростертыми пальцами, Березняк глухо повторял за Хмарой слова бандитской присяги.

Цветы на могиле

…Вся в лужах от недавнего дождя проселочная дорога вырвалась, наконец, из прохлады урочищ, Черного леса на одну из его опушек. Весело звучали здесь в тихий предзакатный час птичьи голоса.

В той же самой униформе, в какой был задержан Дыр, шагал сейчас рядом с Кучмой не кто иной, как подполковник государственной безопасности Николай Кравчук. Не только его внешность, прическа, но даже и походка отдаленно напоминали Дыра, а черный американский автомат подчеркивал это сходство.

— Если вы Параньку случайно не закрыли — все будет в порядке! — сказал Дмитро Кучма.

Трудно было ему держать себя на равных с Кравчуком, который еще совсем недавно допрашивал его в тюрьме, а сейчас пустился с ним вдвоем в этот трудный, полный опасностей маршрут, который в любую минуту может оказаться смертельным.

— “Паранька” — это настоящее имя или псевдоним?

— Псевдо. Как ее на самом деле зовут, я не знаю. Хмара знает, — сказал Дмитро.

Показалось вдали запущенное сельское кладбище. Дмитро проверил азимут по компасу и сказал:

— Кажется, это. Пошли!

Их встретили покосившиеся кресты с убогими венками, заросшие травой и крапивой могильные бугорки, дешевенькие униатские мадонны из побеленного песчаника. Над кустами поднимались две высокие пихты.

— Это там, — еще увереннее сказал Дмитро и пошел к пихтам.

Он шел все быстрее, продираясь сквозь заросли бузины к высоким деревьям. Под двумя пихтами стоял каменный крест, а на могилке под ним были рассыпаны цветы. Дмитро Кучма достал блокнот и, сверяя надпись на кресте с записью в блокноте, облегченно протянул: — Все сходится. Смотрите, — и показал блокнот Кравчуку.

На кресте виднелась надпись: “Павло Задерега. 1902 год рождения. Преставился 11 июля 1943 года. Упокой, господи, душу раба твоего”.

— Эта самая могила. Видите, цветы положены сегодня, как было условлено… Паранька здесь.

Они пошли дальше, и вскоре в просвете между деревьями, за лесной дорогой, возникла перед ними опрятная белая хата с деревянным крылечком, стоящая на отшибе села. На плетне висела куртка с вывороченными наизнанку рукавами.

— То второй знак: рукава наружу подкладкой, — шепнул Дмитро.

…Кучма осторожно пошел к занавешенному второму окну, где уже зажгли огонек, пытался заглянуть туда и потом поднялся на крыльцо. Держа наготове автомат, Кравчук издали следил за его движениями.

Дмитро пошаркал подошвами сапог о дорожку на крыльце, как бы вытирая грязь. Открылась дверь, и на пороге появилась миловидная сельская учительница Паранька. Темные волосы Параньки были заплетены коронкой.

— А что вы здесь делаете, дядько? — спросила учительница.

— Та видите, панночка, утомился с дороги и хотел у вас попросить воды напиться! — ответил словами пароля Дмитро.

— В лесу столько колодцев было, — улыбнулась Паранька.

— Кто знает, какая нечисть в них плавает? Может, жабы?

— Такой парень, а боится жаб?

— А кому они приятны? — и, заканчивая эту сложную процедуру опознавания, Дмитро протянул Параньке руку.

— Добрый вечер, — тихо ответила Паранька. — Давно приехали?

— Я не один.

— А где те?

— Там, возле ручейка.

— Этой дорогой идите в лес. Я вас нагоню…

Есть такие места в Черном лесу, где теперь даже днем очень страшно и неуютно путнику. Переплелись где-то вверху кроны буков и берестов, сплошь закрывая небо. Ни один луч солнца не проникает в такие места даже в самый светлый день, валуны и скалы всегда здесь влажные, папоротники достигают невиданных размеров, и в сырой этой глухомани даже грибы не растут, лишь длинноногие поганки да синеватые, ядовитые их родственники, называемые “слезами сатаны”, выползают кое-где из-под обомшелых пней. В озерках, затянутых тиной, не живет ни одна рыба, разве только комары бегают в разводьях да уродливые тритоны ползают о дну. Еще неуютнее в таких урочищах ночью, когда все окутано непроницаемой темнотой и сыростью, и даже ни одной мерцающей звезды не увидеть снизу.

…Уже долго в одном из таких влажных оврагов Черного леса у догорающего костра лежали Кучма и Кравчук. Каждому из них хотелось спать, но, боясь пропустить приход тех, за кем пошла Паранька, оба старались превозмочь дремоту. Кравчук, позевывая, сказал:

— Скоро светать станет. Люди в поле выйдут, а их все нет…

— А может, заплуталась в лесу Паранька? — сказал Дмитро. — Мне уже и кушать захотелось. Берите сало, друже Дыр. То добре сало. Заграничное…

— Заграничное… Из Ворохты! — пошутил Кравчук, принимая от своего спутника кусок сала и горбушку хлеба.

— Тише! — шепнул Дмитро.

Запел неподалеку, защелкал на опушке леса соловей. Оба слушают эти далекие и звонкие соловьиные трели, долетающие даже в этот овраг, и Дмитро мечтательно протянул:

— Как поет! Давно уже не слышал нашего соловейка! Тут, на родине, и соловьи поют, как нигде на свете!..

Кравчук ничего не сказал в ответ, хотя полностью был с ним согласен. До того как его взяли на оперативную работу, Кравчук служил на границе. И не одну ночь с наступлением тепла до той поры, пока ячмень завязывал колос, лежа в дозоре, либо проверяя посты, наслаждался он в тишине соловьиным пением. И всякий раз звучало оно по-новому, но всегда успокаивая.

…Оборвалось соловьиное пение, где-то хрустнул валежник, послышались шаги. Оба путника схватили автоматы и отползли в сторону, в тень.

Издали, подражая крику совы, кто-то подал троекратный сигнал. Дмитро трижды гулко ударил в ладони, и это разнеслось по сырому лесу. В отблесках догорающего костра появилась Паранька в сапогах и стеганой телогрейке и с ней боевики Хмары — Джура, Реброруб и Смок. Автоматы у них были наготове. Двое остановились, а Смок подошел к прибывшим.

— Сдавайте оружие, — потребовал Смок. — Такой порядок. Ну, прошу, пойдем с нами…

Неожиданнее знакомство

В тот вечер, когда на пороге ее хаты появился давно ожидаемый курьер из-за кордона, Паранька чувствовала себя очень плохо. Все сильнее побаливало в правом боку, целый день она ничего не ела, ее тошнило. Такие боли, но только послабее, бывали раньше, но учительница не придавала им особого значения. Почти силой приведенная националистами к присяге в хате, переданной ей сельсоветом после отъезда в Польшу ее бывшего хозяина, Паранька вынуждена была выполнять поручения завербовавшего ее в подпольную сеть Хмары, потому что понимала: любое ослушание грозит смертью. Другое дело — если был бы рядом здесь ее жених Богдан Катамай. Но он в Советской Армии.

И дальняя дорога к бандитскому маяку, и связанные с нею волнения ускорили течение болезни. И к утру, постанывая, держась за живот, Паранька поплелась с гор в Яремче…

…Закончив осмотр новой пациентки, сразу удивившей Тоню своей красотой, Маштакова сказала решительно:

— На операцию! И немедленно! Иначе я ни за что не ручаюсь…

— Що у мени? — спросила Паранька, устремив на врача красивые глаза.

Прикрывая простыней обнаженные и загорелые длинные ноги Параньки и ее девичий тугой живот, Тоня сказала строго:

— Гнойный аппендицит!..

— Тогда режьте, — простонала Паранька.

И когда Тоня делала скальпелем первый надрез по вымазанной йодом девичьей коже, и когда она смело отсекала набухший, готовый вот-вот лопнуть багровый отросток, то и подумать не могла, что именно эта случайная и такая красивая ее пациентка значительно раньше, чем майор Загоруйко и его коллеги, могла бы дать ей самую верную нить к поискам пропавшего Березняка.

Курьеры прибыли

Смок, Реброруб и Джура только подошли к горному поточку, а в лагере Хмары уже пронеслась весть о прибытии курьеров из-за кардона. Проникла эта весть в бункеры и оттуда на маленькую полянку, окружив ее, повыползали бандиты. Сам Хмара поджидал курьеров на своем излюбленном месте — на пне старого бука.

…Подведя курьеров к столику Хмары, боевики сняли с их глаз повязки. Кравчук и Кучма жмурились от солнца. Задевая кроны буков, оно скатывалось на запад. Зато Хмаре, сидящему спиной к солнцу, очень удобно разглядывать лица прибывших. Особое внимание его привлек Кучма. Он долго разглядывал Дмитро, а потом спросил:

— Где я мог видеть вас, друже?

В свою очередь, немного осмотревшись и привыкнув к солнечному свету, Кучма, рассмотрев бандитского вожака, с удивлением воскликнул:

— Боже ж мой, неужели друже Гамалия?

— Был когда-то Гамалия, а теперь Хмарой стал, — сказал проводник. — А твое псевдо?

— Выдра! Я же из Ямного, а вы — из Микуличина. Рядом. Я был в вашей сотне, когда она начала отход на Запад. Вы остались в крае, а мы подались в Баварию. И, помните, вы еще на прощание речь держали перед нашей сотней на лугу, возле той речечки, что под Замчиском течет?

— Было такое! — протянул Хмара. — Я тебя сейчас хорошо припомнил. Земляки! — И, внимательно посмотрев на Дыра, спросил: — А вы откуда, тоже со Львовщины?

— Нет, я из Санока, — спокойно ответил Кравчук.

Не один седой волос прибавила Кравчуку эта первая встреча с неуловимым и грозным бандитским вожаком, который доселе сумел остаться целым и невредимым, обманывая самых опытных чекистов, в то время как многие другие его коллеги уже давно сложили головы в урочище Черного леса.

Хмара пристально рассматривал Кравчука и, помедлив, спросил:

— Вместе из Мюнхена?

— Одним самолетом.

Охранник Джура, приблизившись к столику, сказал:

— Докладываю послушно: боевик Стреляный прибыл с выполнения задания. Ждет вашего приказа.

Стреляный издали разглядывал прибывших курьеров. Как и все остальные, он был несказанно рад их приходу. Ведь столько времени пробыли они без связи.

— …Пусть отдыхает Стреляный, — распорядился Хмара. — После вечерней молитвы я с ним поговорю. Почта с вами?

— Мы не рискнули сразу нести ее сюда, — доложил Выдра. — Она в тайнике.

— Тогда так, — приказывает Хмара, — помойтесь, покушайте, а когда отдохнете — за почтой. Тайник далеко?

— Верст четырнадцать, — доложил Кравчук.

Отсалютовав Хмаре, они направились к охранникам, которые выстраивались на вечернюю молитву на берегу быстрого потока.

— Бывают же встречи, — стараясь держаться как можно более непринужденно, сказал Кучма, видя что с ним поравнялись Смок и Реброруб. — Когда в Мюнхене нам говорили про атамана Черного леса, славного Хмару, разве мог я предположить, что он и мой бывший сотник Гамалия — одно и то же лицо?

— А к тому же вы земляки, — заметил Кравчук, радуясь такому совпадению.

И разве мог предполагать Кравчук в эту минуту, что его очень пристально разглядывает из-за кустов снявший потную гимнастерку старый эсбист по кличке Стреляный?

“Где я мог видеть этого коренастого курьера, который прибыл из далекого Мюнхена? Может, еще до войны, в польском войске, в казармах города Грудзенца? Или где-либо в Куровичах, откуда поднялся я в банду, убегая с призывного пункта военкомата вместе с другими оуновцами? Или…?”

Хорошо поет Березняк

Березняк вместе с другими бандеровцами чистил на поляне оружие. Хмара дал ему “вальтер”, и Березняк усердно протирал ветошью ствол. Кто-то из бандитов тихо напевал:

Закувала зозуленька та на перелеті…

Уловив мелодию, стал подтягивать песню и Березняк.

— А ты, хлопче, оказывается голосистый, — сказал одобрительно Реброруб.

К поющему Березняку неслышно подошли Хмара и Кравчук-Дыр. Хмара тронул Березняка за плечо и знаком попросил отдать ему “вальтер”. Посмотрел, хорошо ли прочищен пистолет и, вынув из кармана обойму, с треском загнал ее в рукоятку.

— После допоешь, — сказал он геологу. — Вот наш гость с тобой поговорить хочет…

Отошли в сторону Березняк и Кравчук. Протоколы допросов Гната, свернутые в трубочку, белели в руке Кравчука. Они уселись на сваленном бурей дереве и, показывая на протоколы, Кравчук спросил:

— Поваландався по свету?

— Профессия такая… Бродячая, — сказал Гнат.

Пристально посмотрел на геолога Кравчук и спросил:

— Возле объектов военных в поисковых партиях ходили?

— Ого-го-го, и еще сколько!

— Где именно?

— Да много их на мути встречалось…

— Примерно?

Быстро работал мозг Березняка. Насупил он мохнатые брови, будто припоминая, и наконец с облегчением сказал:

— Ну, вот, например, возле города Вендичаны мы искали нефть и случайно напоролись на военный аэродром. Самолеты дальнего действия. По четыре мотора. Множество! Триста, а то и больше…

— Далеко от Вендичан?

— Близенько! Каких-нибудь три километра на юго-запад.

Делая у себя в блокноте пометку, Кравчук спросил:

— Точно на юго-запад? Не ошибаешься?

— Ну как же! Нас там еще охрана задержала возле колючей проволоки. Думали, шпионы какие.

— А что на Кавказе ты заметил интересного?

— На Кавказе? Разное бывало на Кавказе. Ах, да. Не доезжая Батуми, есть такое место — Махинджаури. А возле него — Зеленый мыс. Там в одном месте пляж колючей проволокой отделен. Это — тайная база подводных лодок. Километра четыре уходит под горы туннель, наполовину наполненный водой. Подводные лодки заходят туда по ночам и по ночам выходят.

— Интересно, — сказал Кравчук, разглядывая Березняка. — У тебя какой псевдоним?

— Щука.

— Так вот, Щука, ты мне опиши все, что ты видел из военных объектов за последние годы, когда бродил в поисковых партиях. Тщательно, подробненько, с координатами.

— Все сделаю. В ажуре! — согласился Березняк.

Стреляный подозревает

Сильные дожди и грозы прошумели над Карпатами. И лучше бы было не отправляться в дальний путь, подождать, пока просохнут горные тропки и дороги, но Хмаре не терпелось поскорее получить в свои руки почту из-за рубежа. Он отправил за почтой вместе с Кучмой Реброруба и Стреляного. Ведь в почте этой были зашифрованные инструкции руководства закордонных частей организации украинских националистов в край, их здешней агентуре, обосновавшейся на украинской земле, о том, как действовать националистам дальше.

…Посыльные Хмары идут гуськом по горной лесной тропе, что петляет над отвесным обрывом. Слева к ней почти вплотную примыкает Черный лес. Буки и бересты закрывают вечернее солнце, низко повисшее над небосклоном. По лужам, по скользкой почве, на которой остаются глубокие следы от сапог, можно определить: был сильный дождь. Потому так глухо гудит внизу под обрывом ставший желтым и широким горный ручей.

— Собачья дорога! — выругался Стреляный. — Все время было сухо, а как за почтой идти — потоп. Рацию далеко от почты спрятали?

— Там не только рация, — сказал Дмитро. — Там большой пакет с американскими медикаментами и генератор.

— Как же мы все ночью понесем? — проворчал Стреляный. — И так скользко, а тут еще на дождь натягивает. Вон как тучи надвигаются отовсюду…

— Я говорил проводнику, чтобы он послал с нами четвертым Дыра — не захотел, — сказал Кучма.

Впереди маячит спина Реброруба. Он осторожно движется, просматривая все вокруг, иногда замедляя шаги и останавливаясь, проверяя, нет ли чего подозрительного на пути, нет ли засады?

Соответственно ритму движения ведущего, метрах в ста позади идут над обрывом Стреляный и Дмитро.

Позволяет профиль пути — они рядом, там же, где дорога суживается, превращаясь в узкую тропинку, шагают осторожно гуськом или, как говорят верховинцы, “на гусака”.

— Хмара не хотел рисковать вторым курьером, — пояснил Стреляный. — Сколько мы вас ожидали — и вдруг что-либо случится? Кстати, ты давно Дыра знаешь?

— Нас в Мюнхене соединили. Перед отлетом.

— Учились вместе?

— Нет, в разных школах. Он во Франкфурте-на-Майне, а я в Бадене обучение проходил.

— А до этого ты с ним встречался?

— Нет, а что?

— Да просто так… — И, желая перевести разговор на другое, Стреляный спросил: — Как там сейчас немцы к нам относятся?

— Пренебрегают. Смотрят, как на быдло, — сказал Дмитро.

— От гады! Ничему их война не научила, — буркнул Стреляный.

— Ну, ничего, мы теперь хитрее, — продолжал разговор Дмитро. — Мы их используем как только можем…

— Слушай, выдра, а вас служба безопасности мюнхенская перед отправкой хорошо проверяла?

— Как на рентгене, — пошутил Дмитро. — Почему тебя это интересует?

— Тебе могу сказать, ты человек верный. Тебя Хмара лично знает. Очень похож твой Дыр на одного красного, к которому я попал в лапы, когда они громили в Черном лесу отряд Резуна. Не будь часовой шляпой, дал бы он мне прикурить! Едва-едва вырвался. Но тот чекист был без усов.

— Эка невидаль! — засмеялся Кучма, силясь перекричать шум потока, загудевшего еще сильнее за поворотом. — Усы можно отрастить. А ты не говорил Хмаре о своих подозрениях?

— Еще не успел.

— Эх ты, тяпа, — пожурил Дмитро, подзадоривая Стреляного на дальнейшую откровенность. — Смотри, как бы тобой самим не занялись. Подозревать такое и молчать…

— Я его все это время издали наблюдаю. Как он ведет себя. И все время, понимаешь, стоит у меня перед глазами его лицо. Без усов. Не хотел раньше времени спугнуть. Но сейчас, только вернемся, скажу Хмаре. Пусть проверит, из Санока ли он, а может из… Киева?

“А что если Стреляный говорит неправду и уже рассказал Хмаре о своих подозрениях, — думал Кучма. — И сейчас Кравчука пытают там, в лагере, на “станке”? И тогда в глазах людей, поверивших моему раскаянию, отпустивших меня в банду, я невольно окажусь предателем, выдавшим Кравчука. Тогда никогда уж больше не стать мне честным человеком, не выбиться на верную дорогу. Но вряд ли бы Хмара мог начать допрос Кравчука без очной ставки со Стреляным! Ведь это очень опасный свидетель, способный погубить всю ту хитрую операцию, задуманную там, в Яремче. Есть только один выход, чтобы он не пикнул ни слова”.

Дмитро оглянулся. И сказал громко:

— Дело очень серьезное, Стреляный!.. Даже если тебе почудилось — обязательно надо все рассказать Хмаре. Чем черт не шутит?..

— Вот вернемся — все расскажу, — не оборачиваясь отозвался Стреляный…

Дорога опять пошла круче и уже. Стреляный пошел осторожно вперед, переставляя ноги, над обрывом.

— Скажи обязательно! — крикнул Дмитро, снимая автомат.

— А то как же! Скажу!

Кучма со страшной силой обрушил на голову Стреляного приклад автомата и толкнул его с обрыва.

Задевая камни и кустарники, Стреляный полетел туда, где перепрыгивая через валуны, мчался желтый горный поток, а Кучма, надевая на плечо автомат, кричал:

— Держись, друже, держись!..

Оглянулся на крик Реброруб, повернул назад.

Реброруб подошел к Дмитру.

— Поскользнулся, бедолага. Даже не успел заметить, как вижу, летит, — сказал Кучма. — Он не был пьян случайно?..

— Где там… — протянул Реброруб. — Скользко ужасно. Я сам чуть было не загремел возле того поворота… Вечная ему память. Но как мы теперь без него рацию понесем ночью?

— Переночевать придется, — решил Кучма. — Иначе как?

Кравчук объявился

Поглядывая на часы и расхаживая по кабинету майора Загоруйко, полковник Прудько заметно нервничал.

— А может, обстреляли машину? — сказал он майору. — По всем расчетам, Паначевный должен прибыть в шесть утра, а сейчас полдень. Позвоните-ка в Делятин!

Загоруйко снял трубку:

— Соедините с Делятином… Да, с оперативной группой.

Резкий телефонный звонок. Взял трубку Загоруйко.

— Делятин?.. Дежурный по опергруппе… Слушайте, товарищ Букатчук, наш “газик” сегодня к вам не заезжал?.. Да, из Яремче. Тогда — все… — И, положив трубку, грустно сообщает полковнику: — Не было!

— Куда же они запропастились? — сказал полковник.

В кабинет влетел измазанный с головы до ног Паначевный. Даже к фуражке его прилипли комки грязи.

— Извините, но я с машины…

— Где вы пропадали? — спросил майор.

— Дожди… По всем Карпатам такие ливни, что в нескольких местах размыло дороги. Мост возле Выгоды снесен. Если бы не солдаты, куковать бы пришлось. На руках машину выносили. Через Перегинск крюк дали…

— Конкретнее, Паначевный, — потребовал майор.

— Порядок! — весело докладывает Паначевный. — Почту они забрали. А рядом, под тем валуном, где было условлено, я нашел вот это! — Паначевный осторожно достает из кармана завернутую в носовой платок коробочку из-под крема “Нивея” и подает ее полковнику.

Прудько достает из коробочки записку и читает:

— “Дорогой батько, добрались к месту хорошо, и семья нас встретила радушно, по дядя оставляет меня для беседы, а за вещами на вокзал едет побратим вместе с хлопцами, Почему так — еще неясно. У дяди увидели одного из пропавших. Поет, как соловейко. Следующую весть пришлю, как условлено. Ваш Ромко”.

— Почерк Кравчука, — протянул полковник.

— На обороте еще что-то, — сказал майор.

Полковник перевернул записку и, обнаружив наспех дописанные слова, сказал:

— Это Дмитро. “Нависала опасность, но, кажется, я ее устранил”. И все.

— Какая опасность? — с тревогой спросил майор.

— Что-то было, — промолвил полковник. — Очередной мертвый пункт у нас где?

— У отметки “876”, юго-западнее Бабче, — доложил Паначевный.

— Кто же из геологов захвачен Хмарой? — спросил Прудько. — Почаевец или Березняк? Вот вопрос…

— Может, потихоньку обнадежить Тоню? Уж больно мучается бедняга!

— Погодите, — сказал полковник, — ведь мы сами еще ничего не знаем. Обнадежите, а потом еще сильнее растравите ее рану. Надо сперва уточнить.

— Уточним, — согласился Загоруйко, — но, во всяком случае, пока с Кравчуком порядок. Хотя, что это за опасность, которую устранил Дмитро? И почему именно Кравчука оставили в банде, а не Кучму?

— Двоих курьеров сразу послать за почтой не могли, — заметил Паначевный. — Это нарушило бы правила конспирации.

— В Добрый Кут вы выезжали? — спросил полковник у Паначевного.

— Так точно! Но безуспешно. Могила Задереги чиста. Цветов нет. А учительницы, сказал нам доверенный человек, уже шестой день в селе нет. Свет в хате не горит. Тишина.

— Вот это да! — протянул Загоруйко. — Неужели она ушла совсем в банду?

У каждой — свое горе

…Склонившись над кроватью учительницы, Тоня осмотрела ее и радостно сказала:

— Ну, видите, все идет хорошо. А вы боялись. Теперь могу вам сказать, что выкарабкались вы из очень неприятной истории. Отросток набух и каждую минуту мог прорваться. А тогда — перитонит…

— Вы не представляете себе, как я благодарна вам, пани доктор! — сказала учительница. — И мне так стыдно, что до сих пор я не могу еще зреванжуватыся!

— Что это значит “зреванжуватыся”? — заинтересовалась Тоня.

— Ну, отблагодарить вас как следует… Слова-то — пустое.

— Глупости какие! — вспыхнула Тоня. Как вы можете думать об этом?

В палату вошла санитарка и тихо сказала:

— Вас просят, Антонина Дмитриевна!

— Простите, я сейчас вернусь, Мирослава, — пообещала Тоня и, засовывая в кармашек фонендоскоп, быстро вышла в коридор.

В ординаторской ее ожидал майор Загоруйко. Белый халат кое-как наброшен поверх кителя. Видно, майор торопится, не собираясь долго задерживаться в больнице.

— Извините, ради бога, но дело очень срочное, — говорит майор. — Тонечка, вы мне говорили, что ваш жених хорошо пел…

— Он нашелся, да? — воскликнула Тоня.

— Тонечка, милая, не волнуйтесь… Еще пока ничего не известно. Ответьте, как он пел: хорошо или как любитель? Какой у него голос?

Стараясь взять себя в руки, Тоня ответила:

— Гнат пел прекрасно. Не было вечера в институте, на котором он бы не выступал. Сильный голос. Лирический тенор… Так что с ним?

— Тонечка… Поймите, пока еще туманно, но поверьте…

— Туманно? — воскликнула Тоня. — Так зачем же вы рану бередите этими вопросами? — И она выбежала из ординаторской.

Мирослава сразу заметила встревоженное состояние врача.

— Что с вами, Антонина Дмитриевна? — встревожилась учительница и вытянула из-под одеяла длинную смуглую руку. Поглаживая доктора по голове, она пыталась успокоить Тоню. — Неужели умер кто-нибудь из близких?

— Хуже, Мирослава. Жених у меня пропал в Карпатах… Геолог. И ничего не слышно о нем. Может, в эту самую минуту пытают его бандиты где-нибудь в Черном лесу? А я ничем ему помочь не могу…

— Давно это было?

— Второй месяц… Как ушли они в мае вдвоем из Яремче, так и след простыл…

— Я вас… добре, хорошо понимаю, — запинаясь, сказала учительница, и румянец залил ее щеки. — Не люди, а упыри иной раз бродят по тому лесу и нередко честных людей туда за собой волокут…

Что замышляет Хмара!

Вечером, прохаживаясь в тени высокого бука, под которым еще так недавно пытали Потапа, Хмара, оставшись наедине с Кравчуком, сказал:

— …Мне кажется, что с этими геологами я поступил правильно. Один из них — Почаевец, был нам ни к чему. То — законченный фанатик, рассказывать ничего не хотел, ну мы его и порешили. А этот — Березняк, штучка хитрая. Или он действительно подослан эмгэбе, или попросту раскис и колется охотно. Отпускать его отсюда уже нельзя. Одно время, еще до того, как вы пришли, я думал с ним покончить, а потом, когда Стреляный рассказал мне, что его орденом за находку урановой руды наградили, — повременил. Выжать из него надо решительно все, что он знает. Я для того его и к присяге привел…

— Глядите, друже, как бы не улизнул, — заметил Кравчук, а сам подумал: “Откуда Стреляный мог узнать, что Березняк урановую руду искал и награжден за это орденом? В тех записях, которые передал ему для ознакомления Хмара, об урановой руде Березняк не написал ни слова. Значит, Хмара что-то от него скрывает?”

— Он все время у меня под наблюдением! — сказал Хмара. — Днем и ночью. Случись что, сам повешу первого, кто чего недосмотрит… Была у меня, правда, еще одна думка…

— Какая думка? — спокойно спросил Кравчук, стараясь не проявлять видимого интереса к планам вожака.

— А что если его при оказии в Мюнхен отправить? Пусть его в центре хорошенько прощупают! Такой тип может быть для них очень полезен. И нас это хорошо оправдает в их глазах: значит, мы здесь не сидим зря в бункерах, если таких гусей захватываем.

Понимая, что замысел Хмары может сохранить жизнь Березняку, кем бы он ни был — простым трусом или человеком, ведущим какую-то тонко задуманную, самостоятельную игру, Кравчук протянул:

— Это — мысль! И может, я сам захвачу его с собой в Баварию на обратном пути? Только если вы дадите мне кого-либо из боевиков посмекалистее. Захвачу его в обмен на почту.

— За почту спасибо, — сказал Хмара. — Яснее теперь стало многое, а то сидели, как кроты, без света. Теперь так, друже! Заграничный провод требует от меня, чтобы я послал вас лично проверить запасную сетку организации, которую мы создали после войны. Но для этого придется поездить. Как вы смотрите на это?

Кравчуку стало понятно, сколько пользы еще он сможет принести народу, играя роль закордонного курьера. И, не желая упускать новую возможность узнать, что было скрыто в бандитских тайниках, он сказал весело:

— А чего ж! Можно поездить. Наша доля такая. Взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Но было что-то в быстром этом согласии Кравчука такое, что заставило Хмару насторожиться, и он, пристально вглядываясь в лицо Кравчука, освещенное предзакатным солнцем, неожиданно спросил:

— Вы давно были у себя на родине?

— А здесь — разве не моя родина?

— Я имею в виду — Закерзонье… В Саноке?

— Последний раз — в сорок четвертом, когда мы в Баварию уходили, — спокойно ответил Кравчук, а про себя с тревогой подумал: “Неужели Стреляный перед смертью?..”

— Бывал я в вашем Саноке, и не раз, — мечтательно и как бы невзначай протянул Хмара, — только вот запомятовал, как та гора называется над Саном, откуда вид такой хороший открывается?

— То Мицкевича гора, — небрежно бросил Кравчук. — На ней еще холм такой насыпан сверху.

— Так, так — холм, как во Львове, на Высоком Замке, — припоминает Хмара, — а на другом берегу Сана какие-то развалины?

— Поляки ими очень гордятся. То королевский колодезь и руины охотничьего замка, — пояснил Кравчук, а сам почувствовал холодный пот на спине, проступивший от этой очередной проверки, устраиваемой ему невзначай Хмарой.

— Ну и память у вас, друже! — польстил Кравчуку Хмара. — А где же была колбасная вашего отца? Что-то не припоминаю?

— Знаете, где стоит гостиница “Империаль”? Маленькая такая? Ну, так вот, если идти по Ягеллоновской от этой гостиницы к Варшавской кавярне, то по правой стороне.

Хмара еще раз испытующе посмотрел на Кравчука и, доставая из кармана френча какую-то бумагу, сказал:

— Раз у вас такая память, друже, то я вас прошу запомнить и такое. В городе Риге по улице Кришьяна Барона живет человек по фамилии Линис, он же — Линтс. Янис Карлович. Он 1913 года рождения. Линис еще в 1933 году состоял в фашистской организации Перконкруст, и потому, наверное, его вербонула германская разведка…

Стараясь уловить, для чего ему все это рассказывает Хмара, Кравчук тем не менее запоминал каждую дату, касающуюся этого загадочного Линиса.

— Тогда его псевдоним был “Янис”. Запомните это, — продолжал Хмара, — абвер с ним был связан через артистку Херту Саковскую, своего резидента Зариньша, а также через немецких разведчиков барона Фиркс и Гельмута Майора. Запомнили?

Кравчук кивнул головой.

— Когда Латвию захватили немцы, Линис работал в их контрразведке “СД Остланд”. Имел на связи агентуру. В августе 1944 года его направили преподавателем в полицейскую школу полка “Рига”. Теперь он по-прежнему в Латвии. Что вам неясно?

— Он живет легально?

— Без прописки. На нелегальном, — пояснил Хмара, — то по улице Кришьяна Барона, под номером 109, то на хуторе Анды.

— Так, — сказал Кравчук, — ну и для чего же мне знать подробности биографии этого господина?

— Это я скажу вам позже, когда вы повторите мне все то, что я сообщил вам. Но сделаем это завтра. Итак, вы согласны побродить там, на востоке?

— Документы будут верные?

— Лучших не бывает, — сказал Хмара, — и люди верные, только молчат давно, а сам я, живя здесь столько без связи, не мог их проверить. Это сделаете вы и сведения от них привезете. Возможно скоро прибудет в край сам Профессор, надо будет отчитаться перед ним. Но к празднику оружия надо будет вам вернуться. Я хочу пошуметь немного в Карпатах, да так, чтобы эхо за Тиссой отозвалось…

— Как пошуметь? — наивно спросил Кравчук.

— Увидите позже. А теперь давайте сходим в Сонное урочище…

На полянке возле глубокого Сонного урочища, где под обнаженными корнями старых буков то и дело проглядывали глыбы гранита и других горных пород, Хмара оставил Кравчука одного с охранниками, а сам стал спускаться вниз.

Он шел каким-то странным, ему одному понятным зигзагом. Кравчук наблюдал за ним издали очень осторожно, опасаясь, как бы охранники не заметили его любопытства, но все же Кравчуку удалось заметить, что, задержавшись, Хмара разъединил какую-то проволочку, натянутую между двумя кустами, и лишь после этого, приблизившись к высокой скале, опустился перед ней на колени. Он легко рыл руками палые листья и потом вытащил из углубления под скалой предмет, напоминающий по внешнему виду термос. Свинтил с него крышку…

Спустя полчаса, уже на обратном пути, пропуская вперед охранников, Хмара задержался и предложил Кравчуку сесть вместе с ним поодаль дороги на жесткой траве, протянул курьеру фотографию, добытую из тайника.

— Это — Буйный! Запомните его лицо. — И, протягивая Кравчуку половинку разрезанной зигзагом открытки с изображением Святоюрского собора во Львове, Хмара добавил: — Спрячьте хорошо. Вторая половинка — у Буйного. Сложите их вместе только после устного пароля…

…На следующий день, ближе к вечеру, проверив, как Кравчук запомнил биографию загадочного латыша, и снабдив его нужными документами и паролями, Хмара собирался в командирском бункере в дальнюю дорогу. Он набросил на себя кожаную куртку, надел шапку, взял автомат и гранаты. Обращаясь к Реброрубу, который сидел на лавке, Хмара сказал:

— Идем провожать Дыра до Татарской пропасти. Потом проверю запасной бункер. А ты оставайся с ним. — И Хмара показал на спину Березняка, который склонившись над столом, усердно перечерчивал из атласа СССР карту Армении. — И гляди! — Сделал Реброрубу условный знак. — В случае нагрянет кто в бункер, отбивайся, а когда будет деться некуда — видишь, зажигательная смесь? — открываешь шкафчик, бумаги, планы — все сюда и поджигай.

— Та я же знаю, что делать в случае тревоги, — обиженно протянул Реброруб. — Сколько раз без вас оставался сторожить…

— Потому тебе и поручаю, — заметил Хмара.

С этими словами Хмара полез из бункера. А Реброруб уселся на лавке против Березняка и, следя за тем, как тот орудует инструментами, спросил:

— Хитрая работа! Как это называется?

— “Поднимать” карту, — спокойно ответил геолог. — Видишь, здесь очень мелкий масштаб. Я его увеличиваю, по памяти восстанавливаю все места, где проходила наша поисковая партия.

— Хмара это за кордон передаст?

— Возможно. Это его дело. Не каждый же знает, где у нас залегает золото, а где — алмазы…

— Слушай, друже, а ты меня не выдашь? — неожиданно вкрадчиво спросил Реброруб Гната.

— С какой стати мне тебя выдавать? — И Березняк засмеялся.

Реброруб проворно взял алюминиевую кружку и, поглядывая искоса наверх, куда ведет лаз из бункера, достал из шкафчика оплетенную ивовыми прутьями большую сулею. Булькая, полился самогон в чашку.

— Тебе налить? — предложил он, поглядывая на геолога.

— Сейчас нельзя. Руки дрожать будут.

— Ну, как знаешь, — буркнул Реброруб и, спрятав сулею на нижнюю полку, захлопнул шкаф. Он подошел с наполненной чашкой к столу. Выпил всю чашку.

— Хорошо… будто божия мать босыми ножками по сердцу прошлась. Крепкий, холера. Первак!..

— Да ты закуси, Реброруб, а то развезет.

— Меня не развезет, — похвастался бандит, достал с полки головку чеснока, очистил ее и, посолив хлеб, зачавкал на весь бункер. — А что? Они там, наверху, чистым воздухом дышат, а я не могу позабавиться? Не могу самогону глотнуть? Могу! Пока Хмара вернется…

Березняк продолжал чертить, не обращая внимания на Реброруба. Тот зевнул еще раз, прилег на нижних нарах, выдвинув ноги, потом зевнул еще раз, смежил глаза, и скоро его могучий храп наполнил бункер…

Чертит Березняк. Немного погодя лениво встал, потянулся, подошел к дубовому бочонку с водой, наполнил ею ковшик и напился. Храпел бандит. Повернулся во сне к стене и еще сильнее захрапел…

Осторожно, на цыпочках приблизился Березняк к заветному шкафчику. Открыл его, снял со стопки документов бутылку с зажигательной смесью и, отставив ее в сторону, принялся перебирать документы. Наконец нашел нужный ему план, вернулся к столу и быстро, то и дело поглядывая на храпящего бандита, скопировал этот план.

Он положил копию плана под карту Армении, быстро спрятал оригинал обратно в шкафчик, прижимая все документы бутылкой с зажигательной смесью, и едва успел возвратиться на место, — наверху послышался шум. Подбегая к нарам, Березняк толкнул Реброруба.

— Проснись, друже!

Сорвался с нар бандит, схватил автомат, пробормотал:

— А? Что? Как это я заснул?

— Идет кто-то…

Три условных стука раздались по крышке люка. Она открылась, и сверху опустились ноги Смока. Спрыгнув на пол, он потянул носом и сказал:

— Чеснок жрали?

— Тебе там хорошо, на солнце, — ответил Реброруб, — а тут зубы от цинги шатаются.

Смок подошел к ковшику с водой, жадно выпил ее и, глянув на карту, которую вычерчивал Березняк, сказал:

— Если хочешь, хлопче, можешь вылезти минут на десять на солнце. Хмара еще не скоро вернется. Оттуда добрый кусок дороги. Споешь нам там что-нибудь тихонько, а Реброруб тем временем бункер посторожит.

От нервного напряжения крупные капли пота проступили на высоком лбу Березняка, но, стараясь держать себя в руках, он сказал:

— Не могу, Смоче. Если не закончу карту до прихода Хмары, он с меня шкуру спустит. Если же гляну на солнце, долго в глазах рябить будет.

— Ну, как знаешь, — протянул Смок и поднялся наверх.

Когда захлопнулась за ним крышка люка, Березняк небрежно спросил:

— Смок давно за “службой безопасности” числится?

— Ого! Еще с немецких времен. И добре, что ты меня разбудил, а то обязательно доложил бы Хмаре, что я спал, и врезали бы мне палок двадцать, не меньше…

— Тогда магарыч с тебя, Реброруб.

— Я ж предлагал.

— Давай, но немного…

И пока Реброруб повторял операцию с сулеей, Березняку удалось ловко переложить копию плана из-под карты под стол, себе на колени. Он быстро свернул ее там и, пользуясь тем, что Реброруб повернулся к нему спиной, спрятал эту бумажку в тайник у пояса.

— Это тебе, — сказал бандит, протягивая геологу полкружки. — А это мне. Больше нельзя — Хмара заметит, что мы причащались. Ну, будьмо!

— Будьмо! — сказал Березняк с большим внутренним облегчением и с удовольствием выпил самогону, хотя черт его знает, что еще могло ожидать его впереди?..

Выдра подает голос

В один и тот же день в мире, наполненном различными новостями и голосами многих радиостанций, произошли три события, которые сыграли значительную роль в дальнейшем, хотя вначале были известны только особо доверенным людям.

…За одним из скалистых гребней Карпат Дмитро Кучма передал в условленное время сообщение в Мюнхен.

Он засунул в чехол радиопередатчик и поднялся.

— …И это все? — спросил Смок, охранявший Кучму вместе с Реброрубом.

— Все, — сказал Кучма. — А чему ты удивляешься?

— Какого же лешего мы в такую даль тащились? Из-за пяти минут передачи? Можно было из бункера отстучать, — сказал Смок.

— Хочешь, чтобы тот наш бункер запеленговали, да? — бросил Кучма. — Давай теперь быстро… Ноги на плечи…

Спустя какой-нибудь час тот же самый пожилой капитан Задорожный, что однажды зачислил Стреляного в мертвецы, осторожно положил на стол полковнику Прудько новое донесение.

— Как было условлено, сегодня Выдра из района Доужинца передал в Мюнхен эту шифровку.

— Все как было договорено? — спросил полковник.

— Так точно! Я дважды сам проверял. Ни одного лишнего знака…

— А Мюнхен?

— Подтвердил прием!

В доме на Банковской улице Мюнхена радист зарубежного центра националистов по кличке “Пэт” принял очередное сообщение Выдры. Он наскоро расшифровал его и быстро вышел из аппаратной. Он прошел коридорами и, постучав в одну из дверей, вошел к Профессору.

— Выдра подал голос. А вы опасались!

— Наконец! — сказал Профессор. — Что же он пишет?

— Я расшифровал. Выдра — точный и отважный хлопец. И в огне не горит, и в Черемоше не тонет. Не зря вы ему кличку выдра дали, — балагурит Пэт. — Кроме известных вам львовских явок, Хмара предлагает как пункт встречи каждое пятое и двадцатое число месяца, от часу до двух ночи, руины Манявского скита, под левой колонной въездных ворот. А место для “грипсов” там же, под кружкой для милостыни, в нише, где икона Иоанна Богослова…

— Я хорошо знаю тот скит, — задумчиво протянул Профессор, принимая шифровку. — Еще когда я был гимназистом, то по наказу митрополита Шептицкого мы с другими хлопцами оттуда последние остатки богородчанского иконостаса во Львов забирали. Место для встречи хорошее.

Иногда вместо дверей полезно залезать в окна…

От вокзала Яремче, там, где перекликаются, разрывая сонную тишину ночи, маленькие паровозики узкоколейки, осторожно, стараясь держаться поближе к заборам, двигался человек с чемоданчиком. То и дело озирался, как бы проверяя, нет ли за ним слежки. Совсем неожиданно он перепрыгнул через каменный заборчик и исчез в саду. Человек обошел маленькую виллу и несколько раз постучал в окно, выходящее в сад.

Жена Загоруйко разбудила сонного мужа.

— Ваня, стучат, слышишь?

Загоруйко проснулся и тоже услышал стук.

— Из сада стучат, Ваня… Почему не с крыльца?

Всовывая на ощупь ноги в домашние туфли, майор обронил:

— Пойду гляну…

— Не ходи, Ваня, умоляю. Это могут быть бандиты. Позвони в райотдел.

— Потом позвоню, — решил Загоруйко и, взяв из-под подушки пистолет, зарядил его. Осторожно, как на фронте, передвигался майор по собственной квартире к окну. Став за стеной, он открыл форточку и окликнул неизвестного:

— Кто там?

— Иван Тихонович, открой… Свои…

— Какие “свои”?

— Да я, Кравчук… Открой…

— Боже мой! — сразу освобождаясь от сна, сообразил Загоруйко.

— Открой окно!

…Повинуясь его голосу, майор тихо распахнул окно в освещенный луною сад, и Кравчук проворно забрался через окно в комнату.

— Здорово, друже “провиднык”!

Они поцеловались, похлопав друг друга по спинам.

В дверях появилась жена Загоруйко и с тревогой прошептала:

— Ваня, кто это?

— Порядок, Зоя Васильевна. Но только — тихо. Это я, Кравчук. Соберите, ради бога, мне поесть. Но только света не зажигайте. Где можно зажечь свет, но так, чтобы с улицы и сада не было видно?

— Давай наверх, в кабинет! — предложил Загоруйко.

Очень маленький был этот кабинетик на втором этаже крохотной виллы, в которой жил Загоруйко. Шумел неподалеку быстрый Прут. Единственное окно, как в войну, в ожидании налета вражеских бомбардировщиков, было тщательно занавешено полосатой дорожкой.

Похудевший, небритый, Кравчук с аппетитом, не глядя в тарелку, ел варенец.

— Их допрашивали вместе или отдельно? — спросил Загоруйко.

— В том-то и дело, что порознь. Захватили внезапно и сразу по отдельным бункерам. Никакой возможности выработать единую линию поведения в бандитском плену у них не было. Каждый действовал в одиночку. Прямой и вспыльчивый, не умеющий хитрить Почаевец сразу пошел с ними на ножи.

— Березняк знает, какова судьба Почаевца?

— По-моему, догадывается.

— Место, где они зарыли тело Почаевца, известно?

— Реброруб мне показывал его.

— И кто его вешал, известно?

— Да, у меня записано.

— Я дал знать в Лубны, нашим товарищам, чтобы осторожно подготовили его родных. Бедные старики! Единственный ведь сын у них. Как они перенесут это? Отец с войны инвалидом вернулся. Ногу потерял в боях за Сандомир. И мать больна. Юрий был их большой надеждой.

— Да, жаль парня, — сказал Кравчук.

— Чего же так долго шел? — спросил Загоруйко.

— Эта стерва Хмара маршрут мне дал каторжный! Мимо Татарской пропасти, потом на гору Кукуль…

— На Кукуль?

— А ты думаешь! Я же мог сразу сюда идти, а тут такой сумасшедший крюк. Два дня! Одни пастухи на тех верховинах да овцы. А свернуть — не моги! Вдруг какой-нибудь из пастухов — его пособник? И сообщит, что я нарушил бандитскую дисциплину и изменил маршрут?

— Хитрая бестия!

— Клейма негде ставить! — вычерпывая ложкой остатки варенца, согласился Кравчук.

— Ты не думаешь, что Хмара тебя перепроверяет?

— Чего же я сюда через окно закатился? Конечно, возможно и такое. И потому — ни одна лишняя душа не должна знать, что я был в Яремче.

— Как мы переживали, Коля, когда узнали, что объявился Стреляный! — сказал Загоруйко.

— Дмитро, если верить его словам, убрал его лихо! Хотя, ты знаешь, у меня нет твердой уверенности, что Стреляный перед смертью не поделился еще с кем-нибудь в банде своими подозрениями относительно меня.

— В чем это проявляется?

— Уж больно иной раз загадочен и скрытен Хмара. Какую он мне проверку устроил по Саноку! Недаром три года его школили в монастыре монахи-василиане. Такую подготовку у них прошел иезуитскую — только держись…

— Но, с другой стороны, посылая тебя в Ростов…

— А что он может сделать, если ему закордон приказал послать меня туда для связи? И, видишь, как прав был полковник, когда предупредили нас, что они не станут замыкаться пределами одной Украины. И до Краснодара ходят. И до Читы.

— А не мог ли он послать туда тайком от тебя своего человека, чтобы тебя проверить? — задумчиво спросил майор Загоруйко.

— Возможно, возможно, — протянул Кравчук, постукивая пальцами по клеенке. — И потому прошу, обязательно дай шифровку по маршруту, чтобы наши меня, не дай бог, где не задержали. А то “засветят” неосторожно, и пользы от меня будет потом как от козла молока.

— Скажи, трудно тебе… там… Коля?

— Трудно… и радостно… Понимаешь, радостно оттого, что, находясь там, я могу пользу народу принести.

— Еще бы!

— Сколько я ночей провел бессонных, Иван Тихонович! Лежишь на нарах в этом бункере вонючем, рядом бандиты храпят, а ты все обдумываешь каждый свой шаг, каждое слово. Думаешь, за себя и за них, как бы не обмишуриться. Одно обидно, Ваня, что очень многое из нашей трудной, чертовски трудной и рискованной работы, не будет известно народу. Люди будут вспоминать большие и маленькие сражения последней войны, ее полководцев: генералов и командиров батальонов, а вот нас могут и не вспомнить вовсе, как и тех, с кем воевали мы в темноте в послевоенные годы. Ну что такое, посуди сам, эта бандеровщина? Порождение сил, враждебных нашему делу, маленький, крохотный эпизод в борьбе миллионов, жалкие попытки одиночек-фанатиков задержать движение вперед такой огромной республики, как Украина. Пройдут годы, и никто всерьез не станет говорить об этих “правнуках поганых”, как назвал подобных им отступников поэт. На гребнях грязных послевоенных волн вынырнули они на поверхность и так же бесславно канут в пучину…

— Но ускорить гибель этих “правнуков поганых” мы должны как можно скорее, пусть даже спустя десяток лет наша с тобой работа забудется, — сказал Загоруйко.

— Конечно! — согласился Кравчук, — я это прекрасно понимаю. Ведь не для славы мы работаем и не для премий, а потому, что, чувствуя себя солдатами партии, расчищаем нашу землю, воздух делаем чище над ней. Только безнадежный идиот может забыть о том, какой страшной трагедией было вторжение фашизма, какое душевное смятение внесли гитлеровцы в психологию нестойких людей, которые только формально находились в орбите советского воспитания, а на самом деле вели тусклую жизнь обывателей. Великую очистительную и очень тонкую работу нам надо проводить теперь. Оккупанты оставили кое-где свои корни. Не повырывай их вовремя — могут ожить…

— А что! Вот возьми. Те сволочи, кого ты проверять едешь. Фашистские “консервы” на случай войны.

— Мины замедленного действия…

…С чайным подносом и кипятком поднялась снизу Зоя Васильевна в цветастом халате. Она уже успела причесаться. Поставила чашки на стол.

Кравчук, возвращая Загоруйко прочитанный им протокол допроса Дыра, сказал:

— Ну и варенец у вас замечательный, хозяюшка! Холодный-прехолодный. Сроду, кажется, такого не ел…

— Я вам здесь постелю, Николай Романович, — показала Зоя Васильевна на кушетку.

— Какое там — постелю! — воскликнул Кравчук. — Еще до первых петухов мой след должен простыть. И просьба, Зоечка: меня вы здесь не видели. Могила, понимаете? А то мои пацаны сиротами останутся…

— Ну как вам не стыдно, Николай Романович, разве не понимаю?

— Всякое бывает. А сейчас ложитесь спать, а мы тут с Иван Тихоновичем погутарим…

— …Значит, Дмитро не промах? — спросил Загоруйко.

— Старательный парень. И самое удачное — земляк Хмары. Ему эта лиса доверяет. Села-то их рядом. А вот Березняк пока для меня — чистая загадка. Или трус отъявленный, или в одиночку пробует вести какую-то свою, очень тонкую игру.

— Из чего ты это заключаешь?

— Ну, посуди: в его глазах я — гость из Мюнхена. Но если бы ты знал, какие он мне показания дал! Липа на липе! Ведь он не подозревает, что я своими ногами все побережье от Сухуми до Батуми исходил, когда на границе служил, и помню, что там находится. Для чего ему врать? Вот вопрос. Либо психом стал от страха, либо в доверие бандитов войти хочет. А для чего ему это нужно? Я не знаю, насколько серьезен замысел Хмары отправить Березняка со мною в Мюнхен, но во всяком случае я его поддерживаю. Это сможет сохранить Березняку жизнь, лишь бы он сам только чего не напортил. И, пожалуй, надо рискнуть, как мы с тобой договорились.

— Фотографию у Тони я обязательно возьму, — сказал Загоруйко.

— А теперь давай, Ваня карту, бумагу и чернила, а то скоро светать станет…

В одном из особняков Мюнхена приблизительно в ту же пору собрались представители различных слоев многонациональной эмиграции, которая и поныне обитает в Западной Германии. В тот июльский вечер здесь можно было увидеть бывших вожаков латвийских “айсоргов”, эстонских, литовских и украинских националистов, тех беглецов из Венгрии, кто еще так недавно подвизался в окружении регента Хорти и Салаши. Были приглашены сюда польские деятели из клики Андерса и Сосновского, из “Зеленого интернационала”, возглавляемого бежавшим из Польши вице-премьером Миколайчиком. Среди них были и те, что в преддверии освобождения Польши Советской Армией и Войском Польским бродили там по лесам в шайках ВИН и НСЗ с изображением богородицы на черных рубашках, грабя и уничтожая мирное польское население. Были приглашены сюда и молодчики из “Железной гвардии” румынского фашиста Хориа Сима.

Все они выглядели весьма благообразно, выступая в новой роли “защитников западной демократии”, которую уготовали им те, кто стоял за их спиной, — “серые преосвященства” капиталистического мира. Пришли сюда и вожаки украинских националистов, а среди них и тот коренастый человек, которого его коллеги привыкли называть “Профессор”.

***

Вскоре после этого таинственного заседания Профессора привезли в немецкий порт Киль.

Там его посадили на специальный катер американской разведки с западно-немецкими опознавательными знаками. Ночью катер отошел в море. Несколько дней Профессор, сидящий в удобной каюте катера, и экипаж судна ждали нужной им погоды возле острова Борнхольм. Когда поднялся ветер нужного румба, катер снялся с якоря и взял курс в сторону Калининграда.

Неподалеку от запретной зоны советского побережья моложавый капитан катера с бакенбардами сказал поднявшемуся на палубу Профессору:

— К сожалению, дальше нельзя. Я не люблю разговаривать с советскими пограничниками. Бойз, плиз! — дал он знак матросам из команды.

…Мотор замолк, катер швыряло на волнах, и в наступившей тишине под завывание ветра моряки помогли Профессору надеть лямки небольшого воздушного шара, который, до поры до времени, прижимаемый ногами команды, лежал грудой шелковой прорезиненной материи на палубе.

К нему подвели шланг от баллона. Пока воздушный шар наполнялся газом, моряки закрепили на спине Профессора парашют и рюкзак с лодкой. Капитан катера еще раз повторил Профессору то, что говорил ему в каюте:

— Ветерок отличный! Недаром мы его столько ждали. Через пару часов вы уже будете далеко за пределами пограничного района. Нож я вам дал? Ну, а если ветер переменится, что по прогнозу мало вероятно, — на крайний случай у вас лодка. Вы можете открыть вентиль баллончика, и она, надутая мгновенно, спасет вам жизнь.

— Я вас понимаю! — Сказал Профессор. — Спасибо, мистер Рочестер!

— Только, ради бога, не опускайтесь на Красной площади, — пошутил капитан, прощаясь со своим очередным таинственным пассажиром, покидавшим борт таким необычным путем.

Матросы перерезали стропы, и воздушный шар унес Профессора в темное небо.

Спустя несколько дней этот воздушный пассажир сидел уже в купе мягкого вагона скорого поезда “Москва—Чоп”. Только значительно позже выяснилось, какими путями добирался он до Брянска, чтобы сесть на этот поезд, кто ему помогал после того, как спустился он с неба в глухом сосновом лесу. Но с уверенностью можно сказать: если бы любому из пассажиров, едущих в том же поезде, показали этого скромного, хорошо одетого мужчину и сказали, что совсем недавно он прилетел сюда на воздушном шаре, то такого “информатора” сочли бы фантазером, начитавшимся Жюль-Верна. И только, пожалуй, люди, знающие тонкости тайной борьбы с врагами, могли бы отнестись серьезно к такому сообщению и сделать из него нужные выводы.

Все места в вагоне были заняты молодежью, которая возвращалась из Москвы: смуглыми пуэрториканцами, светловолосыми датчанами, молчаливыми англичанами.

Профессор прошел мимо раскрытых купе по коридору покачивающегося поезда в ресторан и сел у окна. Перед ним уже мелькали поля Украины, “освобождать” которую он прибыл сюда из далекого Мюнхена.

Профессор медленными глотками пил холодное пиво и, не обращая внимания на веселье, бушевавшее в ресторане, думал о том, как-то его встретит нынешний Львов, который покинул он еще в те дни, когда эсэсовцы из дивизии “Галичина”, погибая тысячами, пытались задержать продвижение Советской Армии к Сану и Висле.

Кравчук проверяет качество “консервов”

Хозяин маленькой квартирки в новом доме на окраине Ростова-на-Дону, видимо, уже готовился ко сну. Когда ему позвонили, он открыл дверь голый до пояса с полотенцем в руках.

— Простите, здесь живет инженер Иван Фарнега? — разглядывая его, спросил Кравчук.

Человек с полотенцем сказал:

— Фарнега — это я…

— У вас есть родственники в Станиславе?

— Кого именно вы имеете в виду? — чуть слышно выдавил обусловленный отзыв хозяин.

— Добрый вечер, друже Буйный, — протягивая ему руку и показывая половину открытки с видом Святоюрского собора, тихо сказал Кравчук. — Где мы можем поговорить?

— Может… может… где-нибудь на улице? Дети спят, — прошептал Фарнега.

— Охотно. Я подожду вас на лестнице, — сказал Кравчук.

Кое-как натягивал рубашку тот, кого назвали Фарнегой. Руки его дрожали. Видно, большую тревогу принес в дом своим появлением неожиданный гость.

С тоской в глазах подошел Фарнега к широкой детской кроватке, где, разметавшись в блаженном полусне, лежат рядом два розовощеких бутуза. Посмотрел он на них, прикрыл простыней. На тахте спит жена инженера. Спросила спросонья:

— Кто-то был, Ванечка?

— Пустяки, Зинуша, — как-то невпопад ответил ей, повязывая дрожащими руками галстук, Фарнега. — Один инженер из Львова. Просит устроить его в гостиницу. Я скоро приду, а ты спи.

Он нежно поцеловал сонную жену, а она, потягиваясь, обронила:

— Смешной. Почему ты не оставил его у нас?

— Я предлагал — не хочет стеснять. Спи…

Слышалась музыка духового оркестра, гуляли по темным аллеям влюбленные пары, шумело народное гулянье в центре парка, а в одной из самых затемненных аллей уже сидели Фарнега и Кравчук. Видно, немало переговорили они друг с другом, и Фарнега, поверив в то, что Кравчук действительно послан националистами, оглядываясь на кусты, тихо сказал:

— Я же вам правду говорю: кто знал, что вы придете именно сегодня? Сколько лет не было никакой связи! Я думал, что вы про меня забыли совсем. Ну, а тот блокнот с шифрованными записями мне оставлять было опасно. Неровен час — обыск и полная всыпа. Или жена еще найдет. А она у меня русская, ничего не подозревает, и ей я не открылся.

— Правильно сделали, друже Буйный, — похвалил его Кравчук. — Даже самому близкому человеку нельзя доверять тайны нашей организации… Ну, где вы храните тот блокнот?

— У себя, на заводе. Есть у меня в цеховой конторке тайничок особый. Никакая холера туда не проникнет. Если хотите — я завтра…

— А сегодня? — заглядывая в глаза Фарнеге, спросил Кравчук.

— Сегодня никак нельзя. Конторка закрыта. Приду я брать ключи — сразу подозрение.

— Завтра я никак не смогу, — медленно сказал Кравчук. — Давайте тогда встретимся послезавтра, в шесть вечера на той вон скамеечке…

И он показал на скамеечку, где сидела теперь какая-то влюбленная пара…

…Всякие посетители бывали в приемной управления государственной безопасности в Ростове, но такой, как Фарнега, появился здесь впервые.

Совсем поникший, со следами большого внутреннего волнения на лице, сидел он перед полковником Туровцевым, рассказывая:

— Я признался вам во всем. Кусок жизни прожил под чужим именем. Но не сделал за это время ничего плохого. Берите. Этот мне не нужен. — И он положил на стол потрепанный паспорт.

Полковник небрежно полистал паспорт и отложил его в сторону, как давно прочитанную, хорошо знакомую книгу.

— А сейчас что мне… делать, Юрий Петрович? — осторожно спросил Фарнега. — Подождать там, пока меня заберут, — он показал на дверь, — или вы сюда вызовете?

— Зачем ждать? Когда у вас смена?

— Через два часа.

— Идите… работайте… товарищ… Гуменюк.

***

…Продолжая свой путь по маршруту, заданному Хмарой, не отклоняясь от него ни на шаг, Кравчук в это время уже шагал по улице Кришьяна Барона в латвийской столице. Он впервые был в Риге и теперь с интересом вглядывался в большие дома этой центральной улицы”

У дома 109 Кравчук задержался и, еще раз проверив адрес, прошел под аркой в подворотню. Квартиру восемь он нашел без труда. Обитая коленкором массивная дверь ее скрывала еще одну тайну.

Как было обусловлено, Кравчук позвонил четыре раза.

Долго не открывали, наконец раздался за дверью легкий шум, и Кравчук понял, что кто-то изнутри пристально разглядывает его в глазок. Потом звякнула цепочка, дверь тихо открылась, и Кравчук увидел высокую седую женщину, всю в черном.

— Я из Дзербене, — сказал Кравчук, снимая шляпу и кланяясь старухе. — Мне надо повидать Яниса Карловича.

Старуха пропустила Кравчука в переднюю, пропахшую нафталином и залежалой одеждой, захлопнула дверь и, вглядываясь в лицо Кравчука, спросила тихо, с латышским акцентом:

— Простите, а вы кто?

— Я двоюродный брат артистки Херты Саковской. Мы…

— Вы рижанин?

— Да, но я был в ссылке и сегодня вернулся!

— Значит, вы еще ничего не знаете?

— Янис уехал?

— Янис убит в октябре на этой же улице неизвестными лицами. — С этими словами старуха отвернулась и поднесла к глазам платок.

— Боже, какое горе!.. Простите, я не знал… Мы были так дружны.

— Я его мать. Может, вам нужно чем помочь?

— Пока, спасибо, не надо… А где похоронен Янис? Я положу цветы на его могилу…

— Пройдите, будьте любезны, в комнату, я напишу вам номер кладбищенской аллеи и начерчу место памятника, — предложила старуха…

И уже через час Кравчук, отыскав среди многочисленных прекрасных памятников удивительного рижского кладбища очень скромную могилу Яниса Карловича Ланиса, 1913 года рождения, сфотографировал ее. Теперь оставалось выяснить, что же стало причиной смерти этого опасного человека?

Каша по рецепту Кравчука

…И была еще одна ночь в особняке Загоруйко. Все окна снова занавесили. Теперь уже не только хозяин, Загоруйко, но и Прудько и Паначевный слушали внимательно прибывшего из далекой поездки Кравчука в маленькой столовой.

— Итак, порешили, — сказал Прудько, — сигнал — зеленая ракета. А случится что-либо непредвиденное — даете знать через “мертвый пункт”. Лейтенант будет наведываться туда ежедневно с наступлением сумерек. Только очень прошу вас, Николай Романович… Минимум жертв!

— Кому же умирать хочется? — сказал Кравчук и, обращаясь к хозяину квартиры, спросил: — Ваня, а карточка?

— Вот она! — И, достав из бумажника завернутую в конверт фотографию, Загоруйко подал ее Кравчуку.

Подполковник посмотрел на оборотную сторону карточки и сказал:

— Надеюсь, он не забыл еще ее почерк?

Тем временем Паначевный начал собирать со стола папки с оперативными, разработками, укладывая все это в портфель.

— Я сейчас говорил с латышскими товарищами, Николай Романович, — сообщил Прудько. — Вы себе представить не можете, как благодарили они нас за эту весть, кто такой Янис. Ведь родные его, чтобы замести следы его прошлого, распустили тогда слух, что это уголовное убийство. Теперь же ясно, что его убрали бывшие сообщники, либо…

— …Близкие тех, кого этот палач убивал в годы оккупации? — сказал Загоруйко.

— Возможно и такое, — согласился Прудько. — А может, зная об убийстве Яниса, те, за кордоном, по чьему приказу его убрали, нарочно дали этот адрес, чтобы проверить Дыра?

— Конечно, — сказал Кравчук.

— Теперь латышские чекисты раскопают и эту тайну, — продолжал Прудько не без удовольствия. — У них отличные традиции. Ведь в первые годы революции совсем еще молоденький чекист бывший офицер Эдуард Берзин сумел провести и обмануть таких китов английского шпионажа, как Локкарт и Рейли! Доверенное лицо самого Уинстона Черчилля, Сиднея Джордж Рейли, самая загадочная личность в тогдашней Европе — мистер С, I — Эсти, сэр Рейз, мосье Константин, господин Массино, товарищ Релинский — этот Рейли, король шпионажа, хвастался тогда своим коллегам, что он купил Берзина, что за золото купит полмира и продаст. А Эдуард Берзин, верный Ленину латыш, взял и положил полученные им от английских разведчиков миллион двести тысяч золотых рублей на особый, только немногим известный счет в Наркомфине РСФСР!

— Это здорово! А я не знал ничего об этом! — сказал Загоруйко.

— Ну, как же! — с увлечением рассказывал Прудько. — Вся мировая печать писала тогда о позорнейшем провале Интеллиджен Сервис. А в стокгольмских и берлинских газетах сообщали о клятве Локкарта. Он грозился тогда пустить в ход все связи и средства, чтобы отомстить Берзину и Петерсу и заодно и всем латышским стрелкам за то, что они так подвели английских дипломатов.

— Но почему же нет книг об этом? — спросил Паначевный.

Полковник покосился на него и сказал двусмысленно:

— Быть может, придет время, когда раскроются тайны этой и других английских провокаций против наших людей. Пока же что мертвый резидент Янис поможет нам найти живых.

— Вы думаете — их много, полковник? — спросил Загоруйко.

…Паначевный, самый молодой из чекистов, слушал полковника, и снова в более глубоком значении открывался перед ним смысл полной романтики и разума чекистской работы. И как хотелось бы ему знать столько же, как этот умудренный жизненным опытом седой полковник.

Полковник встал и, положив руку на плечо Кравчуку, похвалил его:

— Ты хорошо придумал это, Николай Романович, чтобы на время там, в Ростове, пока мы здесь не провернем все, изолировали Фарнегу.

— А что? Чем черт не шутит, — отозвался Кравчук. — Вдруг у Хмары там есть второй агент с зачепной хатой, и ему станет известно, что Фарнега жив и здоров? Все валится тогда.

— Мне сегодня Юрий Петрович звонил оттуда и смеялся. Говорит: когда Фарнега узнал, что его только просят исчезнуть для всех окружающих, он заплакал. Как-никак, это очень легкое наказание за такое нарушение паспортного режима: отдохнуть две недели у Черного моря, — сказал Прудько.

— Жена тоже не знает? — спросил Кравчук.

— Ей позвонили с завода и сказали, что муж срочно улетел на Урал. А тем временем Фарнега с сотрудником управления взял курс на Сухуми, — пояснил полковник. — Ну, будем собираться…

Загоруйко возмутился и преградил ему доступ к двери.

— Зачем собираться? Вы уж извините, но хозяин здесь я. Нам надо малость поужинать… Зоечка!

Из кухни появилась, видимо, предупрежденная заранее Зоя Васильевна. Она сразу принялась накрывать освобожденный от бумаг стол чистой скатертью.

— Да какие ужины в такую пору? — развел руками Прудько.

— Какое имеет значение “такая пора”? — возразил Загоруйко. — Вы же сами не раз повторяли: для чекистов не существует ни дня, ни ночи. Посидим немного, а потом Николай Романович продолжит свой маршрут…

— Ваня, а “семечки”? — спросил Кравчук.

— Как же. Все здесь!

И Загоруйко, вынув из шкафа металлический ящик с патронами, подал его Кравчуку.

— Все немецкие?

— Наших нет. И три обоймы к “вальтеру” третий номер, — сказал Загоруйко.

— Зоя Васильевна, — обратился Кравчук к хозяйке, — нет ли у вас кипяточку?

— Вам что? Побриться? — спросила хозяйка.

— Да нет, для другого. Этак кастрюлю, да побольше.

— Кастрюля есть. Я нагрела, чтобы посуду помыть.

— Поставьте еще, а эту дайте мне.

— Зачем вам столько кипятку?

— Я кашу хочу сварить.

— Но я же приготовила кашу. Будет гусь с гречневой кашей.

— А я хочу по своему рецепту сварить, — сказал настойчиво Кравчук. — Ну, дайте, будьте любезны, вашу кастрюлю.

Зоя Васильевна посмотрела на него, но, видя, что муж делает ей утвердительные знаки, вынесла из кухни кастрюлю, наполненную кипятком. Она поставила ее на столик в стороне и дрогнувшим голосом, как человек, чей престиж в доме подорван, сказала:

— Вот вам, пожалуйста…

Кравчук перенес на столик металлическую коробку и принялся как ни в чем не бывало ссыпать оттуда в горячую, пышущую паром воду патроны от немецкого автомата.

— Да вы что, с ума сошли? — ужаснулась Зоя Васильевна.

— Спокойненько, хозяюшка, без возражений! Поварам не надо мешать!

…Почти доверху засыпана большая кастрюля патронами, и самые верхние из них просвечивают сквозь горячую воду.

Смеялись от всей души над изумленной и перепуганной Зоей Васильевной гости и хозяин. А Кравчук с невозмутимым видом потряс кастрюлей так, что кипяток покрыл все патроны, и, поднимая ее, сказал:

— Сейчас, хозяюшка, разрешите мне отвоевать часть вашей плиты.

— Да вы что, варить это собираетесь? — простонала Зоя Васильевна.

— Именно, — согласился Кравчук, — бывают же “гурьевские”, “смоленские” и другие каши, а почему не может быть каши по рецепту Кравчука?

— Боже мой, — простонала хозяйка, — чего только не придумают эти чекисты! Бешеная профессия! Ни днем, ни ночью покоя нет, и не знаешь, что тебя ждет завтра. Уж лучше бы я вышла замуж за бухгалтера.

…Покатывались со смеху гости, а Кравчук, пройдя на кухню, поставил там кастрюльку на огонь. Зоя Васильевна хотела забежать туда, но боялась и, прячась за простенок, закричала:

— Да вы дом взорвете!

— Спокойненько, хозяюшка, — урезонивал ее Кравчук, — я знаю, что делаю. Мне ведь тоже жизнь дорога…

…Стол был накрыт. Длинногорлые бутылки с закарпатским вином окружили блюдо с жареным гусем. Мужчины непринужденно беседовали, подливая себе в стаканы легкое золотистое вино и отпивая его маленькими глотками. Одна лишь бедная Зоя Васильевна то и дело с тревогой поглядывала в сторону кухни, где варилось дьявольское блюдо, совершенно непонятно для чего придуманное Кравчуком. Каждую минуту хозяйка ожидала взрыва, и нервы ее были напряжены до предела. И взбрело в голову этому симпатичному подполковнику из Киева так подшутить над ней!

— Многое теперь зависит от Березняка, — сказал задумчиво Кравчук.

— Я тоже проверил те показания, которые он дал бандитам, — сказал Загоруйко, — чистейшая липа.

— Но ведь “липуя” так, он ставит себя под удар, — заметил Прудько.

Кравчук тем временем поставил дуршлаг с патронами на подоконник и взглядом попросил Загоруйко подойти к нему.

— Ваня! Если со мной что-либо случится, — сказал он тихо, — передай это письмо моим!

Загоруйко, принимая конверт, понимающе кивнул головой. Они возвратились к столу. Кравчук разлил всем вино и сказал:

— Ну, давайте, за следующую встречу в Черном лесу!..

…Занимался рассвет в Карпатах. Маленький паровозик “кукушка” тащил в горы, к перевалу, словно игрушечный, поезд с платформами для леса. Сидели на них, посасывая люльки, молчаливые лесорубы из Яремче, Надвирной, Ямного, Ворохты. Среди них затерялся и Кравчук-Дыр, который возвращался из своего дальнего путешествия.

На одной из платформ разместилась группа молодежи. Курносый молодой лесоруб в зеленой тирольской шляпе, украшенной перышками фазана, наигрывал на флояре мелодию популярной “Гуцулки Ксени”.

Пели лесорубы. Тревожно гудела временами на подъемах маленькая чумазая “кукушка”.

А Кравчук, прислушиваясь к мелодии этой рожденной где-то здесь, в Прикарпатье, песни, думал о том, как много предстоит ему еще сделать, пока снова он сможет одеть военную форму и вернуться к семье.

… Он добрался к бункеру Хмары только к вечеру, усталый, голодный и, не дожидаясь ужина, оставшись наедине с вожаком, долго рассказывал ему о своем путешествии в Ригу, возмущаясь тем, что его совершенно напрасно, как бы желая подшутить, посылали к мертвому человеку.

— Но кто мог знать? — протянул Хмара. — Быть может, как и с нами, у того Мюнхена связь с латышами оборвалась надолго? А за это время и подохнуть немудрено! Потому вас и послали в Латвию, чтобы кадры проверить…

— Ну, а Буйный-Фарнега больше не пикнет! — сказал Кравчук и положил на стол его потрепанный паспорт, тот, что побывал в руках у полковника Туровцева, и черный пистолет “вальтер”. Сперва Хмара взял паспорт, потом глянул небрежно, но очень пытливо па номер пистолета и, пододвигая его к себе, спросил:

— Предал?

— То для нас человек конченый, — сказал Кравчук, подсаживаясь к столу.

***

Обнаженный до пояса, Березняк шел полянкой к ручейку, чтобы помыться. Кравчук догнал его и, трогая геолога за локоть, тихо спросил:

— Ну, так как, друже Щука, обстояло дело с теми подводными лодками под Зеленым мысом?

Остановился как вкопанный Березняк, побелел. Первая мысль, которая возникла у него в голове, — не его ли, Березняка, показания, данные в свое время бандитам, послал проверять в глубь страны Хмара?

— Когда-то было, — протянул Березняк небрежно, — может, эти лодки сейчас куда-нибудь переместились?

— Спокойно! — шепнул Кравчук и передал Березняку фотографию.

Геолог осторожно взял ее в руки, перевернул и прочел:

“Этому товарищу, Генка, можешь доверять, как мне. Целую тебя крепко. Привет от мамы. Твоя Тоня”.

— Так вы?.. Боже! — не в силах скрыть свою радость, Проронил Березняк.

— Тихо! — бросил Кравчук. — Там поговорим! — И он показал на шумящий ручеек.

…Наклонились оба над быстрой водой, ополаскивают ею лица, и шум ручейка заглушает быстрый шепот Березняка.

— …А когда я это узнал, мне понятно стало, что и присягу надо принять, и в доверие войти любыми способами. Стоило это делать! Все, что я узнал здесь, — для вас важнее…

— Хмара вам доверяет, как думаете?

— По-моему, да, — шепчет Березняк. — Раньше он давал мне чистить оружие без патронов, а сейчас оставляет заряженные и свой “вальтер” и автомат. Только Смока я сильно побаиваюсь. Тот никому не верит. Даже оружие чистит сам…

За всю его жизнь не было более приятного и радостного, освобождающего от сомнений и терзаний разговора, чем тот, который вел Березняк над быстрым поточком полушепотом с Кравчуком. Чтобы не привлекать внимания бандитов, он то и дело ополаскивал грудь и руки холодной горной водой, запоминая каждое слово, которое в устах Кравчука звучало теперь как военный приказ.

Многое теперь зависело от того, удастся ли ему постепенно заменить все патроны в бандитских автоматах и пистолетах теми вареными, которые принес и закопал неподалеку от бандитского лагеря в известном им вдвоем тайнике Кравчук.

Ночь в Сонном урочище

На оперативном совещании у полковника Прудько лежал теперь на столе план тайника Хмары, скопированный Березняком. Это была большая удача! Сколько неразгаданных еще тайн хранилось за этим простым и очерченным листком бумаги! Сколько человеческих жизней можно было спасти и сколько врагов обезвредить, прежде чем они навредят людям, желающим жить мирно.

— Мы получили этот план сегодня вечером через “контактный пункт” возле Пасечной от наших товарищей, которые находятся сейчас в банде Хмары, — объявил Прудько. — В записке Кравчука сообщается, что в любую минуту Хмара может либо перепрятать все то, что хранится у него в тайнике, либо вообще уничтожить эти документы. Ну, а допустим такое: в перестрелке с нами Хмара гибнет. Новый тайник остается нераскрытым либо известным только кому-нибудь из его доверенных лиц. Тогда мы снова долго не будем знать о корнях, которые оставили бандиты на нашей земле, об их резидентуре, их запасной сетке. Каков же вывод, я вас спрашиваю?

— Разрешите, товарищ полковник? — поднялся Загоруйко. — Мне кажется, тайник надо брать немедленно.

— Брать или… узнать все, что скрывается в тайне до захвата Хмары, узнать и оставить как бы нетронутым, чтобы их не всполошить до поры до времени? — поправляет майора Прудько.

— Я думаю, надо… сперва узнать, но очень осторожно…

— Вот так-то вернее, — согласился полковник, — а об этом мы потолкуем уже отдельно. — И, обращаясь к присутствующим на совещании, попросил: — Не расходитесь, товарищи. Повремените…

Уже продолжительное время, оставшись наедине в зале, где проходило совещание, беседовали Загоруйко и полковник. Прудько по-отечески обнял Загоруйко и сказал:

— Смотрите, дело добровольное, и я вас не принуждаю. Я думал было послать туда Паначевного — он холостяк, а у вас семья…

— У Кравчука тоже семья, дети, — заметил майор, — но он сейчас подвергается большой опасности. А я когда-то сапером был.

— Это верно, — согласился полковник. — Но помните: этот план, добытый Березняком, только ориентир, доверять ему полностью нельзя.

…Глухие раскаты грома сотрясали Черный лес на близких подступах к Сонному урочищу, а быстрые молнии то и дело вырывали из темноты мокрые стволы колеблемых ветром высоких буков, потоки сильного косого дождя и далекую скалу, где был скрыт тайник Хмары.

Долго ползали по мокрой земле Загоруйко и его солдаты из оперативной группы.

Они задержались у столба с выжженным номером “152”, сделанным лесным обходчиком, и Загоруйко, сверив под плащ-палаткой при свете фонарика это место с указаниями на плане, тушит фонарик и шепчет солдатам:

— Я ползу дальше, а вы сторожите здесь. Если охранники пойдут проверять тайник, — хватайте их тихо. Без выстрелов. И полная тишина!

Он ползет дальше. Очень осторожны движения Загоруйко. Пальцы его легко ощупывают каждое препятствие на пути, каждый прутик

В колыбе неподалеку от Сонного урочища был расположен пункт охраны тайника Хмары, в котором обычно денно и нощно дежурили бандиты. Вот и сейчас, несмотря на грозу, бушующую над Карпатами, и гулкие раскаты грома, там лежали на мокрой соломе, укрывшись с головой плащ-палаткой, Орест и Джура. Ручейки воды, просачиваясь сквозь щели и ветки, стекали внутрь. Джура зажег под палаткой фонарик, глянул на часы и сказал:

— Уже половина первого. Надо проверить.

Удар грома заглушил его слова.

— Куда ж ты пойдешь в такую грозу? — пробурчал сонный Орест.

— Надо пойти, — сказал Джура, вытягивая из-под брезента автомат…

Долго полз к скале майор. При свете молнии становилось на миг видно его суровое, мокрое, напряженное лицо, а потом только по легкому шороху можно было узнать его путь по Черному лесу.

Держа в руках автомат и набросив плащ-палатку, вышел из колыбы Джура, и струи дождя сразу ополоснули его небритое лицо. Он шагнул было в темноту дождливой ночи, то и дело перемежаемую вспышками далеких и близких молний, но потом, видимо, заскучав по относительному уюту колыбы, вернулся обратно.

— Ну що, порядок? — спросил Орест.

— Какая холера туда полезет в такую пору? — бросил Джура, укладываясь на солому.

Тем временем, обнаружив тайник, Загоруйко осторожно шарил в промокших листьях под скалой. Он разъединил проволочки, ведущие к минам, и наконец вытянул похожий на термос бидон.

Зигзаги молний, пробегая по обланому небу, освещали его обратный путь.

…То, что хранилось в этом заржавленном бидоне, можно было посмотреть только в старой, давно покинутой сторожке лесника. Солдаты оперативной группы занавесили ее окошечко плащ-палаткой. Вокруг сторожки выставили часовых на тот случай, если Хмара обнаружит столь неприятное соседство. При свете свечей техники из Станислава, знакомые с искусством быстрой пересъемки документов, раскладывали их по очереди на столе и, нацеливая на них объективы фотоаппаратов, то и дело щелкали “блицами”. По мере того, как документы переснимались, Загоруйко в обратном порядке засовывал их в заржавленный бидон, стараясь соблюдать малейшую осторожность, чтобы Хмара не заметил “вторжения” посторонних в бидон. Если техники медлили и у них не ладилось, Загоруйко быстро пробегал взглядом документы.

И даже при беглом ознакомлении с ними он понял, что далеко не все свои тайны, особенно по сетке “Олегов”, доверил Хмара Кравчуку. Во Львове, в Станиславе, в Драгобыче понатыкал он своих замаскированных агентов, живущих на легальном положении, проникающих в советские организации, учреждения, учебные заведения. Они льстили доверчивым руководителям, прикидываясь активистами, подкупали и спаивали нестойких простофиль и вели исподтишка атаку на язык народа, которым писал Ленин, и не подозревали того, что в эту грозовую ночь станет известно чекистам их подлинное лицо.

И как ни тяжело ему было совершать обратный путь к Сонному урочищу по грязи, по мокрой траве, чтобы положить бидон в сохранности на старое место, Загоруйко понимал, что одна такая ночь, как бы ни была она опасна и трудна, стоит многих месяцев, а то и лет напряженной, кропотливой чекистской работы.

Соединяя снова проволочки, ведущие к минам, промокший до костей, усталый Загоруйко представлял себе, сколько теперь операций можно будет провести не вслепую, на ощупь, а наверняка, оберегая жизнь и счастье миллионов людей от фашистских последышей, которые таились еще где-то в израненной войной советской земле.

Майор засыпал бидон землей и мокрыми листьями. Гроза утихла, и сквозь просветы в тучах кое-где проглядывал нежный серп молодого месяца, называемый на Украине “молодыком”.

Приближался праздник оружия…

Хмара и Кравчук вылезли из бункера на полянку Черного леса. Вечерело. Горел небольшой костер на краю полянки, где стоял Мономах. Возле него расположился со своей рацией вернувшийся с очередной передачи Кучма. Он проверял передатчик.

Край леса на юго-востоке постепенно пламенел, зарево далекого пожара возникало все сильнее над Карпатами. Хмара увидел зарево и с нескрываемым злорадством сказал:

— Еще одного колхоза нет у большевиков. Поджег его Смок. Значит, он с хлопцами уже за Монастырчанами.

— А с эшелоном как? После праздника? — спросил Кравчук. — Ведь когда они вернутся — им отдыхать надо…

— А мы для чего? Что — слабосильные? — сказал Хмара, ухмыляясь. — Пустим сами его под откос, а хлопцы тем временем самогон принесут. Вот и сгуляем праздник на славу!

— Далеко туда идти? — спросил, подходя с передатчиком на плече, Кучма.

— Не очень, — бросил Хмара, — на сто сорок восьмом километре, за туннелем. Есть там одно удобное место, где лес подступает под самое полотно. — И закурил цигарку.

— А не взять ли нам с собой того новичка, Щуку? — предложил Кучма. — Проверить его на горячем? А то все пишет и пишет. Нам вояки нужны, а не писарчуки.

— Подумаем, — уклончиво ответил Хмара.

Не подозревал Хмара, что в эту минуту под землей, в нескольких шагах от него, тот, кого предлагал взять с собой на операцию курьер Кучма, геолог, он же Щука, занимался странным, ему одному понятным делом.

Оставив на столе, освещенном карбидной лампой, свои мнимые донесения о виденном в экспедициях, Березняк поглядывал на отверстие люка, снимал один за другим диски с автоматов, вылущивал из них боевые патроны, заменял вареными и записывал номера автоматов. Не первый уже день он в любую удобную минуту занимался этим рискованным делом и закапывал потом боевые патроны поодаль, у поточка.

***

Близкое зарево в Карпатах увидели оперативники, посланные под командой Паначевного на перехват бандитов после получения сигнала по радио от Кучмы.

Два пожилых колхозника, которым удалось убежать во время налета Смока на колхоз, тяжело дыша, шли рядом с чекистами, чувствуя себя спокойнее под их защитой.

— Я уже встречался с ними, в сорок четвертом, — говорил Паначевному колхозник в замасленном кептаре. — Когда прогнали немцев, мы первые тут колхоз организовали, а меня охранником назначили. Иду после работы домой — перехватывают меня бандиты. “Давай, — говорят, — машину!” “Яку тебе машину, — говорю, — я простой охранник. Есть председатель колхоза, есть сельсовет — у них спрашивайте”. Тогда они забрали меня с собою в село, посадили в сельсовете, а сами созвали митинг и призывали население выступать против Советской власти. Потом взяли машину, поставили рядом с ней молотилку, облили все бензином и подожгли. “Что вы делаете! — крикнул я им через окно. — То ж людское добро!” Забежали бандеры в сельсовет, повалили меня на лавку и били меня так, что мясо от костей отстало. Три месяца больной лежал!

— Когда все это кончится? Пятеро детей у меня! А что они есть зимой будут? — сказал другой колхозник.

— Стрелять на месте гадов! — взволнованно заметил колхозник в кептаре.

— А ты стрелять умеешь? — спросил Паначевный.

— Отчего ж, — сказал колхозник. — Когда Ковпак к нам в Карпаты зашел, помогали ему немцев бить.

— Дорогу на Манявский скит знаете? — спросил Паначевный.

— Есть тут стежечка через горы, — сказал пожилой колхозник, — самый короткий путь к тому святому месту.

— Пошли тогда с нами, друзья! — предложил Паначевный.

Бредут горной тропинкой бандиты во главе со Смоком.

Остановились. Смок, как бы желая подбодрить своих сообщников, сказал:

— Веселее, хлопцы! Если Станичный не подведет и доставит сюда все, что заказал ему Хмара для праздника оружия, то будут не только сало и сигареты, но и самогон…

— Самогон… — усомнился Джура. — Где он его возьмет?

— Должен быть! — сказал Смок. — Если не будет, я первый ему шею скручу.

— Конечно, будет! — согласился идущий доселе молча бандит. — Я сам слышал, как, отправляя Стреляного в Волочийск, Хмара сказал ему: “А будешь возвращаться, то заскочи по дороге к Станичному и предупреди его, чтобы он обязательно, к празднику оружия продукты в Маняву доставил и самогона два бочонка”.

— Ну, тогда выпьем! — причмокнул Джура, и, перевесив автомат на другое плечо, зашагал быстрее.

Неподалеку от Богородчан

В прекрасном уголке Богородчанской верховины, около проселочного шляха, ведущего из Солотвина в Богородчаны, на горе Вознесенка, что возвышается над речушкой Манявка, и поныне сохранились руины Манявского скита.

В послевоенное время подземные ходы Манявского скита, которыми некогда спускались монахи к поточку Скитец, остатки подземных келий и подвалов были использованы бандеровцами для своих складов, бункеров и попросту для мест встреч.

…Медленно, озираясь по сторонам, пробирались в одно из таких подземелий бандиты Смока.

Бандиты задержались около кучи строительного мусора.

— Здесь, — показал Смок и, вытащив из темноты лопату, протянул ее Джуре.

Тот взялся за работу. Под мусором обнаружилась заплесневевшая крышка люка.

— Открывай-ка, не бойся! — крикнул Смок.

Джура поднял крышку люка и, пустив туда, в темноту, лучик фонарика, сказал:

— Что-то есть, и бочку ясно вижу.

Он присел, чтобы спрыгнуть вниз, но в это самое время на бандитов, заглядывающих в подвал, набросились солдаты и начали вязать их. Но отпрыгнувший в сторону Смок открыл огонь из автомата и наповал убил молодого солдата, ранил в руку Паначевного. Потайным ходом Смок прорывался в сторону Скитеца. Помчался туда за ним один из колхозников, но, спрыгнув в ручеек, Смок оттуда, снизу, дал очередь. Пуля сбила шляпу с колхозника. Он отпрыгнул в сторону.

Поодаль от руин Манявского скита, под валом, на котором выросли одинокие, печальные пихты, лежали хмурые связанные бандиты. В стороне было свалено их оружие. Прикрытый березовыми ветками лежал на полянке убитый солдат. Его товарищи охраняли бандитов. А еще дальше, под тенью старой липы, морщась от боли, прижимая к груди забинтованную руку, лейтенант Паначевный диктовал радисту, присевшему у рации:

— Пиши. Операция закончена. Бандиты Хмары, посланные в Манявский скит, за исключением Смока, захвачены живьем. Смок, отстреливаясь, ушел в сторону Богородчан. Наши потери: убит рядовой Кинаш, я легко ранен. Жду ваших распоряжений. Все.

Паначевный, кусая от боли губы, лег на траву.

Дежурный принес эту шифровку полковнику Прудько. У полковника сидел Загоруйко.

— Весточка от Паначевного! — говорит дежурный:

Прудько пробежал глазами шифровку и вздохнул.

— Скорее санитарный вертолет туда… Бедный Кинаш! И года не прослужил… Ну, теперь этот Смок нам беды наделает.

Не спится Кравчуку

В ночь накануне операции, которая должна была решить судьбу банды Хмары, Кравчук долго не мог заснуть. Он снова и снова проверял каждый свой сделанный шаг, мысленно контролировал любое слово, сказанное Хмарой. Не попытается ли он выскользнуть из подготовленной ему западни? Не все, что думал и делал скрытный, очень осторожный бандитский вожак, с детства воспитанный украинскими иезуитами-униатами, было понятно Кравчуку. Почему он не приютил его, заграничного курьера Дыра, в своем командирском бункере? О чем шепчутся они там часами под землей с Реброрубом и Смоком, не приглашая туда Кравчука?

Жизнь Кравчука, подростка-рабочего, воспитанного Советской властью, была с самого начала честной и открытой. Школа фабрично-заводского ученичества и работа потом на Первомайском машиностроительном заводе в Бердянске, потом пограничные войска. Всегда он был честным и откровенным парнем. Его бросали с одной границы на другую. Три года провел он на западной границе в селении Исаковцы, где сходился стык тогдашней польской и румынской границ. Ему приходилось присутствовать на первых допросах задержанных нарушителей границы, и вот тогда-то, еще до войны, Кравчук стал изучать зарубежные центры украинских националистов, повадки их агентуры, их демагогические, шумные лозунги, бессмысленные по своей сути, ибо что могли противопоставить эти жалкие отщепенцы воле всего народа?

…Когда в 1938 году Кравчука мобилизовали в органы государственной безопасности, он делал все, чтобы остаться в пограничных войсках: настаивал, упрашивал, пробовал даже заболеть. Работа на границе ему казалась честной, благородной, полной отваги и солдатского риска. Потому-то с гордостью он носил все эти годы свою зеленую фуражку. Он встречал врагов лицом к лицу, видел их оружие, антисоветскую литературу и понимал: тут ошибок при определении опасности того или иного задержанного быть не могло. Раз ты уже решился перейти границу, да еще с оружием в руках, то этим самым подписал себе приговор. Там же, в тылу страны, происходили вещи странные и непонятные. Эти и другие размышления, живая тревожная жизнь на границе мешали Кравчуку с легким сердцем переменить цвет петлиц и переехать в Киев. Но дисциплина была дисциплиной. Немного спокойнее стало, когда ему поручили изучать тактику и состояние зарубежных националистических центров. Жил он в Киеве на бульваре Шевченко, а мысленно все время находился то в Варшаве, то в Праге, то в Берлине, то во Львове и в других городах, где свили себе гнезда националисты. Он знал их вожаков по именам и фамилиям, знал их повадки и привычки, их псевдонимы, наблюдал за их переездами и постоянно меняющимися контактами с представителями иностранных разведок.

И как все эти знания многих, тщательно скрываемых тайн украинского национализма, помогли Кравчуку, когда сразу же после освобождения Западной Украины его в составе особой министерской группы бросили в Черный лес на разгром оставленной там гитлеровцами “пятой колонны”!

Конечно, по сравнению с теми вожаками, которые тогда орудовали в Черном лесу, оставленный здесь “на развод” Хмара был менее опасен. Тот же Кравчук вместе с Березняком и Кучмой могли бы его запросто физически ликвидировать, но было ясно: мертвый Хмара будет куда опаснее живого, потому что тайны, унесенные им в могилу, придется распутывать еще годами.

Хмару надо было брать живым, и только живым!..

С этой мыслью, не выспавшись как следует, Кравчук поднялся рано утром на полянку. В лесу еще было прохладно. Боевики Хмары, стоя на широко раздвинутых ногах, занимались физзарядкой. Другие, сбросив рубахи, мылись у поточка.

Кучма подошел к Кравчуку и тихо шепнул:

— Ночью ходил на бродкасты. Все передано!

Кравчук кивнул головой…

Вблизи туннеля

Многое видел полковник Прудько за эти первые послевоенные годы в разных областях Западной Украины, где свирепствовали оставленные здесь гитлеровцами бандеровцы.

Вот почему бессонными были его ночи с той минуты, как ушел подполковник Кравчук в банду Хмары. Сейчас, когда была получена от Кравчука весточка, что осталось сделать последний шаг, чтобы “закрыть” навсегда и эту банду, Прудько собрал все силы, чтобы закончить дело Черного леса.

В шифровке, которую протянул ему дежурный райотдела Комитета государственной безопасности в Яремче (так теперь стали называться бывшие органы министерства), было сказано коротко:

“Сегодня пять утра заболел путевой обходчик будке сто сорок восемь зет”.

“Ага, значит сто сорок восьмой километр!” — сообразил Прудько и сразу, подойдя к оперативной карте, нашел это место. Потом он позвонил по вертушке генералу Гребкову и, узнав в трубке голос своего старого знакомого, бывалого пограничника, сказал:

— Кузьма Евгеньевич, дорогой! Прудько говорит! Мне завтра, очевидно, могут понадобиться твои зеленые фуражки. Подсоби, друг!

На следующий день поутру в Карпатах появилась дрезина с пограничниками.

Горы с обеих сторон окаймляли железнодорожное полотно. Загорелые обстрелянные ребята, посланные сюда по приказу Гребкова, сжимали автоматы.

Мчалась дрезина. Уже близок был сто сорок восьмой километр, как вдруг в моторе раздался треск, и дрезина сразу сбавила ход. Моторист припал к двигателю.

— Что такое, Косюра? — спросил старший лейтенант, командовавший пограничниками.

— Никак не пойму, — протянул в отчаянии пограничник, которого назвали Косюрой.

— Эх ты, тяпа! — процедил командир и приказал: — Сумеешь отремонтировать — догоняй. А все остальные — бегом, товарищи! Опоздать нельзя!..

…По узким каменистым тропам брели Черным лесом бандиты.

Мрачный насупленный Хмара вел своих боевиков, пробираясь сквозь орешник, минуя гранитные скалы, природные известковые пещеры.

“Если удастся подорвать эшелон, и поживиться будет чем, и слава с нас разнесется далеко за Карпаты, будут знать колхознички, что живы еще мстители, опять перестанут дежурить в селах милиционеры, легче будет заготовлять продукты”, — думал Хмара.

В охране Хмары шли Реброруб в своих высоких ботинках, зашнурованных телефонной проволокой, и Мономах. Поодаль, замыкающим, продирался сквозь заросли получающий сегодня боевое крещение Березняк.

Поредел Черный лес, сквозь стволы его буков уже виднелась высокая железнодорожная насыпь, круто поворачивающая к туннелю.

— Ну, хлопцы, — приказал Хмара, останавливаясь, Реброрубу и Мономаху, — ползите теперь к полотну, разройте камни под рельсами, засуньте туда мину и прикрепите к ней вот это, — он протянул им шнур с запальным механизмом.

— Та мы ж знаем, батько, — сказал Реброруб, — не в первый раз.

— Добре, — согласился Хмара, — но подрывать только по моему сигналу, когда поезд будет близко. Я махну вам шапкой, и сразу сюда на отход.

Один за другим отваливали бандиты шершавыми руками голыши из-под шпал. Реброруб поглядывал в сторону туннеля, где за поворотом пути прохаживался одинокий часовой. Потом они затолкали под шпалы мину и сползли под насыпь. И только схватил конец запального шнура Реброруб, как с другой стороны насыпи взвилась зеленая ракета. По этому сигналу один за другим из туннеля стали выскакивать пограничники с автоматами в руках. Они скатывались с насыпи в лес, продирались сквозь заросли, чтобы отрезать бандитам пути отхода. Вместе с ними бежал по бурелому вниз майор Загоруйко. Реброруб схватил автомат и, прицелившись в пограничника, который появился на насыпи, хотел дать очередь, но лишь легкий щелчок послышался вместо ожидаемого выстрела.

— Западня! — заорал Хмара и, отпрыгивая в сторону, выхватил “вальтер”.

— Тише, проводник, — направляя на него пистолет, закричал Кравчук. — Спокойненько! Руки до горы!

В ужасе сообразив, в чем дело, Хмара хотел выстрелить в упор в того, кого он считал закордонным курьером, но и его пистолет издал легкий щелчок. Ни выстрела, ни отдачи не было.

Не зря, видать, готовил Кравчук поздней ночью в Яремче свою “кашу”!

Хмара в отчаянии швырнул в сторону пистолет, схватился за гранату. Его руку перехватил и стал заламывать назад Березняк. Желая освободиться от Березняка, Хмара резко метнулся в сторону и ударил его известным приемом “датский поцелуй” — ударом головы в переносицу. Залилось кровью лицо геолога, но в самую последнюю минуту он сумел схватить гранату вожака и отшвырнул ее далеко в овраг. Под гул разорвавшейся где-то внизу гранаты они рухнули на землю.

Хмара, стервенея, впился зубами в плечо Березняка. Крикнул от боли Березняк. К ним подбежал Кучма. Видя, что его карта бита, Хмара попытался достать зубами острый угол воротника френча, где была зашита ампула с цианистым калием. Кучма ударил его наотмашь по левой скуле, сорвал с него куртку, последнюю возможность Хмары унести в могилу свои тайны. Подоспевшие пограничники связали его.

Один из них, молодой, курносый, крикнул:

— Как же мы доставим в Станислав этих живодеров, если дрезина испорчена?

Пробираясь по лесу, Мономах сбросил на ходу куртку. Он соскочил с гранитной скалы в овраг, зашуршал на дне палыми листьями и скрылся за поворотом. Пули пограничников его уже не настигли.

Реброрубу повезло меньше. На пути у него возник Загоруйко.

— Руки вверх! — закричал Загоруйко.

Реброруб взмахнул руками вверх, и вот только тут майор увидел, что одна рука у него длиннее: Реброруб сжимал, замахиваясь, зеленую ручную гранату. Загоруйко бросился на него, впился зубами в его потную вонючую руку, но Реброруб уже успел сорвать кольцо, и граната упала позади Загоруйко, наполняя лес грохотом близкого взрыва. Падая навзничь и увлекая за собой раненного осколками своей же гранаты Реброруба, Загоруйко рухнул вниз. Он почувствовал страшную боль в спине, в левой ноге и, теряя сознание, покатился на дно оврага.

— Майора убили! — позвал пограничник Гиссовский.

Туда, на дно оврага, помчался Паначевный. Припав на колени, он поднял окровавленную голову Загоруйко и, заглядывая в его закрытые глаза, спросил:

— Что с вами, товарищ майор?

— Задержи эшелон, Паначевный, берегите Николая Романовича, — прошептал Загоруйко. — И не упустите Хмару.

…Поезд остановился метрах в двухстах от туннеля. Из его окон высунулись пассажиры и смотрели на окруженных пограничниками бандитов. Связанные, они лежали, уткнувшись потными лицами в колючую придорожную траву. Поодаль валялся труп Реброруба. Бинтами из аптечки, добытой в поезде, Кучма и Березняк перевязывали тяжело раненного Загоруйко. Еще трудно было определить, останется ли он жив. Майор был без сознания. Возле него с тревогой в душе, нагнувшись, стоял Кравчук, держа в своих руках беспомощную руку Загоруйко. Тот несколько раз открывал глаза, шептал: “Ты… жив, Коля. Хорошо… Вот… как… бывает…”

Посмотрев еще раз на сидящих на траве бандитов, Паначевный вернулся к эшелону и сказал стоявшему на ступеньках тамбура с флажком в руке пожилому начальнику поезда:

— За устройство майора — спасибо. А вот этих пассажиров не примешь? — И он кивнул в сторону бандитов.

— Раз такое дело, придется потесниться, — ответил начальник.

— Нам недалеко, только до Яремче, — сказал Паначевный.

— А ну, давайте сюда этих пассажиров! — крикнул высунувшийся из окна курносый сержант с несколькими медалями на выцветшей гимнастерке.

Паначевный отвез Загоруйко в Станислав, и оттуда на самолете майора отправили в Киев. Бандитов Хмары приняла Станиславская тюрьма. После операции Прудько находился в райотделе в Яремче. Он только что вернулся из квартиры Загоруйко, где вместе с Кравчуком успокаивали семью майора. Прудько позвал к себе Кучму.

Дмитро с автоматом за плечами, на минуту задержавшись у стенного зеркала подле вешалки, потер синяк под глазом и с прискорбием сказал Лиде:

— Ну и врезал мне на прощанье проклятый Хмара! Чуть глаз не выбил! Родная мать не узнает.

Лида ответила многозначительно:

— Думаете, не узнает? — Она пропустила первым в кабинет Кучму, а сама, улыбаясь, задержалась на пороге.

В раскрытую дверь было видно, что Прудько беседует с пожилой худощавой женщиной, по-деревенски повязанной черным платком. Женщина повернулась на скрип двери, покачнулась от волнения и бросилась навстречу Дмитру.

— Мамо… Ридна мамо! — закричал Кучма, обнимая старушку.

— Сынку мий… сынку ридный, — сквозь слезы бормотала мать Дмитра. — Мой Дмитро… Сынку мий коханый… Из мертвых воскрес, как Иисус Христос!

Прижимая к груди седую голову матери и лаская ее огрубевшей рукой, Кучма сказал:

— Нет, мамо. Воскрес, как обычный человек!

Спустя несколько дней развалины Манявского скита встречали нового гостя. К нише, в которой сохранились еще следы фресок иконы Иоанна Богослова, осторожно приближался Профессор. Одет он был иначе, чем в тот день, когда посещал ресторан скорого поезда “Москва—Чоп”. Из-под простой брезентовой куртки виднелась вышитая рубашка, на ногах были сапоги, а голова покрыта обычной кепкой. По внешнему виду никто не подумал бы, что это “гость” из Мюнхена, прибывший окольными путями проверить, как борется с Советской властью подполье на Украине. Скорее всего он похож на районного заготовителя или служащего кооперации. Оглядываясь, Профессор подошел к нише и, будто осматривая стенную древнюю живопись, стал шарить рукой под кружкой для милостыни.

За его движениями из-за колонны наблюдали Дмитро и Березняк. Они были вооружены автоматами и гранатами.

— Пошли! — тронул за локоть геолога Дмитро и, неслышно выйдя из-за колонны, тихо сказал:

— Нема там ничого, друже провиднык!

Профессор вздрогнул и, быстро засовывая руку в карман, оглянулся на звук голоса, но, узнав Кучму, успокоился. Отвечая на его приветствие, он спросил:

— А где же Дыр?

— В командировку Хмара его услал, — спокойно ответил Дмитро. — Хмара вместо него этого хлопца дал: это Щука.

Профессор поздоровался со Щукой.

— Но по условию вы должны прийти от часу до двух ночи, — сказал Профессор.

— А зачем зря терять время? — беспечно сказал Дмитро. — Пришли мы еще засветло, видим, вы появились — значит все в порядке, думаем. Как добрались?

— Пока все было хорошо, — ответил Профессор.

— А дальше будет еще лучше, — сказал Березняк.

Уже совсем стемнело, когда они появились у бункера Хмары. Шумел в крутом овраге поток. Профессор осмотрелся и спросил:

— А на ту сторону как переберемся?

— Зачем перебираться? Мы уже на месте! — бросил Кучма.

“Гость” из Мюнхена спросил удивленно и недоверчиво:

— Как на месте? А где же Хмара?

— Рядом с вами, — отозвался Березняк и трижды стукнул по старому пню. Профессор увидел, как Дмитро опрокинул соседнюю елочку.

— Прошу до родной хаты! — предложил Дмитро.

— Ловко! Ловко замаскировано, — не в состоянии скрыть своего восхищения, сказал Профессор и, показывая на часовых, вышедших поодаль из-за куста, спросил: — А это охрана?

— Наши хлопцы, — сказал Дмитро. — Я полезу первым. Буду показывать дорогу, а то в Мюнхене вы, наверное, забыли, как по бункерам лазить? — И Дмитро, открыв крышку люка, стал спускаться под землю. За ним Профессор.

Из-за стола поднялся переодетый в костюм Хмары Кравчук.

— Знакомьтесь, — предложил Дмитро, когда ноги Профессора опустились на дощатый пол бункера.

“Гость” из Мюнхена пожал ему руку:

— Так вот какой вы, герой Черного леса, Хмара! Сколько лет в заочном контакте — и не виделись. Приятно познакомиться лично.

— А нам приятно собственными глазами повидать такого бывалого конспиратора, — сказал Кравчук. — Оружие имеете?

— А что?

— Если есть — сдайте.

— Но я же член “центрального провода!” — обиженно протянул Профессор.

— А я инструкцию выполняю, — сказал Кравчук. — Когда мы выясним точно, что вы Профессор и проверим полномочия, все будет иначе, но пока…

Не скрывая обиды, Профессор вытащил из кармана брюк “кольт” последней марки и положил его на стол.

— Полномочия — вот! — сказал Профессор, вытаскивая из кармана куртки объемистый пакет.

— А кварцы новые и блокноты для радиосвязи?

— Кварцы — вот! — положил Профессор коробочку и пачку шифровальных блок лотов.

— Тогда сейчас побеседуем, — сказал Кравчук. — Рассказывайте, что у вас там в Мюнхене? Какие задания вы для нас привезли?

Долго длилась беседа Кравчука с Профессором в подземном бункере, вырытом рядом с быстрой горной речушкой. И на правах подлинного хозяина убежища Кравчук раскрыл заветный шкафчик, достал оттуда свежие паляныци, заготовленные Паначевным для приема знатного закордонного гостя, ржавое сало, перистый лук, помидоры и заветную сулею самогона, приготовленного в Ямном из краденых колхозных буряков.

— Вы здесь пьете? — настороженно спросил Профессор, поглядывая на сулею. — Это же проводом заборонено!

— Законы на то и пишутся, чтобы их нарушать, — весело ответил Кравчук. — Хлопцам пить не дозволено, только в исключительных случаях. А разве сегодняшний день — не праздник? Сколько мы вас ждали?

— Рация хорошо работает? — спросил Профессор.

— Отлично. Интересно, как будет работать на новых кварцах.

— Думаю, еще лучше. Вы сегодня же сообщите Мюнхену о том, что я уже здесь. Такая у меня договоренность с Бандерой.

— Обязательно сообщим, — сказал Кравчук. — Все будет в ажуре!

Те несколько дней, которые провел подполковник Кравчук в командирском бункере вместе с Профессором, помогли Николаю Романовичу узнать многое, то, что еще и сегодня помогает нашим органам государственной безопасности вовремя вскрывать и пресекать попытки зарубежных империалистов засылать свою агентуру в СССР.

Когда же Кравчук убедился, что он основательно пополнил собственные знания, а Профессор рассказал ему все, что мог рассказать проводнику Хмаре, по условленному знаку подполковника Кучма, принесший им еду, однажды сказал:

— Мельдую послушно! На горе Малый Сехлес — облава.

— Дело плохо! — сказал Кравчук, вставая. — Этак они могут прийти и сюда. Будем менять местожительство, Профессор. Давайте быстро наверх.

Когда за поворотом лесной дороги Профессор увидел рядышком две окрашенные в зеленый цвет “Победы” и стоящих возле них вооруженных чекистов, его поразило вначале не столько это зрелище, сколько полное спокойствие шагающего рядом Хмары и охранников.

— Стреляйте же, хлопцы! — хотел крикнуть Профессор, а сам рванул в сторону, но Кучма и Березняк, словно ожидавшие этого движения, крепко схватили его сзади за руки.

Уже сидя в машине, протянув на коленях руки, скованные наручниками, Профессор хрипло бросил сидевшему рядом Кравчуку.

— Это нечестно!.. Не по-джентльменски. То — провокация!

Уже в тюремной камере, оставшись один, Профессор заплакал. Какие надежды возлагали на его опыт, на его осторожность там, на Западе, снабдившие его явками и долларами, новейшим оружием и ядами враги коммунизма! И вся его конспирация, весь его многолетний опыт, все его попытки скрыть от посторонних глаз постоянные связи украинских националистических центров с зарубежными разведками, все это рухнуло в один миг.

Что бы ни говорил он теперь на следствии, как бы ни запирался, — все, решительно все было напрасно. Ведь признавая в Хмаре опытного бандитского атамана, растроганный тем, что он наконец установил живой контакт с подпольем. Профессор разоткровенничался как последний хвастун-мальчишка. “Боже, как разыграли его, старого опытного волка, человека, умевшего обманывать самых искусных сыщиков польской дефензивы!”

Он хотел было повеситься и, стянув штаны, разорвал штанину. Только вырвал он из нее длинный лоскут, как тут дверь камеры раскрылась, и молодой сержант сказал:

— Нельзя портить казенное имущество, гражданин. Остатки ваших штанов я отнимаю, а новые получите, если следователь разрешит.

Пришлось Профессору провести ночь до очередной встречи с Кравчуком без штанов, и это унизительное состояние еще больше подчеркивало полное крушение его карьеры.

***

В те далекие уже теперь послевоенные годы по обе стороны шоссе, идущего из Болехова в Станислав, потянулись к небу новые нефтяные вышки Укргеологоразведки. Тысячи людей из окрестных сел штурмовали отделы кадров, нанимались на работу и, привыкая постепенно к сложному труду нефтяников, становились рабочими.

На одной из вышек стал работать Смок. Он купил себе в Калуше через знакомого, бывшего бандита, “левые бумаги” и под фамилией Курята вместе с другими новичками начал осваивать глубокое бурение. И все бы было хорошо, и, может быть, до поры до времени удалось бы Смоку замести свои следы и скрыть под рабочей спецовкой бандитское прошлое, если бы не увидел он однажды сверху, что на дворе у буровой появилась группа студентов с чемоданчиками в руках. К ужасу своему Смок узнал среди студентов того самого закордонного курьера Кучму, который под кличкой “Выдра” пришел в банду да еще притащил с собою туда опасного чекиста.

Едва сдерживая волнение, Смок спросил у мастера:

— Что это за панычи к нам пожаловали?

— То не панычи, — спокойно ответил мастер, вытирая ветошью замасленные руки. — То студенты Львовской политехники к нам на практику приехали.

— На практику? — протянул Смок, соображая, что не миновать ему теперь встречи с Кучмой.

— Ну да, на практику, — сказал мастер, удивленно разглядывая Смока. — Но что с тобой, Курята? Лица на тебе нет!

— Никак отравился я, товарищ мастер, — жалобно сказал Смок. — Что-то съел поганое. Еще с вечера тошнит и голова кружится.

— Гуляй тогда в медпункт, — приказал мастер. — Мне покойников под вышкой не нужно.

— Таки пойду, — согласился Смок и, провожая взглядом студентов, идущих к общежитию, стал тихонько спускаться вниз по крутой стальной лестнице.

Он поравнялся с дверью медпункта, оглянулся еще раз на вышку и круто свернул к реке.

Только его и видели на буровой…

В Киеве

Один из допросов Профессора затянулся до позднего вечера.

Кравчук почувствовал смертельную усталость. И не столько печальная необходимость копаться в грязном белье зарубежных “спасателей Украины” вызвала ее, сколько те недели страшного нервного напряжения, которое не покидало его ни на минуту, пока он находился в банде Хмары. Он спрятал дело в несгораемый шкаф и предложил:

— Давайте со мной, Чепига…

Они спустились в вестибюль большого здания, и Дежурный капитан козырнул подполковнику.

— Этот со мной! — сказал Кравчук, показывая на Профессора.

За рулем открытого “зима” сидел пожилой шофер. Кравчук открыл дверь машины и пригласил Профессора садиться. Озадаченный выходом на улицу, Чепига сел рядом с Кравчуком.

Машина, набирая скорость, проехала Владимирскую, свернула на улицу Ленина и вырвалась на Крещатик.

— Все эти дома после войны выстроены! — пояснил Кравчук.

Профессор внимательно осмотрел дома и, оглянувшись, спросил:

— Перепрошую… А где же охрана?

— Какая охрана?

— Ну… солдаты ваши, конвоенты.

— Куда же вы пойдете, Профессор, даже если вам удастся выскочить из машины? — сказал, улыбаясь, подполковник.

Молчал Профессор. Кравчук остановил машину на площади Калинина и, показывая рукой на недавно построенный дом, сказал:

— На четвертом этаже этого дома, видите три крайних окна слева, недавно получил квартиру моторист теплохода Роман Семенович Одудько. Вы можете пойти сейчас к нему. Я не возражаю. Он вам откроет. А вы представьтесь: “Здравствуйте, Роман Семенович! Давайте познакомимся. Я — член центрального провода организации украинских националистов, прибув из-за кордона спасать вас от Советской власти. По моему следу идут чекисты. Спрячьте меня от них…”

Улыбнулся пожилой шофер. Мрачно слушал Профессор.

— Как вы думаете, что ответит вам моторист Одудько? — Подполковник открывает дверь машины и говорит: — Попробуйте. Ручаюсь — о вашем визите Одудько не предупрежден…

Профессор и не думал воспользоваться такой любезностью. Мелодично пробили часы на здании почтамта.

— Тогда поедем дальше, — и Кравчук захлопнул дверцу.

Они выехали в конец Владимирской, миновали памятник Богдану Хмельницкому и остановились у обрыва над Днепром, откуда открывается прекрасный вид на широкие просторы Заднепровья. Слышится звон гитары, и тихая песня плывет над Днепром. Гуляют по дорожкам влюбленные пары. Они сдали зачеты, получили аттестаты и сейчас не могут спать.

Стараясь не спугнуть воркования влюбленных, Кравчук сказал тихо:

— Или, быть может, вы подойдете к этой молодежи и предложите: давайте, хлопцы, со мною в Черный лес! Я сколочу из вас отряды УПА, загоню вас в бункера, и будем мы опять добывать с вами самостийну Украину. Как вы думаете, Профессор, что ответят вам эти молодые люди?

Профессор молчал.

— Заедем, Петро, на завод… — обратился подполковник к шоферу.

Он показал вахтеру служебное удостоверение, машина заехала во двор и остановилась у литейного цеха. Шла последняя ночная плавка. Литейщики заливали чугун в заготовленные с вечера формы, и фонтаны искр возникали в полутьме то над одной, то над другой воронкой, жадно поглощающими расплавленный металл. Видно, впервые в жизни наблюдал это зрелище Профессор. Вот один из литейщиков, отставив опустевший ковш, курит возле штабеля опок.

— Может, предложите ему? — говорит Кравчук.

Профессор молчал.

Пока не было закончено следствие по делу Профессора, Кравчук и полковник Прудько не раз так “вывозили” его в люди.

И если бы в ту пору кому-либо из зрителей, заполнявших зал Киевского театра оперы и балета, сказать, что из двух людей примерно одного возраста, что внимательно следят за действием оперы “Запорожец за Дунаем” из левой боковой ложи, один является подсудимым и опаснейшим врагом, то каждый не только не поверил бы этому, но назвал бы вас шутником. Однако так было! Еще до получения обвинительного заключения тот, кого долгие годы звали “Профессором”, успел познакомиться и с музеем Тараса Шевченко, посмотреть основные новинки театрального сезона, побывать на лекциях в университете и в соседних с Киевом колхозах.

По договоренности с Прудько, он смотрел все, что ему показывали, но в разговоры не вступал, и тех людей, кто не знал подлинного существа этого загадочного человека, удивляла его замкнутость и молчаливость.

Надо сказать, что среди работников Комитета государственной безопасности Украины были и такие, которые относились скептически к сложной психологической игре, которую вели с Профессором Кравчук и Прудько. Сторонники прямых и крутых мер поговаривали:

— Вражина ведь! Чего с ним возиться? По театрам возить? Дать поскорее срок, и пусть катится в Магадан за то, что народ годами обманывал.

Прудько только хитро усмехался в ответ и, взяв следственное дело, шел допрашивать Профессора дальше.

Собственно говоря, в большей степени это были не допросы, а накаленные до предела диспуты двух идейных противников, с той лишь разницей, что один из них после длительного спора оставался за решеткой, а другой мог беспрепятственно и в любое время покинуть следственную тюрьму.

Смок снова пробует легализоваться

Как затравленный волк, брел Черным лесом один из последних оставшихся на воле участников банды Хмары. Он оброс, волосы на его голове сбились в колтун, на ногах виднелись опорки, но по-прежнему, сейчас уже на веревочном шнурке, у него за спиной болтался автомат, а за поясом были заткнуты две противотанковые гранаты.

Вот, задевая кусты папоротника, подошел он к лесному колодцу, заглянул в глубь его, не плавают ли там на воде еловые ветки — условный знак, что связная Паранька жива и может принять лесного гостя? Но нет условных ветвей под заплесневелыми балками, и только черная густая вода отразила на мгновение страшное обличье бандита и заколебалась, как бы сказав ему: “Иди-ка ты, зверюга, отсюда прочь, я людям служить должна, а не тем, кто давно потерял право называться так, кто годы прожил под устрашающей кличкой Смок — названием пещерного чудовища, питающегося детской кровью”.

Пошатываясь от голода и усталости, он пробирался все ближе к хате сельской учительницы Мирославы. Задержался на сельском кладбище у могилы Павла Задереги. Густой травой заросла эта могила под двумя пихтами, и, видно, давно никто не кладет на могильный бугорок обусловленные цветы.

Показалась знакомая хата.

Тихонько, озираясь по сторонам, Смок поднялся на крыльцо. Оно мокро от утренней росы. Пропел голосистый петух в сарае. Смок пошаркал ногами, постучал в дверь. Открыла ему учительница и, перепуганная, отшатнулась, сдерживая крик ужаса.

— Доброе утро! Видите, устал с дороги и хотел воды у вас напиться, — сообщает он условленный пароль.

— Идите, идите, я давно уже не имею ничего общего с этими…

— Пусти, Паранька.

— Я вас не знаю и не пущу.

— Это ж я, Смок! Неужели не узнаешь? Сколько раз приходил к тебе на встречу от Хмары.

Страшное прошлое опять заглянуло в дом учительницы. Невольно цепенея под его угрожающей властью, зная, с кем она имеет дело, Мирослава пропустила Смока в светлицу. На детской кроватке спал, разметавшись и тяжело дыша, чернявый малыш. Около, на столике, — шприцы, пенициллин.

— Твой? — кивнул на кроватку бандит.

— Да. Больной. Воспаление легких.

— Но, кажется, у тебя не было детей.

— Столько ж времени прошло!

— Что в окрестности?

— Ты лучше меня знаешь.

— А что я знаю? — криво улыбнувшись, сказал гость. — Вот брожу лесом, иной раз месяцами людей не вижу.

— А кто же тебя кормит?

— Сам кормлюсь. Где поросенка с луга украду, где барашка. Поганые наши дела, Паранька. Все покатилось. Один за другим погибли лучшие наши атаманы. А какой страх наводили они на эти околицы! Разве не помнишь?

— Хотела бы забыть, — сказала учительница, — сколько крови людской пролили напрасно.

— Что ты мелешь, Паранька? — прикрикнул на нее Смок. — Кто тебя так разагитировал?

— Собственный разум и то, что глаза видели! — сказала Мирослава. — А тебе бы я все-таки посоветовала пойти с повинной. Свое отсидишь да жить останешься.

— С повинной? Вот чудачка! — засмеялся Смок. — Ты что, одурела? Да попадись я в руки людям — они меня ногами затопчут за мои грехи. Другое я придумал, а ты мне помоги.

— Чем могу я помочь?

— Ты же в Дрогобыче училась. Имеешь там много знакомых. Напишешь к ним письма, они помогут мне снова легализоваться. Дождусь войны, а тогда — снова за автомат…

— Не сделаю я этого, Смоче. Совесть мне не позволяет.

— Какая совесть! — закричал Смок, да так, что больной ребенок заметался во сне. — Дурна дивка! Должна сделать!

В это время из другой комнаты со стетоскопом в руках, запахивая белый халат, вышла Тоня Маштакова.

— Чего… вы… здесь кричите! — воскликнула она, стараясь пересилить страх. — Не видите, ребенок болен?

— А это что за цаца? — грубо спросил бандит и направился к Тоне.

— Не тронь ее, Смок, — сказала Мирослава.

— Почему ты не предупредила меня, что тут есть посторонние?

— Не тронь ее, Смок. Она жизнь мне спасла! — в отчаянии молила Мирослава.

— Тронь не тронь — это мое дело. Пошли! — потребовал Смок и снял с плеча автомат.

— Оставь ее, слышишь?! — крикнула Мирослава, грудью заслоняя Маштакову.

Смок крикнул:

— Цыц, а то одной пулей вас пришью! Пошли…

Бросилась на него Мирослава, схватила обеими руками автомат и пронзительно, на всю хату закричала:

— Богдане!.. Богдане!..

Этот крик услышал несущий два ведра на коромысле высокий, статный гуцул в военной гимнастерке. Он бросил ведра, опрометью вскочил на крыльцо.

Первой мыслью Смока было пустить в него очередь. Но бандита смутила военная форма Катамая. “А что если там, во дворе, есть другие солдаты? Выстрел вызовет погоню. Лучше не связываться!” Бандит направил на него автомат, попятился к окну. Прикладом он выбил оконную раму и, не сводя мушки с Богдана, вылез в окно.

Под скалой, поросшей наверху соснами, ждал Смока в условленном месте Мономах, его спутник в странствиях по Черному лесу, такой же, как и Смок, бандит, ускользнувший во время разгрома банды Хмары. И его вид был не лучше Смока: заросшее густой щетиной лицо, рваная одежда, автомат в руках.

Когда из темноты возник Смок, он вскочил и с надеждой спросил:

— Принес сала, Смоче?

— Сала? — процедил Смок. — А может, тебе марципанов еще хочется? Продала наше дело Паранька. Пошли на верховину. Видишь, там чабаны овец пасут? Не может быть, чтобы хоть брынзой у них не разжились, — и он показал на далекий огонек костра, где-то на высоте.

Все ближе и ближе был костер и сидящие вокруг него чабаны. Их лица еще трудно различить. Остановились бандиты, Смок приказал:

— Теперь иди ты, хлопче. Я ходил до Параньки и чуть не засыпался, а тут — верные люди, Я тебя здесь подожду…

Медленно подошел к чабанам Мономах, и чем ближе к нему костер, тем все слышнее мелодия протяжной гуцульской песни, что наигрывает на флояре пожилой чабан. Мономах остановился в нескольких шагах от него и, держа наготове автомат, сказал:

— Слава Иисусу!

— Навеки слава, — вразброд ответили ему чабаны.

А тот, что играл на флояре, сердито сказал:

— Что же ты, человече, бога славишь, а тую машину на нас направил?

Понимая, что ссориться со стариком нельзя, ибо вряд ли тогда будет получена желанная брынза, Мономах ответил небрежно:

— А я могу машину и за плечо повесить! — И он закинул автомат за плечо, а сам присел на корточки, разглядывая освещенные отблесками огня суровые лица чабанов. Одно из них привлекло внимание больше всего. Ведь это тот самый молодой бандит Орест, который был в охране Хмары.

— Тю, Орко, здоров був, друже! — воскликнул Мономах и протянул ему руку.

— Когда-то был Орко, а теперь по-людски зовусь, — пробурчал молодой чабан. — А ты кто такой?

— Та я же Мономах! — громко воскликнул пришелец. — Вместе с тобой в отряде Хмары были! Ах, правда, зарос я весь, не удивительно, что ты не признал меня!

— У Хмары?! — воскликнул бывший Орест, сразу вскакивая на ноги. — Мало мне жизни испортил сам Хмара, так ты еще хочешь ее портить?! — И обоими кулаками ударил по голове сидящего на корточках Мономаха, свалил его на спину, прижал телом. — Вяжите его, хлопцы, это известный тип!

Быстро и проворно, как овцу, связали чабаны Мономаха.

Издали эту сцену наблюдал Смок, хотел было стрелять, но потом инстинкт самосохранения взял верх, и он, закинув за плечо автомат, ушел в темноту, подальше от отблесков костра, разложенного посреди поросшего густой травой и цветами горного луга…

Прошло несколько дней. Голодный, проклиная все на свете, оставшись снова один, пробрался Смок Черным лесом на опушку, пошел краем ее дальше.

Большая просека привела его снова к людям. Ему был хорошо виден освещенный солнцем большой двор леспромхоза, на котором сидели в ожидании получки лесорубы. Многие из них уже вырядились в нарядные кожушки. Одни дымили цигарками и прокуренными люльками, другие играли в подкидного дурака на траве. Пожилой лесоруб, тасуя карты, спросил сидящего перед ним партнера:

— Чего они так задерживают получку?

— Не знаешь? — ответил партнер. — Новый бухгалтер Чепига — большой аккуратист. Закрылись с кассиром в бухгалтерии и проверяют еще раз все деньги…

— Поскорее бы уже проверили да открыли форточку, — сказал пожилой лесоруб, показывая на закрытое отверстие кассы, вырубленное в бревенчатой стене дома.

А тем временем с другой стороны дома Смок осторожно влез в окно, пошел, стараясь не скрипеть половицами, по длинному и пустому коридору.

— Ну, Тымиш Зенонович, а теперь трешки пересчитаем, и можно выдавать! — сказал кассир, принимаясь за пачки с зелененькими бумажками. Он не услышал, как скрипнула за спиной у нового бухгалтера дверь и на пороге возник Смок.

— Кто пикнет — пуля! — прошипел тот.

Метнулся было в сторону Чепига, но Смок, указывая ему на стул, приказал:

— Сидеть! А ты, — кивнул он на кассира, — пакуй бумажки в чемоданчик…

— Не буду! — простонал кассир.

— Давай пакуй! Быстро! — наводя автомат, прошипел Смок.

— Это ж трудовые деньги, тяжело заработанные! — запричитал старик.

Чепига схватил стул и замахнулся было на Смока, но тот успел выстрелить и ранил Чепигу в руку. Старик кассир распахнул окно и крикнул лесорубам:

— Сюда, хлопцы, на помощь!

На его крик и на выстрел сорвались со своих мест рабочие. Они мчались к бревенчатому дому, а Смок, успев захватить грязными пальцами пачку денег, быстро пробежал коридором, выскочил в окно и, ломая валежник, скрылся в лесу…

Гость на “Волге”

Уже открылась на горизонте Одесса с ее Большим фонтаном, знаменитой лестницей, кораблями, стоящими в порту, и пляжами Лузановки. Идет к воротам Одесского порта белоснежный уютный теплоход “Петродворец”, вьются крикливые чайки за его кормой.

И часу не прошло, как “Петродворец” был уже притянут к пирсу. Сразу по двум трапам гуськом с баулами и легкими чемоданами двинулись разноплеменные пассажиры. Негры и греки, итальянцы и арабы…

Стрела теплохода медленно опустила на причал “Волгу”. Задрав голову, посасывая сигару, Василь Оксиюк следил за спуском машины.

…Вот машина мягко опустилась на покрышки и чуть покачнулась. Грузчики освободили стропы, такелажные приспособления, и стрела взметает вверх.

— Добре! — с удовольствием замечает Оксиюк и, разорвав блок сигарет “Честерфильд”, великодушно наделяет сигаретами грузчиков. Он отдал грузовому помощнику оплаченный документ на машину, завалил в багажник чемоданы и, сев за руль, дал газ.

Лавируя среди ящиков груза, возвратившаяся довольно необычным способом на родину из столицы древней Греции синяя “Волга” вырвалась на улицы Одессы.

Изредка поглядывая на план города, разложенный у него на коленях, Оксиюк проехал по городу, задержался у Главного почтамта и, не заходя внутрь, купил в киоске у входа пачку конвертов и почтовые марки. Потом он провел машину по Дерибасовской. В одном месте он остановил машину и попил воды с клюквенным сиропом. В другом, затормозив машину и выскочив из нее, он спросил у загорелой крепконогой одесситки:

— Скажите, пожалуйста… Как проехать на… — он заглянул в путевой блокнот, — на “барахолку”?

Трудно, очень трудно далось заморскому гостю это сложное русское слово.

Кокетливая одесситка улыбнулась его произношению и показала направление. Оксиюк игриво послал ей уже из кабины воздушный поцелуй, и синяя “Волга” помчалась дальше по накаленной солнцем одесской улице…

Вскоре после появления Оксиюка в Одессе в кабинете полковника Прудько в Киеве раздался телефонный звонок. Хозяин кабинета снял трубку и, выслушав то, что ему сообщили издалека, сказал:

— Приехал?.. Один приехал… На машине… Маршрут до Львова? Вот это номер! А вы сверили фотографии?.. Да, я позвоню туда… Спасибо…

В контрольно-пропускном пункте, или сокращенно КПП, одесского порта после ответа Киева было праздничное настроение. Его начальник, полковник пограничных войск со значком почетного чекиста на мундире, положил трубку и, взяв в руки фотографию, сказал сидящему перед ним офицеру:

— Приятной новостью мы порадовали полковника Прудько… Благодарил!.. Ну и память же зрительная у вас, товарищ Новосельцев. Так быстро распознать такую птицу, да еще в советской машине!

— Пограничная память, товарищ полковник, — скромно улыбнулся похвале Новосельцев, следя за тем, как сидящий напротив него начальник вертел в руках фотографию, на которой изображен улыбающийся Оксиюк в форме военно-морского флота США. — Не зря я столько лет прослужил в Мурманске… Встречались с ним там не раз в дни войны, но тогда он звался Смитом и по-русски на людях не говорил.

“Волга” заморского гостя круто свернула с проселочной дороги, запрыгала полем к большому стогу и завернула за него. Громада обмолоченной соломы закрывает ее от битого пыльного шляха.

Оксиюк, выскочив из машины на стерню, сделал гимнастику. Затем он снял пиджак и рубашку. Оставшись в одних коротеньких трусиках “жокей”, он сбросил с живота эластичный шпионский пояс. Присев на солому, достал из карманов пояса нужные ему бумаги и письма.

Снова надел пояс на тело, застегнул крючки. Он так увлекся надеванием пояса, что не заметил, как старушка вывела из-за стога на цепочке козу и чуть не столкнулась с Оксиюком. Испугалась старушка и выкрикнула:

— Фу, нечистая сила! На машине приехал, а без порток разгуливает. Щоб ты пропал, бесстыдник!

Оксиюк быстро схватил лежащую на соломе одежду и натянул рубашку.

…Мчит дальше по дорогам Украины синяя “Волга”, которую ведет Оксиюк. Машина выезжает на улицу Белгорода-Днестровского. Оксиюк посмотрел в зеркальце, нет ли за ним погони, и, увидев, что окраинная улица пуста, затормозил машину и опустил в почтовый ящик на стене школы несколько писем. Снова оглянувшись, быстро поехал дальше.

Гость из-за океана

Солнечным июльским утром 1961 года Дмитро Кучма шел по проспекту Ленина во Львове. Пройдя мимо памятника Мицкевичу, он заметил выстроившиеся возле гостиницы “Интурист” синие автобусы с маркой “Львов”. Они готовились принять туристов из далекой Канады и Соединенных Штатов Америки, которые приехали навестить в разное время и по разным причинам покинутую ими землю. Несколько туристов стояли уже возле автобусов, покуривая после завтрака, окруженные любопытными мальчишками — охотниками за значками.

Дмитро Кучма не без любопытства вглядывался в лица заморских гостей. Со многими из них ему довелось встречаться и в своем институте, и на встрече дружбы.

— О, земляче! Добрый день! — окликнул Кучму широкоплечий турист в груботканном твиде, в золотых очках, со свежим номером газеты “Радянська Украина” в руке. — Куда это вы спешите?

— Отдыхать уезжаю к родным в Карпаты сегодня вечером. Надо кое-каких гостинцев купить.

— А где родня живет?

— В Богородчанах. Знаете, возле Манявского скита?

— Ну как же! Еще с бучачскими гимназистами мы туда на экскурсию ходили, — сказал Василь Оксиюк и пошел рядом с Кучмой по направлению к проспекту Шевченко.

— А вы в Штаты еще из Польши выехали? — спросил Кучма.

— Да. В двадцать шестом.

— И с тех пор здесь не бывали?

— Это в первый раз.

— Нравится нынешний Львов?

— О, не говорите! Хожу — и слезы на глазах. Столько нового на каждом шагу. И непонятного. Не успеваем удивляться. Ну, взять хотя бы это. — И Оксиюк, развернув газету, показал на статью под заголовком: “Мой ответ заокеанским клеветникам”. — Читали?

— А… это статья Профессора? — бегло скользнув по ней взглядом, спокойно проронил Кучма. — Конечно, читал! Это еще перепечатка из львовских газет. У нас это появилось еще на прошлой неделе.

— И скажите, между нами, этому можно верить?

— Чему именно?

— Ну вот, смотрите. — И Оксиюк прочел: — “Мне, бывшему руководителю организации украинских националистов на украинских землях и главнокомандующему украинской повстанческой армии, лучше знать, есть ли подполье на Украине или нет. Антисоветская деятельность украинских националистов за границей обречена на провал, потому что нет таких сил за рубежом, ни тем более внутри Советского Союза, которые могли бы изменить существующий социально-политический порядок в СССР или на Советской Украине. Народ Украины всякую попытку возврата старых порядков воспримет враждебно и будет всеми силами защищать то, что ему дала Советская власть…” Неужели это написал Тымиш Чепига, тот самый, кого долгие года националисты знали по псевдониму “Профессор”?

— Ну, конечно, он, — улыбаясь наивности заокеанского гостя, сказал Кучма.

— Невозможно, — протянул Оксиюк, свертывая газету.

— Не верите?

— Ну как же можно поверить, что такого заядлого врага большевики оставили на воле да еще дают ему возможность печатать свои заявления в газетах?

— Во-первых, он не сразу на воле оказался, — сказал Кучма. — Сперва, когда его взяли с оружием в руках, он свое отсидел, и не год и не два. Ну, а потом, когда многое передумал и обратился с просьбой к правительству помиловать его, Верховный Совет принял решение о его освобождении.

— Все равно — не верю. Ни я, ни многие люди там, за океаном, не верят, чтобы такой человек мог на свободе ходить. Скорее всего, сидит он где-то за решеткой, а за него такие статьи кто-то другой пишет. Ему же солнца не видать!

— Эх, чоловиче, чоловиче! — укоризненно протянул Кучма. — Старше вы меня, и стыдно мне осуждать вас, но еще раз говорю: это так и есть! И были бы мы с вами в Яремче, я показал бы вам живого Тымиша Чепигу, потому что знаю его, наши судьбы тоже скрестились однажды.

— А при чем здесь Яремче? — удивился Оксиюк.

— Он под Яремче в леспромхозе работает.

— Тымиш? Слушайте! Я же его хорошо знаю: мы вместе с ним в Бучаче в гимназии учились. С Профессором этим…

— Если бы вам можно было сесть со мною в поезд сегодня вечером, то уже завтра утром я показал бы вам Профессора.

— А почему ж нельзя?

— Ну, вы… турист… из-за кордона… У вас — маршрут… — замялся Кучма.

— А знаете что, земляче? Сделаем добрый бизнес. Зачем вам тратить деньги на билет по железной дороге? Садитесь в мой кар, я — за руль, повезу вас по магазинам, а потом и на Яремче махнем. Надоело мне уже церкви старинные да памятники осматривать, а тут живого человека увижу и хорошую пропаганду сделаю для вас за океаном. Если это все правда, что вы мне сказали, если Тымиш Чепига жив и здоров, то я, вернувшись в Штаты, буду выступать и в прессе. Скажу: “Знаете, люди, кого я видел? Самого Чепигу! Одного из главных бандеровцев. А раз он раскаялся, то дела националистов очень плохи!” А разве не полезно будет для Советской власти, когда такое скажу я, человек из-за кордона?

— У вас своя машина тут?

— И своя и не своя, — ответил Оксиюк. — Арендованная! В Афинах взял я у одной фирмы машину. Ведь уже тридцать лет за рулем. Удобнее, чем в этих “бусах” со всей компанией трястись. Так как? Поедем?

— Отчего ж! — оживился Кучма. — Раз такая оказия — поедем!

***

…Они приехали в Яремче после полудня. Как было обусловлено с полковником Прудько, только машина миновала водопад, Кучма показал издали заморскому гостю деревянную хату Катерины Боечко, где жил бывший Профессор, сам пересел на автобус, идущий в Богородчаны.

Правда, Оксиюк усиленно уговаривал Кучму заехать к Чепиге вместе, но Кучма дипломатически отказался.

— Вы — старшие люди, а мне там делать нечего. Чепига — замкнутый человек, и при мне он не скажет того, что будет говорить с вами с глазу на глаз. Поверьте мне, что так будет лучше! — И, пожимая руку туристу, Кучма оставил его одного в своей машине…

Не сразу Чепига признал в этом раздобревшем американце своего гимназического коллегу, но, признав, постарался принять его в светлице гуцульской хаты как можно лучше.

Раскрасневшийся Оксиюк снял пиджак и сел, оглядывая снова хату:

— А хозяйка кто такая?

— Родственница дальняя, — уклончиво ответил Чепига и поглядел на часы. — Скоро должна приехать.

— Выходит, не будь этого предательства, все могло быть иначе? — торопливо спросил Оксиюк.

— Какого предательства? — насторожился Чепига.

— Ну, когда Ивасюта проболтался на допросе, что курьеров из-за границы ждет, а Кучма, вместо того, чтобы стрелять, руки поднял и выложил все начистоту, — пояснил Оксиюк. — Не сделай они этого, и Хмару бы Советы не разгромили, и ты, друже, вернулся бы в Мюнхен к своей Дзюнке.

— Пожалуй, да, — протянул Чепига, — но это не предательство.

— А как же иначе такое назвать?

— Наиболее правильный выход из положения! Эти молодые хлопцы, особенно Кучма, оказались куда умнее нас. Предательство — это когда кто-нибудь ради корысти или личной наживы продает товарища, а то, что они сделали, — на пользу народу пошло. Тишина теперь в Карпатах. Люди работают, учатся, свадьбы справляют, и никто уж не боится ночного стука в окно. Дмитро Кучма выиграл. Вместо того, чтобы гнить по бункерам или клянчить милостыню за границей, поднял руки вверх, был прощен, стал учиться, сделался инженером, аспирантом и сейчас куда больше приносит пользы народу Украины, чем все те зарубежные болтуны-радетели…

— То Кучма, — прервал его гость. — А вот ты, Тымиш, своей судьбой доволен?

— У меня — другое дело, — не без грусти сказал Чепига. — Свое я отсидел, потом меня простили. Особый указ правительства был по моему делу, хотя, по правде сказать, не думал я, что так скоро меня освободят. Теперь надо начинать жизнь сначала.

— В должности бухгалтера леспромхоза? — не без иронии спросил Оксиюк. — Сколько они тебе платят?

— Восемьдесят, да еще премии иной раз.

— Восемьдесят? Не богато! — окидывая взглядом довольно непритязательную обстановку комнаты, заметил Оксиюк и хлебнул водки.

— Зато совесть чиста! — пододвигая ему тарелку с огурцами, сказал Чепига. — А чего же ты хочешь? Столько лет я оттуда пытался руководить здешним подпольем, выпуская на кривые дорожки всю эту злобную стихию национализма. Сколько беды стихия эта принесла, какое смятение заронила в души! Так что же, озолотить меня за это нужно?

Оксиюк подошел к занавеске, отдернув ее и убедившись, что они одни в хате, меняя тон, сказал:

— Слушай, неужели ты поверил той сказочке, которую я рассказал тебе вначале? Хватит играть в кошки-мышки. Я понимаю, что ты боялся и не хотел мне всю душу открыть, а порол какую-то ерунду. Ты, друже, старый лис, был и остался им, и мы это все хорошо знаем. Но если тебе удалось перехитрить большевиков, то меня со всей твоей конспирацией перехитрить не удастся.

— Как это — перехитрить? — спросил Чепига.

— Да со всем этим признанием, со статьями в газетах или хотя бы с тем, что ты мне говорил сейчас. Ты думаешь, мы там, на Западе, не понимаем, что все это липа? Что иного выхода у тебя не было, и ты, чтобы уцелеть и быть полезным для нас дальше, вынужден был надеть личину раскаявшегося? Это понимают все и даже большой шеф, и никто тебя не осуждает.

— Что ты хочешь сказать этим? — крикнул Чепига.

— Тише, Профессор, не кричи, — оборвал его Оксиюк, — и слушай, что я тебе скажу: хотя мы с тобой старые побратимы, но я вижу, что мне все еще не доверяешь и закрываешь истинные думки пропагандой ихней, что ее они в тюрьме тебе в мозги заложили. Так вот, не веришь на словах — имеешь в письме! — И, засунув руку себе за пазуху в какой-то из тайников на внутреннем поясе, Василь Оксиюк достал оттуда сложенную вчетверо бумажку и, разворачивая ее, торжественно сказал: — На, читай!

В это время в сенях скрипнула дверь. Оксиюк поспешно выхватил у Чепиги письмо и засунул его обратно.

Послышался голос Катерины Боечко.

— Иди вперед, доченька, ты же не забыла еще вход до ридной хаты, а я малого сама поведу.

С двумя чемоданами в руках в хате появилась средних лет женщина в сером плаще-пыльнике. У нее были усталые, измученные дальней дорогой и волнениями глубокие зеленоватые глаза, косы заплетены вокруг головы венком, как это делают галичанки. Она увидела стоящего посреди хаты Чепигу, опустила на пол чемоданы, бросилась к нему, осторожно поцеловала, боясь прижаться, потревожить руку.

— Тымишу! Ридный! Боже, какое счастье! Не думала уже видеть тебя живым…

Василь Оксиюк быстро отступил от полосы света, падающей на деревянный некрашеный пол хаты от лампы, стараясь укрыться в тени.

Всего, решительно всего мог ожидать заморский гость на этой очень опасной для него теперь украинской земле, но только не этой непредвиденной встречи, которая круто нарушила все его планы.

В хату, ведомый за руку бабкой, вошел мальчик лет двенадцати в гольфах.

Он нерешительно осмотрелся по сторонам и, заметив мать в объятиях отца, бросился к Чепиге с криком:

— Татуся!

— Наконец собрались все до родной хаты, — сказал Чепига, лаская одной рукой сына и прижимаясь плечом к жене.

— Кто же поранил тебя, Тымишу? — кивая на руку, спросила Дзюнка. — Там, в тюрьме?

— Из тюрьмы я вышел целым, а уже тут свои поранили. Те, которых выпускал я на кривые дороги.

Тут Дзюнка заметила стоящего в полутьме светлицы Оксиюка. Перехватив ее взгляд, Чепига спохватился и сказал:

— Знакомься, Дзюнка, это мой старый приятель по гимназии…

Дзвонимира, или попросту сокращенно Дзюнка, приглядываясь к Оксиюку, шагнула к нему, но вдруг сказала настороженно:

— А я… знаю этого пана, Тымишу!.. Как он попал сюда?

— Мамо, это тот, что топал на вас ногами, угрожал, а вы, мамо, плакали, — звонким настороженным голосом подтвердил сын Чепиги.

— Откуда ты можешь его знать? — недоверчиво спросил Чепига.

— В Мюнхене он приходил к нам, когда ты свою статью напечатал о том, что тебя простили. Говорил, что ты давно расстрелян, а под твоим именем кто-то другой выступает. Пугал меня, приказывая ни в коем случае сюда не возвращаться, а когда я сказала: “Поеду”, грозил, что их каратели со мной и с Тарасом рассчитаются… И хорошо, что ты через Советское посольство в Бонне письмо мне прислал. Узнала я твой почерк — и никакая сила уже не могла меня там больше задержать.

Чепига шагнул к Оксиюку и с нескрываемой ненавистью крикнул:

— Так вот, оказывается перевертень какой?! Меня здесь к предательству склонял, а там в мертвецы зачислил?

Оксиюк отступил к окну и, засунув руку в карман, сказал резко:

— Не подходи, Профессор, так лучше будет. И вам болтать не надо, — кивнул он в сторону Дзюнки, — а то горе накличите.

— А ты не пугай меня в моей хате! — закричал Чепига.

Переходя на миролюбивый тон и приближаясь к двери, Оксиюк сказал:

— Давай, не задирайся… Не забывай: у меня заграничный паспорт, и никто здесь мне ничего не сделает. Обнюхались, поняли, что дорожки наши разные, и давай разойдемся по-доброму. Так лучше будет. Пока…

Он выскочил во двор и бросился к машине.

Растерянно оглянулся на жену, тещу и сына Тымиш Чепига, скрипнув зубами, проронил:

— Что же это я выпускаю такую гадину?

Он оглянулся и, заметив лежащий в углу топор, наклонился, чтобы поднять его. Дзюнка схватила мужа за руку:

— Не надо, Тымишу, не надо! То злой человек. Пусть убирается себе по-доброму.

— Пусти, Дзюнка, хоть секирой шины ему порубаю.

Он выскочил на крыльцо и увидел, что “Волга” уже плавно выезжала из ворот, оставляя позади шлейф бензинового перегара.

Поездка к Сонному урочищу

Солнечное погожее осеннее утро пришло в Карпаты.

Шумел быстрый Прут, гоня свои холодные воды на скользких голышах под набережными Яремче.

На смену удивительно теплому и дождливому лету медленно приходила в Карпаты прославленная золотая осень. И еще задолго до того, как сбросили глянцевитую жесткую листву серостволы красавцы буки и орехи, отовсюду из влажной земли полезли к солнцу грибы. Давно не помнили старики такого обилия грибов, как в этот год. И трудно было усидеть дома в свободное время каждому грибнику.

У поросшего травой и подорожником широкого двора тещи Чепиги Катерины Боечко задержался грузовик, наполненный грибниками.

В кузове сидело немало старых знакомых: Березняк и Тоня Маштакова, бывшие “ястребки” — машинист Бушкованный, Зенон, Панас; они окружили своего давнего командира, одетого в штатское, Паначевного. Возле Тони стояли переехавшие в Яремче Богдан Катамай и его жена — учительница Мирослава. Рядом с ними, держа в руке сплетенную из березового лыка кошелку, прижался их чернявый хлопчик Кость.

Как раз в это самое время овчарка, сбросив со спины оседлавшего было ее Тараса, помчалась с лаем к воротам.

Поднялся озадаченный Тарас.

— Где отец, козаче? — смеясь, спросил хлопчика Паначевный.

— Поехалы до Станислава! — ответил хлопчик.

На крыльце появилась мать Тараса.

— Добрый день, Дзюнко, — поздоровался Паначевный. — Муж где?

— Добрый день, — вытирая о передник руки, откликнулась Дзюнка. — Поехал в Станислав руку лечить.

— Жаль, — сказал Паначевный. — А я хотел Тымиша с нами забрать по грибы. Едем в одно место, где грибов пропасть, одни белые…

— Возьмите меня, если тата нет, — отозвался Тарас, с нескрываемой завистью поглядывая на Костика Катамая, что, как заправский взрослый грибник, держал в руке большую корзину.

— Ну что ж, возьму, — ответил, оглядываясь по сторонам, Паначевный, — только если мама позволит.

Помедлив, Дзюнка сказала:

— Пускай едет… Только чтобы за взрослых держался, чтобы холера какая в Черном лесу не зацепила…

Пока Дзюнка выносила из хаты две кошелки, Тарас приспособил к грузовику доски и подтолкнул руками вверх Рябка. Собака кое-как вскарабкалась в кузов… Залез туда и Тарас. Подавая ему кошелку, мать сказала:

— Но, смотри, не отбивайся от старших! Я тебя знаю…

Через час грузовик уже был на полянке близ Сонного урочища. Рассредоточившись редкой цепью, как во время облавы, медленно шли по желтеющей земле грибники. Только уже не автоматы и винтовки, а мирные кошелки и эмалированные ведра были в их руках.

Виляя хвостом, радостный оттого, что вырвался на лесные просторы, шнырял под кустами Рябко. Вот он задержался у огромного красавца мухомора и облаял гриб, поглядывая на хозяина, бредущего позади.

— То поганый гриб, Рябко. — сказал собаке Тарас. — Но если есть мухоморы, то рядом должны быть белые… Ага, вот, гляди…

Крепкие пузатые боровички с коричневыми бархатными шапками выглянули из-под березового кустика. Один за другим подбирал их Тарас, бросал в лукошко, и все больше грибной азарт охватывал мальчика. Высокие подосиновики-красношапки, черноголовые козари-подберезовики и самые благородные — белые то и дело возникали у него на пути, и, охваченный желанием собрать их побольше, мальчик постепенно отбился от цепи грибников.

Охота за грибами привела его на полянку, где некогда бандиты допрашивали Почаевца. На ней был воздвигнут скромный обелиск. На барельефе виднелось мужественное лицо Почаевца.

И алюминиевая ограда, и недавно положенные у обелиска белые хризантемы — все говорило о том, что не забывают люди погибшего геолога.

Прочел надпись на обелиске Тарас, пошел дальше… То и дело подбирал грибы…

Поиски грибов привели мальчика на берег того самого горного ручейка, где некогда заметили его исчезнувшее течение геологи. Мальчик перепрыгнул поточек и увидел вверху под корнями высокого бука прекрасный белый гриб. Подсвечиваемый косыми лучами солнца, он гордо стоял над склоном обрыва, вырастая из мшистого клочка унавоженной жирной земли. Мальчик подполз вверх к желанному грибу. Он цеплялся за кустарники, но вдруг сорвался.

Проехав на животе несколько метров, он провалился в бывший бункер Хмары. Лукошко вырвалось у него из руки. Грибы высыпались, покатились вниз, часть их подхватило быстрое течение. Поплыли по горной речушке подберезовики, красношапки…

— Мамо-о-о-о! Спасите! — закричал Тарас, стараясь задержаться на поверхности, и звенящий его голос тревожным эхом прокатился над обрывом Черного леса. Овчарка бросилась к мальчику.

Она ластится, лижет щеки, волосы Тараса, но ничем ему помочь не может.

Услышали звенящий детский крик, а затем тревожный лай Рябко Паначевный, Березняк, другие грибники. Переглянулись.

— Будто кричал кто-то? — спросил Паначевный Березняка.

Оглянулся геолог и, бледнея, сказал:

— Тарас отбился!.. В том месте…

Все пережитое им в то страшное лето принесло сейчас эхо Черного леса. Как бы наново вернуло воспоминания о банде Хмары.

— Неужели Смок?! — воскликнул Паначевный и, выхватив из кармана браунинг, крикнул! — Пулей туда, хлопцы!

…Как и встарь, во время облав на бандитов, помчались за ним бывшие “ястребки”, бросая кошелки, ведра с грибами. Сыплются камни у них из-под ног, трещит валежник, ломаются кусты…

Паначевный первым подбежал к Тарасу и, стараясь не обрушить вниз соседние, тоже прогнившие балки старого бункера, за руки вытащил мальчика из нежданной западни.

Плакал Тарас. Сдерживая слезы, сказал:

— То берлога якась… Наверное, зверь какой-то в ней зимует…

— Зимовал когда-то, — засмеялся Паначевный. — А теперь отвадили.

— Это хитрая берлога, Тарас. Гроб для живых! — сказал Березняк и, дернув засохшую елочку, открыл потайной люк, ведущий вниз.

— Если хочешь, спускайся вниз и осмотри! — предложил Паначевный. Подмигивая Березняку, он протянул Тарасу коробок спичек.

— Я не хочу, — отскочил мальчик от загадочного подземелья. — Тут, на солнце, куда лучше…

 

Н. Киселев

НОЧНОЙ ВИЗИТ

Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Незваные гости

Самолет шел на большой высоте. За окнами бесконечной пропастью темнела земля. Трое пассажиров в кабине напряженно вглядывались в черную глубину. Изредка они перекидывались взглядами, и глаза у всех были встревоженные.

Четвертый пассажир казался спокойным. Он безучастно дремал, откинувшись на спинку брезентового сиденья — шезлонга. Но, если бы те трое пригляделись повнимательнее, они увидели, каким настороженным взглядом сквозь вздрагивающие ресницы окидывал их этот человек.

Трое молчали и смотрели в окна. Сейчас одна судьба соединила их. Но какими разными дорогами пришли они все к той одной, которая вела их в неизвестность — может быть, на верную гибель!..

Они не знали настоящих имен друг друга, но догадывались, что те имена, с которыми они привыкли обращаться один к другому, — вымышленные. Каждый помнил свое имя, данное ему от рождения. Но этих имен не произносили ни они сами, ни их начальники и инструкторы, давшие им новые имена и тренировавшие их для предстоящего дела.

Сергей, Николай и Владимир — так привыкли они звать друг друга, когда судьба свела их вместе на небольшой уютной даче в горной Баварии. Этот маленький коттедж за глухим забором, выстроенный в глухом, уединенном местечке, был одним из тех пунктов, где тренировались разведчики. Он был одной из многих “учебных подготовительных точек”, организованных в Западной Германии американским разведывательным центром.

Тренировки, тренировки, тренировки… Казалось, им не будет конца. Радиодело и тщательная отработка приемов джиу-джитсу, учебная стрельба и знятия по составлению и расшифровке тайнописи, топограии и специальные беседы — инструктажи по тактике и стратегии тайной борьбы против той страны, которая для каждого из троих когда-то звалась священным словом: родина.

Но среди тренировок и занятий были минуты отдыха. И вот в эти то минуты каждый из троих, словно замыкаясь в себе, был порой молчалив, задумчив или угрюмо сосредоточен, будто бы каждого тяготили какие то мрачные мысли, воспоминания или невеселые думы о будущем.

— Хелло, друзья! — весело восклицал при виде их угрюмых физиономий Генрих Беттер — вербовщик новых агентов, частенько наведывающийся на дачу. — Хелло! Подсчитываете будущие барыши? Вполне понимаю вас. Еще бы! Кругленькая сумма на счете в банке никому не помешает. Тем более вам — молодым сильным парням, начинающим жизнь!..

Сергей, самый рослый из всех троих, плечистый и белокурый, при упоминании о “счете в банке” сразу же заметно оживлялся. Деньги! Да, деньги — ради них стоило жить, идти на риск. Ради денег он когда-то и поддался на уговоры Беттера. Деньги… Деньги!.. Преклонение перед деньгами, уважение к тем, кто богат, с детства прививалось Сергею в семье. В дни войны его отец был бургомистром в одном из городов Крыма. Деньги делали свое дело. И отец Сергея во имя богатства так рьяно служил гитлеровцам, что те милостиво вывезли его с семьей в Германию, когда советские войска пядь за пядью освобождали крымскую землю от оккупантов.

По-другому сложилась судьба Николая, сутулого, низкорослого парня с уродливо вытянутой головой и небольшим шрамом под глазом. Шефы считали его самым надежным из всей тройки. Во-первых, потому, что во время войны Николай служил в так называемом “русском национальном” полку “Десна”, сформированном гитлеровцами из уголовного сброда; во-вторых, потому, что он крепко обосновался в Германии после войны, женился на немке, у него было двое детей. Этому нечего рассчитывать на прощение, полагали нынешние хозяева Николая. К тому же семья останется в “залоге”, и с его стороны можно не опасаться предательства.

Тяжелая жизнь, нужда, привела в школу разведки и Владимира. Еще мальчиком он был вывезен гитлеровцами в Германию. Оккупанты заманили его, пообещав хвастливо, что, в технически первенствующем над всем миром рейхе, они помогут мальчику выучиться и получить специальность механика. А механиком Владимиру очень хотелось стать. Однако ни в какие мастерские, ни в какую школу Владимиру устроиться не удалось. Не удалось вообще найти работу. Чужой беспощадный мир окружил его плотной стеной равнодушия. Он стал бродяжничать. Несколько раз удалось получить мизерные пособия в эмигрантском “Союзе”; Он пристрастился к скачкам в надежде выиграть несколько марок… Когда в Берлин пришла Советская Армия, Владимира, как советского гражданина, мобилизовали в оккупационные войска. Однако тайком ото всех он продолжал посещать скачки — это стало уже его страстью. Для игры в тотализатор нужны были деньги. Владимир начал брать их в долг, продавал свои и казенные вещи… И, в конце концов, он так запутался, что дезертировал и бежал в Западный сектор, где незамедлительно попал в паутину американской разведки.

…Тренировки, тренировки, тренировки… Неделя за неделей, день за днем. И каждый день неотвратимо, безжалостно приближал неизбежную минуту предстоящего прыжка в неведомое.

И вот эта минута близка… Совсем близка… Потому так встревоженно переглядываются “пассажиры”. Потому так судорожно их пальцы сжимают треугольничек парашютного “кольца”. Впрочем, дергать за это кольцо не понадобится. Парашют раскроется сам, автоматически.

В начале августа всех троих специальным самолетом перебросили из Баварии в Грецию. Беттер полетел с ними. В маленьком городке близ границы, в небольшом скромном отеле разведчики встретились с полковником Шиллом, американцем, одетым в штатское, похожим на бульдога. Встреча была короткой, и они понимали, что такое высокое начальство, как полковник, не будет долго канителиться. Скорее всего, оно произнесет на прощание какую-нибудь речь. Так и случилось.

— В наши дни, — сказал полковник Шилл, — когда все волей неволей должны приспосабливаться к той форме существования, которую прогресс техники навязал миру, ни одно государство не может жить изолированно от других, герметически закупориваться в рамки своих границ. Свободный мир надеется на нас, и мы должны оправдать его надежды. Мы обязаны знать, что происходит в мире, ибо мы — это уши и глаза подлинной свободы и демократии.

Полковник помолчал, очевидно собираясь с мыслями, и беззвучно пожевал губами, что еще больше придало ему сходства с бульдогом.

— Вам дано оружие, — продолжал он затем, — и оно должно вам помочь добиться цели. — Тут Шилл простер вперед руку и громко воскликнул: — История запишет ваши имена в число храбрейших солдат — борцов за свободный мир!

Имена… Какие имена запишет история в число “храбрейших солдат” — настоящие или вот эти, вымышленные?.. На этот вопрос ни один из троих не мог бы ответить. Но каких целей они должны добиться с помощью американского оружия, все трое знали по инструкциям, заученным наизусть, — их задачей было собирать информацию о дислокации советских войск, о местах расположения ракетных баз и военных аэродромов, добывать подлинные советские документы граждан: паспорта, удостоверения, пропуска на заводы… Им каждый день втолковывали, что в борьбе хороши все средства: обман, подкуп, угроза, лесть, шантаж, диверсия, поджог, убийство. Все допустимо. Но их предупреждали, что надо быть очень осторожными, потому что советская контрразведка обладает большим опытом борьбы со шпионажем.

— Не обольщайте себя надеждой на глупость противника, — сказал им как-то во время занятий инструктор Джон, обучавший их на даче тактике конспирации.

Да, все трое — они не обольщали себя такой надеждой. Впереди их ждало что-то неизвестное и страшное. Ведь туда, на восток, они летели сейчас с такими заданиями, против которых борется вся страна — их бывшая родина. Против них, незваных гостей, там будет решительно все: советские законы, органы государственной безопасности, весь народ — главное, весь народ, каждый советский человек, и малый и старый. И сама земля вместо опоры может стать их могилой…

Чем ближе была невидимая граница, которую должен пересечь самолет без опознавательных знаков и сигнальных огней, тем все тревожнее становилось на душе у “пассажиров”.

Стараясь себя подбодрить, Сергей считал, сколько заклепок в потолке и в бортах кабины самолета. Он загадал — если число будет четным, значит, ему повезет. Он верил в свое счастье — его “звезда” всегда горела ярким негаснущим светом. Иногда — это бывало — она чуть меркла, но никогда не гасла. Правда, сегодня тринадцатое число. Несчастливая цифра. А впрочем… Сергей взглянул на часы. Стрелки показывали половину второго ночи. Значит, уже не тринадцатое, а четырнадцатое — четырнадцатое сентября 1953 года…

Николай хмуро смотрел в окно. Самолет снижался. Это было заметно по тому, как закладывало уши. Кроме того, кое-где внизу замерцали далекие огоньки. Неужели это — конец пути и сейчас надо будет прыгать? Быть может, там, внизу, пеленгаторы уже поймали “цель”, и в небо уставились зияющие жерла зениток?.. Быть может, прыгнув, они все втроем сразу же попадут в руки пограничников или советской контрразведки?..

Постоянно — то инструкторы, то сам Беттер — внушали им, что попасть в руки “службы безопасности” — это значит наверняка погибнуть мучительной смертью. Кто-то однажды принес в коттедж листок эмигрантской газетки “Посев”, издающейся в Западной Германии. Вся газетка от первой до последней строчки была посвящена расстрелянным в Советском Союзе шпионам — Лахно, Макову, Горбунову и Ремиге. Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла им 27 мая 1953 года смертный приговор. “Мучительная смерть”, “нечеловеческие пытки”, “жестокость озверелых большевиков”… — то и дело мелькали строчки. Преступников, пойманных советскими чекистами, называли в газетке “героями, отдавшими жизнь во имя “свободного мира”. Этот номер эмигрантского листка произвел на Сергея, Владимира и Николая гнетущее впечатление. Беттеру с трудом удалось убедить их, что Лахно, Маков, Горбунов и Ремига провалились только потому, что не придерживались в точности инструкций и вели себя неосторожно.

— Главное, старайтесь не попадаться, — сказал он. — Добудьте себе настоящие советские документы.

— А если все-таки?.. — проговорил угрюмо Николай.

— Тогда лучше покончить с собой, чем подвергнуться мучениям.

Беттер говорил по-русски довольно хорошо, но “ученикам” иногда казалось, что речь немца звучит слишком уж вычурно.

Об этом номере “Посева” вспоминал сейчас и Владимир. Смерть, смерть… О ней не хотелось думать. Ведь он еще молод. И он не уголовный преступник, как Николай. Он не служил в полку “Десна”, не участвовал в облавах на советских патриотов, не ходил в карательные экспедиции против партизан… Родина может еще простить… И его родители не сотрудничали с гитлеровцами, как отец Сергея. Может быть, на далекой Смоленщине, в деревеньке, что спряталась за палисадниками с буйно разросшейся сиренью, жива его мать… Но он дал согласие работать на иностранную разведку! И разве пощадит его советский закон, даже если он явится с повинной, если расскажет о своих сообщниках, о тех заданиях, которые дала им американская разведка?..

Владимир украдкой покосился на Сергея и Николая. Явиться с повинной? Выдать их?.. Убить?.. Нет, он этого сделать не в силах! А если уговорить?.. Но пойдут ли они сами на такие уговоры? С Николаем шутки плохи: назовет предателем — и пулю в затылок…

Под потолком замигала синяя лампочка. Сопровождающий — долговязый американец — привстал, оглядывая “пассажиров” зоркими, без тени дремоты, глазами. Пора. Он распахнул дверь. Гул моторов ворвался снаружи, оглушая нестерпимым грохотом. Шпионы поднялись со своих мест. Владимир и Николай взглянули на Сергея. Он всегда во всем старался быть первым. Еще там, на даче в Баварии, его будущие сообщники заметили это. Он первым выходил, чтобы продемонстрировать инструктору перенятые приемы джиу-джитсу, первым отвечал на вопросы Джона и первым надевал наушники на занятиях по радиоделу. Но сейчас Сергей топтался возле раскрытой двери в нерешительности. Ему не хотелось сейчас быть первым. Он высунулся из двери и в тот же миг почувствовал толчок сзади. Американец носком башмака толкнул его в парашютную сумку. Мгновение, и он ощутил рывок — раскрылся парашют. Окинув взглядом небо, он увидел неподалеку три купола. “Почему — три? — с удивлением подумал он и вспомнил: — Еще парашют с грузом”…

Двое сообщников Сергея тоже видели его парашют. Владимир время от времени поглядывал вниз, надеясь увидеть землю. Но внизу была только черная пустота. Он ощупал висевшие на поясе финский нож, гранаты, пистолет. И вдруг затрещали ветки, ломавшиеся под парашютными стропами. Еще мгновение, и наступила тишина. Странная тишина.

Владимир прислушался, надеясь уловить хотя бы гул моторов самолета. Но все было тихо. И снова его охватил страх. Кошмарный страх перед неизвестным.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Борьба обостряется

Старший пограничного наряда ефрейтор Ковалев и его напарник — молодой солдат, совсем недавно прибывший на заставу, долго всматривались в ночную темноту. Тьма была густой, казалось, даже — ощутимой. Только слабое волнение моря угадывалось по фосфорическим бликам, которые непрерывно возникали и пропадали вместе с волнами.

“Тихо кругом, — подумал Ковалев, вспомнив рассказы старых пограничников. — А когда-то это был беспокойный участок…”

Наряд спустился к морю. Запахло прелыми водорослями. Почти у самых ног слышался плеск прибоя. Ковалев посмотрел на часы. До рассвета недолго.

Пограничники молча шли по береговой полосе, а затем стали подниматься по влажной от росы тропинке, извилисто уходящей вверх между большими обомшелыми валунами.

Сколько раз Ковалев ходил по этой тропе — дозорной тропе пограннаряда. Каждый камешек, каждый кустик были ему здесь знакомы. И, появись поблизости новый, даже небольшой камень или пенек, зоркие глаза пограничника моментально отметили бы это изменение в привычном пейзаже. Впрочем, в такую темную ночь ничего вокруг не было видно, и Ковалев больше слушал, чем смотрел.

Тропинка перевалила подъем и снова сбежала к морю. Из-под ноги молодого бойца выскользнул камень и со стуком покатился вниз. Оба остановились. И, если бы не темнота, младший наряда, молодой пограничник, поймал бы укоризненный взгляд ефрейтора, а тот, в свою очередь, увидел бы на щеках напарника краску смущения и досады.

Камень с плеском упал в воду, и пограничники снова двинулись по тропе. Теперь младший наряда старался ступать как можно осторожнее. Так шли они вниз, и тишина ночи не нарушалась шумом их шагов.

Спустившись, пограничники пошли по берегу моря. Мокрый песок шуршал под ногами. Небольшие волны с легким шелестом накатывались на берег, тихо ударялись о камни.

Вдруг привычное ухо ефрейтора уловило неясный гул. Он остановился, и немедленно позади замер его напарник. Гул то появлялся, то пропадал. “Сторожевые катера…” — подумал было Ковалев. Но что-то в этом гуле все же смущало его. Самолет? Да, самолет.

Запрокинув голову, Ковалев стал с напряжением всматриваться в звездное небо. В эту пору рейсовые самолеты над участком не пролетали, и о том, что ночью здесь должен пролететь самолет, вечером перед заступлением в наряд на инструктаже дежурный по заставе тоже ничего не говорил.

Гул приближался. Ковалев понял, что машина идет на небольшой высоте. Но где же опознавательные огни? Они должны быть видны.

Внезапно в глубокой вышине среди звезд мелькнула вспышка, словно кто-то вверху чиркнул зажигалкой.

Под ногой молодого пограничника хрустнула раздавленная каблуком ракушка. Ковалев быстрым движением прикоснулся к его шинели. Он почувствовал, что его товарищ затаил дыхание.

— Без огней идет, — шепнул ефрейтор. — Не наш.

Гул мотора, похожий на жужжание большого волчка, проплыл над головой пограничников и стал удаляться вглубь советской территории.

— Наблюдай! — приказал Ковалев напарнику, а сам, спотыкаясь в потемках, бросился к полевому телефону.

Бесстрастный счетчик времени — маятник часов — равномерно отстукивал свое “тик так, тик так”… Дежурный офицер пограничной заставы, чтобы отогнать назойливую дремоту, в такт тиканью маятника ходил равномерным шагом по комнате из угла в угол. Он остановился у раскрытого окна, снял фуражку и, вдыхая свежий ночной воздух, с наслаждением потянулся.

Яркий свет из окна дежурного помещения желтым пятном падал на кусты пышного боярышника, тесно разросшегося перед окном. Был уже сентябрь, но природа словно не хотела сдаваться. Еще почти не видно желтых листьев.

Кругом стояла тишина. И только маятник продолжал свою неугомонную песенку — “тик так, тик так”.

И вот эту тишину нарушило настойчивое и тревожное гудение зуммера. Дежурный шагнул к столу и снял трубку.

— Товарищ младший лейтенант, докладывает старший наряда ефрейтор Ковалев. — Голос у пограничника был взволнованный. — Неизвестный самолет без огней нарушил границу и углубился на нашу территорию!..

— Усилить наблюдение за местностью! — приказал дежурный. — Следите, не сброшены ли с самолета люди.

Тревога! Тревога! В ружье!.. Как часто приходится бойцам пограничных застав вскакивать среди ночи по боевому сигналу — минута на одевание, минута на построение с оружием в руках. Иногда это тревоги учебные. Иногда — боевые. Но в любом случае по этому сигналу, по громкой команде дежурного быстро и четко строятся солдаты, готовые и к учениям, и к яростному бою с врагом.

Считанные минуты, и на смену тишине, только что царившей здесь, весь участок границы пришел в движение, словно вдруг кругом закипел шумящий водоворот.

Еще до того как Ковалев услышал в ночном небе шум моторов, чуткие радиолокаторы засекли в воздухе цель. Оперативный дежурный службы ВНОС объявил тревогу и распорядился докладывать ему об обстановке через каждые три минуты.

Телефоны звонили без умолку. Бесшумно вращались антенны радиолокаторов. Радиометристы с пунктов сообщали:

— Цель движется прежним курсом. Скорость малая…

— Высота шестьсот метров. Цель неясна…

Операторы, сидевшие у аппаратов, едва успевали записывать сообщения. Было ясно — над советской территорией появился чужой самолет. С какими целями пересек он рубеж? Пограничники, заметившие его появление, сообщили, что сигнальных огней нарушитель границы не несет. Значит, это враг. Его нельзя было выпускать из поля наблюдения.

И вдруг сообщения прекратились.

— Позвоните на пункты! — нервничал оперативный дежурный. — Что там? Почему нет сообщений? — спрашивал он радиометристов.

Как бы в ответ на это, телефоны зазвонили вновь. Тревожные голоса в трубках сообщали, что цель потеряна.

— Ищите, ищите быстрее! — приказывал дежурный. — Включите резервные средства!

Спустя несколько минут с одного из пунктов доложили, что снова видят цель, идущую обратным курсом на большой высоте и скорости.

— Мерзавцы! — вырвалось у дежурного. — Удирают! Напакостили где-нибудь…

Начальник областного управления Комитета государственной безопасности полковник Телегин вызвал к себе в кабинет оперативных работников.

“Какова была цель у тех, кто летел на неизвестном самолете? Самолет мог быть разведывательным, мог и просто заблудиться. Но прежде всего надо выяснить, не сброшены ли на нашу землю шпионы парашютисты. Не случайно самолет пролетел над большим лесным участком нашей территории. Очень удобное место для высадки лазутчиков”, — думал Телегин.

Первыми в кабинет начальника управления вошли майор Васильев и капитан Кротов.

— Товарищ полковник, прибыли по вашему приказанию! — доложил Васильев. — Люди собраны. Ждут в приемной.

Офицеры стояли подтянутые, собранные, словно приказ о вызове к полковнику застал их не в постели среди ночи, а днем в служебном кабинете готовыми тотчас же к выполнению любого задания. Полковник с удовлетворением оглядел худощавую фигуру Васильева, скользнул взглядом по его энергичному чуть смуглому лицу с внимательными твердыми глазами. В майоре все подчеркивало человека собранного, дисциплинированного. Капитан Кротов был чуть пониже майора Васильева ростом, светловолосый, с высоким лбом и маленькими, не по мужски маленькими руками. Но полковник знал, как крепки и сильны эти руки — руки одного из лучших самбистов в управлении.

— Зовите, — сказал полковник.

Кабинет быстро заполнился людьми. Входили, молча рассаживались, почти бесшумно отодвигая стулья.

Ночные вызовы на службу для чекистов — явление обычное. Их работа не может быть регламентирована рамками служебного дня. Ведь враг сам определяет время для своих действий. А для тайных и черных деяний ночь — наиболее подходящее время.

— Только что пограничники сообщили, что неизвестный самолет нарушил границу, — глуховатым голосом начал полковник, привычно поправляя рядок карандашей, лежавших перед ним и без того ровно. — Он появился со стороны моря, в квадрате номер три… — Телегин встал, взял один карандаш и подошел к карте. — Затем он пролетел над озером, над селением Веснянка, над станицей Соколовской и, видимо, вот здесь развернулся и лег на обратный курс… Назад нарушитель проследовал в том же районе границы, где она была нарушена. Полковник помолчал. И сидящие за столом поняли, что он уже принял какое то решение.

— Пограничники свое дело сделали, — сказал начальник управления. — Самолету не удалось проникнуть к нам тайком. Он был замечен. Остальные задачи ложатся на нас.

Все внимательно слушали его. Телегин подошел к столу, взял линейку и снова обернулся к карте.

— До места разворота самолета от границы шестьдесят километров. Надо обследовать этот район. Тщательно обследовать. Если были выброшены парашютисты, то должны остаться и следы. Побеседуйте с колхозниками, ночными сторожами, дежурными. Действовать нужно быстро и энергично, чтобы как можно скорее задержать и обезвредить вражеских парашютистов. О ходе поисков докладывайте мне. — Полковник оглядел офицеров. — Вопросы есть? — Он подождал немного и добавил: — Если вопросов нет, то совещание можно считать законченным.

Снова задвигались стулья, на этот раз со стуком. Сотрудники вставали, чтобы тотчас поспешить к назначенным пунктам.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Первые шаги

Прохладный ночной воздух, полный разнообразных запахов осеннего леса, напомнил Владимиру о чем-то родном, очень далеком и в то же время близком. Сердце сжалось от неизъяснимого волнения. Но это чувство сразу же исчезло, уступив место тревоге и настороженности. Он затаил дыхание и прислушался. Тишина. Только слегка шуршал на ветру зацепившийся за дерево парашют.

Стараясь не шуметь, Владимир отстегнул ремни, стягивающие на груди связки строп, подергал, стащил парашют с дерева, потом быстро снял комбинезон и спрятал груду шуршащего шелка вместе с комбинезоном и шлемом под вывороченное бурей корневище старого дерева.

Избавившись от парашюта и комбинезона, Владимир почувствовал некоторое облегчение. Его никто не видел, внушал он себе. И чем теперь он отличается от прочих людей?

Он взглянул на светящийся компас и мысленно определил, где могли приземлиться Сергей и Николай. Тихо свистнул, подражая голосу ночной птицы. Ответа не было. Тогда, взвалив на плечо увесистую десантную сумку, поминутно останавливаясь и прислушиваясь, он сделал несколько неуверенных шагов. Остановился, осмотрелся и вернулся назад. Опять взглянул на компас. Надо ждать рассвета.

Напряжение, вызванное ночным полетом, и волнение давало себя знать. Все тело вдруг обмякло. Никуда не хотелось идти. Никого не хотелось искать. Уснуть бы, уснуть… Владимир опустился на траву и забылся тревожным, тяжелым сном.

Проснулся он от холода на рассвете. Вскочил и спросонок схватился за пистолет. Но его обступала все та же тишина. Только тьма сменилась розоватой зарей, просвечивающей сквозь листву и хвою.

Крадучись, Владимир стал пробираться в ту сторону, где, по его расчетам, должны были приземлиться Николай и Сергей. Каждую минуту он замирал от малейшего шороха. Его пугал каждый звук — треск сучка, хлопанье крыльев потревоженной птицы, шелест ветра в ветвях. Он приседал и со страхом озирался по сторонам.

Так брел он, вероятно, около получаса. Взгляд был прикован к каждому подозрительному предмету, а подозрительным казалось все: пень, куст, корни в изломе оползня… Внезапно совсем близко раздался топот лошадиных копыт и скрип колес: Владимир едва не выскочил на дорогу. Это так испугало его, что он шарахнулся в чащу и долго сидел в кустах, боясь пошевелиться.

Когда все стихло, когда успокоилось немного сердце, Владимир постарался взять себя в руки. Лучше всего было бы залезть на дерево и оглядеться. Надо узнать, куда идти. Сбросив тяжелую сумку, он вскарабкался на высокую сосну. Вокруг, словно разбрызганные капли краски, пестрели желтые, красные, оранжевые пятна — верхушки деревьев уже почувствовали приближение осени.

Вдали он заметил какой-то яркий предмет. И тотчас же узнал грузовой парашют. Вытянувшийся сигарой, купол парашюта слегка шевелился и вздрагивал, словно кто-то осторожно пытался снять его с дерева. Сердце опять забилось учащенно. Ну конечно, там Сергей и Николай. Это они!.. Но страх вдруг снова удержал его от решимости немедленно слезть и бежать к парашюту. А что, если это не они?

Прижавшись щекой к липкому от смолы стволу, Владимир беспокойно обшаривал взглядом верхушки деревьев. И только убедившись, что парашют шевелится от ветра, спустился вниз и осторожно пошел вперед сквозь чащу.

Чем ближе он подходил к парашюту, тем медленнее и напряженнее становился каждый его шаг. Ему казалось, что именно здесь, возле дерева, за которое зацепился парашют, его ждет какая то ловушка. Рука судорожно сжимала рукоятку пистолета. Ему чудилось, что перед ним вот-вот раздвинутся кусты и послышится грозный окрик: “Стой!” Но в то же время ему почему-то хотелось, чтобы это случилось. Пусть уже сразу, только бы не этот страх, противной гадюкой шевелящийся в сердце!..

Не дойдя до парашюта шагов двадцати, он спрятался в кустах и принялся наблюдать, лежа в густой траве. Сквозь травинки он увидел грузовой контейнер, похожий на бочонок, который лежал под деревом, опутанный стропами. В контейнере были продукты, запасные аккумуляторы для раций, взрывчатка…

Владимир лежал довольно долго, боясь пошевелиться. Все вокруг было тихо. Не шевелилась ни одна травинка. Только неугомонные муравьи под самым носом Владимира суетились, настойчиво тащили куда то иголочки рыжей хвои, кусочки листьев и прочий лесной мусор, словно хотели поскорее спрятать свое добро от взгляда шпиона…

Все было спокойно. Ничего подозрительного. Решившись наконец, Владимир поднялся, быстро подбежал к дереву, сдернул парашют, свернул и спрятал вместе с контейнером в канаве, замаскировав еловыми ветками.

Он проделал все это быстро, и, когда контейнер с парашютом были надежно спрятаны, на сердце стало легче. Мысль заработала четче. Груз здесь. Без него Николай и Сергей никуда не уйдут, будут искать. Значит, придут сюда. Надо остаться здесь и подождать…

В стороне раздался шорох. Кто то тихо пробирался по кустам. Владимир ничком упал на землю и отцепил от пояса гранату; шорох стих. Затем повторился снова. Ладонь, сжимающая ручку гранаты, стала мокрой и липкой от пота. Голова раскалывалась от гулких ударов крови…

А шорох все приближался. Владимир ясно видел человека, который полз между кустами на четвереньках. И то, что человек был один, мгновенно успокоило лазутчика. Он положил гранату и вытащил пистолет.

Высокая трава и кустарник мешали разглядеть лицо ползущего человека. Но вот кусты раздвинулись и человек приподнялся. Владимир тотчас же успокоенно спрятал пистолет и свистнул. Голова моментально исчезла, словно по ней ударили чем-то невидимым, но очень тяжелым. Впрочем, она вскоре опять высунулась из травы.

— Сергей!.. — тихо позвал Владимир.

Это был Сергей. Вслед за ним из кустов вылез Николай.

— Никола! Серега!..

— Володька!..

Сообщники, обрадованные встречей, радостно хлопали друг друга ладонями по спинам, по плечам, забыв на миг всякую осторожность. Они снова были вместе. И это придало им и смелости и уверенности.

Когда радость улеглась, лазутчики откопали спрятанный Владимиром контейнер, разложили груз по сумкам и поспешили уйти подальше от этого места. Идти теперь было легко — ведь шли втроем.

— Надо сообщить, что все благополучно, — сказал Сергей. Он добровольно взял на себя роль старшего.

Отыскали глухое место, развернули рацию. Владимир надел наушники. Сергей и Николай отошли к кустам, внимательно осматриваясь кругом. Оружие было наготове. Каждого, кто бы ни показался здесь, ждала неминуемая смерть.

Покрутив регулятор, Владимир сквозь хаос звуков быстро уловил свои позывные. Торопливо склонившись над передатчиком, он отстукал всего три слова: “все в порядке”. Это было безопасно. За такой короткий срок запеленговать действующую рацию трудно.

В ответ на сообщение последовали слова поздравления с успехом. Затем было передано, что вернувшиеся летчики не заметили на земле никакой тревоги.

— Все спокойно, — сказал Владимир своим сообщникам, когда они подошли. — Нас никто не заметил.

Пока он упаковывал рацию, Николай и Сергей снова отошли к кустам, держа наготове оружие.

Когда рация была упакована, ее закопали. Сергей с силой топнул каблуком о землю. Из крохотного отверстия в каблуке вылетела струйка пыльцы — это был специальный порошок, острый запах которого сбивает со следа собак ищеек.

— А теперь надо тикать отсюда, — сказал он.

И в ту же минуту совсем рядом послышалось негромкое пение. Все трое замерли и встревоженно переглянулись. Голос приближался. А затем Владимир увидел женщину, которая шла по траве, не замечая их.

— Влипли… — шепнул Николай и вытащил пистолет.

— Не смей! — Сергей ударил его по руке. — А если рядом деревня? Шум поднимешь…

— Она же выдаст!..

— Быстро ложитесь! — перебил Сергей.

Повинуясь его властному голосу, Николай и Владимир бросились на землю.

— Не так! — зашипел Сергей. — Сделайте вид, будто отдыхаете…

Он тоже упал на траву, прикрыл лицо ладонью, зорко следя сквозь растопыренные пальцы за незнакомкой.

Женщина прошла мимо, посмотрела в их сторону, но, кажется, не заметила — мешали кусты.

Поднялись только после того, как женщина удалилась и голоса ее уже не было слышно.

— Пошли! — скомандовал Сергей и зашагал вперед.

Николай и Владимир двинулись за ним.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Васильев и Кротов действуют

У Горнореченского сельсовета толпились люди. Увидев подъезжавшую “Победу”, они расступились.

Выйдя из машины, Васильев и Кротов поздоровались с колхозниками и прошли в дом.

В просторной комнате, уставленной столами, шкафами, увешанной по стенам плакатами и лозунгами, их встретила немолодая женщина с простым и строгим лицом — председатель сельсовета.

— Быстро добрались, товарищи, — сказала она, пожимая руки чекистов. — По нашим дорогам это трудненько.

— Ничего, дороги еще в порядке, — ответил Васильев. — Вот когда дожди пойдут… А пока сама природа с нами заодно. — Лицо майора стало серьезным. — Так мы слушаем вас, Анастасия Петровна.

— Утром пришел колхозник из Веснянки. Сторож. Он перед рассветом слышал гул моторов. А огней не видел. Смекнул сразу — самолет не наш. А если не наш — просто так, ни с того ни с сего не прилетит…

— Молодец ваш сторож, — похвалил Кротов.

— Еще… — Анастасия Петровна подвинула к себе перекидной календарь. — Я тут записала, кто еще слышал шум самолета. Да они все здесь.

— Ты опроси этих людей, — сказал Васильев Кротову, — а я доеду до райкома. Надо, чтобы секретарь обо всем знал.

Первым перед Кротовым предстал счетовод колхоза, долговязый белобрысый парень в щегольской куртке с “молниями”.

— Понимаете, дело какое! — воскликнул он с порога. — Возвращаюсь это я домой…

— Откуда?

— Из города, конечно… Возвращаюсь это, вышел на площадку вагона… Покурить, значит. А рядом с поездом, ну, вот совсем рядом — елки палки — самолет летит!..

Кротов уже привык к тому, что к показаниям свидетелей надо относиться с осторожностью. Очевидцы иногда к действительным фактам добавляли многое от себя, нагромождали десятки преувеличенных подробностей, а затем сами начинали верить в то, что ими попросту придумано.

— Давайте по порядку, товарищ, — сказал он. — И спокойнее, спокойнее.

— Да как же — спокойнее! — заволновался парень. — Может, тот прощелыга нечисть разную на нашу землю скинул. Я, товарищ начальник, человек советский…

— Я охотно верю вам, — мягко сказал капитан. — Но нам нужны только очень точные факты. Понимаете? Ведь это поможет скорее разыскать этих “прощелыг”.

Парень успокоился и уже обстоятельно принялся рассказывать, как он возвращался ночью из города, как вышел покурить на площадку вагона и как увидел самолет на фоне светлеющего неба.

— А где это было?

— Да как раз к шестнадцатому разъезду подъезжали.

Кротов записал: “16-й разъезд”. Он знал, что ночкой поезд проходит мимо разъезда в двадцать две минуты третьего.

— Вы, что же, так и курили до самого разъезда?

— Почти. Покурил, сел на свое место, а тут как раз и остановка…

Счетовод потянулся к карману, должно быть, за папиросами, но тотчас же смущенно отдернул руку.

— Закуривайте, не стесняйтесь, — улыбнулся Кротов.

Парень вытащил пачку “Беломора”, чиркнул спичкой. Задавая ему вопросы, Кротов внимательно следил за тем, как он курит. Курил счетовод нервно, торопливо. В поезде он, конечно, курил не так. Спокойнее. Сейчас на курение у него ушла всего минута. В поезде, очевидно, полторы две. Минута — на то, чтобы пройти по вагону до своего места. Еще минута — станция… Теперь капитан довольно ясно представлял себе, в каком именно месте и в какое время сидевший перед ним очевидец заметил вражеский самолет.

— Спасибо, товарищ, — кивнул он парню. — Вы нам очень помогли.

— Всегда рад! — торопливо вскочив, ответил счетовод. — Если что надо будет, вызывайте…

Один за другим, иногда сразу по двое, по трое в комнату входили люди. Из их рассказов Кротов отбирал только самое важное, самое нужное для себя и, в конце концов, почти точно, с возможными небольшими отклонениями установил маршрут самолета.

Вернулся Васильев.

— Ну, как успехи? — спросил он. — Есть какие-нибудь зацепки?

— Зацепки-то есть, — ответил капитан. — Путь самолета прослежен почти точно. Но ведь, если кто-то сброшен с самолета, он не будет сидеть на месте.

— Верно. Сидеть не будет. Но, если пойдет, следы оставит. Вот и надо искать эти следы.

Вечером уставшие майор и капитан долго наносили на карту условные значки, вычерчивая линию маршрута самолета нарушителя.

— Интересно получается, — сказал Васильев. — Видишь? Самолет сделал замкнутый круг. И заметь, он все время летел на разных скоростях. Вот сведения, доставленные радиометристами. Вот показания тех, кто его слышал и видел.

— Надо ехать вот в этот район, — решил Кротов, коснувшись пальцем какой то точки на карте. — Лес тут глубокий, для выброски удобный. И, если парашютисты сброшены, значит, их кто-нибудь уж обязательно видел.

— А почему ты думаешь, что это “парашютисты”, а не “парашютист”? — спросил Васильев.

— Возможно, один. Но не думаю. Скорее всего — группа. Уж очень наглый, полет.

И они снова склонились над картой.

Поздно ночью полковник Телегин застал Васильева и Кротова за работой. На столе стояли два стакана с остывшим чаем — чекисты забыли про него. Увидев начальника, оба встали.

— Ну что, расставили капканы? — крепко пожимая им руки, спросил Телегин.

— Пока вот только на карте, — ответил Васильев.

Полковник склонился над картой.

— Из многочисленных показаний свидетелей шесть наиболее убедительны, — докладывал майор. — Вот пункты, где очевидцами был замечен самолет. Мы как бы проследили его полет на пяти отрезках.

— Так, так, — одобрительно произнес Телегин.

— Если разделить расстояние между этими пунктами на время, которое самолет находился в полете, — продолжал Васильев, — то мы получим скорость, условно, конечно, с которой самолет пролетал от одного пункта до другого. И вот что интересно. Первые три отрезка пути самолет шел со скоростью около трехсот километров в час. А четвертый отрезок, лесистый, малонаселенный, вот в этом квадрате, он прошел с очень малой скоростью — всего сто тридцать километров.

— Сто тридцать? — переспросил полковник. — Но эта скорость для такого типа самолета немыслима.

— Верно. Он бы попросту упал, если бы шел с такой скоростью, — подтвердил майор.

— Следовательно? — спросил Телегин, прищурив глаза: он уже понял, в чем дело, и ждал верного решения задачи от своих учеников.

— Следовательно, самолет на этом участке делал развороты, чтобы сбросить лазутчика или лазутчиков в определенном, заранее намеченном месте.

— Совершенно верно, — кивнул полковник.

— Колхозники, милиция, все сельские Советы в этом районе уже предупреждены, — продолжал майор. — Мы ждем. Надеюсь, очень скоро начнут поступать сигналы.

Телегин взглянул на часы.

— Давайте-ка, друзья, отдохнем немного, — по отечески ласково проговорил он. — День завтра предстоит нелегкий. Для такой работы голова должна быть свежей и ясной.

Пожелав друг другу спокойной ночи, чекисты улеглись прямо на лавках, подложив под голову полевые сумки. Но их тотчас же поднял резкий телефонный звонок.

Звонил начальник милиции. Он сообщил, что милиционер Степашкин, полчаса назад проезжая лесной дорогой, увидел человека. Рядом с незнакомцем стоял прислоненный к дереву велосипед. Заметив работника милиции, человек этот шарахнулся в сторону и скрылся в чаще.

— Может быть, это и есть шпион парашютист! — взволнованно прокричал в трубку начальник милиции.

— Место осмотрели?

— Осмотрели. Ничего не нашли. Велосипед у нас.

— Выясните по номеру, кому он принадлежит, — распорядился полковник.

— Слушаюсь! — прозвучало в трубке.

Теперь всем троим было не до сна. Ждали, сидя у телефона. Телегин хмурился и тяжелой ладонью равномерно похлопывал по столу, словно отсчитывал время. А оно тянулось медленно, нестерпимо медленно…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Следы

Сообщение поступило под утро. Но в нем не было ничего утешительного. Нашли владельца велосипедного номерного знака. Номер был потерян еще в прошлом году. Значит, этим номером воспользовался кто-то другой.

Кто? Вражеский лазутчик? Возможно. Но человек, замеченный милиционером в лесу, бесследно исчез.

Весь следующий день майор Васильев и капитан Кротов неутомимо обследовали самые глухие деревеньки, отыскивали людей, которые могли бы дать им какие то новые сведения.

Под вечер, совершенно измученный, Кротов приехал в станицу Соколовскую, надеясь хоть немного отдохнуть в доме колхозного бригадира. Не успел он присесть и блаженно откинуться на спинку стула, как дверь скрипнула и на пороге показался усатый гигант с обветренным лицом.

— Вы будете товарищ Кротов? — спросил он. — Я Зайцев, в колхозе работаю. Меня к вам председатель послал. Говорят — шпионов к нам с иностранного самолета сбросили?..

— Вы что-нибудь хотите мне сообщить? — в свою очередь, осведомился капитан. — Да, я Кротов.

— Хочу сообщить… — Зайцев смутился. — Оно, конечно, может, и ошибка… А все же…

— Вы присаживайтесь, присаживайтесь, — пригласил Кротов.

Колхозник сел, комкая в руках выгоревшую фуражку. Он явно смущался, конфузился по детски, этот великан, и Кротов сразу почувствовал расположение к своему собеседнику:

— Рассказывайте, товарищ Зайцев. В нашей работе может быть полезным даже самый пустяковый, самый незначительный факт.

Приободренный колхозник начал рассказывать:

— Вечор иду я по лесу, гляжу — трое парней. Не здешние. Здешних то я всех знаю. Я уж к ним подойти хотел, да взяло меня сомнение. Что-то уж разговор больно странный. Про бабу какую то. Зря, мол, ее живой отпустили…

— Вот как? — Ощущение усталости у Кротова мгновенно исчезло.

— Точно так. Их, стало быть, трое. Один поздоровше, волосы белые. Видно, главный. Другой помене, голова — вроде дыни… — Зайцев приложил к вискам поднятые вверх ладони. — Огурцом голова… А третий темный, скуластый, веткой все по траве хлестал.

— Все трое про бабу говорили?

— Нет, один. Тот, у которого голова дыней. А с веткой молчал.

— А белокурый?

— Здоровый то? Он говорит: “Не скули: где мы ее встретили и куда успели уйти”. Я и смекнул — видать, главный. Стал за дерево и стою. Только дальше не расслышал. Ветер помешал.

— Где же это было? — спросил Кротов, чувствуя, как знакомое волнение охватывает его.

— У Горячего Ключа. Откуда там быть посторонним? — Зайцев понизил голос. — Может, это они и есть — шпионы?

— Скажите, товарищ Зайцев, а вещи какие-нибудь у них были?

— Не приметил, — с сожалением сказал колхозник. — Скорей, что нет. Но не видел, — добавил он и снова смутился.

Поблагодарив колхозника и проводив его к двери, Кротов быстро вытащил из полевой сумки карту и расстелил ее на столе. Горячий Ключ. Вот он. Это как раз тот участок, над которым самолет делал разворот. Надо немедленно ехать! И надо непременно взять с собой Зайцева… Зачем же он отпустил колхозника? Усталость, она сказывается…

Впрочем, великан колхозник явился тотчас же, как только Кротов позвонил председателю колхоза и попросил вернуть Зайцева. Машина была наготове и через несколько минут уже мчалась по проселку, подпрыгивая в выбоинках и с ходу делая немыслимые повороты.

На небо наползали тучи. Вот-вот должен был хлынуть ливень.

Да и осенние сумерки надвигались с удручающей быстротой.

— Скорее, Саша, скорее! — торопил Кротов шофера. — Дождь пойдет — все следы смоет.

Первые капли, рассыпаясь брызгами, ударили в смотровое стекло. Шофер не отрывал глаз от дороги. Вдруг Кротов тихо сказал:

— Стоп!

Саша в недоумении выжал педаль тормоза. Он огляделся, удивляясь, почему вдруг начальник приказал остановить машину.

По большой поляне со стороны леса к дороге шла сгорбленная старушка. На своих высохших плечах она несла небольшую вязанку хвороста, поддерживая ее костлявой рукой. Другой свободной рукой старушка тянула за собой мальчонку лет пяти. Он, видно, очень устал и капризничал.

Кротов выскочил из машины:

— Ну-ка, бабуся, садись. Подвезем хоть немного.

— Да мне в Поленовку. Не по дороге.

— В Поленовку? Три километра по дождю шагать?

— Три километра? — удивленно переспросила старушка. — А мне все думается — близко…

Кротов раздумывал недолго.

— Садись, бабушка. И карапуза своего сажай. Давай сюда и вязанку. Саша, — обернулся он к шоферу, — тут недалеко, мы дойдем. А ты отвези — и назад.

Капитан накинул на плечи плащ палатку и в сопровождении Зайцева торопливо зашагал прочь от дороги, в лес. Позади заурчал мотор. Это разворачивалась на дороге машина.

Дождь внезапно прекратился. Но тучи всё ползли и ползли, обгоняя одна другую.

В лесу Зайцев пошел впереди, показывая дорогу. Они свернули на полянку, и Зайцев остановился.

— Вот здесь, — сказал он. — Там они лежали, а я вот тут за деревом стоял.

Капитан не спеша обошел поляну, тщательно осматривая траву. Хотя прошли уже целые сутки, вялая осенняя трава оставалась примятой. Зоркие глаза чекиста определили, что здесь действительно побывали три человека. А вот и еще в одном месте трава примята. Здесь, за кустами, лежал груз. Очевидно, рюкзаки.

Зайцев смотрел на капитана виновато.

— Эх, остаться бы мне, обождать маленько, — произнес он. — Посмотреть, в какую сторону пойдут… Заторопился я вам сообщить.

— И правильно сделали, — сказал Кротов.

Капитан знал, что след — это всегда точная, как протокол, запись о действиях тех, кто здесь побывал. Факты, которые не имеют значения для неискушенного человека, всегда очень много значат для чекиста. Нет, его поездка в лес не была бесполезной. Во-первых, эти безлюдные места не так уж часто посещают местные жители; во-вторых, они никогда не носят с собой тяжелые рюкзаки. Значит, здесь побывали чужие. Очевидно, те, кто был ночью сброшен с самолета. Куда они пошли? Для Зайцева это было загадкой. Но для Кротова… Нарушители могли пойти к границе или в сторону города. Но пограничники были! начеку. Нарушений границы в эти дни не замечено. Значит, лазутчики двинулись к Южнокаменску.

Снова пошел дождь. Бесполезно было оставаться здесь дольше. Да и вызывать собаку не имело смысла. Время и дождь сделали свое дело.

Оставляя широкие полосы на еще не просохшей после дождя траве, оперативная машина ехала по жнивью. Рядом с майором Васильевым сидел колхозник Степан Яценко. Не так то уж часто приходилось Степану разъезжать в автомобилях. Растерянно мигая, он всматривался в знакомые очертания деревьев и кустов, полян и перелесков, с детства исхоженных им вдоль и поперек. Все сейчас казалось совершенно изменившимся, словно он попал сюда впервые в жизни.

— Не пойму что-то, — бормотал он. — Где мы едем?.. — Вдруг он на ходу открыл дверцу машины. — Стой! Стой!

— Осторожнее! — едва успел крикнуть Васильев, но колхозник уже стоял на влажной земле.

— Вот оно, место! — обрадованно сказал он. — Туточки я и нашел!..

Утром по дороге к дому, чтобы сократить путь, Яценко, житель станицы Соколовской, решил пойти напрямик, через овраг. Он спустился по отлогой тропинке и зашагал через кустарник к полю, опираясь на палку. Вдруг палка обо что-то ударилась. Степан посмотрел — консервная банка. Ударил по ней концом палки — она со звоном отлетела в кусты. И, только подходя к станице, Степан встревожился. Он уже слышал, что где-то в этом районе были сброшены с вражеского самолета парашютисты шпионы. Не они ли оставили банку в лесу?

В сельсовет он вбежал запыхавшись. Всем и каждому рассказывал о находке и едва дождался майора Васильева, который немедленно посадил его в машину и повез в лес, к оврагу.

— Вот туточки, — суетливо твердил Яценко. — Туточки лежала…

Он побежал к кустам и вскоре нашел банку.

— Она!

Майор осмотрел находку и улыбнулся. Банка была ржавая, старая. Должно быть, она давно лежала здесь.

Степан, приметив на губах майора улыбку, понял, что его находка не представляет никакого интереса. “Эх, зря только человека побеспокоил! — мысленно отругал он себя. — А в станице то на смех поднимут!..”

Но вдруг лицо Васильева стало сосредоточенным и серьезным. В стороне трава была помята, валялись сломанные, не успевшие завянуть ветки. Кто-то отдыхал тут совсем недавно. Яценко немного успокоился, увидев, что майор внимательно осматривает траву — может, еще и не будут смеяться в станице!..

Между тем Васильев нашел в траве окурок сигареты. Крохотный окурок, растоптанный каблуком. Осторожно рассмотрев находку, он бережно положил ее в спичечный коробок. Теперь дело лаборатории научно технического отдела установить, какие здесь побывали люди — свои или чужие.

— Товарищ майор! — раздался внезапно взволнованный голос шофера. — Здесь что-то закопано!

— Не трогайте ничего! — крикнул Васильев, торопясь на зов.

Он обошел вокруг куста, на который указал ему шофер, слегка отгибая мокрые ветки, заглянул в его середину. Потом присел на корточки и очень осторожно разгреб руками сырые листья. Из-под них показались кусочки целлофана, обрывки бечевки, остатки пищи… Васильев тщательно собрал всё и аккуратно завернул в чистый лист бумаги.

— Ну что, товарищ начальник? — спросил Яценко.

— Хорошо, что привели нас сюда, — ответил майор. — Спасибо.

И старый колхозник вздохнул с облегчением.

Сведения продолжали поступать. По приметам был задержан человек, которого видел проезжавший лесом милиционер. Но его пришлось отпустить. Он оказался советским гражданином, а убежал от работника милиции потому, что испугался ответственности за то, что пользовался чужим велосипедным номером: он его нашел однажды в лесу, давно, когда — и не помнит.

Пришел ответ и из научно технического отдела. Экспертиза подтвердила, что найденные Васильевым целлофан, табак и обрывок бечевки — все это вещи иностранного происхождения. Теперь уже не оставалось сомнения, что здесь побывали вражеские лазутчики.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В город

Глухими тропами, а чаще — сплошной стеной колючего ельника, через овраги и заросли шли нарушители границы к Южнокаменску. В город, в город!.. Там можно затеряться в многоликой шумной толпе, там безопаснее…

Еще там, на уединенной даче в предгорьях немецких Альп, жизнерадостный сухощавый человек — инструктор Джон — на занятиях не раз поучал их: “Опасайтесь маленьких деревушек и немноголюдных городков. Там все друг друга знают в лицо. Безопаснее всего вы будете чувствовать себя в большом городе”. Он доставал большой лист плотной бумаги, свернутый в трубку, и расстилал его на столе, воткнув в каждый угол по кнопке. На листе был нарисован тушью план городского квартала, напоминавший ладонь с растопыренными пальцами — площадь и улицы.

Как легко было, слушая инструктора Джона, глядя на схему, высказывать свои предположения, придумывать свои версии, как уйти от преследования, где скрыться. И вот сейчас предстояло действовать самому. Владимиру, шедшему следом за Сергеем, почему-то казалось, что и перелет через границу самолета и их приземление, вопреки успокоительным заверениям летчиков, не остались незамеченными. Он плелся понуро. Темные волосы свисали на лоб, мешали смотреть вперед. Но он не поправлял их и шел согнувшись, глядя себе под ноги.

Шествие замыкал Николай.

— Отдохнуть бы, — сказал он.

Сергей огляделся и указал на лесную полянку, окаймленную высокими кустами:

— Вон там остановимся.

Свернули в сторону, перешли вброд шумящий поток и с облегчением сбросили с плеч сумки.

Приятная истома разлилась по телу. Владимир закинул руки за голову и уставился неподвижным, взглядом в глубокое синее небо.

И ему вспомнилось детство. Вот так любил он лежать, запрокинув голову, положив ладони под затылок, и смотреть, смотреть в далекое небо. И казалось ему тогда, что летит он в эту беспредельную голубизну, все дальше, дальше от земли, и облака росли, надвигаясь на него, мягкие, спокойные… Ему хотелось стать летчиком. Он с жадностью читал книги о прославленных пилотах — Чкалове, Громове, о героях, спасших челюскинцев. Ему так хотелось походить на этих героев…

— Эй, что задумался?

Сергей протягивал ему неумело отрезанный ломоть хлеба с колбасой.

— Ешь.

Ели молча. Николай поднялся первым.

— Вы пока отдыхайте. А я закопаю кое-что из вещей. Что потяжелее.

— Да, в город надо войти налегке, — подтвердил Сергей.

Николай скрылся в кустах. Сергей, привстав, глядел ему вслед. Взгляд его был тяжел и недобр. “Наверное, хочет подглядеть, не закопает ли Николай свои деньги”, — подумалось Владимиру.

— Я тоже пойду закопаю, — сказал Сергей, проворно вставая и направляясь в ту сторону, куда ушел Николай. — А после и ты закопаешь.

Их долго не было. На поляну неслышно вышел лось, стал неподвижно, нюхая воздух. Зашуршали кусты. Лось исчез в чаще. А на поляну из зарослей вышел Николай.

— А Сергей где?

— Ушел закапывать.

Николай опасливо огляделся. Владимиру вспомнилось выражение, которое он часто слышал от инструктора Джона: “Недоверие — основа безопасности”. Конечно, Николай боялся, что Сергей подглядывал за ним.

— Иди теперь ты, — сказал Николай.

Владимир неохотно поднялся и зашагал через кусты.

А тем временем Сергей, досадуя, что не уследил за Николаем и не узнал, где тот закопал свои вещи, выбрал укромный уголок далеко от стоянки, острой походной лопаткой аккуратно снял пласт дерна и начал копать. Землю он ссыпал на разостланный мешок. Сплетенная крепкой сетью корней, почва поддавалась туго. Лоток лопатки часто натыкался на корни, соскальзывал. Но Сергей работал упрямо и вскоре вырыл довольно большое углубление. Здесь то и будет его тайник.

Лазутчик встал и огляделся. Никого. Прислушался — тишина. Только деревья шумят листвой. Тогда, осторожно вытащив из кармана гранату, он отрезал ножом кусок бечевки, привязал концом к кольцу чеки и бережно положил “лимонку” на дно ямы.

— Пусть сторожит, — прошептал он.

Затем, уложив в яму свои вещи, он прикрепил к ним другой конец бечевки и ладонями стал засыпать тайник. Слой дерна положил сверху. Придирчиво оглядел свою работу. Получилось неплохо. Сергей взял нож и сделал им глубокую зарубку на дереве, чтобы заметить место.

Они снова собрались все вместе, когда солнце далеко перевалило за полдень. Надо было двигаться дальше. Но с каким бы наслаждением Владимир остался здесь до вечера! Все-таки ночью идти безопаснее. Но уходить было надо. И они опять пошли сквозь заросли, сверив нужное направление по карте и компасу.

На ночной привал расположились уже в темноте. Наскоро поужинали и бросили жребий, кому первому охранять спящих. Выбор пал на Сергея. Глубокой ночью его сменил Николай, который перед рассветом разбудил Владимира.

Поеживаясь от утренней сырости, Владимир сидел на траве, глядя, как Николай устраивается в примятой им, еще теплой ямке.

Сырой туман забирался за ворот и словно шарил холодной мокрой ладонью по спине, по груди… Владимир подумал, что надо, пожалуй, походить по полянке, чтобы согреться. Но вставать не хотелось, и он только втянул руки в рукава куртки.

Мутный рассвет вытеснял ночь. Все отчетливей из белых клубящихся клочьев тумана выплывали колючие силуэты елей, пушистые кроны берез… И вдруг Владимир вздрогнул. За редкими стволами деревьев сквозь оседающий туман стали видны неясные очертания домов. Поселок! Но на карте его не было! По спине пробежали мурашки. Ну и местечко выбрали!

Он быстро растолкал спящих. Сергей и Николай вскочили. Владимир только протянул руку, указывая на домики за оврагом. А его сообщники, стряхнув сон, тотчас же бросились бежать. Их страх передался и Владимиру. Задыхаясь, все трое перебежали полянку, скатились в неглубокий овраг и, пригнувшись, спотыкаясь, побежали по дну его.

Отдышались, только выбравшись из оврага, перевалив горный хребет и спустившись в долину. Они отклонились от прямого пути к городу, и впереди у них теперь был еще один опасный день и еще одна тревожная ночь.

Молча, с опаской пробирались шпионы по извилистой тропинке, готовые в любой миг швырнуть гранату или пустить пулю в каждого, кто повстречается на пути.

Так шли они весь день, изредка устраивая короткий привал, не чувствуя усталости, ощущая только страх. К вечеру расположились на ночлег, тщательно обследовав все вокруг.

— Чертова карта, — проворчал Николай. — Того и гляди, нарвешься на деревню или город, которые на ней не отмечены.

— Не пойму, откуда взялся этот поселок, — ответил Сергей, внимательно исследуя карту.

Владимир хотел было сказать, что поселок, вероятно, появился совсем недавно и его еще не успели нанести на карту, но промолчал.

Ему хотелось есть. Он только сейчас ощутил, что голоден.

— Давайте костер разведем, — предложил он нерешительно. — Небольшой костерик. Я думаю, это не опасно.

— Для чего? — спросил Николай.

— Надо поесть чего-нибудь горячего.

На какие то минуты чувство страха перед подстерегающей их на каждом шагу опасностью заглушилось чувством голода.

— Да, не мешало бы перекусить, — сказал Сергей.

Владимир быстро набрал сухих веток, и вскоре в ложбинке, огороженной кустами, потрескивал небольшой костер. Над огнем подвесили котелок. Неподалеку была вода в ручейке. Из сумок вытащили концентраты.

— Еще одна ночь, — вздохнув, сказал Владимир.

— Да, — кивнул Сергей. — А завтра — в городе. И кончились все наши мытарства.

Эти слова придали всем бодрости. Николай и Владимир повеселели.

— Переоденемся, — мечтал Николай. — Побреемся, будем на людей похожи…

Владимир поднял в траве сучок, похожий на курительную трубку, сунул его в рот, надул щеки. Он сразу же стал поразительно похож на вербовщика Беттера, и Николай с Сергеем засмеялись.

— Помните, что главное — это легализоваться на русской земле, — наставительно произнес он.

— Беттер, в точности, — сказал Николай. — Ты, Володька, артист!

— Вот что, ребята, — проговорил Сергей. — Надо бы заранее найти общий тайник. Дупло какое-нибудь. Пусть это будет наш почтовый ящик, для связи. Нам ведь всем придется разъехаться по разным городам. А связь поддерживать надо. Помните, что инструктор Джон говорил?

Дупло нашли быстро, здесь же, рядом с полянкой. Оно было выстлано внутри сухими травинками и мхом. Вероятно, тут жила когда-то белка. Чуть пониже было другое дупло, большое и глубокое. В него Николай положил свою гранату.

— Не понадобится, — сказал он.

Опустил в дупло свою гранату и Владимир.

— А моя пусть будет при мне, — буркнул Сергей: он скрыл, что закопал свою “лимонку” вместе с вещами.

Посовещавшись, в город решили войти утром, когда жители спешат на работу. Идти уговорились поодиночке, а после встретиться на вокзале.

— Пошли, — скомандовал Сергей, поднимаясь.

— А костер? — спросил Николай.

Владимир разбросал носком сапога тлеющие угли:

— Ничего. Мало ли здесь людей ходит…

И снова они двинулись вперед и шли до поздней ночи, уже в темноте, сверяясь с компасом, пока наконец вдали не замерцали желтые огоньки.

— Южнокаменск, — сказал Николай.

— Стоп, ребята, привал! — сказал Сергей. — А утром — побриться, переодеться — и в город.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

По пятам

Еще затемно командиры рассредоточили солдат вдоль лесной опушки. Посты расставляли так, чтобы каждый боец видел своего соседа.

С рассветом солдаты двинулись цепью, держа автоматы наготове, обшаривая каждый куст, осматривая каждую прогалину. Кое-где землю проверяли металлическими щупами. Время от времени в лесу попадались следы людей, и на разгадывание этих следов уходили драгоценные минуты.

Васильев и Кротов шли в цепи, находясь в противоположных сторонах. Их связные то и дело бежали с поручениями то на один участок, то на другой, и чекисты все время были в курсе событий, происходящих на различных участках.

В Горнореченском сельсовете разместился штаб, руководивший проческой леса. Здесь находился полковник Телегин. Телефон звонил часто, и начальник управления каждый раз с волнением снимал трубку, надеясь услышать голос Васильева или Кротова. Но звонили из колхозов, из сельсоветов, из милиции, сообщали о подозрительных лицах, замеченных в лесу, на дорогах, в селах. Полковник тотчас же поручал кому-нибудь проверить эти сигналы и ждал нового звонка.

Около десяти часов утра Телегин получил сообщение от Кротова: “В квадрате 16 обнаружены свежие следы костра, закопанные котелок, этикетки от шоколада — все иностранного производства. Капитан Кротов”.

Телегин взглянул на карту. Квадрат 16. Совсем близко от Южнокаменска. Лазутчики настойчиво рвутся в город. На листке из блокнота он торопливо написал: “Товарищ Кротов, максимально активизируйте проческу. Будьте особо внимательны. Враги, возможно, еще скрываются в лесу. Не допустите жертв”.

Он хотел было передать записку радисту, но передумал: “Поеду сам”.

Неожиданно широко распахнулась дверь. Звонкий молодой голос с порога энергично попросил разрешения войти.

— Нечаев, Петр… — отрекомендовался худощавый юноша с комсомольским значком на груди. — Прибыл по поручению товарища Васильева. Комсомольцы нашего колхоза тоже участвуют в проческе…

— Как там дела? — спросил Телегин.

— Все в порядке. — Нечаев вытащил из кармана помятый конверт. — Вам письмо от товарища Васильева.

Юноша стоял перед полковником навытяжку и, по всему было видно, очень хотел казаться военным человеком.

— Ну, уж если быть точным до конца, — сказал Телегин с улыбкой, распечатывая конверт, — то надо говорить не “письмо”, а “донесение”.

Записка майора была короткой: “На склоне горного хребта, внизу, в конце леса обнаружили закопанные под корнями три пары немецких сапог с пустотелыми каблуками, три десантные сумки и три сильно загрязненных, поношенных мужских костюма. К месту вызвана служебная собака. Организуем преследование”.

— Хорошо, хорошо, — проговорил полковник.

“Наступаем вражеским лазутчикам на хвост, — добавил он про себя. — Эта находка даст нам многие точные приметы парашютистов — рост, размер следа, полноту…”

Вместе с Петром Нечаевым он на машине выехал на тот участок, где находился Васильев. Комсомолец был очень горд тем, что сидит в машине рядом с полковником. Он браво выпячивал грудь, молодецки расправлял плечи и сосредоточенно хмурил брови, что, по его мнению, делало его очень похожим на чекиста, идущего по следу врага.

Майора Васильева Телегин застал усталым, осунувшимся и мрачным.

— Весь лес прочесали, — сказал Васильев. — Каждый кустик, каждую ложбинку обшарили. Никого нет.

— А собака? — спросил полковник.

— Одежда диверсантов настолько пропитана запахом порошка, что собака не может даже ее нюхать — отворачивается, чихает. — Майор помолчал и добавил, угрюмо вздохнув: — Должно быть, им все-таки удалось пробраться в город.

— Там уже действует оперативная группа, — сказал полковник и ободряюще положил руку на плечо майора. — Ничего, товарищ Васильев. Далеко не уйдут.

А в это время шпионы сидели в чайной, недалеко от городского базара, и Николай разливал водку по трем стаканам.

— За удачу!

В город лазутчики вошли поодиночке. Первым — Сергей, за ним — Николай, а потом — Владимир. Встретились, как и было уговорено, на вокзале.

Был тот оживленный час, когда люди спешат на работу. По мостовым мчались легковые машины, важно проходили автобусы. Никто не обращал внимания на трех парией, которые шли к базару по улочке, ведущей в сторону от вокзальной площади. Да и кому могло прийти в голову, что трое молодых людей, гладко выбритых, одетых в скромные костюмы, — это посланцы враждебной страны, шпионы иностранного государства…

Шум и сутолока, гудки машин, пестрота вывесок на магазинах — весь этот городской водоворот, в котором очутились лазутчики, казалось, поглотил их, защитил невидимой, но надежной стеной. Они думали, что с благополучным выходом из леса, с благополучным выходом из опасной пограничной зоны решена самая сложная часть задачи.

Они не подозревали, что, стоило им задержаться еще хоть немного в лесу, и солдаты, прочесывавшие лес, неизбежно обнаружили бы их.

От уверенности, что все страшное позади, от выпитой водки чувство настороженности ослабло. Расплачиваясь с официанткой, Николай с гордостью вытащил из кармана пачку денег, но, встретив злобный взгляд Сергея, тотчас же сунул ее в карман.

Когда выходили из чайной, Сергей прошипел:

— Похвастаться захотел… Забыл, что говорил Джон?..

— Помню, — виновато ответил Николай. — А вообще то ты зря беспокоишься. Теперь нас поймать будет трудно.

Некоторое время шпионы ходили по базару, приценивались к продуктам, но ничего не купили. С рынка пошли на вокзал, узнали расписание.

По инструкции Сергею надо было ехать в большой город Петровск, за полтораста километров от Южнокаменска. Путь Николая и Владимира лежал на двести километров севернее Петровска, в район небольшого городка М. В городе Владимиру предстояло выполнить первое задание. Николай по инструкции должен был в это время скрываться и ждать, пока Владимир не даст ему знать о себе.

Однако и Владимир с Николаем и Сергей скрывали друг от друга пункты, в которых им предстояло действовать: если провалится Сергей, он не сможет назвать города, куда уехали его сообщники; если схватят Николая или Владимира, они тоже не откроют местопребывания третьего лазутчика.

Поезд отправлялся только на следующий день. Это было непредвиденным обстоятельством. Ночевка в Южнокаменске не входила в планы шпионов. Правда, манило как следует выспаться под крышей, в мягких теплых постелях…

— Может, все-таки переночуем в гостинице? — неуверенно спросил Владимир.

— Опасно, — сказал Сергей, но по его тону Владимир догадался: Сергею тоже хочется переночевать в гостинице.

Старшего лейтенанта Коротича в управлении многие недолюбливали. Самонадеянный, заносчивый, он бывал резковат в обращении с сослуживцами и поручения начальства выслушивал с какой то снисходительной небрежностью. Только нехватка в людях заставила полковника Телегина включить Коротича в состав оперативной группы. Именно Коротичу было поручено проверить, не останавливались ли подозрительные постояльцы в гостинице “Маяк”.

С дежурным администратором гостиницы Екатериной Павловной Синельниковой Коротич поздоровался едва заметным кивком. Показал удостоверение.

— Что вас интересует? — спросила Екатерина Павловна.

— Книга прописки.

— Пожалуйста.

Синельникова подала Коротичу увесистую книгу и освободила место на столе.

Коротич брезгливо перелистывал грязные страницы, заляпанные штампами и печатями, испещренные подписями. На миловидном лице администратора нетрудно было прочесть любопытство, и это раздражало Коротича. Раздражало его и то, что вместо “настоящего” дела ему поручили копаться в этих замусоленных страницах…

— Может быть, я могла бы вам помочь… — несмело предложила Екатерина Павловна.

— Справимся сами, — сухо ответил Коротич.

Женщина обиженно поджала губы.

— Какой контингент преимущественно останавливается у вас? — спросил Коротич.

— Мы обслуживаем всех, — в тон ему, официально сухо ответила Екатерина Павловна. — Гостиница почти всегда полна.

— Прописываются все?

— Все.

Старший лейтенант взглянул на нее пристально, проверяюще, с какой то подозрительностью, заставившей женщину еще больше замкнуться. Уходя, он даже не кивнул ей на прощание, не произнес ни слова, и, когда дверь за ним закрылась, Синельникова вздохнула с облегчением.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Лицом к лицу

Перед гостиницей Сергей, Николай и Владимир стояли долго, присматриваясь к тем, кто входил в здание и выходил на улицу, скрывались в сумеречной тени тополей, тесно посаженных возле самого дома.

— Пусть идет кто-нибудь один, — сказал Сергей. — Надо разузнать, есть ли свободные номера.

— Ты и иди, — хмуро отозвался Николай.

— Пусть Володька идет, — сказал Сергей. — У него вид попроще.

Наблюдая из-за деревьев, Николай и Сергей видели, как Владимир исчез в подъезде. Потянулись томительные минуты ожидания. Наконец их сообщник показался в дверях.

— Номеров нет, — сказал он, подойдя. — Но я договорился. На одну ночь. На диванах в коридоре. Я предупредил, что нас трое.

— Паспорта надо сдавать? — спросил Николай.

— Не знаю. Не узнавал.

— Растяпа…

— Ладно, пошли, — решился Сергей.

Они вошли в освещенный вестибюль и, подойдя к столику дежурного администратора, словно сговорившись, разом вытащили из карманов свои паспорта. Но отдавать их не спешили. Пожилая женщина администратор взглянула на часы и махнула рукой:

— Ладно, товарищи. Раз на одну ночь, можете оставить документы у себя. Меня завтра не будет…

— А нам в шесть утра уезжать! — торопливо перебил Сергей.

— Ночуйте так, — кивнула женщина.

Она сама проводила молодых людей на второй этаж, показала им диваны, на которых постояльцам предстояло ночевать.

Утром Екатерина Павловна Синельникова, придя сменить дежурившую ночью администраторшу, увидела трех парней, спускавшихся с лестницы.

— Новые жильцы? — спросила она.

— Вчера вечером приехали, — сказала сменщица. — На одну ночь. Ночевали на диванах.

Екатерина Павловна раскрыла книгу, где отмечались приезжающие. Никаких новых фамилий со дня ее дежурства в книге не появилось. “Не их ли искал тот надменный человек из Комитета госбезопасности?” — подумала она. Но, вспомнив брезгливо поджатые губы, высокомерный взгляд, которым Коротич наградил ее на прощание, она с неприязнью захлопнула книгу — пусть разбираются сами…

На вокзале, чтобы не навлечь на себя подозрения какой-нибудь оплошностью при покупке билетов, лазутчики не стали сразу подходить к кассе, а некоторое время стояли в отдалении, наблюдая, как пассажиры берут билеты. Вот подошел один, склонился к окошечку, получил билет. Второй сделал то же самое.

— Документов никаких как будто кассиру не предъявляют, — сказал Николай. — Только деньги дают…

По одному стали подходить к кассе. Станцию, до которой брали билет, называли очень тихо. Всему этому их учил во время занятий инструктор Джон. Никто, даже случайно, не мог услышать, куда они едут. А они готовились разъехаться по разным местам, чтобы начать действовать самостоятельно. Николай и Владимир уговорились ехать вместе.

— У нас и рация на двоих, — сказал Николай.

Тут же условились о месте и времени встречи с Сергеем.

На перроне у передних вагонов поезда толпились пассажиры. Стоял шум, царила суета и сутолока. Люди бегали по платформе, казалось, без всякой цели, кричали, волочили громадные корзины, узлы, чемоданы. Николай, Владимир и Сергей прошли в конец поезда — там было посвободнее.

— Обстановка благоприятствует, — с улыбкой сказал Владимир, поглядывая на мечущихся по перрону людей. — Отвлекают внимание.

— Как по заказу, — добавил Николай.

Они помолчали, стоя у вагона.

— Ты куда сейчас? — спросил Сергея Владимир.

— Да тут, недалеко…

“Боится говорить, — догадался Владимир. — Думает: поймают меня — выдам”…

— А вы? — в свою очередь, спросил Сергей.

— А мы — подальше, — ответил Владимир.

— Нам хорошо бы по разным вагонам сесть, — сказал Сергей.

Но Николай живо возразил:

— Для чего? Если сцапают — всем вместе легче обороняться.

Ему явно не хотелось оставаться одному.

— Если провалится один, другим не надо ввязываться, — поучительно повторил Сергей слова инструктора Джона.

— Вот и поезжай один, — со злостью сказал Николай.

— Ладно. Вы — в этот вагон, а я — в соседний.

Николай и Владимир вошли в вагон.

— Давай здесь сядем, — сказал Владимир, указав на лавку поближе к двери.

— Здесь нельзя, — возразил Николай. — Надо в середине вагона.

Владимир вспомнил: в инструкциях оговаривалось и это. Если сидишь близко к двери, то всякий раз невольно оборачиваешься на ее стук, когда кто-нибудь входит в вагон. А это может вызвать подозрение. Да и в случае проверки документы внимательно проверяют только в начале, а ближе к центру вагона — уже не так тщательно. Кроме того, при той же проверке, пока проверяющие дойдут до середины вагона, всегда можно собраться с мыслями, чтобы не быть застигнутым врасплох.

— Пошли, пошли, — говорил Николай, подталкивая Владимира к скамьям в середине вагона.

Наконец выбрали место и уселись.

Вагон все больше и больше заполнялся пассажирами. Люди рассаживались с шумом, с громким говором. Беспрестанно хлопали двери. Наконец протяжно свистнул паровоз, вагон резко дернуло, и станционное здание медленно поползло навстречу. Потом с нарастающей быстротой замелькали пригородные сады, домики, водокачки, шлагбаумы.

Размеренный стук колес, картины родной природы вызывали в душе Владимира чувство грусти и едва уловимой тихой радости. “Как хорошо!.. Как хорошо!..” — постукивали колеса…

Вдруг почти одновременно открылись обе двери вагона, и с разных концов в вагон вошли двое мужчин — один в форме железнодорожной милиции, другой в штатском. Цепкий глаз Владимира тотчас же ухватил едва заметный кусочек ремня, наискось пересекавший рубашку под пиджаком, кончик кобуры под полой. “Проверка!..”

Николай вцепился пальцами в его рукав. Владимир почувствовал, как все тело сразу покрылось липкой испариной.

— Ваши документы… — обратились вошедшие к пассажирам, сидящим поблизости от двери. — Ваши… Ваши…

Они медленно продвигались к середине вагона. У некоторых пассажиров документов не оказалось.

— Да что я, на базар с собой паспорт, что ли, буду возить?! — возмущалась толстая рыхлая тетка.

— Миленькой, — плаксиво говорила старушка в застиранном платочке. — Уж, почитай, сорок лет все без документов ездию.

Но Владимир уже заметил, что документы старушки и толстой женщины проверяющих не интересуют. Внимательно они осматривали документы только у мужчин. Значит, ищут какое то определенное лицо или лиц… “Не нас ли?” — тревожно промелькнуло в голове.

Шпионы быстро взглянули в окно. Нет, выпрыгнуть в окошко было невозможно. В узкую фрамугу не пролезть. Да и поезд идет слишком быстро… В крутящихся клубах белого дыма, то резко прогибаясь к самой земле, то стремительно поднимаясь вверх, бежала телеграфная проволока, проносились столбы, кусты, деревья…

— Предъявите документы! — обратился к Николаю мужчина в милицейской форме.

Побледнев, стараясь, чтобы не тряслись руки, Николай полез в карман, достал паспорт, молча протянул милиционеру и отвернулся к окну.

Высоко в небе тянулся к югу косяк журалей. Птицы натруженно махали крыльями, словно старались не отстать от поезда.

Казалось, парень залюбовался природой. На самом же деле он напряженно следил по отражению в оконном стекле за контролером. Вот он и столкнулся лицом к лицу со смертью… Сейчас, еще мгновение, еще один миг — и последует энергичный приказ: “Гражданин, пройдемте со мной…” Не очень то был уверен Николай в том, что его поддельный паспорт выдержит проверку.

Милиционер долго просматривал документ.

— В каком городе прописаны? — вдруг спросил он.

Николай вспотевшей ладонью крепче сжал рукоятку пистолета в кармане. Он был уже готов выхватить оружие, но тут Владимир крепко наступил под лавкой ему на ногу. И шпион понял, что спасти его может только выдержка.

— Там написано, — равнодушно ответил он. — Семеновск, улица Гоголя, двадцать шесть, квартира девять.

— По каким делам приехали?

— Приезжал… — поправил Николай. — Навестить тетку. В отпуску я.

— А работаете где?

— Да что вы все выпытываете? — нарочито рассерженно крикнул Николай. — Там же в паспорте штамп есть. На механическом заводе. Слесарь…

Проверяющий возвратил паспорт.

— Ваш документ, — обратился он к Владимиру.

— У него я уже проверил, — сказал его напарник в штатском.

Они пошли к выходу, протискиваясь между пассажирами, сидящими в проходе на вещах.

Николай и Владимир обрадованно переглянулись.

Поезд замедлял ход.

— Я здесь сойду, — сказал внезапно Николай. Его испугала проверка.

— Счастливо, — сказал Владимир.

— Связь, как уговорились.

— Хорошо.

Поезд остановился, и Николай с толпой пассажиров вышел на платформу. Владимир остался один. Но, как только поезд тронулся, в вагон вошел Сергей. Протиснулся поближе к Владимиру.

Он стоял в тамбуре соседнего вагона и увидел проверяющих сквозь дверное стекло. Не дожидаясь, пока они войдут в тамбур, и пользуясь тем, что поезд замедлил ход, он спрыгнул на землю. А затем вошел в тот вагон, где ехали Николай и Владимир. Впрочем, новая проверка документов, если даже она будет, его уже не беспокоила — очевидно, их паспорта сделаны хорошо.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Молодость доверчива

Паровоз, шумно дыша, остановился у крытой платформы. Порывистый ветер, налетая, подхватывал клубы пара, который моментально исчезал, растворяясь в воздухе. За окнами проплыла освещенная вывеска — название станции: “Петровск”.

Сергей поднялся:

— Мне — здесь. Пересадка.

Владимир понял, что его сообщник врет.

— А я — на следующей пересяду, — сказал он, что тоже не было правдой.

В потоке пассажиров Сергей вышел на привокзальную площадь. Город еще спал. Уже скуповатое осеннее солнце неохотно проливало свои лучи на желтую листву деревцев в скверике у вокзала, на пестрые афиши, на маленькие квадратики пожелтевшей, словно тоже увядающей бумаги, расклеенные на стенах и телефонных столбах. “Сдается комната…” — прочитал Сергей на одном из таких листков. “А что, если не соваться в гостиницу? — подумал он. — Что если вот так — снять комнату, поселиться на время?..” И, приободрившись, он решил сначала позавтракать в вокзальном ресторане, а потом пойти по адресам, указанным в объявлениях.

Когда Сергей входил в распахнутую дверь ресторана, сзади раздался паровозный свисток. “Владимир уехал”, — подумал он.

В ожидании завтрака он исподтишка рассматривал посетителей ресторана. Их было немного. В углу около стойки буфета примостились за столиком молодой мужчина в ватнике и женщина с ребенком. Прямо напротив сидел железнодорожник. На полу стоял его фонарь, а сам он дремал, облокотившись на стол. Сергей подозрительно покосился на него. Шпион в каждом человеке видел возможного врага — советского разведчика, приставленного следить за ним. Чувство настороженности не покидало его с того самого момента, когда ноги коснулись советской земли, а спутавшиеся стропы парашюта зашуршали, обламывая ветки деревьев, растущих на этой земле — опасной земле, бывшей когда-то его родиной.

Тоненько, с хрипотцой просвистел паровоз. Прямо напротив окна, в которое смотрел Сергей, остановился рабочий поезд. Железнодорожник, дремавший за столиком, встрепенулся, схватил фонарь и заспешил к выходу. Сергей облегченно вздохнул.

И теперь невольно он обратил внимание на официантку, которая обслуживала его. До сих пор он видел только ее руки, сначала подавшие прибор, потом поставившие перед ним тарелку с едой… Он поднял глаза и встретился с ее глазами — большими, серыми и отчего то немного печальными. И новый замысел возник в его лихорадочно работающем мозгу.

— Подождите минуточку, не уходите, — сказал он проникновенно, чуть задержав руку девушки. — Я чувствую — у вас какое то горе… Я, видите ли, немного психолог… Правда, пока еще студент. Только учусь…

Девушка отвернулась.

— Ну, вот видите, я уже и расстроил вас, — с грустью сказал Сергей. — Конечно, не полагается соваться со своим участием в чужое несчастье… Скажите, как вас зовут?

— Клава, — тихо ответила официантка.

— Чудесное имя… Клава… — повторил он задумчиво. — А меня зовут Виктором. Наши имена похожи.

— Похожи? — с удивлением воскликнула девушка.

— Ну конечно! — Сергей улыбнулся. — Клава. Рифмуется со словом “слава”. Видите, я еще и поэт немного. А Виктор по-гречески — “победитель”. А где победа, там и слава.

Девушка тоже улыбнулась. Он показался ей очень милым, этот психолог студент с таким ласковым и тихим голосом.

— Скажите, Клавочка, — снова беря ее руку, произнес Сергей. — Не могли бы вы мне помочь. Я только сегодня приехал в ваш город. Никого здесь не знаю. Может быть, вы посоветуете мне, где можно найти на время небольшую комнатку. Я заплачу… — поспешно добавил он.

Официантка задумалась.

— В городе у меня живет тетя, — сказала она, — старушка. На пенсии уже. У нее, пожалуй, можно остановиться.

Сергей ласково, с благодарностью пожал ей руку.

— Какое счастье, что я встретил вас!.. — воскликнул он. — Недаром меня с детства называли счастливчиком. Мне и правда везет в жизни. Спасибо! Большое спасибо!

Голос его звучал так искренне, так восторженно, что Клава зарумянилась, — ей было приятно оказать услугу милому молодому человеку, впервые приехавшему в ее родной город.

— Через три часа я кончаю смену, — сказала она. — Приходите к скверику у вокзала. Я выйду, и мы вместе пойдем в город.

“Олл-райт!” — чуть было не вырвалось у Сергея, но он вовремя спохватился.

— Три часа… Три томительных часа!.. — проговорил он со вздохом. — Но — что делать… Придется ждать!..

В город Сергей не пошел. Прослонялся возле вокзала на пустырях, заросших бурьяном и чертополохом. Время тянулось медленно. Шпион то и дело прикладывал к уху часы и удивлялся, услышав, что они тикают. Почему так мучительно медленно движутся стрелки?

В назначенное время он увидел Клаву. И не сразу узнал ее — в берете и красивом сером пальто. Сергей минут пять наблюдал за ней, а затем подошел, делая вид, будто бы очень спешил и совсем запыхался.

— Простите, что заставил вас ждать. Бегал в гостиницу… Нет номеров…

— Но мы ведь договорились.

— Ах, знаете, Клавочка, как-то неудобно стеснять вашу тетю.

— Ну, что вы! Она будет только рада. Вы знаете, она очень ценит в людях вежливость и скромность… Вы ей понравитесь, — добавила девушка, лукаво взглянув на Сергея.

Пока они шли по городу, Клава то и дело прикасалась к руке Сергея, говоря:

— Смотрите! Видите — стройка? Это будет новый кинотеатр. А там — клуб… Сейчас у нас в городе расширяют парк… Он был совсем маленький…

Сергея не интересовали ни клуб, ни парк, ни кинотеатр. Но он восторженно удивлялся и жал ей руку.

— Чудесный город! Чудесный!.. — повторял он с притворным восхищением. — Я бы поселился здесь навсегда!..

— Да, город у нас хороший, — с гордостью кивнула Клава.

Они остановились возле небольшого домика с палисадником, из-за которого буйно высовывали лохматые желтые головки заросли “золотого шара”.

— Вот мы и пришли, — сказала Клава. — Здесь живет моя тетя. Ее зовут Мария Федоровна.

Дверь отворила подвижная сухонькая старушка в очках и черном шерстяном платке, накинутом на плечи.

— Клавочка! — с радостью воскликнула она. — Входи, входи, милая.

Взгляд ее задержался на молодом человеке, скромно стоявшем поодаль.

— Я вам жильца привела, — сказала Клава. — Виктор…

— Виктор Степанов, — отрекомендовался Сергей, шагнув вперед и учтиво кивнув хозяйке.

— Он в нашем городе впервые, — объяснила Клава. — В гостинице номеров нет… Можно ему пожить у вас?

Старушка еще раз оглядела молодого человека. Он ей, очевидно, понравился.

— Отчего же, можно, — согласилась она.

Клава бросила на своего спутника лучистый взгляд. “Вот видите”, — как бы сказала она.

В комнате Сергей присел на краешек стула и вежливо стал отвечать на бесчисленные вопросы, которые задавала ему старушка, и быстро завоевал её расположение.

— Хороший у вас характер, — сказала ему Мария Федоровна. — По всему видно — воспитанный человек…

— Ужасно не люблю чувствовать себя в окружении чужих людей, — шутливо ответил Сергей. — Поэтому стараюсь сразу же сделать их своими друзьями.

Мария Федоровна вскипятила чайник. Клава забегала, накрывая на стол. И Сергей понял, что он стал в этом уютном домике своим человеком.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Первый

Холодный серый рассвет заглядывал в маленькие окошки. В печке весело трещали дрова, и жена бригадира лесорубов проворно передвигала ухватом горшки, ставя их поближе к огню. Сам бригадир, высокий, крепкий, стоял посреди избы без рубахи и, кряхтя от удовольствия, утирался полотенцем.

Появляясь из туманной мглы, к дому один за другим подходили лесорубы: сухощавый подвижной Егор Чуканов, кряжистый, бородатый Матвей Зотов, совсем еще молодой, только что принятый в бригаду Павел Костыльков — паренек в солдатской шинели без погон, в пограничной фуражке: он недавно демобилизовался из армии.

Садились на пороге, закуривали, неторопливо переговаривались, словно, даже разговаривая, берегли силы для предстоящей работы.

Дождались бригадира и, тщательно затоптав окурки, двинулись к лесу — на работу.

— Вчера человек приезжал, — сказал бригадир. — Из Комитета госбезопасности. Кротов. Из-за границы, слышь, парашютистов к нам забросили.

— Ну?! — воскликнул Павел.

Лесорубы посмотрели на него неодобрительно. Степенства еще нет в парне. Костыльков смутился:

— Оно, конечно…

— Так вот, — продолжал бригадир. — Кротов говорил, чтобы мы смотрели в оба. В случае, увидим в лесу каких подозрительных, сообщить или задержать.

— Задержим, ясно, — звонко откликнулся Павел и опять смутился.

— Чай, струсишь, — в шутку бросил Егор.

— Я? Да у нас на границе!..

— Ладно, знаем, — примирительно перебил Зотов.

Около опушки Костыльков свернул на едва приметную тропку и стал спускаться к реке, чтобы проверить поставленные на ночь жерлицы.

Легкий ветерок шевелил поредевшую листву прибрежных ветел. Заря разгоралась все ярче. На воде золотились колеблющиеся блики. Осторожно всплескивала рыба…

Внезапно впереди, среди деревьев, выросла низкорослая фигура человека. Раньше, пожалуй, Павел не обратил бы на прохожего никакого внимания. Мало ли в этих местах встретишь рыболовов, охотников или просто грибников с корзинками. Но сейчас лесоруб мгновенно остановился и, как бывало на границе в ночном наряде, бесшумно скользнул за толстое дерево.

От зорких глаз пограничника не могло ускользнуть странное поведение незнакомца. Даже в позе этого человека чувствовалась какая то звериная настороженность. Да и удочек, ружья или корзинки на ремне через плечо, с какими обычно ходят по лесу грибники, при нем не было.

— Откуда будешь, земляк? — неожиданно окликнул Павел.

Человек отпрыгнул в сторону, чуть не упал, споткнувшись о корень. Испуганный короткий вопль вырвался у него.

— Ух, напугал! — сказал он уже спокойнее, увидев парня в шинели, выступившего из-за дерева. — Со станции я… С поезда… Заблудился, вот. Лес… Темень… Брод ищу.

— А сам откуда? — спросил Павел, стараясь не выдать охватившей его дрожи и внимательно разглядывая незнакомца, его покатые плечи, длинные руки и сдавленную с боков голову, похожую на дыню. Человек был явно каким то подозрительным. Зачем ему понадобилось искать брод, если рядом, в двухстах метрах, есть мост? Правда, заблудившись, можно этого и не знать…

Так размышлял он, продолжая зорко следить за незнакомцем. И вдруг проворно отшатнулся, спрятавшись за дерево. Грохнул выстрел. Пуля, содрав кору, с визгом отскочила рикошетом, шлепнулась о соседнее дерево. Эхо глухим громом прокатилось по лесу. В тот же миг, пригнувшись, Павел кинулся на незнакомца, вышиб у него из рук пистолет, железной хваткой сдавил горло.

— Пу… сти… — хрипел Николай, царапая ногтями словно задеревеневшие пальцы Павла. — Пу… сти…

— А, гадюка! — крикнул Павел, увидев, что незнакомец выхватил второй пистолет.

Не разжимая пальцев, сдавивших хрипящее горло, он другой рукой наотмашь ударил Николая по кисти. Выстрел грянул возле самого уха лесоруба. Обожгло шею. Пальцы на миг разжались. Шпион рванулся и пустился бежать. Но наперерез ему выскочил из кустов бригадир. Раскинув руки, он, словно вратарь за мячом, бросился на траву, схватил преступника за ноги и сильно дернул на себя. Николай грохнулся навзничь, ударившись головой о корень, и затих. Разгоряченный борьбой, Павел навалился на него, не чувствуя, что ранен. Подоспевшие лесорубы с трудом оттащили его.

Только тут Матвей Зотов увидел на воротнике Павла кровь.

— Гляди-ка, задел он тебя…

Павел провел пальцами по шее:

— Пустяки. Царапнуло чуть. — Он вытащил платок, перевязал им шею. — Пройдет.

Бригадир хмуро глядел на лежавшего ничком человека.

— Надо его к Кротову доставить, в леспромхоз. Иди, Павел, ко мне домой, попроси у Федосьи лошадь. Да скажи, чтобы она тебе шею то как следует перевязала — бинты у нее есть.

— И смотри стерегись, — предупредил Зотов. — Может, тут еще кто-нибудь шатается.

Павел быстро исчез за деревьями. А лесорубы молча стояли, сгрудившись возле Николая, лежащего на земле неподвижно.

Но вот шпион открыл глаза. Бригадир быстро перевернул его лицом вниз, связал сзади руки.

— Отпустите, — глухо пробормотал Николай. — Не убегу.

— Обыщи-ка его, Матвей, — приказал бригадир. — Нет ли оружия.

Зотов ощупал карманы задержанного.

— Нету, видать.

Бригадир развязал руки Николая, но с земли подниматься не велел.

— Сиди.

Шпион сел, мрачно оглядел лесорубов.

— Курить хочу.

Лесорубы переглянулись.

— Пускай курит, — кивнул Чуканов.

Николай достал коробку “Казбека”, спички… Настороженный взгляд скользил по лицам окруживших его людей. Простые, бесхитростные лица, загрубелые трудовые руки, ватники, фуражки…

— Давайте мирно разойдемся, — предложил он. — С перепугу я стрелял, не разобрался. Думал — бандит напал. У меня документы в порядке. И деньги есть. Заплачу…

Лесорубы молчали. Только бригадир, сурово нахмурившись, сказал:

— Кури, кури. Документы твои проверят где надо. А деньгами нас не покупай — мы совестью не торгуем.

Николай опустил голову. Вспомнились рассказы инструктора Джона об ужасах, которые придется перенести, если большевики захватят лазутчиков живыми. Но еще мучительней думалось о семье. Дети, жена… Беттер предупредил, что участь их будет незавидной, если, не выдержав пыток, он, Николай, выдаст сообщников.

Непослушными, дрожащими пальцами он открыл коробку. Вот она, папироса с чуть заметным черным ободком… К горлу подступил тяжелый горячий комок… “Конец”, — подумал он. И решительно сунул папиросу в рот.

Что-то хрустнуло, будто он переломил зубами спичку. И в тот же миг в голове словно разорвалась бомба. Запрыгали красные огни… Спазма сдавила горло…

Лесорубы мгновение с изумлением смотрели на откинувшееся тело. Потом бросились к задержанному, принялись его тормошить, усаживать на траву. Короткая судорога свела тело незнакомца, и он затих.

Матвей и Егор озадаченно смотрели на бригадира. Они еще не могли взять в толк, что же произошло.

Послышался стук колес. На поляну выехала телега. Разгоряченный Павел спрыгнул на траву.

— Повезли. Я уж в леспромхоз позвонить успел. Кротов ждет. Велел, чтобы связали.

— Некого связывать, — хмуро сказал бригадир.

— Как это — некого?

— А так. — Зотов отвернулся, полез в карман за самосадом.

Узнав, что лесорубами в лесу задержан вооруженный человек, Кротов тотчас же сообщил об этом по телефону Телегину.

— Хорошенько проверьте, что это за человек, — сказал начальник управления. — Обыщите самым тщательным образом. Ни одного своего предмета не должно у него остаться. Вы меня поняли?

— Понял, товарищ полковник.

Кротов с нетерпением ждал приезда лесорубов. Возможно, задержанный — не парашютист, сброшенный с самолета, а преступник, бежавший из заключения. Однако это было маловероятно. Два пистолета!.. Да и не будет бандит стрелять ни с того ни с сего, встретившись с обыкновенными лесорубами.

Кротов ждал, нетерпеливо поглядывая в окно. Наконец на опушке леса показалась телега. Лошадь шла, как казалось капитану, необычайно медленно, вяло переставляя ноги. Кротов вышел на крыльцо. Он отчетливо видел и телегу, и лежащего на ней человека, и лесорубов, размеренным шагом идущих рядом. Не утерпев, капитан быстро двинулся им навстречу.

Чем ближе он подходил, тем все большая тревога охватывала его. Что-то странное было и в неподвижной позе задержанного, и даже в поступи лесорубов. Кротов побежал. И, только увидев запрокинутую голову и мертвенно бледное лицо человека, лежавшего на телеге, с испугом подумал: “Застрелился!..”

Телега остановилась. Капитан торопливо оглядел одежду, голову, руки лежащего человека. На них не было крови. “Обморок”, — облегченно вздохнул Кротов, касаясь ладонью лба задержанного в лесу незнакомца. Лоб был холодным.

Лесорубы виновато поглядывали на капитана исподлобья.

— Как это произошло? — вспылил Кротов.

— Закурить позволили, — сказал бригадир. — А он — того… Отравился, видать…

— В папиросе то яд был, — глуховато добавил Зотов.

— Заводите телегу во двор, — сказал Кротов, овладев собой.

Шагая рядом с лесорубами за телегой, он молча обдумывал, что же надо теперь предпринять.

— Нескладно получилось, товарищ Кротов, — сказал бригадир. — Сами понимаем…

— Теперь уж ничего не поделаешь, — ответил капитан. — Надо постараться, чтобы он хоть мертвый оказался нам полезен.

Кротов уже не сомневался, что человек, пойманный в лесу, — вражеский лазутчик. Отравление — излюбленный способ трусов избавиться от ответственности. Значит, надо очень тщательно осмотреть вещи незнакомца и спешно вызвать колхозника Зайцева из Горячего Ключа. Может быть, он опознает в покойнике одного из тех трех парней, которых видел в лесу.

Приехал полковник Телегин. Нахмурив брови, выслушал Кротова, доложившего ему о происшедшем. Мельком взглянул на труп, лежавший на полу посреди комнаты. Окаменелое синеющее лицо. Около открытого рта, уныло жужжа, кружатся мухи.

С помощью лесорубов Кротов успел уже обыскать покойника, и на столе лежали бумаги, документы, несколько печатей и штампов, два пистолета, патроны, большой складной нож, автоматическая ручка, какие то таблетки, пачки денег.

— Ну-ка, посмотрим все это поближе, — сказал полковник, присаживаясь к столу.

Каждый предмет он брал со стола неспешно, внимательно осматривал со всех сторон, осторожно возвращал на свое место. Брал следующий, так же тщательно осматривал. Потом, как будто что-то вспомнив, снова принимался разглядывать тот, который уже был им осмотрен.

— Все ясно, — тихо произнес он наконец.

— Что ясно? — спросил бригадир.

— Это вражеский посланец, — сказал полковник. — И снаряжен он для довольно длительного путешествия по нашей земле. Посмотрите. Эти таблетки — отнюдь не лекарство от головной боли. Это химические реактивы для тайнописи. Паспорт и все документы — фальшивые.

Телегин взял автоматическую ручку, разобрал ее. В том конце, где должно было находиться перо, зияло отверстие. Полковник нажал какую то пружинку, и на его ладони очутился патрон.

Лесорубы с любопытством смотрели на необыкновенную ручку.

— В патроне — ампула со слезоточивым газом, — сказал полковник. — Удобное оружие для того, чтобы ослепить преследователя и успеть скрыться, не правда ли?

Приехавший по вызову Кротова Зайцев, только взглянув на покойника, уверенно тряхнул головой:

— Тот самый. Один из трех. Помните, я говорил — голова дыней? Он и есть.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Родная сторона

Владимир и сам не мог дать себе ответа, почему он проехал тот пункт, где ему по инструкции надо было сойти. Поезд мчал его все вперед, мимо рощ и перелесков, мимо больших вокзалов и крохотных разъездов — вперед, вперед к родной Смоленщине… И чем ближе были леса и поля родной стороны, тем все взволнованнее билось его сердце.

К концу вторых суток поезд замедлил ход, подъезжая к маленькой станции с узким земляным перроном. Проплыли навстречу станционные постройки, товарные амбары, полосатый шлагбаум, фигура дежурного в красной фуражке… И в окна пахнуло чем-то таким знакомым, таким сладостно знакомым, что сердце у Владимира сжалось и затрепетало, как осенний листок под порывами ветра.

Он сошел с поезда. Паровоз прощально свистнул. Лязгнули сцепления, застучали колеса, и Владимира охватила тишина.

Вот они — родные места!.. Поросшие кустарником полянки, дремучие леса, изрезанные оврагами и тихими ручьями. Вон река, а на том берегу — родное село… Здесь он вырос. Здесь бегал мальчонкой босоногий и веселый, а там, под кручей, в омуте, ловил с товарищами рыбу и шарил под корягами, вытаскивая на свет сердитых колючих раков. Все осталось таким же, как прежде…

Он стоял как завороженный и смотрел и не мог насмотреться. Но к сердцу уже подкрадывалось холодной змеей другое, горькое ощущение одиночества и отчужденности. Все это родное, теплое, до слез знакомое было для него в прошлом. Будущее было пусто и темно, как старый заросший паутиной колодец. И все-таки его манило туда, за косогор, за речку, в родное село…

Владимир зашагал по тропинке прочь от станции и вышел на дорогу. Она уходила прямо в лес, теряясь в тени обступивших ее берез и елок.

Навстречу попалась подвода. Рыжая кобылка лениво переставляла ноги и понуро, в такт шагам, махала головой. На телеге сидел старичок, свесив ноги в пыльных сапогах, и дремал, изредка, как будто спросонок, чмокая губами. Рядом с подводой бежала пегая собачонка — хвост колечком. Увидела Владимира, остановилась, побежала дальше.

Владимир свернул с дороги и пошел густым ельником. В лесу он почувствовал себя спокойнее. И тут им снова овладело чувство осторожности. В деревню, пожалуй, лучше войти вечером.

Он сел на землю, устланную толстым слоем бурой хвои, и тотчас же ощутил голод. Вытащил из кармана сверток — бутерброды, купленные в буфете на одной из станций, с жадностью стал жевать. Потом лег и не заметил, как заснул.

Спал он долго, проснулся, когда день уже угасал и в лесу сгустились сумерки. Владимир мысленно представил себе, как он появится в родном доме. Жива ли мать? А отец? Что они думают о нем? Наверное, считают давно погибшим… Да и правда! Разве он не погиб для них? Разве не погиб для всего, что так дорого сейчас его сердцу?..

Перед его мысленным взором возник родной дом, простое и милое убранство комнаты… Мать всегда любила сидеть за столом с краю, поближе к двери. А отец — в углу, под образами… Почему-то вспомнилась большая эмалированная миска. Он любил есть из нее расписной деревянной ложкой… И его мучительно потянуло домой.

Но он выбрался из лесу и спустился в ложбину уже ночью, когда в чистом небе загорелись большие звезды. Каждый поворот дороги к деревне был ему знаком. Направо, еще раз направо и налево… Вот и околица. Взошла луна, осветив деревенскую улицу. Большие тени деревьев темными пятнами лежали поперек дороги. В окнах мерцали огоньки. Где-то тихо звучала гармошка. Доносились голоса, нестройно певшие песню.

“Какой сегодня день?” — подумал Владимир и, посчитав, сообразил — воскресенье. Он потерял счет времени. На этой земле, на родной своей земле он жил жизнью загнанного зверя, поглощенный одним стремлением — избежать постоянно подстерегающей его смерти. Смерть ждала его всюду: и здесь, у родной околицы, и вон там, в избе, откуда доносятся голоса, и даже в родном доме… Даже в родном доме он не может чувствовать себя в безопасности. Такова его участь!.. Страшная участь!..

Долго пришлось ждать, когда все стихнет. Только в полной тишине, когда погасли последние огоньки в окнах домов, Владимир, пригибаясь, прокрался к дому родителей.

Было тихо, как на кладбище. Темные окна казались глубокими, как пропасти… Чувство страха и осторожности внезапно уступило место другому — чувству надежды. Нет, не может быть, чтобы опасность подстерегала его там, где живет мать. Не может, не может быть!..

Он ступил на крыльцо и негромко стукнул в дверь. Никто не ответил. Стукнул еще. И вдруг его словно обожгло кипятком. А что, если здесь живут не его родные, а совсем чужие, незнакомые люди?.. Столько лет прошло!..

И в этот миг вспыхнул свет в окне. Женщина, прикрывая глаза от света, всматривалась за окошко. Владимир сразу узнал ее. Мать!.. Она!.. И разом исчезло все — страх, тревога, усталость…

— Мама… Мама… — позвал Владимир.

Женщина отшатнулась. Звякнула щеколда на двери, отпираемой трясущейся рукой. И родное лицо мелькнуло перед ним, и родной голос позвал, назвав тем именем, которое было дано ему от рождения:

— Алешенька!..

…………………………………

Он сидел в углу, под образами, на том самом месте, где когда-то любил сидеть за столом отец. Комната показалась ему меньше. До лампадки у образов он мог свободно дотянуться рукой. А когда-то не мог достать даже со скамьи. Мать постарела. Ой, как постарела!.. Все лицо в морщинах… И волосы седые, белые.

— Вот так и живу, Алешенька, одна, — рассказывала мать, смахивая со щек редкие слезинки. — Отец помер. Почитай, годков уж десять… О тебе не слышали… А все верили — придет… Верили — вернешься… Вот и вернулся… Родной ты мой, маленький…

Она гладила его руки и смотрела, смотрела на него, не в силах отвести глаза.

— А подружка твоя, Татьянка Кузовлева, замуж вышла. Колхоз им с мужем новый дом построил. Помнишь Татьянку? А Васятку помнишь? Тот в городе. На агронома учится… Небось хочешь всех повидать…

— Что вы, мама! Никому не говорите, что я был здесь. Я ведь так… Понимаете… Все с войны вернулись с орденами… Сейчас в жизни уже многого добились… А я… я ведь осужден был… На десять лет…

— За что же, родненький?

— Так, за всякое… Ну, словом, стыдно мне соседям на глаза показываться. Вот выучусь на инженера, тогда приеду… Я ведь учусь.

— На инженера!.. — В голосе матери Владимир уловил нотки уважения и нескрываемой радости. — А потом, что же? Приедешь?

— Обязательно приеду. Здесь буду работать…

— Конечно, конечно, — торопливо закивала мать. — У нас тоже инженеры пригодятся. Вот мост через реку будут строить… Видишь — электричество теперь есть. Со светом живем. А раньше, помнишь? За керосином все бегал?..

— Помню, мама, помню…

— Соседку, Степаниду Фоминичну, помнишь ты?

— Это у которой мы яблоки в саду воровали? Помню!

— Мужа то ее недавно радиоприемником наградили.

В словах старой женщины звучали нотки гордости за родной колхоз, за свое село, которое день ото дня богатело и хорошело.

— Ехать мне надо, мама, — сказал он, вставая.

— Куда же ехать? — Губы у матери дрогнули. — Опять одной мне тут… — с тоской проговорила она. И вдруг, маленькая, сгорбленная, прижалась щекой к плечу сына. — Алешенька, ты от матери родной не таись… Если несчастье какое у тебя, расскажи, откройся… — Она заглянула ему в глаза. — Может, ты… Может, еще не совсем…

Владимир понял, что она хочет сказать, и испугался, что чем-нибудь выдал себя.

— Что вы, мама! Я свободен. Говорю вам — на глаза соседям не хочу попадаться. И вы никому не рассказывайте, что я был… Понимаете… ведь стыдно… Я потом, потом… Приеду навсегда… — бормотал он.

Она опустила голову и отошла.

— Ну ладно уж… Если надо, потерплю. Ведь не один год терпела. Ждала все… — Она вдруг засуетилась. — На дорожку то тебе сейчас соберу… Яичек, сала…

Владимир вытащил пачку денег.

— Вот, мама, возьмите от меня. Я буду присылать.

— Батюшки! — всплеснула руками старушка. — Да как же ты заработал столько? — Она с тревогой глянула в глаза сыну. — Честные ли деньги, Алешенька?

— Честные, мама, честные, — торопливо ответил Владимир, тыча пачку в сухую морщинистую руку, проклиная все, что заставило его быть таким вот и лгать родной матери. — Берите, берите. Мне пора…

За окнами занимался сероватый рассвет. Владимир вышел на крыльцо, огляделся и, поцеловав мать, не оглядываясь, зашагал прочь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Дело № 93

— Разрешите войти? — несмело спросила миловидная женщина, остановившись на пороге кабинета.

— Прошу вас, — пригласил полковник Телегин, уже предупрежденный о посетительнице по телефону дежурным. — Товарищ Синельникова? Работник гостиницы?

— Да, это я.

— Слушаю вас. Садитесь, пожалуйста.

Екатерина Павловна села. Она долго не решалась прийти сюда, в областное управление Комитета госбезопасности. Но тревога, вызванная посещением работника комитета, не давала ей покоя. Все-таки в гостинице оказались жильцы, ночевавшие без прописки. И не их ли искал тот человек с надменным лицом? Наконец она решилась и поехала в управление. Пропуск был ей выдан быстро, без проволочек, и вот она сидит перед начальником управления, который смотрит на нее приветливо и вопросительно, дожидаясь, что она скажет.

— Извините, что я беспокою вас… Но мне кажется, что это очень важно… К нам в гостиницу заходил ваш сотрудник. Проверял книгу прописки…

Полковник слушал, не перебивая. Только время от времени легонько похлопывал ладонью по столу, точно хотел этим жестом успокоить женщину, волновавшуюся все больше и больше.

— Это, может быть, не мое дело… Но я все-таки решила прийти. Ведь как раз в ту ночь, до прихода вашего товарища, в гостинице ночевали три молодых человека. Ночевали без прописки. Паспортов не сдали. Работала моя сменщица. Мест не было. А эти трое попросились только до утра…

— И в какое время они пришли?

— Около одиннадцати.

— Вы их видели?

— Утром, в половине седьмого, когда принимала смену.

— Значит, они уже переночевали?

— На диванах, в коридоре.

— И уходили?

— Да, сказали вечером, что в шесть часов уедут. И ушли в половине седьмого.

— Вы не могли бы описать их?

Екатерина Павловна замялась.

— Затрудняюсь… Я видела их мельком.

— А могли бы узнать, если вам их покажут?

— Вероятно, смогла бы.

Телегин подошел к большому сейфу, отпер его и достал папку с крупной четкой цифрой “93” на картонной обложке. Развязав тесемки, он вытащил из папки какую то фотокарточку, выдвинул ящик стола и взял целую пачку фотографий.

— Посмотрите внимательно, товарищ Синельникова. Не было ли среди тех троих вот этого человека? — Телегин протянул Екатерине Павловне одну карточку.

Женщина долго смотрела, прищурив глаза. Наконец она отрицательно качнула головой:

— Нет, не было.

— А этого?

— Н-не знаю… Кажется, нет.

Полковник подал женщине сразу три карточки:

— Посмотрите эти.

И она узнала. Да. Вот этот, со шрамом под глазом и продолговатой, словно сдавленной с боков головой.

— Этот был! — уверенно произнесла она.

— Вглядитесь внимательнее.

— Да, да, я хорошо помню. Именно этот.

Полковник положил фотокарточку Николая в папку.

— А жаль, что вы пришли поздно, Екатерина Павловна.

— Я сама понимаю… — Женщина опустила голову. — Но… Меня так обидел тон вашего сотрудника… Он словно не доверял мне… Даже смотрел с каким то странным подозрением… Я долго не решалась…

— Да, прийти бы вам пораньше… — сказал Телегин. — Но вы и сейчас очень нам помогли.

Когда Синельникова ушла, Телегин с минуту сидел задумавшись. Значит, Зайцев не ошибся. Шпионов трое. И они какое то время держались вместе. Один погиб. Осталось двое… Двое… Кто они? Где находятся сейчас?

И он медленно завязал тесемки картонной папки с цифрой “93” на жесткой обложке.

Петр Поликарпович Саженцев, страстный коллекционер филателист, был взволнован. Нет, он был просто возмущен. Дежурному по управлению старшему лейтенанту Соколову с трудом удалось его успокоить.

— Нет, вы только подумайте! — негодовал старик. — Какой то мерзавец пользуется моим обратным адресом, чтобы отправлять письма за границу! Понимаете — пользуется ад ре сом!..

— Понимаю, все понимаю, Петр Поликарпович. Но вы успокойтесь. Мы выясним, кто этим занимается и с какой целью.

— С какой целью? Конечно, для того чтобы перехватывать у меня марки. Но вы разберитесь. И как следует накажите виноватого. Кстати, хотел вас спросить. Почему это из милиции, куда я сразу же обратился, меня направили к вам?

— Потому, Петр Поликарпович, что дело может быть не только в марках.

Все началось утром. Доставая из почтового ящика, как обычно, газету, Саженцев увидел голубой конверт с наклейкой “Международное”. Письма из-за границы Петр Поликарпович получал и прежде довольно часто. Такого рода депеша его не удивила. Но, принеся конверт в комнату, надев на нос очки, Саженцев обомлел. Письмо было “возвратным”. Его возвращали отправителю. А отправителем… значился он сам, Петр Поликарпович Саженцев! Но, позвольте, ведь это вовсе не его почерк. И, хотя он знает имя адресата, который живет в Западной Германии, однако давно ему писем не посылал. А почему письмо вернулось в Советский Союз? Ага! Отправитель забыл написать название страны. Только город, название улицы, номер дома и фамилия… Ну, погоди же!.. Неслыханное нахальство — пользоваться его, Саженцева, именем, чтобы переписываться с коллекционерами!.. Нет, он немедленно пойдет в милицию! Пусть этот неизвестный хулиган будет найден и наказан!

Однако из милиции Петра Поликарповича почему-то направили сюда, в управление Комитета госбезопасности.

Полковник Телегин рассматривал принесенное Соколовым письмо. Обычное письмо с просьбой обменяться марками. Но перед полковником на столе лежал текст, присланный из лаборатории, где письмо прошло специальную обработку. На бумаге была обнаружена тайнопись. Телегин взял листок, присланный из лаборатории, в десятый раз перечитал строчки: “Начали действовать порознь. Слушаю вас в условленное время”.

Да, письмо к западногерманскому филателисту было написано не Саженцевым. Его писал кто-то другой. “Начали действовать порознь”.

Да, теперь ясно — сброшен не один шпион. Их несколько. Зайцев видел троих. Но может быть, их больше? Четверо? Пятеро?.. Однако Екатерина Павловна тоже видела троих. Письмо отправлено через день после того, как трое неизвестных ночевали в гостинице “Маяк”. Очевидно, их все-таки трое. Не мог же четвертый, если их четверо, находиться все время отдельно. А что, если у него самостоятельное задание?

“Слушаю вас в условленное время”. Условленное время. Ясно — у того, кто сообщал это, есть рация. Где она? Пеленгаторы пока не зафиксировали работы передатчика. Но речь несомненно идет о радиосвязи. Вероятно, лазутчик пользуется пока односторонней связью, только принимая передачи. Он осторожен.

Версии, предположения, догадки выдвигались одна за другой.

В гостинице и в лесу шпионы были без поклажи. Впрочем, насчет леса ничего не известно. Зайцев мог и не заметить снаряжения, спрятанного в кустах. Но в гостиницу лазутчики пришли явно без вещей. Значит, они спрятали вещи. Где? В лесу? И рация там же? Возможно. Следовательно, надо установить строгий контроль за теми участками, где шпионы уже побывали. Если рация в лесу, они непременно находятся где-то поблизости.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Враг торопится

Сказав, что будет дома только к вечеру, Сергей попрощался с Марией Федоровной и ушел. Сегодня в полдень по расписанию он должен слушать по радио своих шефов. Уже несколько раз Сергей принимал передачи. Сам в эфир не выходил. Он не хотел пока откапывать рацию. Незачем делать это без особой нужды. А принимать шифрованные радиограммы можно и на портативный приемник.

Раздвигая грудью и руками цепкий кустарник, Сергей забрался в гущу леса, остановился, взглянул на часы. Пора. Он вытащил из портфеля моток проволоки, ловко забросил его на дерево. Конец присоединил к маленькому приемнику, свободно умещающемуся в том же портфеле, вместе с несколькими книжками и тетрадками, купленными для отвода глаз Марии Федоровны, которая души не чаяла в трудолюбивом и обходительном своем жильце — “студенте”. Это словцо, внезапно вырвавшееся у него тогда в ресторане, доставило Сергею немало тревог. Старушка несколько раз заводила с ним разговоры о его учебе. Пришлось выведать, какие в Петровске есть институты. Впрочем, он без особого труда уверил добрую Марию Федоровну, что поступил в педагогический на литературное отделение.

Сергей надел наушники, покрутил рычажки и сразу услышал свои позывные. Сердце радостно запрыгало.

Позывные умолкли, и после короткой паузы послышался сигнал, предупреждающий о начале передачи. Сергей приготовился и, как только зазвучали частые пискливые сигналы “морзянки”, стал быстро записывать. Вот и конец. Дождавшись повторения, он сверил написанное. Все точно. Снял с дерева антенну, аккуратно уложил ее в портфель, достал кодовую таблицу и расшифровал полученную радиограмму:

“В квадрате восемь находится военный объект. Тщательно разведайте. Изучите возможность проникновения. Достаньте образец пропуска. Ш.”.

Подписано самим полковником Шиллом. Значит — очень важно. Интересно, какую сумму положат в банк на его имя, если он достанет пропуск?..

Владимир спешил в М. Он и так уже задержался, самовольно изменив инструкцию. Но ему так хотелось побывать там, в маленьком селе над тихой рекой!.. Он не мог поступить иначе.

На одной из станций Владимир зашел в буфет. Хотелось есть. В буфете было полно народу. Торопливо пили пиво, закусывали бутербродами. Владимиру некуда было спешить. Здесь — пересадка. До отхода поезда на Южнокаменск — целых два часа.

Он взял две кружки пива, несколько бутербродов, порцию сосисок с капустой и сел за столик.

От столика к столику ходил по буфету молодой парень в грязной стеганке и немыслимой кепке с засаленным козырьком, просил подаяния. Подошел к Владимиру:

— Угости пивом.

Владимир подвинул ему кружку:

— Пей.

Парень жадно прильнул к кружке. Владимир разглядывал его с любопытством.

— Почему не работаешь?

— А зачем? — последовал ленивый ответ. — Пока дураки есть, деньги у меня будут. — Парень утер рукавом мокрый рот и нахально раскланялся. — Спасибочко за угощенье. Пока.

— Постой. Тебе деньги то нужны?

Парень остановился:

— Еще как! Дашь, может, а? Верну, не жить мне на свете!

— Дураков ищешь. Паспорт у тебя есть?

— А то как же! Без паспорта не ходим. И справка есть. Из заключения я. Только позавчера освободился.

Парень достал из кармана сложенную вчетверо бумажку, порылся еще и вытащил паспорт. Владимир подвинул ему вторую кружку:

— Пей.

Пока бывший заключенный пил, шпион внимательно разглядывал паспорт.

— Продай его мне, — шепнул он.

От неожиданности парень поперхнулся. Он уставился на Владимира, растерянно слизывая с губ пивную пену.

— Ты другой получишь… А этот… Ну, скажешь — потерял… Хочешь три сотни?

— Три… сотни?

— На, вот, бери…

При виде денег глаза у парня загорелись. Он схватил бумажки, вырвал у Владимира свою справку и, оставив ему паспорт, быстро исчез. Шпион огляделся и тоже поспешил к выходу.

“Важный военный объект”. Его еще надо было разыскать. Под всякими предлогами Сергей стал наведываться в район восьмого квадрата и вскоре обратил внимание, что на одной маленькой станции, километрах в двадцати от Петровска, утром сошло много пассажиров. Люди были в рабочей одежде и спешили. Выходили из разных вагонов, здоровались, шли вместе — по шоссе в лес. “Друг друга знают, значит, вместе работают”, — отметил Сергей.

На другой день незаметно, лесом он двинулся следом за рабочими и вскоре увидел крытый навес. Автостанция. Отсюда рабочие ехали дальше на автобусах.

Несколько дней подряд шпион сходил на этом полустанке, лесом выходил к автостанции и, чтобы примелькаться, проходил мимо, направляясь в поселок, видневшийся на горе за перелеском.

Однажды по дороге он сел в догнавшую его полуторку.

— Пойдем погреемся, — пригласил он шофера, сходя возле закусочной.

Шофер отрицательно покачал головой, включил скорость, и машина, заурчав, поехала дальше.

“Сорвалось, — пожалел Сергей. — А знакомый водитель в нашем деле — клад”.

В закусочной никого не было. Буфетчик щелкал на счетах. “Время рабочее”, — догадался Сергей.

Неожиданно распахнулась дверь. В закусочную ввалилось трое. Сергей быстро подошел к стойке, взял кружку пива и сел за столик.

— Угощаю! — воскликнул самый молодой из троих, светловолосый паренек, весь усыпанный веснушками. — Друг! — обернулся он к буфетчику. — Всем по паре пива и закуски!.. Для затравки.

Они устроились за соседним столиком, отхлебывая пиво, громко переговаривались. Из их разговора Сергей понял, что подгулявшие приятели сегодня свободны от работы, а завтра заступят в ночную смену.

На другой день Сергей появился в закусочной в часы окончания работы. Он пришел первым и занял место за столиком. Вскоре закусочная стала заполняться народом. Среди рабочих он узнал веснушчатого паренька. Тот, видно, спешил. Мест за столами не было. Но, когда паренек с кружкой пива в руке проходил мимо Сергея, тот окликнул его:

— Садись, друг! Я ухожу.

Паренек благодарно улыбнулся и сел.

С той поры Сергей стал наведываться в закусочную часто. И его надежды оправдались. Прошла неделя, и он опять встретился с веснушчатым пареньком, кивнул ему, как старому знакомому:

— Присаживайся. Место свободное.

Некоторое время они пили пиво молча. Потом Сергей, как бы невзначай, спросил:

— С этой недели в дневной работаешь?

— В дневной. — Паренек поморщился, покрутил головой. — Гульнули вчера… До сих пор в голове метель…

— Ну, это легко поправить! — Сергей проворно поднялся, подошел к стойке, взял бутылку водки, колбасы, сыра, принес еще две кружки пива. — Чем убился, тем и лечись, — пошутил он, разливая водку по стаканам. — За знакомство! Тебя как величать?

— Иваном.

— А меня — Валерием. Пей, Ванюша! — Сергей поднял стакан, звонко чокнулся с пареньком и залпом выпил водку.

Паренек, видно, чтобы не отстать, сделал то же самое.

— Вот это по-нашенски, по рабочему! — одобрил Сергей, запивая из кружки.

Вечером, когда стемнело, Владимир подошел к маленькому домику, утопавшему в пожелтевших кустах сирени, и постучал. Дверь отворила стройная молодая женщина.

— Эльвира Леоновна? — вежливо осведомился Владимир.

— Да, это я, — ответила женщина, с порога вглядываясь в незнакомого посетителя.

— Я разыскал вас по просьбе друзей, — сказал Владимир, входя в дом и плотно затворяя за собой дверь.

— Друзей? — удивилась женщина. — Вы меня пытаетесь интриговать. Я прямо сгораю от любопытства. Каких же?

— Наших общих, американцев.

Эльвира отшатнулась:

— Что вы сказали? У меня нет друзей американцев.

— Напрасно вы так думаете. Сейчас американцы друзья всем тем, кто в войну был близок к немцам.

— Я не знаю никаких немцев! Что вам нужно?!

— Спокойно, спокойно, Эльвира Леоновна. Шеф уверял меня, что вы весьма уравновешенная женщина, а он редко ошибается.

При слове “шеф” Эльвира пожала плечами; было видно, что она успокаивается.

— Не понимаю, что же вам, собственно, нужно?

— Мне хотелось бы узнать, где находится Петерсон?

Эльвира Леоновна снова заволновалась:

— Откуда вы знаете о Петерсоне?

— Я знаю не только это. Мне известно, что немцы выдали вам фремденпасс…

Эльвира в изнеможении опустилась на стул.

— После войны я не видела Петерсона, — пробормотала она.

Владимир пристально взглянул на нее:

— Дайте-ка ножницы.

Все еще в растерянности Эльвира Леоновна встала, взяла с туалетного столика ножницы и подала гостю. Он отвернул полу пиджака и, нервно тыча остриями в подкладку, подпорол ее. На пол вывалились аккуратно свернутые бумаги. Владимир бережно поднял их и развернул.

— Вам знакомо это?

— Боже мой! Боже мой!.. — Эльвира Леоновна побледнела. Она узнала подписанное ею обязательство сотрудничать с гитлеровской разведкой.

— Вот видите. Друзья за границей у вас все-таки есть.

— Боже мой! Боже мой!.. — повторяла женщина, прижимая ладони к пылающим щекам.

— Успокойтесь, — сказал Владимир. — В чужие руки эти документы не попадут. Где вы сейчас работаете?

— Я чертежница.

— Сколько получаете?

— Немного… — Женщина все еще смотрела на странного гостя со страхом.

— Ваши друзья американцы, — сказал Владимир, — будут очень рады, узнав, что вы живы и в добром здравии. Они умеют хорошо благодарить за помощь, — слово в слово повторял он то, что приказал ему выучить инструктор Джон.

— Но… но что от меня потребуется? — спросила Эльвира Леоновна, понемногу приходя в себя.

— Вы замужем? — вместо ответа спросил Владимир.

— Зачем вам это знать?.. Нет, не замужем.

— Прекрасно. Так вот. Поручения будут пустяковые. Первое — приютить на время одного человека.

— Человека? Кто он?

— Молодой мужчина, — сказал Владимир и улыбнулся. — Приблизительно такой, как я.

Женщина тоже улыбнулась:

— Если такой, то я согласна. Но как я узнаю, что это тот самый человек?

— Он вам передаст привет от меня. Между прочим, меня зовут Валентином. Прошу прощенья, что не представился.

После этого Владимир простился с новой своей знакомой и быстро вышел. Но он не ушел. Спрятавшись за углом, он стал наблюдать за домом: не побежит ли Эльвира доносить на него. Однако женщина никуда не вышла, и вскоре в ее окне погас свет.

На другой день рано утром Владимир вновь был около дома Эльвиры Леоновны. Спрятавшись, как и накануне, он дождался, когда она вышла, и пошел за ней на некотором расстоянии. Он проводил ее до здания, где помещалась проектная контора. Там, очевидно, Эльвира работала, и, успокоившись, решил, что все в порядке.

Однажды, как бы случайно, Сергей встретился с Иваном на улице.

— Ванюша! Друг! Вот встреча! И надо же так! Я как раз свободен! Пошли, друже, дернем по маленькой!..

Долго уговаривать Ивана не пришлось.

— Получка? — спросил он, подмигнув.

— Ага, в самый раз угадал!

— А у нас — завтра только.

— Ну, значит, вовремя я тебя встретил.

И Сергей с торопливостью человека, решившего во что бы то ни стало угостить приятеля, потащил паренька в знакомую закусочную.

Сели за столик. Сергей тратил деньги с необычайной щедростью. Иван спросил:

— Ты что же — премиальные получил?

— Точно, Ванюша, премиальные.

Распили одну бутылку, взялись за вторую. Сергей болтал без умолку, рассказывал анекдоты, веселые истории, почти ни о чем Ивана не расспрашивал и совершенно покорил простодушного паренька.

— Ну, а теперь на воздух надо, проветриться, — решительно объявил он, заметив, что Иван уже порядком охмелел.

Они долго бродили по окрестностям. И шпион, как будто бы совершенно случайно, привел паренька к проволочной ограде, давно уже замеченной им в лесу.

— Это что еще за линия Маннергейма? — шутливо удивился он, делая вид, будто собирается перелезть через проволоку.

— Что ты! — остановил его Иван. — Туда нельзя.

— Почему?

— Запретная зона. Пропуск нужен. — Иван машинально потрогал себя за карман на груди.

— Эх, жаль! — проговорил Сергей. — Там вон, за холмиком, лесок. Грибов, наверно!.. А у меня тетка в городе. Страсть как грибы любит… Ну что же делать! Пошли назад.

На обратном пути снова зашли в закусочную, выпили еще, и Сергей проводил Ивана до дому.

— Близко ты живешь, — сказал он, прощаясь с пареньком у калитки. — Тебе на работу ездить не надо.

— А я и не езжу. Пешком хожу. Через лесок. Прямо по тропочке. — И Иван махнул рукой, показывая направление.

В Южнокаменск Владимир ехал не только для того, чтобы встретиться с Сергеем и Николаем. Ему было необходимо пробраться к тому месту, где он закопал свои вещи. Там он спрятал часть денег, а они сейчас были необходимы: ведь к Эльвире Леоновне нельзя прийти с пустыми руками.

Прощаясь, шпионы уговорились встречаться на рынке. Народу там бывает много, в толпе нетрудно затеряться. И, приехав в Южнокаменск, Владимир в условленный час пошел на рынок. Он еще издали заметил Сергея и, забыв об осторожности, кинулся к нему. Как никак Сергей все-таки был своим, пожалуй, единственным, кроме Николая, близким человеком в этой стране, где-то и дело приходилось трястись за свою шкуру.

— Володька, мерзавец! Здорово!.. — Сергей тоже был рад встрече. — Ну, как дела?.. Что успел сделать?

Они пересекли рынок и на пустырьке за глухим забором присели на кучу бревен.

— У меня дела идут неплохо, — рассказывал Владимир. — Паспорт я себе достал. Настоящий. Теперь закрепляться буду. А ты как?

— Я — олл-райт! Пока слушаю наших по радио. Сам ничего не передаю. Поселился в надежном месте. Получил важное задание. Завтра у меня решающий день. А где Никола? Ведь он должен тоже приехать. — Глаза Сергея встревоженно сузились. — Может, попался?

— Нет, Николай — парень осторожный…

Однако Владимиру вдруг тоже стало не по себе. А вдруг Николай в самом деле попался? Ведь это может случиться в любую минуту с каждым из них.

— Будем ждать, — сказал он.

До глубокой темноты они по очереди ходили к условленному месту. Николая не было. В небе бледно засветился узкий лунный серп. Оставаться здесь дольше было опасно. Сергей и Владимир ушли на ночь в лес. Сергей нарочно свернул на ту тропку, которая вела мимо дерева с беличьим дуплом, их “почтовым ящиком”. Но никакой записки от Николая в нем не было.

В эту ночь они перепрятали рацию Владимира. Место, где она была зарыта раньше, знал Николай. Если он попался, то здесь безусловно контрразведка устроит засаду. Тщательно закопав ее, шпионы простились и разъехались, снова не сказав друг другу, куда едут.

Вот и тропинка, по которой Иван ходит на работу и с работы. Второй день он заступает в ночную смену. Сергей пришел сюда крадучись, когда уже стемнело. Он понимал, что Владимир прав. Если Николай попался, лучше подождать. Но радиограмма была подписана самим Шиллом. И только вчера он получил еще одну — с вопросом, как выполняется задание. Надо спешить. Надо торопиться… Может быть выполнив это задание, он получит разрешение вернуться обратно… Обратно!.. Как хочется опять очутиться на улице, расцвеченной пестрыми рекламами, полной людей — нарядных, веселых! людей, от которых можно будет не опасаться никакой неожиданной выходки, которых можно будет не бояться!..

Сергей не переставал наивно верить в то, что его хозяева выполнят свое обещание — дадут ему возможность вернуться назад, спокойно зажить в свое удовольствие…

Шпион спрятался в кустах и стал ждать. Он знал, что ждать придется недолго. И действительно, вскоре услышал шаги. Кто-то уверенно шел, беззаботно насвистывая. Он!.. Иван!.. Сергей затаил дыхание.

Шаги приближались. Все ближе, ближе… Сергей привстал, напрягая зрение… Да, это Иван…

Молодой рабочий шел по знакомой, много раз хоженной тропинке. Он не спешил. До начала смены было еще достаточно времени. И вдруг страшный удар по голове свалил его с ног. Он ткнулся в сырой от росы мох.

Сергей перевернул Ивана на спину, послушал. Кажется, не дышит. Послушал еще. Удар точный. Инструктор Майк — жилистый американец, отрабатывавший с ними приемы джиу-джитсу, был бы доволен таким ударом.

Шпион стал торопливо обшаривать нагрудные карманы своей жертвы. Папиросы… Спички… Вот он!.. Пропуск!.. Задание Шилла выполнено!

Вскочив, Сергей кинулся было бежать, но тотчас же вернулся к Ивану, неподвижно лежавшему поперек тропы. Надо же создать видимость ограбления. Он быстро стащил с рабочего пиджак, вывернул карманы брюк. В траву посыпалась денежная мелочь, выпал перочинный ножик, носовой платок… Потом, оттащив тело в сторону от тропинки, Сергей шмыгнул в овраг и исчез в лесных зарослях.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Повезло

Очнувшись и открыв глаза, Иван не сразу понял, где он находится. Темень… Деревья… Рванулся, пытаясь вскочить, и застонал. Затылок обожгло нестерпимой болью. Он снова упал на траву и пощупал голову. Волосы слиплись от крови. Прокушенный язык распух, и во рту было непривычно тесно… И только тут Иван ощутил холод и заметил, что раздет. “Где же пиджак?” Мгновение, как вспышка — и он вспомнил: кто-то напал на него в лесу. “Пиджак!.. Там пропуск!..”

Пересиливая боль, Иван стал на четвереньки, поднялся на ноги и, пошатываясь, двинулся по тропинке. “Скорее на завод, — торопил он самого себя. — Пропуск… Пропуск… Нужно предупредить охрану…”

Он брел, натыкаясь на деревья, обхватывая их, чтобы не упасть, и отталкивался от них, вновь натыкаясь на стволы берез, не ощущая боли от уколов еловой хвои.

Вот и фонари у проходной. Еще несколько шагов… Но тут силы изменили ему и он упал, ударившись лицом о ступени крыльца.

Подбежавшие охранники подхватили Ивана, осторожно положили на землю. Кто-то принес ведро воды. Один из охранников торопливо зачерпнул пригоршней и плеснул Ивану в лицо. Тот открыл глаза.

— Пить…

Ведро наклонили прямо к его рту. Он пил жадными большими глотками, захлебываясь. Наконец отдышался.

— Пропуск… Пропуск мой… В лесу… Украли…

Тревога, тревога… Минуты не прошло, как на башенках ослепительным голубым сиянием вспыхнули лучи прожекторов. Была вызвана служебная собака.

Как ни бились, Иван ничего не мог толком рассказать. Напали в лесу. Кто — он не знает. Ударили по голове. Очнулся без пиджака. Хватило сил добраться…

Промчавшись большими прыжками по тропе, тренированная овчарка чуть покрутилась на том месте, где на рабочего было совершено нападение, и бросилась в сторону, к оврагу. Инструктор, перепрыгивая через кочки и пни, едва удерживал ее за поводок. Возле одного куста собака остановилась и залаяла. Посветили фонарями. Среди гибких веток лежал свернутый узлом пиджак…

Сергей долго не мог выбраться на дорогу. Нелегко бежать в темноте по лесу. В одном из оврагов он попал в такие цепкие заросли, что не скоро выкарабкался из них.

Собачий лай он услышал в тот момент, когда нога его ступила на твердый грунт проселка. Испуганно оглянулся. По лесу шарили голубые лучи. Кинулся бежать. “Скорее, скорее, к станции, на поезд…”

Чтобы запутать след, он петлял, выскакивал с обочины на траву, делая громадные прыжки. Справа сквозь редкие деревья замелькали огни приближающегося поезда. Забыв об осторожности, напрягая все силы, Сергей бросился к станции напрямик. “Только бы успеть!..”

Лай нарастал, близился. Он гремел в ушах… Сергей скатился с откоса, перемахнул через полотно, и почти тотчас же позади загрохотало: два встречных поезда, подошедших одновременно, отгородили его от преследователей…

Все мучительней, все неотвязней преследовала Владимира мысль о том, что Николай попался. О, большевики своими страшными пытками сумеют развязать ему язык. Он, конечно, выдаст, если уже не выдал, своих сообщников. Может быть, уже и сейчас за ним, за Владимиром, смотрят.

В каждом прохожем ему начал мерещиться соглядатай. Он стал пугаться даже своей собственной тени. Нервы были напряжены до предела.

В М. поезд пришел рано утром. Народу на улицах было мало. Дворники подметали тротуары, сгребали в кучи опавшие листья. На мостовых гомонили воробьи. К домику Эльвиры Леоновны Владимир пробрался самыми глухими переулками. Он долго не решался войти. И, когда молодая женщина вышла, чтобы идти на работу, он, как и прошлый раз, незаметно последовал за ней, наблюдая издалека, куда она идет.

Торчать весь день в городе было невыносимо. С предосторожностями Владимир выбрался из города и до вечера скрывался в лесочке, несмотря на то, что уже с полудня стал моросить дождь и подул холодный ветер.

Только поздним вечером, в темноте, измученный вконец, он постучал в знакомую дверь.

— Кто там? — испуганно спросили из-за двери.

Он отметил про себя, что первый раз Эльвира Леоновна отперла дверь, не спрашивая, кто идет.

— Вам привет от Валентина, — почти шепотом произнес Владимир.

Звякнула цепочка.

— Входите скорее!

Владимир прошмыгнул в дверь.

— Это вы? — воскликнула женщина. — Вы сами?

— Да, я сам. Что же тут удивительного?

— Но ведь вы… А впрочем, все равно…

Владимир, не сводя с нее глаз, вытащил пачку денег, положил на стол. Он заметил, что в глазах молодой женщины вспыхнул жадный огонек. Но в то же время от него не ускользнуло, что Эльвира Леоновна глядит на деньги с боязливостью.

— Это ваше, — сказал Владимир.

Она зябко поежилась:

— Что я должна сделать?

— Как мы и уговаривались — приютить человека.

— Кого?

— Меня.

— Вы хотите, чтобы я вас прописала?

— Да. В качестве мужа.

— Вот как? Но для этого нужен документ… Паспорт…..

Владимир молча вытащил паспорт, который он купил в буфете у бывшего заключенного. Эльвира Леоновна поморщилась.

— Новенький?

— Думаете — липовый? — спросил Владимир. — Напрасно. Самый настоящий.

Женщина протянула руку, но Владимир спрятал паспорт в карман.

— Всему свое время, Эльвира Леоновна. Прежде всего, мне нужно, чтобы вы согласились.

Эльвира Леоновна помолчала и кивнула:

— Оставайтесь.

— Ну, вот и хорошо, — с облегчением вздохнул Владимир. Он достал из кармана фотокопию обязательства Эльвиры Леоновны сотрудничать с немецкой разведкой и протянул ей. — А это мне больше не нужно.

Женщина порывисто схватила листок, разорвала его, выбежала в соседнюю комнату, и Владимир услышал, как там хлопнула печная дверка.

…После нападения на Ивана Сергей несколько дней не выходил из дому, делая вид, будто усиленно занимается. Он ждал, пока уляжется тревога. Пропуск был у него. Заводской пропуск!.. Вот с такой маленькой книжечкой в плотной обложке любой человек может преспокойно пройти сквозь ворота на секретный завод, все узнать, все выведать и, может быть, даже… Да, Шиллу пропуск потребовался не для коллекции. Это ясно. Книжечку надо любыми путями переправить за границу.

Сергею вспомнился рассказ, который он слышал от инструктора Джона. В берлинский ювелирный магазин пришел хорошо одетый господин и стал прицениваться к драгоценному бриллиантовому ожерелью. Он никак не мог сторговаться с хозяином магазина и, держа ожерелье в руках, попросил для сравнения показать ему другое, жемчужное. Хозяин отвернулся только на мгновение, а драгоценного украшения уже не было в руках у покупателя.

Владелец магазина поднял страшный шум. Немедленно были заперты все двери, вызвана полиция. Из магазина никто не выходил, передать ожерелье покупатель никому не мог. Его тут же обыскали, но ничего не нашли. Обшарили весь магазин — тот же результат. Под усиленным конвоем возмущенного покупателя вывели из магазина и усадили в полицейскую машину. Хозяин выбежал следом, крича, чтобы искали хорошенько.

Несколько дней продолжались поиски. Подозреваемого в краже покупателя просвечивали рентгеном, разобрали по ниточке всю его одежду, но так и не нашли пропажи. Перед ним извинились и отпустили, возместив убытки. А между тем ожерелье было украдено именно этим господином — известным вором.

Рассказав эту историю, Джон спросил: “Ну, как, по вашему, куда мог преступник спрятать ожерелье?” Ни Николай, ни Владимир, ни Сергей не сумели ответить. И тогда инструктор сказал: “Надо развивать в себе смекалку. Это вам пригодится. Да ведь отгадка очень проста. Когда хозяин отвернулся, вор положил ожерелье в задний карман его брюк. Он был уверен, что хозяин выйдет из магазина, чтобы проводить его до полицейской машины, а в толпе, собравшейся у входа, будет сообщник, которому ничего не стоит обокрасть человека, взволнованного такой пропажей, почти невменяемого…”

И сейчас, разглядывая пропуск, Сергей вспоминал этот рассказ. “А что, если попробовать сунуть пропуск в карман какому-нибудь туристу, уезжающему за границу? И сообщить его приметы. Пусть его обворуют на вокзале, как только он пересечет рубеж…”

Впрочем, зачем спешить? Он получит инструкции, как поступить с пропуском, и делу конец. Но все-таки хорошо было бы разработать свой собственный план. Возможно, этот план будет так удачен, что полковник Шилл вызовет Сергея, освободит от обязанностей рядового агента и назначит на какую-нибудь высокую должность в отдел.

“Ведь судьба и правда благосклонна ко мне, — думал Сергей, рассматривая пропуск. — Пока все складывается удачно, очень удачно”. Ему положительно везло. А о пропавшем Николае думать не хотелось.

Письмо в Западную Германию, с обратным адресом Петра Поликарповича Саженцева, было отправлено из Южнокаменска. Значит, шпион, пославший его, действует там. А может быть, приезжает туда; предположим, к месту постоянных, заранее условленных свиданий.

Полковник Телегин в задумчивости сидел над раскрытой папкой с материалами “Дела № 93”. Но пока ничего нового к этим материалам не прибавилось. Нападение на Ивана Боярышникова?.. Еще рано утверждать, что это — дело рук одного из вражеских лазутчиков. Но предполагать можно. Тщательно обыскав лес вокруг места, где было совершено нападение на рабочего, сотрудники уголовного розыска нашли перочинный ножик, платок, даже деньги… Правда, мелочь. Но Боярышников показал, что из всех вещей, бывших у него в карманах, похищен только пропуск на завод.

Если грабителем был шпион, то, надо прямо сказать, вражескому лазутчику здорово повезло. Собака уже шла по свежему следу, когда перед ней выросло препятствие — два железнодорожных состава. Враг, вероятно, успел на ходу вскочить в вагон. Несмотря на предупреждение и проверку по всем вагонам, подозрительных людей ни в одном из этих составов обнаружено не было. Очевидно, грабитель спрыгнул с площадки тоже на ходу.

Васильев, Кротов и Коротич по прежнему вели розыски, но пока что безрезультатно.

И вдруг — новая находка.

Пожилая женщина, которую принял у себя в кабинете начальник управления, была взволнована.

— Я, конечно, не знаю… — говорила она. — Может быть, и ошибаюсь… Но не прийти не могла. Понимаете… У меня племянница есть. Клава. Работает в ресторане на вокзале. Так вот… Она как-то привела ко мне юношу. Такой симпатичный молодой человек… Очень вежливый. Студент. Виктором зовут. Попросила временно сдать ему комнату. Живу я одна… Ну и сдала. Он уже две недели у меня прожил. А вчера попрощался. “Уезжаю”, — говорит. Стала я утром комнатку его прибирать, гляжу — на полу конверт…

Мария Федоровна протянула полковнику конверт. Телегин взял его и прочитал адрес. Письмо адресовалось в Западную Германию.

— Мне странным показалось, — продолжала старушка. — Виктор человек русский, наш, а письмо написано по заграничному. И вот еще что… Тогда уж меня это насторожило… Он часто по вечерам уходил. А один раз вернулся совсем поздно. Часа в два ночи… Ключ у него был свой. Но я проснулась, когда он пришел. Грязный весь… Сапоги в земле, в глине. Пиджак разорван… Он не видел меня. А я его хорошо видела — дверь в мою комнату была приотворена. И, главное, глаза у него такие были… Нет, нет, он не был пьян. Совершенно трезвый. И только глаза… Я… я не могу объяснить. Но что-то такое было в его взгляде… Такое… Как будто он боится… Как будто что-то нехорошее сделал… Я уж тогда решила, что откажу ему от квартиры…

— Какого числа это было? — спросил Телегин.

— Двенадцатого, — тотчас же ответила Мария Федоровна. — Я хорошо помню. Двенадцатого… То есть в ночь на тринадцатое.

“В ночь на тринадцатое!.. Вечером двенадцатого числа было совершено нападение на Ивана Боярышникова”.

— Скажите, пожалуйста, — сказал полковник, — а на другой день ваш постоялец куда-нибудь уходил?

— Нет. Он сидел у себя. Говорил, что занимается. Три дня сидел и никуда не выходил.

Постепенно Мария Федоровна приходила в себя.

— Я не знаю… Может быть, это ошибка… Я надеюсь, что ошибка… Но не могла не прийти…

— И очень хорошо сделали, что пришли. У меня есть к вам еще несколько вопросов.

— Да, я слушаю.

— Этот Виктор рассказывал вам о себе?

— А как же! Рассказывал… Мы ведь завтракали почти всегда вдвоем. Чай пили. С вареньем. Я летом наварила. Клубничное… Он сирота. Круглый сирота. Никого нет. Студент. Учится в педагогическом, на литературном отделении.

— Вот как?

— Да, он так сказал…

— Постарайтесь описать вашего жильца. Это очень важно. И если можете, то подробнее.

— Ну, он такой… Высокий… Волосы светлые… Глаза голубые. Румяное лицо… Очень румяное… Здоровый такой румянец…

И уже с первых слов, сказанных Марией Федоровной, Телегин понял: человек, назвавший себя Виктором, — один из тех, кого видели колхозник Зайцев и администратор гостиницы Екатерина Павловна. Но полковник все-таки поручил проверить личные дела всех студентов литературного факультета педагогического института. Как он и ожидал, никого, похожего хоть отдаленно на загадочного “Виктора”, среди студентов не оказалось.

В лаборатории было установлено, что письмо, принесенное Марией Федоровной, и письмо, посланное от имени Саженцева, написано одной и той же рукой. И в этом письме экспертиза тоже обнаружила тайнопись: “Задание выполнено. Виделся с Владимиром. Перепрятали его рацию. От Николая нет никаких вестей. В квадрате № 11 обнаружил неиспользуемый аэродром военного времени”.

Теперь уже было совершенно очевидно — шпионов трое. И, вероятно, отравившийся в лесу незнакомец — это и есть Николай. Но для полковника было важным еще и то, что шпионы, действующие порознь, все-таки встречаются. Где место их встречи? И в каком месте рация? Возможно, где-то в районе приземления. А если там рация, то хотя бы один из них непременно приедет туда.

Письмо!.. Куда оно могло деться?.. Сергей торопливо рылся в портфеле. Он ненавидел эти книги, тетрадки, блокноты, совершенно ненужные ему, но которые все-таки приходилось возить с собой. “Куда я мог его засунуть? Неужели потерял?..” Напрягая память, он попытался восстановить весь вчерашний день, с самого утра.

Проснулся в семь. В восемь завтракал вместе с Марией Федоровной. Чай… Клубничное варенье… Сергей никогда не любил варенья, но терпеливо ел, чтобы не обидеть старушку. Потом Мария Федоровна ушла. А он сел писать письмо. Развел в розетке таблетку для тайнописи. Едва успел дописать, едва заклеил конверт, как вернулась хозяйка. Он поспешно сунул письмо в карман…

Потерял?! Догадка обожгла страхом. Мысли прыгали, как кузнечики в скошенной траве. Что же делать? Что делать?! Вернуться? И, словно в ответ, колеса со злорадным грохотом простучали по мосту: “Нет, поздно…” Убирая утром комнату, она, конечно, нашла письмо. Нашла!.. Но почему же надо опасаться, что Мария Федоровна непременно потащит это письмо в органы безопасности? Мирная, тихая старушка… Наверное, она припрячет конверт, дожидаясь его возвращения. Он ведь сказал, прощаясь, что непременно вернется. И к тому же ему везет!.. Конечно, повезло и на этот раз…

За окном проплывали поля, облетающие деревья, поселки, маленькие железнодорожные домики. И колеса начали постукивать успокаивающе: так-так-так, так-так-так…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Поиски продолжаются

Голос в телефонной трубке звучал едва различимо — очень уж далеко находился сельсовет, откуда позвонили майору Васильеву. С трудом улавливая смысл, Васильев то и дело просил повторить. Человек, говоривший с ним, очень волновался, и от этого голос его звучал совсем уж неразборчиво. Но Васильев все-таки понял. Утром в лесу школьница обнаружила шалаш и спавших в нем двух мужчин. Как только их заметили, они поспешили уйти.

Проверку сигнала поручили Коротичу.

Потрясшись по скверной дороге, размытой дождями, старший лейтенант приехал в село в самом отвратительном настроении.

— Ну, что тут у вас? — буркнул он, входя в дом заведующего магазином — человека, который звонил майору Васильеву.

— Да как докладывал, товарищ начальник, — суетился завмаг. — Шалашик в лесу… Туточки, недалеко. Километра три… Может, для начала Танюшку позвать? И мать ее, Серафиму Кузьминичну. Она тоже была там.

— Да, да, вызовите их, — кивнул Коротич, обрадованный тем, что можно еще хоть немного отдохнуть.

Заведующий убежал и скоро вернулся, ведя за собой молодую женщину и девочку лет двенадцати. Старший лейтенант неторопливо достал листок чистой бумаги, ручку и начал задавать вопросы. Он не спешил. И показания записывал медленно, часто переспрашивая Таню и ее мать.

Сегодня утром Таня пошла в лес искать убежавшую корову и вдруг наткнулась на длинные ноги в серых носках, торчавшие из шалашика, который она сразу даже не приметила. Девочка испугалась и бросилась бежать. Потом они с матерью пошли к шалашу вдвоем и увидели высокого сутулого мужчину в черном пиджаке и серых брюках. Он прицеплял к дереву какую то толстую проволоку. Заметив женщину с ребенком, он торопливо сдернул проволоку с дерева, смотал ее и спрятался в кусты.

— Уже немолодой человек. При ходьбе хромает. Волосы белые, — говорила Танина мать.

— Седой?

— Может, и седой. Не разобрала. Спрятался быстро.

— А что делал второй?

— Какой второй?

— Ну, второй мужчина… — Коротич взглянул на завмага, который беспокойно заерзал на стуле.

— Второго я не видела, — сказала Таня.

— А плащ на дереве висел! — закричал завмаг. — Сама же, Серафима, говорила — плащ…

— Плащ, верно, — кивнула женщина. — Маленький плащ. Не того, видать, который проволоку вешал.

К шалашу пошли вместе с Серафимой Кузьминичной и ее дочкой. Завмаг тоже пошел. Долго пришлось плутать по оврагам и зарослям. Старший лейтенант разорвал рукав, зацепившись за какой то сучок. Он был зол на завмага, чувствуя, что дело не стоит выеденного яйца.

Седой хромой человек… Среди лазутчиков нет ни старого, ни хромого. Плащ маленький, а оба оставшихся в живых шпиона — высокого роста. Но окончательно он дал волю своим чувствам, увидав, что вся трава вокруг шалаша, который они наконец отыскали, помята и истоптана. Видно, здесь перебывало уже много народу.

— Это что? Не могли организовать охрану! — накинулся он на завмага, считая его виновником всех своих мытарств. — Посмотрите! Здесь теперь сам Шерлок Холмс не разберется.

Он заглянул в шалаш. Там никого не было.

— Морочите голову занятым людям, — ворчал Коротич, возвращаясь в село. — Привлечь бы вас к ответственности за всю эту кутерьму.

Придя в сельсовет, он начал звонить полковнику.

— Сигнал пустковый, — собщил старший лейтенант, услышав в трубке голос начальника. — Обитатели шалаша по описаниям не подходят…

Полковник приказал проинструктировать колхозников и возвращаться обратно.

Но старший лейтенант, даже не прощаясь ни с кем, сел в машину и махнул рукой шоферу:

— Прямо! В город!..

Вскоре после отъезда Коротича в сельсовет прибежала запыхавшаяся Таня:

— Тот… Длинный!.. По лесу ходит!..

Группа колхозников во главе с милиционером — участковым уполномоченным — бросилась к лесу. По пути к ним присоединялись односельчане. Прячась по кустам, они осторожно окружили место, указанное Таней. Но там никого не было. Тогда уполномоченный разделил колхозников на группы по два три человека и послал их в разные стороны. Люди рассыпались по лесу и вскоре увидели неизвестного. Сильно прихрамывая, он шел к старому сараю, одиноко торчавшему на опушке.

Колхозники подоспели к сараю раньше хромого и на чердаке, за дверью, в стоге гнилой соломы устроили засаду. Едва только неизвестный открыл дверь, как на него словно рухнула крыша. Он и сообразить то еще ничего не успел, а на него навалились, скрутили руки.

— Ага! Попался, голубчик!..

Незнакомец не отбивался, не отстреливался и даже не ругался. Он покорно дал себя связать и только изумленно таращил глаза.

— Обыскать надо, — сказал один из колхозников. — У него, может, за пазухой бомба!

— Да что вы, граждане! — взмолился незнакомец. — Какая бомба! Вы меня за кого-то другого принимаете!

— Знаем, знаем, какой ты “другой”. Тот самый и есть. Шпион.

Молодой парень вытащил из кармана у незнакомца паспорт.

— Ишь, подделал как! — проговорил он, разглядывая документ. — И печати, и все — честь честью.

Старшина милиции взял паспорт и тоже стал разглядывать.

— Что-то не пойму. Паспорт нашим начальником выдан.

— Да местный я. Из Озерска. На работу тут устраивался, на карьер. А жить пока негде. Ну, я и поселился в шалаше.

— А проволоку зачем на дерево вешал?

— Какую проволоку? А! Это я шпагатик прилаживал. Плащ просушить.

— И плащ тоже ваш? — недоверчиво спросил милиционер.

— Мой.

— Не по росту как будто! — ядовито вставил парень.

— Материал такой, — с сожалением ответил задержанный. — Садится от стирки.

Хромого отвели в сельсовет, позвонили в районный отдел милиции и там подтвердили, что паспорт указанной серии и номера действительно выдан человеку, которого задержали колхозники.

— Значит, ошибка вышла, — возвращая документ задержанному, сказал старшина. — Извините.

Накинулись на Таню, на Серафиму, но больше всех досталось завмагу, который от стыда не знал, куда и деваться.

“Отравленную ручку” нашел Санька Пузырьков, ученик четвертого класса. Сам он взять ее в руки побоялся — а вдруг взорвется?! — и позвал на помощь своего верного друга Петьку Сазонова.

Петька прибежал тотчас же, оставив на крыльце недоделанной ветряную мельницу, которую он мастерил из кусочков дранки, чурбака и старого шурупа. Он то, Петька, и установил, что найденный Санькой предмет — отравленная ручка, которую несомненно подбросили шпионы, сброшенные заграничным самолетом на парашютах.

— Надо в сельсовет бежать — сказать! — всполошился Петька. — Я побегу, а ты посторожи.

— Ишь какой! Сам посторожи. А вдруг она такая отравленная, что жуть!

— Трус ты, Санька! Чтобы отравиться, ею писать надо.

— Писать?

— А что! Шпионы — они специально так делают: подбросят ручку. Один попишет — и готов. Другой попишет — тоже готов… А то еще — стреляющие ручки есть. Специально шпионские. Ты ее возьмешь, а она трах — и нет тебя. Так что обязательно в сельсовет бежать надо.

— Вот я и побегу, — решительно объявил Санька. — Я нашел, я и побегу.

Неизвестно, чем бы закончился этот спор, если бы к двум приятелям не подоспел третий — пятиклассник Сеня Курочкин. Естественно, узнав, в чем дело, Сеня не мог согласиться ни с Петькой, ни с Санькой, потому что считал их мелюзгой.

— Эту штуку надо сперва обезвредить, — заявил он.

— А как?

— Бросить в старый колодец. Оттуда все равно никто не пьет.

— Да, а как бросить?

— Руками.

— У-у! Страшно…

— В лопух заверни.

Полчаса спустя проходивший мимо старого заброшенного колодца колхозный сторож Демьян Подковин увидел возле сруба ребят, которые занимались чем-то непонятным.

— Вы что же тут делаете, пострелята?!

От неожиданности ребятишки присели, а потом наперебой принялись объяснять, в чем дело.

— Это как же вы такое натворили! — сердито воскликнул Демьян. — А ну, как это и правда холера какая-нибудь? Почему в правление не сообщили?

— Сеня говорил — обезвредить надо, — объяснил Санька.

— Я вот обезврежу его хворостиной! Да и вас заодно!.. Стойте тут, никого к колодцу не пускайте!..

И сторож торопливо заковылял к сельсовету.

Вскоре о находке сообщили Кротову. Никто толком не знал, какую штуку нашли ребята, и таинственный предмет к приезду капитана госбезопасности превратился в устах колхозников в “ручную гранату”. Нашлись, конечно, и скептики, которые уверяли, что ребятишки просто придумали какую то игру, а старый Демьян навязался им в помощники. Однако Кротов отнесся к событию серьезно.

— Этот предмет надо во что бы то ни стало достать, — сказал он. — Может быть, и правда что-нибудь важное.

Но лезть в колодец никто не соглашался. Один из колхозников, впрочем, вызвался было, но жена так цыкнула на него, что он мигом раздумал. И все-таки почин был дан.

— Да что это мы, братцы, трусим, на самом то деле! — закричал Демьян. — Будь я помоложе!.. Вот ты, Василий. Ты говоришь — ребятишки в игрушки играют. И я вроде у них в подмастерьях. Давай-ка слазай туда, достань, что они кинули.

— Мне это ни к чему, — сказал тот, к кому обратился сторож. — Кто ж его знает, может, и правда бомбу какую нашли…

Наконец несколько человек вызвалось лезть. Один из них, высокий, усатый, решительно выступил вперед:

— Я полезу. Тащи веревку.

Принесли веревку. Привязали к ней толстую палку. На эту палку усатый уселся верхом, и его начали медленно спускать вниз. Через несколько минут из колодца, словно из преисподней, послышался голос:

— Эй, братцы! Тащи наверх!..

Вытащили быстро.

— Ну что? Нашел?

— Нет. Надо воду вычерпывать. — Усатый был весь мокрый, грязный, облеплен тиной.

Из всех соседних дворов натащили ведра. Начали вычерпывать воду. Люди, оттирая друг друга, заглядывали в колодец. Каждое ведро тщательно проверялось, нет ли в нем загадочного предмета.

— Эх, сюда бы пожарную машину! — сказал усатый.

— Не подойдет — завязнет.

— Давайте натаскаем веток, палок, сделаем настил, — предложил Кротов.

Дружно кинулись ломать ветки, таскать камни, жерди. Подошла машина. Шофер с сомнением покачал головой, взглянув на настил. Побольше бы надо. Опять бросились собирать камни и сучья. Наконец шофер кивнул, влез в кабинку, мотор взревел, и пожарная машина стала осторожно, пятясь, подбираться к колодцу задним ходом. Спустили в колодец рукав. Вода захлестала толстой струей и побежала ручейками по истоптанной глине, словно спешила найти путь обратно, в колодец.

— Вот это работает! — восхищенно сказал Демьян, послушав, как ровно стучит насос.

Ребятишки шныряли в толпе, мокрые, перепачканные глиной. Санька Пузырьков был героем дня.

Но вот насос стал посапывать, рукав стал засасывать грязь со дна колодца.

— Хоро-ош! — протяжно закричал усатый, махнув шоферу рукой.

Мотор смолк. Усатый снова полез в колодец. Стоя по щиколотку в воде, он шарил руками в скользком густом иле. Вдруг пальцы наткнулись на гладкий продолговатый предмет. В сумеречном свете колхозник увидел ручку.

— Тащи! — закричал он.

Его вытащили. Санька, Петька и Сеня вмиг узнали находку.

— Вот так бомба!

— А что ты думаешь?! — кипятился Демьян. — Может, это и правда стреляющая ручка?

Кротов снял с ручки колпачок, достал листок бумаги. Хотя ручка и полежала немного в воде, но писала все-таки хорошо.

— Обыкновенная, — смущенно проговорил Демьян. — Вот ведь оно как…

— Ничего, всякое бывает, — сказал Кротов и подозвал смущенных ребятишек. — А вы молодцы, — нарочно погромче, чтобы всем было слышно, похвалил он. — Мигом сообщили. Это на нашем военном языке называется “оперативность”.

Мальчики теперь уже краснели не от смущения, а от гордости. Они победно поглядывали вокруг, словно говоря: “Видали? Вот какие мы! Сам капитан нас похвалил!..”

А Кротов между тем думал о том, что бывает всякое. Люди стараются всеми силами помочь поискам. Сигналов с каждым днем становится все больше. И, конечно, иной раз может произойти такая вот смешная ошибка…

ГЛАВА ШЕСНАДЦАТАЯ

Второй

Несмотря на твердое решение хотя бы несколько дней высидеть дома у Эльвиры Леоновны, Владимир не мог усидеть на месте. Нервы, напряженные до предела, не давали покоя… Ночью снились кошмары. Он проснулся на рассвете и больше не мог сомкнуть глаз. Бежать, бежать!.. Он сам не знал куда. Но — бежать без оглядки. Чужие зоркие глаза, проверяющие каждый его шаг, мнились ему в каждом углу, за портьерой, за дверью, за окнами, где брезжил серый октябрьский рассвет.

Он встал, умылся. Вода была холодна. Но он, фыркая от холода, облился до пояса, чтобы хоть на миг чем-нибудь заглушить чувство страха и смятения.

Куда идти? Ехать к Сергею? Все-таки свой, сообщник… Но в сердце, где-то в самой глубине едва-едва, как рассвет за окнами, как первый отблеск пробуждающегося дня, возникало другое. И вставали перед глазами крутые берега реки, серебряные ивы, склонившиеся к воде, родное лицо в морщинках… “У нас тоже инженеры пригодятся… мост через реку будут строить… Электричество теперь есть — со светом живем… А раньше то…”

Для чего он здесь? Для чего все это? Для того чтобы снова в родном селе наступила тьма… Чтобы погасли веселые электрические огни, чтобы от тяжкого взрыва рухнул в волны новый красивый мост… Для чего?!

Владимир вспомнил, сколько гордости было в голосе матери, когда она рассказывала о радиоприемнике, которым колхоз премировал соседа — мужа Степаниды Фоминичны. И, может быть, она втайне надеялась — вот сын вернулся, учится, придет в село ученым, инженером, и у нее в доме, совсем недавно озарившемся светом новой жизни, тоже появится такой же приемник…

Ученым, инженером… А чему научился он? Действовать ножом, бить кастетом, метко стрелять… По своим, по своим!..

Пойти, признаться… Но “большевики ничего не прощают”. Так говорил Беттер. А Беттер не врал. Он говорил, что Россия опережает Запад, накапливает силы, расширяет сеть электростанций. И все для того, чтобы громить мирные западные города; чтобы двинуть стальные армады через свои границы на запад, на юг, на восток… Россия твердит о мире, прикрываясь словами, сколачивая армию для будущей войны… Новый мост? По нему, быть может, пройдут на запад военные эшелоны, длинные железнодорожные платформы, на которых двинутся к границам ФРГ смертоносные ракеты… Нет, Беттер не обманывал. Он не говорил о России как о темной отсталой стране, где живут дикари и людоеды. А инструктор радиодела долговязый Ганс, хмурый, молчаливый человек, как-то раз сказал об этом. Но Ганс — бывший нацист. Возможно, он врал по злобе. Все-таки Россия вместе с Англией и Америкой победила в войне. Победила Гитлера… Ганс врал. Но Беттер… не врал… нет…

Часов в восемь, едва дождавшись, когда Эльвира Леоновна уйдет на службу, Владимир вышел на улицу.

Надо ехать к Сергею, в Южнокаменск. Завтра как раз условленный день встречи. От Сергея он услышит слова ободрения. И, может быть, исчезнет это гнетущее чувство, терзавшее его все последнее время.

На улицах, несмотря на ранний час, было оживленно. Люди торопились на работу. Мальчишки и девчонки в красных галстуках спешили в школу. Их звонкие голоса серебряными колокольчиками вплетались в музыку пробудившегося города.

Мирный город, будничный и спокойный. Сколько раз приходилось Владимиру видеть в городках Западной Германии отряды юнцов, шагающих строем за молодчиком, точь-в-точь похожим на тех, каких он встречал мальчишкой в армии Гитлера, ворвавшейся в его родное село. Сколько раз по радио слышал он квакающие голоса, твердившие о коммунистической опасности, о том, что социализм надо уничтожить, пока он окончательно не окреп.

А здесь? Он тоже слушал радио. Никто не кричит, что надо уничтожить Запад.

И вот эти мальчишки и девчонки в красных галстуках… Они щебечут о дальних стройках, о путешествиях… Интересно, преподается ли у них в школе военное дело, стрельба, бывают ли “атомные тревоги”, как в школах на Западе?..

Владимир нарочно убавил шаг и пошел следом за двумя мальчуганами, самозабвенно спорящими о чем-то.

— Алешка! Тоже — сказал! Алешка по прыжкам в длину на соревнованиях первое место занял. А что у него тройка по русскому, подумаешь — беда! Исправит.

Владимир невольно улыбнулся. Он тоже в детстве хорошо прыгал в длину. И у него по русскому была тройка. Да и звали его так же — Алешкой…

— Все равно… Все равно… Лида сказала, что с двойками и тройками на спартакиаду никто не поедет.

— Вот ты и помоги. У тебя же по русскому пятерка.

Ребят и Владимира обогнала группа молодых людей, наверное, рабочих. Шпион услышал обрывок фразы:

— Ты, Петро, не сомневайся. Завтра же, как тебе вселяться, всем цехом пойдем и поможем внести вещи. А что седьмой этаж — пустяки. Встанем на каждой площадке — и порядок…

“Человек вселяется в новый дом”, — догадался Владимир.

Стройки, стройки… Только сейчас он вспомнил, что всюду, мимо какой бы станции он ни проезжал, по какой бы улице ни проходил, везде возводились дома, двигались краны, росли кирпичные стены… Неужели Россия так богата, чтобы строить столько домов и одновременно готовиться к войне? На Западе он видел строительства куда реже. Зато попадались то и дело полигоны, предостерегающие надписи: “Въезд запрещен — военная зона…”

“Для чего? Для чего? — стучало сердце. — Для чего он здесь?”

На другой день Владимир уехал в Южнокаменск. Пассажиров в вагоне поезда было немного. И, прислушиваясь к разговорам, Владимир понимал, что разговоры идут самые мирные. Люди озабочены своими домашними делами, работой…

“А может быть, Беттер врал? — мелькнула у него неясная догадка. — Может быть, он врал о том, что Россия готовится к войне?” Ему вдруг мучительно захотелось подсесть к какому-нибудь пассажиру и спросить об этом напрямик. Но он понимал, что не сделает этого.

Выполняя приказ полковника Телегина, старший лейтенант Соколов и младший лейтенант Дергачев, одетые в штатское, ежедневно дежурили на перроне вокзала в Южнокаменске. Рация закопана где-то в районе приземления. Следовательно, вражеским лазутчикам непременно придется бывать в городе.

На вокзал приходили также Мария Федоровна, Екатерина Павловна и колхозник Зайцев. Это были пока что единственные известные работникам госбезопасности люди, видевшие шпионов в лицо. Причем Зайцев и Синельникова видели всех троих. Хотя эти помощники бывали на вокзале редко, Соколов и Дергачев были убеждены, что узнают вражеских агентов по приметам. Оба высокие. Один — светловолосый, румяный, с серыми глазами, другой — темный, скуластый… Были и другие, более подробные приметы.

Офицерам уже не раз приходилось встречать людей, приметы которых почти в точности совпадали со словесными портретами шпионов. Сколько было потрачено времени и труда, чтобы проверить, кто эти люди! Но всякий раз оказывалось, что заподозренный человек не тот, кого они ищут.

Оперативные работники медленно шли по платформе, дожидаясь поезда, который должен был подойти с минуты на минуту. Вот вдали, за поворотом, заклубился пар, а потом показался и паровоз. Он шел, замедляя ход, плавно и осторожно втягивая вагоны в тупик.

Все медленнее, медленнее ползли вагоны. Наконец сцепления лязгнули, поезд остановился.

На перрон стали выходить пассажиры. Вдруг Соколов потянул младшего лейтенанта за рукав. Дергачев кивнул. На платформе стоял высокий темноволосый человек с небольшим чемоданом в руке. Чуть выдававшиеся скулы, прямой тонкий нос, черные густые брови… Он? Ах, как жаль, что сегодня здесь нет ни Зайцева, ни Екатерины Павловны!..

Пассажир хмуро огляделся и в людском потоке двинулся к выходу в город. Соколов и Дергачев пошли за ним, держась на расстоянии.

Вдруг младший лейтенант остановился.

— Смотри, еще один такой же. Скуластый, темный…

Тот, кого увидел Дергачев, стоял на перроне, беспокойно оглядываясь по сторонам.

Соколов растерянно глядел то на этого нового пассажира, то вслед тому, который уходил все дальше к выходу. Который из них? Тот или этот?

— Я пойду за этим, — принял решение старший лейтенант, — а ты — за тем, первым…

Они сразу расстались.

Первый пассажир вышел в город и остановился на вокзальной площади. Так стоял он некоторое время, опустив голову, словно что-то вспоминая или обдумывая. Затем медленно двинулся по улице, читая вывески. Младший лейтенант пошел за ним.

Возле закусочной незнакомец остановился, прочитал вывешенное у входа меню, постоял, словно раздумывая, не зайти ли. Потом зашагал дальше.

Из-за угла показался Соколов. В то время, проходя мимо еще одной закусочной, незнакомец вошел в дверь. Дергачев забежал в магазин напротив. Сквозь стекло витрины удобно было наблюдать за тем, что делается на улице. Дверь закусочной тоже была видна хорошо. Старший лейтенант Соколов вошел в магазин следом за Дергачевым.

— Ну, как у тебя? — спросил младший лейтенант.

— Ошибка. Местный. Живет здесь, недалеко.

— Что же он так беспокойно оглядывался?

— Кто его знает. Наверное, обещали встретить и не пришли. А у тебя что?

— В закусочной сидит. По моему, надо проверить у него документы.

— Не торопись. Это успеется. Пошли.

— Куда?

— В закусочную. Куда же еще?!

— Но…

— Идем, идем.

К столику, за которым в ожидании официанта сидел Владимир, подошли, пошатываясь, Дергачев и Соколов.

— Сенечка! Вот свободный столик!.. Гражданину мы не помешаем!.. Не помешаем? — обратился Соколов к посетителю, который сумрачно покосился на “подвыпивших” приятелей.

— Я уже рассчитался, — бросил Владимир и, взяв чемоданчик, заторопился к выходу.

— Быстро за милиционером, — шепнул старший лейтенант Дергачеву и тот мгновенно исчез.

В комнате дежурного по отделению милиции на Владимира обрушился град вопросов. Он не успевал отвечать. Все случилось так неожиданно. Те двое пьяных… Они шли за ним… Что-то говорили… Предлагали пойти в кино… Потом откуда-то взялся милиционер. Всех троих отвели в милицию. С ним милиционер был вежлив, а с подгулявшими товарищами суров. Владимир, ничего не подозревая, отдал паспорт — паспорта потребовали и у тех двоих. Шпион не знал, что из соседней комнаты по телефону немедленно были наведены справки. Паспорт, предъявленный Владимиром милиционеру, тот, которым снабдили его хозяева, по номеру и серии числился выданным женщине.

И вот — вопросы. Целый дождь вопросов. Владимиру казалось, что над его головой вдруг заработал транспортер, который беспрерывно сыплет на него мокрый тяжелый песок… Но он не в силах отвечать. Словно во сне, он чувствовал, что его обыскивают. Словно во сне, видел, как на стол дежурного кладут пачку денег, второй паспорт, пистолет, топографическую карту… Им вдруг овладело тупое равнодушие ко всему. Он молчал.

Сейчас же после отъезда Владимира Эльвира Леоновна села в автобус и через несколько часов была в Петровске. В то время, когда Соколов и Дергачев следили в Южнокаменске за Владимиром, она уже сидела перед полковником Телегиным.

— Так вы говорите, что дали гитлеровцам подписку по принуждению? — спросил полковник.

— Да, да… Мне было тогда всего пятнадцать лет…

Полковник внимательно читал лежавшую перед ним разорванную и склеенную фотокопию обязательства, подписанного Эльвирой. Она не сожгла его тогда и решила передать, куда следует.

— Всего пятнадцать лет… — с волнением повторила молодая женщина. — Переводчик Петерсон — он работал в комендатуре — все время грозил мне: или подпись на этом документе, или вывоз в Германию.

— Почему же вы сразу не сказали нам об этом?

— Я не придавала этому значения. Да меня после подписки и не беспокоили. Ни разу. А потом немцев прогнали. Я думала, что все забылось. И только когда пришел этот… Валентин… Я поняла, что ничего не забыто. А теперь… Теперь он явился. Хочет, чтобы я его прописала как мужа…

— Вы говорили, что уже хотели прийти сюда.

— Да, когда он появился впервые.

— Что же вам помешало?

— Он ушел, и я видела, что он следит за домом… Я боялась его спугнуть… Но я тогда уже решила рассказать вам обо всем.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Он ушел сегодня утром.

Эльвира Леоновна с недоумением глядела на полковника. Каждое его слово, сказанное мягко, как бы по-дружески, прибавляло ей смелости, уверенности в том, что она поступила правильно, придя сюда. А сколько часов борьбы, сколько бессонных ночей стоил ей этот шаг!..

И Телегин, задавая вопросы, записывая ответы женщины, думал о том, что многих, многих людей вот так же покалечила война. Излюбленный метод иностранных разведок вербовать агентов почти всегда сводится к запугиванию, к нажиму, к угрозам. Ошибется человек, оступится — и хватай его, держи в постоянном страхе, угрожай разоблачением…

— Скажите, Эльвира Леоновна, — произнес он, — вы думаете, этот Валентин еще придет, вернется к вам?

— Думаю, что да. По тому, как он себя вел, я поняла: ему негде жить. А у меня — удобно. К тому же… — Она улыбнулась. — К тому же я держала себя с ним так, чтобы ничем его не напугать.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Сознаться или молчать?

Занятые розысками вдали от города, Васильев и Кротов еще не вернулись в управление. Допросить задержанного было поручено Коротичу.

— Вам известно, какое наказание вас ожидает? — Этой фразой, сказанной со злостью, старший лейтенант начал допрос.

И первые же слова сразу оттолкнули от него Владимира. Он взглянул на следователя угрюмо.

— Мне неизвестно, за что меня надо наказывать.

— Мы знаем все. Назовите сообщников.

— Каких сообщников?

— Не валяйте дурака. А то… — Коротич сделал вид, что едва сдерживается, чтобы не ударить допрашиваемого. Владимир сжался. — У вас было оружие.

— Ну и что? Было.

Владимиру страстно хотелось жить. Но какой ценой может быть сохранена жизнь? Сознаться?.. Сразу вспомнились слова инструктора: “Сознание равносильно смерти…” Значит, молчать? Да, только молчать! Ведь у него при обыске нашли только пачку денег, пару рубашек, перочинный нож… Да! Пистолет. Можно сказать, что нашел… Молчать, только молчать!..

— Откуда у вас оружие?

— Нашел.

— Нашел! Интересно — где же это?

Владимир молчал.

— Тебе не удастся отмолчаться. Я заставлю тебя говорить! Думаешь, ты у нас первый?

“Неужели Сергей и Николай тоже попались?” — подумал Владимир.

— Ты будешь говорить, в конце концов? — закричал старший лейтенант, багровея и стуча по столу кулаком.

Владимир сжался, ожидая удара. Но в этот миг распахнулась дверь и в кабинет вошел полковник Телегин.

— Товарищ старший лейтенант, — едва сдерживая гнев, сказал он. — Распорядитесь, чтобы арестованного увели.

Владимира увели. И больше он никогда не видел своего первого следователя.

Всю ночь Владимир не мог уснуть. Шаги надзирателя за прочной дверью… Звяканье ключей… Где-то в трубе журчание воды. Эти едва различимые звуки, казалось, били в уши.

“Нет, молчание — это не выход, — думал Владимир. — Следователь прав — не отмолчаться. Но что же делать?..” Под утро пришло решение — запутать следствие, отвечать на все вопросы. Ответы пусть звучат как можно правдоподобнее, но на самом деле будут вымыслом. Все равно это вскроется на суде…

В кабинет следователя Владимир вошел осунувшимся после бессонной ночи. За столом сидел незнакомый человек, светловолосый, с высоким умным лбом и не по мужски маленькими руками.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Кротов.

Голос его звучал мягко, глаза смотрели сочувственно.

— Я не спал всю ночь.

— Значит, у вас было достаточно времени, чтобы подумать, — улыбнулся Кротов.

— Да я и в самом деле думал.

— Ну и что же?

— Я решил говорить правду.

Кротов пристально взглянул на арестованного.

— Правду? Это хорошо. Правдивое признание облегчит вашу участь. — Капитан подвинул к себе бланк протокола допроса, обмакнул перо в чернильницу, посмотрел на его кончик. — Назовите людей, выброшенных вместе с вами на парашютах.

Владимир насторожился. “Значит, все-таки нас заметили. А по рации сообщили, что летчики не обнаружили ничего подозрительного…”

— В своей кабине в самолете я был один.

— О какой кабине вы говорите?

— В самолете было несколько кабин. Брезентом разгорожено.

— А в других кабинах кто-нибудь был?

— Мне это неизвестно… У меня было свое задание.

— Какое?

— Любыми средствами приобрести подлинный советский паспорт. Я это задание выполнил. Купил паспорт у какого то парня в пивной.

Владимир замолчал и отвернулся к окну. Но, глядя на плывшие по небу облака, он чувствовал на себе внимательный, испытующий взгляд следователя.

Кротов встал, вышел из-за стола, медленно несколько раз прошелся по ковровой дорожке. Ему было ясно, что арестованный не хочет выдавать сообщников. Потребуется еще много усилий, чтобы добиться правды. А время не ждет. Один из шпионов еще не обезврежен. Каждый затянувшийся день розыска может стоить жертв.

Подойдя к двери, Кротов приоткрыл ее и что-то тихо сказал. В кабинет внесли вещи, найденные в лесу: сапоги, котелок, десантные сумки. Владимир оторопел.

— Вы обещали говорить правду, — сказал Кротов.

Арестованный смутился и опустил голову.

Кротов знал, что сейчас в душе этого темноволосого скуластого парня происходит перелом. Сапоги, сумки — все это уличало его во лжи. И, чтобы дать ему понять, что лживые ответы его же самого завели в тупик, капитан открыл ящик стола, достал конверт, вытащил из него фотографию отравившегося в лесу человека и подал ее Владимиру.

— А этот был с вами?

С карточки, словно привидение, глядел на него Николай. Все закружилось перед глазами. В ушах зазвенело. И ему показалось, будто сквозь этот звон зловещим гулом вплывает голос инструктора Джона: “Сознание на допросе не избавит от мученической смерти…” Постепенно этот гул утих. Стены перед глазами перестали кружиться. Да, скрываться больше невозможно. Он уличен, прижат…

— Да, — тихо ответил Владимир. — Он тоже был сброшен на парашюте вместе со мной. Это Николай.

Каждый день Владимира водили на допрос. Медленно, робко, словно он шел по зыбкой трясине, Владимир подходил к раскаянию. В его ответах следователю с каждым днем было все больше правды.

Кротов был терпелив. Он пользовался любым случаем, чтобы уверить молодого человека, что для него еще не все кончено, что путь к честной жизни перед ним не закрыт. И, наконец, Владимир рассказал все.

— Вы сказали, что ваших сообщников зовут Николай и Сергей. Николай — этот. — Кротов указал на фотокарточку отравившегося в лесу человека. — Что вы знаете о них?

— Почти ничего. Очень немного. Мы только учились вместе.

— Они не рассказывали вам ничего о себе?

— Тоже очень немного. Николай служил в полку “Десна”. Это я знаю. Сергей уже получал задания от разведки раньше. Он как-то хвастался — еще там, в Баварии, что попортил много крови русским. Действовал он в Новой Зеландии. Выступал по радио с антисоветскими речами, в порту подбрасывал листовки на советские суда… Говорил, что жил припеваючи…

— Как у вас осуществлялась связь?

— Мы договорились, что будем встречаться в условленное время на рынке в Южнокаменске.

— Можете показать на карте, где закопаны ваши рации?

— Да. Вот здесь. А тут — тайник. Это дупло. Наш “почтовый ящик”. На всякий случай.

Если раньше часы, проведенные Владимиром в кабинете следователя, казались ему бесконечными, то теперь минуты мчались стремительно. Он говорил захлебываясь. Торопился, рассказывая о том, как их троих обучали на даче в Баварии, как в назначенный день переправили из Баварии в Грецию, а с греческого аэродрома в самолете без опознавательных знаков послали к границам Советского Союза. Он рассказал, ничего не утаивая, все, что происходило с ним и его сообщниками с того дня, когда они приземлились в лесу, и до того дня, когда расстались. Да, он решил сначала легализоваться в Советской стране, чтобы затем начать свою преступную деятельность — сообщать по радио за границу о замеченных им аэродромах, воинских частях, выведывать настроения граждан, добывать документы… А в часы одиночества, которое теперь ему казалось невыносимым, он с ненавистью вспоминал о Беттере, об инструкторе Джоне, о долговязом Гансе, о тупоголовом Майке — “Нокауте”. Не раз вспоминались ему слова следователя, сказанные во время одного из допросов: “Тем людям, которые послали вас сюда, нет никакого дела до вас и до ваших сообщников. Их не волнует ваша участь, ваша судьба…” Да, судьбы Сергея, Николая, его собственная их не волновали.

Снова и снова вставало перед его взором родное лицо матери, и голос ее звучал у него в ушах: “Теперь со светом живем…” Да, весь Советский Союз был озарен этим счастливым светом. А он, Сергей, Николай — они все трое, подстрекаемые Беттером, полковником Шиллом, “Нокаутом”, Гансом, Джоном, — они хотели, чтобы этот свет погас.

Ему казались смешными одолевавшие его когда-то мысли о том, что жизнь кончена, прожита без толку. Нет, нет! Жизнь только начинается! И как легко было у него на душе оттого, что она только начиналась.

Владимир изо всех сил хотел теперь помочь работникам Комитета госбезопасности разыскать Сергея. Он не знал, что за это время успел натворить его сообщник. У Сергея было какое то задание, переданное ему по радио. Сергей сам говорил ему об этом во время последней встречи. Владимир вспомнил число, когда Сергей сказал ему, что завтра — решающий день. И Кротов отметил, что “решающий день” был тем самым днем, когда на Ивана Боярышникова было совершено нападение в лесу. Пропавший пропуск. Ясно — его похитил Сергей. Владимир указал день и час, когда должна была состояться его следующая встреча с Сергеем. И в своем календаре полковник Телегин два раза подчеркнул это число красным карандашом.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

В поисках сообщников

В тот день, когда арестовали Владимира, Сергей тщетно прождал его на рынке. Обозленный, он шагал по улице к вокзалу. Ну, Володька! Загулял!.. Забыл условие!.. “А вдруг взяли?” — мелькнула тревожная догадка.

Сергею стало жарко. “Да нет же, — успокаивал он себя. — Володька осторожен. А если бы взяли, то схватили бы меня тоже — я ведь битых три часа проторчал на рынке. Есть время, чтобы под пыткой все выведать и прийти за мной…”

И все же тревожные мысли не давали ему покоя. Не доходя до вокзала, он свернул в боковую улочку. Надо было на всякий случай обезопасить себя и снова перепрятать рацию Владимира. “Пусть лежит вместе с моими вещами, — решил шпион. — И место близко, и у меня, в случае чего, будет запасная. А если Володька снова не придет, то пусть меня поищет сам: без рации то ему не обойтись”.

Сергей выкопал из тайника свою рацию, спрятал ее в портфель, а в яму поверх вещей положил рацию Владимира и вновь закопал. Затем выбрался из леса и зашагал к маленькой станции километрах в пяти от Южнокаменска.

Путь Сергея лежал в небольшой городок Серебрянск; там, недалеко от города, в рабочем поселке когда-то жил его давнишний приятель, друг детства. Надо его навестить. Он может быть полезен…

Не доезжая до городка, Сергей сошел с поезда и в лесу, найдя укромное местечко, закопал рацию — в город с ней появляться опасно.

В серебрянской гостинице свободных мест не оказалось; полная, пожилая женщина за конторкой бесстрастно сообщила об этом Сергею. И в этот момент сзади послышался негромкий голос:

— Молодой человек, вам нужна комната?

Сергей кивнул, глядя на незнакомую даму, которая, очевидно, слышала его разговор с дежурным администратором.

— Я могу недорого сдать вам на время комнатку.

“Ну, не везет ли мне?” — радостно подумал шпион. Но он тотчас же насторожился. А что, если это какой-нибудь подвох? Впрочем, по тому, как себя держала незнакомка, было ясно, что ей не хочется, чтобы их разговор был подслушан кем-нибудь посторонним.

— Я всегда сдаю комнату приезжим, — шепотом заверила женщина, заметив, что молодой человек колеблется.

И Сергей снова кивнул, на этот раз уже решительно.

Они вышли из гостиницы. Тихая улица погружалась в вечерние сумерки. “Если комната подходящая, — думал Сергей, шагая следом за женщиной, — перенесу туда рацию”.

— Вот и мой дом, — сказала женщина, останавливаясь. — Как видите, совсем близко.

Она пропустила Сергея вперед и закрыла калитку.

Комната оказалась небольшой, но уютной. Ничего подозрительного. На стенах — фотографии. Очевидно, родственники. А вот какой то парень в военной форме. Не работник ли НКВД?

— Это мой сын, — сказала хозяйка. — Не вернулся с войны, — добавила она чуть слышно.

— Ничего, еще, может быть, вернется, — сказал Сергей, чтобы хоть что-то сказать.

Она покачала головой.

Сергею во что бы то ни стало надо было разыскать Бориса — так звали его приятеля. Борис Быков… Они подружились в Крыму — Боря с родителями приезжал как-то туда отдыхать. А потом и Сергей приезжал в гости к Борису. Его отца, кажется, звали Василием. Василием Герасимовичем… Ну да. А мать? Нет, имени и отчества матери Бориса он не помнил.

Дня через два Сергей зашел в магазин спортивных товаров. Он решил купить велосипед. На велосипеде ездить удобнее, чем на попутных машинах. Меньше риска. У многих местных жителей есть велосипеды.

— Вот хорошая машина! — Продавец вытащил из стоявших в ряд велосипедов один и поставил его перед покупателем. — Легка, в дороге надежна.

Велосипед и правда был хорош — Сергей тотчас же понял это. Но он был окрашен в синий цвет, а Сергею нужен был зеленый — ведь машину иногда придется прятать в лесу…

— Я куплю, — сказал он. — Только дайте мне зеленый.

— К сожалению, зеленых нет.

Кто-то дернул его за рукав:

— Дяденька…

Сергей обернулся. Перед ним стоял паренек лет пятнадцати.

— Дяденька, я продам зеленый. Прямо с номером… — зашептал он.

Шпион в один миг понял всю выгоду от такой покупки. Во-первых, мальчишка продаст велосипед, конечно, дешевле, чем в магазине. А потом — номер…

— А где твой велосипед? — спросил Сергей.

— Дома. Тут рядом. Я сейчас. Вы на улице подождите…

Они вышли, и паренек моментально юркнул в какую то калитку. Вскоре он показался, толкая перед собой велосипед.

— Э, да это какая то старая развалина, — сказал Сергей, хотя велосипед был почти совсем новый.

— Что вы, — обиженно возразил паренек. — Только месяц как купили. Немного и ездил то. Раза четыре. А что тут краска отколупнулась на раме, то вы не думайте — можно подкрасить.

— Ладно уж, так и быть, возьму. Сколько же ты просишь?

Паренек назвал сумму.

— Ого-го! Разорить меня хочешь?

Очевидно, подростку были нужны деньги. Он сбавил цену. Сергей поторговался еще немного и вытащил деньги.

— Ладно, бери. Купец.

Показываться с велосипедом у хозяйки комнаты Сергей считал ненужным. Он оставил машину у заправщика на бензоколонке. А на следующее утро выехал в поселок, где когда-то жил Борис Быков.

Путь оказался дальним. И Сергей устал. Медленно проезжая по улочкам поселка, он старался вспомнить, где стоит дом, в котором жил Борис. Поселок казался ему совершенно незнакомым. Очевидно, был разрушен во время войны, а теперь отстроен заново.

Целый день проблуждал он по поселку, но дома, который был ему так нужен, не нашел. Домой вернулся поздно, угрюмый, разбитый…

Сообщники, сообщники!.. Они были необходимы Сергею. Действовать в одиночку было невозможно. Он жалел, что расстался с Николаем и Владимиром. Но в то же время приказ есть приказ. А им приказали разъехаться.

“Володька, гад! — мысленно ругался он. — Не явился на встречу!.. А что, если все-таки…”

Но Сергей гнал от себя эти тревожные предположения. Он всеми силами старался успокоить себя. С Владимиром ничего страшного не произошло. Да и письмо, вероятно, не было отдано Марией Федоровной работникам контрразведки. Не похожа эта мирная старушка на такую, которая побежит доносить. А Клава? Хорошо бы повидать и ее. Доверчивую девчонку даже можно было бы втянуть в его дела… Как и все женщины, она, конечно, любит наряды, дорогие безделушки, духи… Что, если написать ей письмо? На адрес Марии Федоровны!

Но если Мария Федоровна все же отнесла письмо в контрразведку? Впрочем, Беттер уверял, что их рецепт таблеток для тайнописи распознать невозможно.

Так, борясь с самим собой, Сергей проводил дни. Впрочем, эти дни не прошли без пользы.

В доме напротив жил молодой парень. Это был типичный бездельник со слабовольным лицом, хилый телом и нетвердый сердцем. Внимательно приглядываясь к нему, умело расспрашивая о нем хозяйку, Сергей сумел сделать свои выводы. Звали соседа Леонидом.

Как-то раз Леонид зашел к Нине Григорьевне — так звали квартирную хозяйку Сергея — и попросил у нее взаймы тридцать рублей.

— До завтра, Нина Григорьевна, — просительно уверял парень. — Очень нужно…

— Простите, Леня, — твердо сказала хозяйка, — но денег я вам не дам. Я вам давала две недели назад тридцать рублей, и вы мне их не вернули.

— Я верну все, честное слово… Последний раз, поверьте…

Однако ему пришлось уйти ни с чем.

Этот визит повторился снова через день. Только на этот раз хозяйки не было дома. И Сергей понял, что Леонид знал об этом.

— Ах, ее нет… — с деланным разочарованием проговорил он. — Как жаль…

— Я мог бы ей передать то, что вы хотели, — сказал Сергей.

— Нет, нет, пустяки… Я хотел… Я хотел попросить у нее взаймы. Знаете ли, получка послезавтра. Всего тридцатку…

“Однако, у него норма, — весело подумал Сергей, и его тут же осенило. — Да ведь вот он, сообщник, сам лезет в руки”.

— Если у вас такая нужда, я могу вам помочь! — с радушной готовностью воскликнул он. — До послезавтра недолго. А я все равно в командировке. Вот, возьмите.

— Н-но здесь пятьдесят.

— Какие пустяки! Мельче у меня нет. Берите пятьдесят. Да, может быть, надо больше?

В глазах Леонида вспыхнули жадные огоньки:

— Что вы… Больше не надо… Хватит и этого.

Сергей был убежден, что Леонид долга не вернет. Да ему это было и не нужно.

— Да, кстати! — воскликнул он. — Я ведь здесь живу, как бирюк. Никаких развлечений. Может быть, вы вечерком составите мне компанию? Есть лишние деньжишки… — Сергей показал парню две сотенные бумажки. — Можно неплохо провести время…

— Вы, наверное, из столицы, — сказал Леонид, поморщившись и всем своим видом показывая, в какую дыру занесло его неожиданного благодетеля. — Тут у нас и есть то всего-навсего два ресторана — на вокзале и при гостинице.

— Ну что же! В гостиницу и пойдем!

В тот же вечер “дружба” была закреплена. Сергей не позволил Леониду истратить ни копейки, за все платил сам и, притворяясь захмелевшим, выведал все, что было нужно: Леонид нигде не работал. Очень хочет устроиться, но “в нашей дыре, сами понимаете…”

На другой вечер повторилось то же самое. И с каждым днем слабовольный Леонид все больше и больше поддавался влиянию своего нового знакомого. Он в нем уже души не чаял. Тем более, что Сергей щедро снабжал его деньгами и не упоминал о долге.

Осторожно, исподволь Сергей выпытывал настроения болтливого Леонида и, к его удовлетворению, всякий раз поддакивал ему. Философия Леонида была проста — побольше бы платили и поменьше бы работать.

— Людям с вашими способностями, Леня, работать не обязательно, — сказал Сергей. Он оглянулся по сторонам и шепнул: — Вы думаете, деньги, которые я трачу, — заработанные?

Леонид мигом протрезвел.

— Ну, что вы! — расхохотался Сергей. — Не принимайте меня за вора или, еще того почище, за убийцу. Есть другие способы делать деньги. Много способов.

— Ка-каких?

— Видите ли, Ленечка. Воруют, убивают, грабят только люди темные… Ну, те, у кого в голове одна извилина и та прямая, как у лягушки…

Леонид засмеялся.

— Да, да. А у нас с вами есть чем пошевелить. Вот, например… Я узнаю, что какой то инженер делает проект моста… М-м. И дело в шляпе.

— Про-проект?

— Ну да. Я фотографирую какой-нибудь мост. Ну, предположим, тот, ваш железнодорожный, через реку, потом делаю наброски чертежа и иду к этому инженеру. Происходит теплая встреча. Пардон, коллега! Вы, я слышал, украли мою идею. Я строю мост точно по такому же принципу…

— A-a! И он дает вам деньги, чтобы вы молчали!

— Я же говорю, Ленечка, — у вас золотая голова. Так вот. Если у меня будет такой помощник, как вы, я буду иметь в день не двести рублей, а вдвое больше.

— И двести — мои!

— Ну, для начала хватит и сотни.

— Сто рублей в день!.. Три тысячи в месяц!.. — бормотал Леонид.

— Три тысячи в месяц, — подтвердил Сергей.

— А это не опасно?

— Опасно для меня. А вы — в стороне. Вы — только фотограф. Щелк — и все в порядке…