Дочь капитана Летфорда, или Приключения Джейн в стране Россия

Аврутин Евгений Александрович

Логинов Михаил Валентинович

Часть 5

 

 

Глава 1, в которой мистеру Вильямсу показывают чудеса крымской природы и британской изобретательности, а вторая попытка Джейн и Саши попрощаться заканчивается неудачно не по их вине

– Мистер Вильямс, хотите фокус?

– Если он не связан с моим кошельком, то с превеликим удовольствием, – ответил Счастливчик Джон. Вообще-то он и сам мог бы поделиться со своим собеседником такими фокусами, но не сейчас же, не по прибытии на место важной работы, с открытой датой выполнения.

– Тогда присмотритесь, пожалуйста, к берегу. Видите, сплошные скалы. А теперь закройте глаза. На пару минут, не больше.

Счастливчик Джон закрыл глаза. До этого он, как и прочие пассажиры, да и свободная от вахты команда, всматривался с левого борта корабля на берег, мимо которого они проплывали. Берег был в дыму, где-то редком, где-то густом. Ещё доносились гулкие раскаты грома. Иногда удавалось различить отдельные удары, чаще – нет.

Кроме дыма, в подзорные трубы удалось разглядеть белые стены батареи Константина. Ветераны экипажа рассказывали новичкам и пассажирам, как в прошлом октябре этот русский форт атаковала вся английская эскадра. Палили весь день, но, представьте, ничего не добились, так мимо и не прошли. «Из-за этого Константина, – говорили моряки, – и пришлось высадить на берег артиллерию, чтобы заняться непривычным делом для британцев – брать с суши приморский город».

«Если бы послали на штурм морскую пехоту, – меланхолично отметил Счастливчик Джон, – моя нынешняя миссия могла бы и не понадобиться».

Сейчас он стоял с закрытыми глазами у левого борта, столь же меланхолично рассуждая, что любые фокусы – самая невинная из всех жизненных неожиданностей. Забавно думать, что есть люди, для которых все они заключены в шляпе фокусника…

– Откройте глаза, мистер Вильямс!

Счастливчик Джон так и сделал, издав заранее заготовленный возглас: «Ух ты!» Впрочем, увиденная картина стоила восхищения. В сплошной стене приморских скал открылся узкий пролив, как если бы в заборе выломали рейку. Именно в эту щель и сворачивал пароход.

– Это и есть Балаклава, – гордо сказал мистер Томпсон, будто сам прорубил проход в скалах. – По-турецки значит «рыбный садок». Лучшая местная гавань после самого Севастополя, только маленькая. В прошлом ноябре – ну, наверное, знаете эту историю – была буря, а как раз столько кораблей подошло, что всем было не вместиться.

В датский сумасшедший дом британские газеты не завозили, поэтому его пациент хотя и кивнул – да, знаю, – но слушал с интересом.

– Ну и вот, кто смог войти в этот садок, там даже и не укачало, а кто остался на открытом рейде, в том числе и «Принц», – все к Нептуну. На этих чёртовых маленьких морях может приложить покрепче, чем в океане.

Счастливчик Джон продолжал слушать, сам же при этом глазел по сторонам – да, без войны в такое забавное место не занесёт, разве если ты очень уж богатый турист-знаток. Какой-то древний замок на самой вершине горы – надо задирать голову. По обеим сторонам скалы. Ещё немного, и видны маленькие домишки, прилепившиеся к ним. Дальше – дома побольше и, конечно же, корабли, заполнившие гавань.

С парохода, пришедшего чуть раньше «Твида», выгружали мортирные бомбы. Грузчики чуть ли не бегом поднимались по трапу с тележками и свозили их на берег, где что-то дымилось.

– Железная дорога, – с гордостью сказал мистер Томпсон, – читали, наверное? Этой зимой её устроили, теперь все, что нужно, возим локомотивами или мулы тянут, где кривой отрезок. Так вроде комфорт, забава, лягушатники смеялись. А вы слышали, какая канонада? Без железной дороги столько снарядов не подвезти.

Счастливчик Джон кивнул. Здесь, в бухте Балаклавы, меж скальных стен, война не была слышна. Если не приглядываться, то можно решить, что с кораблей выгружают какой-то товар. Или важный полуфабрикат для непрерывного производства.

«Когда это производство прекратится, я смогу выяснить лишь на берегу, – подумал Счастливчик Джон. – Значит, скорее на берег».

* * *

Последнюю ночь перед Севастополем Джейн и её спутники провели, отъехав от шоссе. Не столько из опасений какой-нибудь нежеланной встречи, сколько из брезгливости. Крымская дорога на Севастополь была ещё ужаснее, чем прежний тракт. Там павшие лошади и волы попадались время от времени, здесь – постоянно. Джейн опасалась увидеть и человеческий труп.

Идея остановиться на каком-нибудь постоялом дворе тоже была отвергнута: во-первых, все постоялые дворы были забиты, во-вторых, как заметила Катерина Михайловна, забиты бестиями, которых полно и в Севастополе, надо хоть в пути от них отдохнуть. Подразумевались чиновники-интенданты, пропивавшие и проигрывавшие в карты дневную добычу.

С одним из чиновничьих злодейств, причём в данном случае бескорыстным, путешественники столкнулись в Бахчисарае. В ноздри им ударил мерзкий запах, такой густоты, что удивился даже Данилыч – редкий случай. Он же расспросил несколько прохожих и сообщил причину.

Гнило зимнее обмундирование – полушубки, закупленные в России для армейских нужд. Задумались о них в декабре, приобрели в январе, собрали в феврале и привезли в Крым лишь в марте, когда отпала всякая нужда. Полушубки свалили кучей в один из заброшенных ханских дворцов, а так как шерсть и кожа были выделаны на редкость дурно, несколько тёплых апрельских недель превратили груду зимней одежды в кучу гнилья.

– А в чем же солдаты ходили зимой? – недоуменно спросил Саша.

– А как пришлось, Александр Петрович, – ответил Данилыч. – По себе скажу: тут или притерпишься, или найдёшь чего-нибудь – начальство смотрит милостиво, когда служивому совсем погибать. А не найдётся, ну тогда…

Саша вздохнул и не стал переводить этот разговор Джейн. Пусть он и выругал себя за патриотическое лицемерие, но все же сказал ей, что запах доносится с татарской бойни.

Про местных татар и Крымское ханство Джейн рассказывал тоже Саша – та удивлялась, впервые увидев минареты. Она вспомнила начало пути, лютеранские кирхи Финляндии, немного похожие на церкви Англии, и в который раз поняла, что Россия – ещё более чудесная страна, чем ей казалось прежде. Доехать посуху от кирок до мечетей, причём в одной и той же стране, было для неё столь же невозможным, как, скажем, доехать от Глазго до Дели. Кроме того, она узнала, что местные магараджи – ханы – когда-то сжигали Москву.

Потомки древних воинов казались не слишком воинственными, но и не особо общительными. Правда, Данилыч на окраине Бахчисарая нашёл то ли знакомого, то ли знакомого знакомого, а скорее всего, знакомого знакомого знакомого. Недолго поболтал по-татарски и вернулся с корзиной свежих лепёшек и мешком овса для лошадей.

Сегодня утром они как раз доедали эти лепёшки с остатками вишнёвого и кизилового варенья. Джейн отметила, что сласти подошли к концу в тот день, когда им предстояло расстаться.

Поэтому-то, кстати, и не торопились. С утра Данилыч сложил костерок, заварил кофе. Хотя, по наблюдениям Джейн, русские больше пьют чай, Данилыч уважал и этот напиток: «Чай хорош вечером посидеть у самовара. Вот в дорогу кофе завсегда лучше».

В прошлую ночь Джейн выспалась плохо. Она слышала грохот, доносившийся с юго-запада, и эхо каждого выстрела напоминало о том, что цель путешествия почти достигнута. Во-первых, вернулись все страхи и страшные сны; Джейн вспоминала рассказ Катерины Михайловны о том, как та опоздала к своему мужу.

А во-вторых, ещё полагалось попрощаться и расстаться. Неизбежная грусть была разбавлена практическими заботами: как это сделать? Данилыч предложил доехать до точки, откуда видны аванпосты союзников, высадить Джейн и поехать к Бельбеку, к русским позициям.

– Придётся вам, Жанна Францевна, пару вёрст по степи прогуляться, – чуть смущённо сказал он. – Слава Богу, погодка хорошая, поле ровное, не устанете. Нам, особливо Александру Петровичу, обидно будет пол-России проехать, чтоб к врагам попасть.

– Почему же особливо Александру Петровичу? – спросила Катерина Михайловна с улыбкой, указывающей, что ответ она знает.

– Потому что вам бояться нечего – от англичан вас Женни в обиду не даст, французы – народ галантный…. при офицерах. С меня, со старика, чего взять? А вот Лександр Петрович – служилого возраста, опять в плен попадёт.

На том порешили и двинулись в путь.

* * *

На последнем этапе путешествия Джейн оценила привередливое отношение Данилыча к каретным мастерам. Они скоро покинули дорогу и покатили среди долин и холмов по еле заметным следам, оставленным предыдущей повозкой. Иногда не виднелся и такой след, но Данилычу хватало интуиции находить подходящий путь и опять выезжать на пустынную просёлочную дорогу.

Не было сомнений – они двигались именно к Севастополю. После полудня дальние артиллерийские раскаты ощутимо приблизились.

Однажды им попался местный житель со стадом коз. Данилыч его расспросил, и поездка продолжилась.

– Что он сказал? – спросил Саша.

– Забавное место, – ответил Данилыч. – Здесь, как дядька говорит, встречаются и гяуры-урусы, и гяуры-франки, и местные джигиты пошаливают. Главное, показал сторону, где гяуры-франки.

Перевалив через очередной склон (какие же крепкие оси!), повозка начала спуск в долину. Когда она отъехала на треть версты от гребня холма, Данилыч сказал: «Тпру!»

– Мы что, здесь высадим Джейн? – спросил Саша.

– Здесь-то, пожалуй, рановато будет, – ответил Данилыч, – ещё можно и версту проехать. Но вот как впереди сложится, не знаю, так что, если хотите попрощаться, нужно здесь. Катерина Михайловна, переведите, пожалуйста.

И обратился к Джейн:

– Жанна Францевна, был рад знакомству. Как война пойдёт, не знаю, а только постараюсь ваших соотечественников без нужды жизни не лишать. Насчёт англичан грех на душу брать не приходилось. Но вы уж поймите, когда до драки дойдёт, саблю придётся в правой руке держать. Все равно, хоть меня ваши на штыки поднимут, буду уважать вашу нацию – уж очень вы мне понравились. Дай вам Бог здоровья и папеньку скорее увидеть.

– Джейн, – сказала Катерина Михайловна, переведя слова Данилыча, – вы дождались лучшего комплимента, на который способен Иван Данилович. – Джейн, спасибо за замечательную поездку. Я могу только повторить слова Льва Ивановича – вашему отцу повезло с дочерью.

Джейн улыбнулась, сказала spasibo и Данилычу, и Катерине Михайловне.

– А теперь мы отвернёмся, – лукаво, но чуть грустно сказала Катерина Михайловна, – попрощайтесь с Сашей.

И Саша, и Джейн спрыгнули с повозки, отошли на три шага.

– Сэнди… Саша, – произнесла после некоторого молчания Джейн. – Прости меня, я не верила, что ты сможешь выполнить своё обещание и привезти меня в Крым. Спасибо.

– А я не верю до сих пор, что мы смогли бежать с корабля, – с улыбкой ответил Саша. – Спасибо, Джейн. Благодаря тебе я не попал в забавное положение – явиться на войну и остаться в плену, не сделав ни единого…

Саша смущённо замолчал, вспомнив, что один выстрел все же сделал.

– Да, – усмехнулась Джейн, – теперь ты точно попадёшь на войну и сделаешь что-нибудь серьёзное. Пожалуйста, – уже без улыбки добавила она, – вспомни свои слова на борту корабля – постарайся не убивать англичан.

– Постараюсь, – ответил Саша, – слышал, французов под Севастополем больше, да они и лезут отчаянней, чем британцы, ты уж прости. А после войны… Джейн, ты правда хочешь увидеть меня в Йоркшире?

– Да, – ответила Джейн. – Саша… Саша, я не знаю, мы встретимся или нет. Пожалуйста, постарайся, чтобы тебя не убили французы и англичане. Саша, я начинаю понимать твоего дядю…

– Джейн, зачем? Я же не Сабуров, – растерянно сказал Саша, увидев слезинки на глазах Джейн. Подошёл к ней, положил руки на плечи. Она же, преодолев крепкий условный рефлекс, не позволяющий так дружить с мальчишками, сама взяла его за руки, уткнулась лицом в плечо.

– Джейн… – тихо проговорил Саша, слегка прижимая её к своему плечу…

Между второй и третьей слёзкой Джейн на всякий случай подняла голову. Она заметила, что Катерина Михайловна и Данилыч не просто деликатно смотрят в сторону. Они всматривались. И, хотя глаза у Джейн были по-прежнему заплаканными, она сама что-то разглядела вдали.

– Извините, – сказала Катерина Михайловна, – но прощание придётся отложить. Мне, а главное Данилычу, не нравятся всадники на склоне. Они с ружьями, но не в мундирах. Данилыч прав, на войне это худшая встреча. Нам придётся уехать отсюда.

– Куда? – спросила Джейн, подсаживаясь в повозку.

– Куда повезёт Данилыч.

Саша подсадил Джейн, заскочил в повозку на ходу. И вовремя – Данилыч, обычно понукавший коней вожжами, на этот раз вытянул их кнутом, потом снова и снова. Да ещё и покрикивал низкими, гортанными, оборванными возгласами. Казалось, каждый крик ускоряет тройку.

– Кто это? – спросила Джейн.

– Данилыч говорит – или башибузуки, из турецкого корпуса, или местные татары-бунтовщики. Оба варианта крайне неприятны. Простите, Джейн, боюсь, вы не успеете объяснить, что королева Виктория им союзник.

Джейн не ответила. Любая лишняя фраза грозила опасностью прикусить язык от тряски.

Всадники, семь или восемь, устремились в погоню. Тройка неслась по более-менее приличной дороге, но, как ни гнал коней Данилыч, расстояние сокращалось.

– Экие черти, – заметил он, – понравилась им наша запряжка. Небось решили: генерал едет. Одно спасибо – турки по коням палить не любят, взять хотят. А нам – придётся. Лександр Петрович, у вас два пистолета?

– Да, – ответил Саша, выругав себя, что не захватил четыре.

– И у меня два. Сейчас Катерина Михайловна из арсенала выдаст.

Катерина Михайловна сунулась под сиденье, отодвинула доску, вынула два пистолета, протянула Саше. Он прицелился в молодца, одетого в худой бешмет на голое тело и вырвавшегося вперёд – верно, первым желал дорваться к добыче. Потянул курок и ещё до выстрела понял: очередной прыжок повозки на кочке сделал выстрел неудачным.

Удачей, пожалуй, было лишь то, что джигиты изменили мнение о беззащитности жертвы. Парень в бешмете чуть отстал, дал догнать себя остальным – напасть, так всем сразу.

Саша и не пробовал перезарядить пистолет, при такой-то тряске. Некстати вспомнил разговоры с дядей Львом про новый вид пистолета – револьвер – и ещё раз выругал себя, уже по делу. Сколько раз критиковал военное ведомство за то, что не сменило фузеи на штуцера, а сам, в частном порядке, не захватил на войну хотя бы пепербокс. Спасибо, у Данилыча были не кремнёвые, а капсюльные, хотя и однозарядные, пистолеты.

Впрочем, надо было не ругаться, а целиться. Этим Саша и занимался, зло щуря глаз.

– Александр Петрович, – обратился к нему Данилыч, успевший разглядеть промах, – мы сейчас во вражий лагерь примчимся. Может, остановимся да попробуем отбиться? Стоя заряжать проще.

– Нельзя! – выкрикнул Саша. – С нами Джейн. И Катерина Михайловна, – поспешно добавил он.

– Верно, – ответил Данилыч, погоняя коней.

– О чем они говорят? – спросила Джейн, чтобы отвлечься от страха. Катерина Михайловна перевела диалог.

Они промчались узкой лощиной. Преследователи, сбившись в плотную стаю, держали дистанцию, но когда лощина кончилась – припустили. Пятеро нагоняли сзади, ещё трое срезали поворот и, пришпорив коней, оказались сбоку.

Тряслось, гремело и мелькало, Данилыч что-то кричал. Саша, на миг отрезав все звуки и не чувствуя солёную каплю, стекавшую со лба, опять спустил курок. Один из всадников передовой тройки что-то заорал, злобно и испуганно, и соскочил на землю за миг до того, как рухнул подстреленный конь.

Другой джигит, скакавший в десяти шагах сбоку, поднял ружьё. Саша около секунды смотрел на дуло, даже не думая, что надо пригнуться.

– Пожалуйста, лягте, – растерянно сказал он по-русски и привычно повторил по-французски…

Громыхнуло как следует, джигит явно не пожалел пороху. Саша было испугался, но вспомнил, что если после вражеского выстрела с тобой ничего не случилось, то бояться уже нечего.

Из-за выстрела и отдачи стрелок задержался, зато его товарищ приблизился и попытался с седла перескочить на козлы. Данилыч приветствовал его кнутом, разбойник удержался в седле, но выронил кинжал.

– Саша, сзади, – одновременно почти спокойно сказала Катерина Михайловна и не очень спокойно крикнула Джейн.

Саша обернулся, ругая себя, что потратил время, глазея на Данилыча. Ещё двое налётчиков поравнялись с возком и попытались залезть с двух сторон.

Саша вытянул руку с пистолетом и выпалил почти в упор, когда джигит уже ухватился за бортик. Он даже не понял, куда попал, наверное, в руку; разбойник попытался удержаться на одной, но не смог и отлетел от возка. Зато второй уже соскочил на борт и балансировал на нем, замахиваясь саблей.

И опять, с лёгким ужасом в душе, Саша оценил свои боевые качества: пистолета Данилыча не оказалось на скамейке – упал из-за тряски. Искать заряженный не было времени. Саша схватил саблю, готовясь к схватке.

Его опередила Катерина Михайловна. В её руке было весьма странное оружие – бутылка шампанского, подарок графа Изметьева. Напиток славно растрясся в дороге, поэтому было достаточно лишь слегка дёрнуть пробку, чтобы пенистый фонтан вылетел из бутылки и окатил налётчика. Тот рухнул с возка, будто сбитый морской волной.

Саша понял, что получил несколько секунд. Он нагнулся, нашёл последний заряженный пистолет, взял его в левую руку, в правую – саблю, приподнялся над бортиком, готовясь отразить новую атаку.

Её не последовало. Погоня отстала. Было видно, как парень, выпавший из седла, ковыляет к коню, а другой, спешенный Сашиным выстрелом, машет рукой, призывая остановиться товарища – подсади.

– Уууууу! Шайтан балалаааа! – азартно кричал Саша, размахивая саблей и глядя на отступающего врага. – Испугались!

– Испугались, Лександр Петрович, да не нас, – спокойно заметил Данилыч.

Саша посмотрел вперёд и признал его правоту. Навстречу им неторопливо ехали полтора десятка всадников в красных мундирах.

 

Глава 2, в которой немало достойных джентльменов удивлены неожиданной встречей, Джейн сообщают, в какое место она попала, а Саша остаётся верен себе

Счастливчик Джон делил болтунов на две категории: трепачей никчёмных и трепачей полезных. Словоохотливый мистер Томпсон как оказалось, не зря был отнесён ко второму разряду. Найти в Камышах заведение по его наводке было легко, и оказалось оно примерно таким, как его описал помощник капитана «Твида».

До этого полагалось добраться в Камыши. Счастливчик Джон решил в очередной раз проверить свою теорию, что на войне все или дорого, или задарма. Ему удалось забраться на платформу отходящего поезда и проехать три четверти дороги в компании сержанта-артиллериста. Платой за проезд стали лондонские новости и сплетни – в первую очередь намёки на скорое окончание войны, а также необходимость выслушать историю, как «здесь прошлым октябрём наши гусары покрошили русских казаков, а русские пушкари положили наших гусар».

Камыши были не так живописны, как Балаклава, зато действительно напоминали город, пусть состоящий из палаток и сколоченных хибар. Счастливчику Джону была нужна восточная окраина, и он весьма скоро нашёл трактир «Смирна».

Сразу стало понятно, что мистер Томпсон не ошибся и здесь то, что нужно: ещё полдень, но трактир заполнен, как вечером. Счастливчик Джон, откинув драную занавесь, не спасавшую от первых весенних мух, вошёл в полутёмное нутро, нарочно на несколько секунд задержался на пороге. Пусть посмотрят – тех, кому нельзя показываться, здесь быть не должно. А прочие завсегдатаи не должны думать, будто он прячет от них лицо. В некоторых заведениях не так опасно столкнуться с полицейским агентом, как быть за него принятым.

Счастливчик Джон не без труда, но все же нашёл свободный столик – рядом с огромным песчаным подносом на жаровне, на котором стояли джезвы – грушевидные медные сосуды – с кофе. Было жарковато, но апрель – не тот месяц, когда жара в досаду. Тем более, запах кофе – не худший запах.

Счастливчик Джон уселся и стал ожидать, когда же начнётся обычный парад предложений в военном кабаке. Ему непременно предложат и карту осадных работ, якобы выкраденную утром из штаба (обычно предлагает контрразведка), и знакомство с лучшей местной красавицей, и, конечно же, самые разные военные трофеи, от золотого колечка до мраморной колонны. Главное понять, кого заинтересовать своими предложениями.

Пока не подходил даже официант, или гарсон – раз заведение на французской территории. Счастливчик Джон уже хотел его крикнуть, как услышал:

– Эй, мистер журналист!

* * *

– Лександр Петрович, сабельку дайте. Она славная, сдавать врагу неохота.

– Зачем, Данилыч?

– А мы её сейчас в возке затеряем.

И действительно, Данилыч, покинув козлы, шмыгнул в возок, потёр рукой одну из досок днища, образовался длинный жёлоб, как раз чуть-чуть длиннее сабли. Положил её туда, задвинул досочку, будто днище саблю проглотило.

Саша, уже впавший из боевого азарта в тоскливый шок, не мог скрыть удивления. Вот почему Данилыч не хотел менять возок даже на карету!

– Свои пистоли я тоже спрячу, а ваши придётся отдать, они выстрелы слышали, – проговорил Данилыч.

Кроме прятанья оружия делать больше было нечего. Английские драгуны неторопливо приближались, повозка медленно-медленно двигалась им навстречу. Кони храпели от усталости, мысль о том, что можно повернуться и возобновить бегство, не пришла в голову никому.

Правда, Данилыч ещё окинул взглядом весенний луг на склоне холма, с которого спускалась повозка. Помотал головой: нет, в такой траве не укрылся бы и заяц.

Поэтому он просто вернулся на козлы, чуть натянул вожжи и поехал навстречу неприятельским кавалеристам.

Катерина Михайловна спокойно разглядывала окрестный пейзаж, Саша и Джейн глядели друг на друга без всякого спокойствия. Они молчали, но с губ рвался один и тот же вопрос, непонятно кому адресованный: «Так же не должно быть! Мы же попрощались! Это Джейн должна идти навстречу своим драгунам, а навстречу Саше должны выехать его казаки!»

И все же все трое отвлеклись от своих мыслей, взглянув на Данилыча. А с ним творилась странная перемена. Казалось, секунду назад он выпил волшебный эликсир Быстрой Старости и тот начал действовать.

Данилыч сгорбился, взгляд потух, на лице откуда-то появились морщины. Обе руки повисли, правда, через секунду он взялся за вожжи, ведь кроме него править некому. Каждое действие он теперь сопровождал старческим кряхтением, а когда открыл рот, то голос стал надтреснутым и скрипучим:

– Катерина Михална, попросите Жанну Францевну, пусть скажет, как будет по-ихнему: «Отпустите душу старика на покаяние».

Катерина Михайловна, несмотря на печаль и тревогу ситуации, перевела Джейн просьбу. Та удивилась, но выполнила её.

Потом Данилыч обратился к Саше. Говорил скрипуче, но быстро и тихо:

– Лександр Петрович, соврите им, пожалуйста! Грех это, знаю, так я вас ввожу в грех-то. Отмолим потом вместе. Ну соврите, пожалуйста, скажите, что едете в госпиталь работать. Ээх!

Данилыч замолчал и снова печально сгорбился на козлах. Всадники уже подъехали.

– Что же, удивляйте их, Джейн, – грустно сказала Катерина Михайловна.

Джейн так и сделала. Едва офицер, на сносном французском, попросил их представиться, она ответила ему на родном языке. И добавила ещё одну фразу, тысячу раз проговоренную в голове с прошлой осени:

– Скажите, пожалуйста, мой отец… сэр Фрэнсис Летфорд… сейчас находится в Севастополе?

Тотчас же поняла свою ошибку, переспросила правильно.

– Ах, мисс, – усмехнулся офицер – возможность пошутить помогла ему справиться с удивлением, – очутиться в Севастополе мы хотели бы все, но только армией, а не поодиночке, в качестве пленных. Насколько мне известно, уважаемый сэр Фрэнсис здесь, и если не отплыл исследовать очередной приморский город, то вам удастся найти его в нашем лагере.

Джейн даже не поняла, во что окунулась – в сугроб или, скорее, в кипящий воздух под банным потолком… а может, просто сердце прихватило.

– Да, мисс, извините, забыл представиться, Джордж Гордон, капитан Королевского полка Шотландских гвардейских драгун. Вы очень обяжете меня, если представите мне ваших спутников и, черт во… простите… расскажете мне, как англичанка могла появиться в Крыму не со стороны Балаклавы и в русской тройке.

– Миссис Катерина Степанова. – Катерина Михайловна поклонилась. – Она направляется в русский госпиталь и любезно взяла меня в свой экипаж. Её… племянник, мистер Александр Белетски, сопровождающий нас в путешествии. – Саша кивнул. – И кучер, Иван Данилыч.

Данилыч кряхтя привстал на козлах, приподнял натянутую на лоб шапку, прошамкал «бомжур».

– Рад встрече, – сказал капитан Гордон. – Мисс Летфорд, поясните, пожалуйста, что за сражение произошло на гребне холма? Не скрою, мисс, казаки рыщут в достаточной близи от лагеря, поэтому наши патрули стараются не отъезжать без нужды чересчур далеко от аванпостов. Нас привлекли выстрелы, и я решил узнать, не нуждается ли в помощи кто-нибудь из союзных солдат.

– На нас напали мародёры, недостаточно воспитанные, чтобы представиться, – сказала Катерина Михайловна по-французски. – Нам удалось от них отбиться и прибыть сюда, под ваше покровительство.

Офицер подъехал к повозке, заглянул через борт, увидел Сашины пистолеты, лежавшие на сиденье.

– Как я понял, вы отбились благодаря мастеру Белетски? – капитан Гордон не без сомнения взглянул на Сашу. – Поздравляю миссис Степанова, – продолжил он по-французски, – вы выбрали юного, но достойного спутника в вашем благородном путешествии.

Но тут лицо офицера стало серьёзным, и следующую фразу он сказал уже без улыбки:

– Извините, мисс, я доверяю вам, но все же обязан спросить ваших спутников о причинах, которые привели их на театр боевых действий.

– Я направляюсь в Севастопольский госпиталь по просьбе великой княгини Елены Павловны, – сказала Катерина Михайловна. – Меня сопровождают мой старый слуга Иван и племянник Александр. Когда упомянули его имя, Данилыч опять привстал, указал на кнут и лошадей, произнёс: «Кеб».

– Спасибо, вы можете не представляться, – улыбнулся капитан, но опять обратился к Саше, уже серьёзно: – Мастер Белетски, отогнавший шайку разбойников, сообщите мне о причинах, по которым вы прибыли под Севастополь. Сэр, я жду ответа.

И Джейн, и Катерина Михайловна посмотрели на Сашу. Данилыч, опять натянувший шляпу и чуть ли не задремавший, тоже бросил мгновенный взгляд – не дурите, барин!

– Я… Я прибыл под Севастополь для того, чтобы присоединиться волонтёром к русской армии, – медленно сказал Саша по-французски.

Тот, кто прыгнул в ледяную воду, или вылетает на берег, или гребёт. Здесь отступления не было, поэтому Саша, уже вполне решительно, повторил эту же фразу по-английски.

Капитан Гордон улыбнулся.

– Что же, сэр, я бы весьма удивился, узнав, что вы намеревались стать госпитальным служителем. Пожалуйста, отдайте пистолеты, вы теперь под защитой армии Её Величества, и никакие разбойники вашим спутникам не страшны.

Саша вздохнул, протянул пистолеты подъехавшему драгуну. Капитан взял один из них, с интересом пригляделся к тульскому клейму, ухмыльнулся, то ли одобрительно, то ли скептически.

– Не сомневаюсь, мастер Белетски, вы стали бы достойным приобретением для русской армии. Именно поэтому я вынужден предложить вам задержаться в нашем расположении, предоставив вашу дальнейшую судьбу рассмотрению командования. Миссис Степанова, это относится и к вам, вместе с вашим почтённым слугой. Впрочем, не волнуйтесь, в вашем случае, я надеюсь, это будет лишь формальностью. Прикажите ему сделать «Nnu!», – улыбнулся офицер, вспомнив русское слово, – мы поговорим по дороге и в нашем лагере.

– Нну! – нарочито громко крикнул Данилыч, подхлестнув коней вожжами.

Так они и двинулись к британским позициям, как августейшие особы на прогулке, в окружении конного эскорта.

Любопытный капитан беспрерывно расспрашивал Джейн о её дорожных приключениях; та, хотя и обещала все рассказать по приезде, все же отвечала на некоторые вопросы. Чувствуя на себе взгляды спутников, Джейн с облегчением сказала, что не видела поблизости русские разъезды. Она помнила, как Саша рубился с человеком, назвавшим её шпионкой. К тому же она сказала правду.

Джейн ошиблась.

Саша, Данилыч и Катерина Михайловна молчали. Лишь в середине поездки, когда въехали на небольшой взгорок, Данилыч взглянул вдаль и тихо шепнул:

– На горе, в двух верстах, казачий разъезд. Эх, не на ту дорожку свернули…

* * *

«Наверное, так чувствовали себя евангельские слепые, – думала Джейн, – когда-то видели мир, потом он для них погас, а потом сразу и солнце, и деревья, и люди. Они, наверное, не понимали, что с ними случилось, и щурились от солнца».

Примерно так было и с Джейн, только зрение заменил слух: она купалась не в свете, а в родной речи. Для полного контраста, её спутники по долгому путешествию хранили молчание. Зато офицеры и рядовые говорили на языке, который она не слышала вокруг себя с прошлого сентября. Конечно, иногда ей попадались капельки английского языка – в разговорах с Сашей и Львом Ивановичем. Но это были капли, а сейчас она окунулась в поток.

Когда они добрались до редутов, к капитану Гордону присоединилось немало офицеров других родов войск. Данилыч даже придерживал лошадей, чтобы эта удивлённая толпа могла идти рядом, стараясь задать вопрос Джейн или делясь друг с другом самой удивительной новостью этого дня. Поток английской речи превратился в море.

Предугадать главный вопрос было нетрудно: «Как вы здесь оказались»? Естественно, требовали подробности.

К Джейн пришёл страх, почти не ощутимый ею в путешествии, – история на корабле. Конечно, история с похищенной финской шхуной и русским пленным (кстати, судя по всему, она его возвратила) казалась мелочью… но это как посмотреть. Главное, кто как посмотрит.

Джейн почему-то вспомнила, как в трехлетнем возрасте положила папиной троюродной сестре вишнёвую косточку в ридикюль. Вспомнила, как боялась, когда тётя приехала к ним в гости два года спустя: а вдруг она эти два года хранила косточку и сейчас устроит ей выволочку. Впрочем, в случае с кораблём шалость была серьёзнее.

Но офицеров интересовала прежде всего Россия. Большинство сказанных ею названий городов никто из них даже не слышал. Более или менее понимали только про столицы – Петербург и Москву, – да ещё то, что Джейн высадилась в Бьернеборге. И то думали, что это Швеция.

Вопросы касались в первую очередь всего увиденного Джейн в дороге. Она даже ощутила себя шпионкой и стала чуть-чуть снисходительнее относиться к Сабурову.

Впрочем, офицерам не пришло в голову спрашивать названия русских полков и число встреченных пушечных батарей. Вопросы оказались общими и сводились примерно к одному: «Какое ваше впечатление от России? Хотят ли русские воевать и дальше?» Спрашивавшие чем-то напоминали утомлённых учеников, которым интересно, не заболел ли учитель и не начнутся ли в честь этого радостного события каникулы раньше времени?

Вопросы отвлекали Джейн от собственного любопытства – она не могла толком разглядеть британский лагерь. Единственным впечатлением, от которого было не отвертеться, был гул канонады, слышный ещё вчера, хорошо слышный сегодняшним утром, а сейчас уже заглушавший все прочие звуки. Лишь раз его перекрыл другой звук, тоже привычный Джейн и тоже подзабытый, почти как английская речь, – гудок локомотива.

– У русских здесь есть железная дорога? – удивлённо спросила она.

Офицеры рассмеялись, и Джейн по свежей привычке подумала: «Может, стоит спросить и по-французски»?

– Нет, мисс, – услышала она несколько ответов сразу, – это наша железная дорога. Русским хватает металла только на пушки.

Место, к которому они приближались, видимо, было своеобразным перекрёстком между союзными лагерями: кроме британцев все чаще попадались французы, Джейн узнавала их по речи и непривычной форме. Она столько раз видела французских солдат на картинках, а тут встретила их впервые и удивилась не меньше, чем когда впервые в Финляндии увидела волка, а может быть, и ещё больше – как если бы узнала, что волки стали союзниками людей.

Ещё Джейн заметила, как меняются солдаты (да и офицеры), попадавшиеся навстречу. Драгуны, ходившие патрулём за линию редутов, ещё более или менее напоминали солдат, привычных по Портсмуту – вид, конечно, не парадный, но относительно свежий. Здесь же, чем ближе к осадным батареям, все больше попадалось усталых солдат, с очевидной небрежностью в мундирах. Джейн показалось, что уже умеет отличать артиллеристов от других родов войск – артиллеристы вообще держались по-особому, как люди, на лицах которых был готовый ответ на вопрос: «Чем же вы собираетесь нас напугать?»

Однако тут произошло событие, заставившее всех окрестных военных принять более или менее бравый вид, и Джейн, условным рефлексом офицерской дочери, поняла причину.

Понял и Данилыч, остановил повозку.

Навстречу им шли несколько джентльменов. Джейн узнала лишь одного из них – спасибо Лайонелу, приучившему её к газетам. Это был не кто иной, как сам фельдмаршал Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, лорд Раглан, бывший адъютант герцога Веллингтона, оставивший сорок лет назад при Ватерлоо свою правую руку. По этой-то причине он и бесил союзников на военных советах, называя неприятеля не иначе как «французы». Командующий войсками Её Величества в Крыму выглядел не так, как на привычных гравюрах и фотографиях, – в его походке и взгляде была привычная величественность, но при этом и очевидная усталость.

Капитан Гордон, выехавший вперёд, спешился перед командующим и уже рассказал ему о странной встрече вблизи английских позиций.

Джейн выскочила из коляски и сделала книксен.

– Вы и правда из России? – спросил лорд Раглан и улыбнулся: – Как русские, по-вашему, они хотят воевать дальше?

Джейн улыбнулась сама. Вопрос командующего показался ей концентратом всех вопросов, заданных с той минуты, когда они пересекли линию британских редутов.

– Милорд, по моим наблюдениям – да, – ответила она.

– А ваши спутники, любезно доставившие вас под Севастополь, тоже прибыли на войну с нами?

– Исключительно из соображений человеколюбия, – сказала Катерина Михайловна на не очень хорошем английском. – Извините, милорд, вы позволите мне перейти на язык вашего союзника?

– Конечно, мадам, – улыбнулся лорд Раглан.

– Сэр, мой слуга хотел бы засвидетельствовать вам своё почтение.

Данилыч слез с козёл. Делал он это угловато, осторожно, будто боясь, что развалится, конечно же, с кряхтением, а когда стал кланяться английскому командующему, тот с улыбкой несколько раз сказал «но». Джейн, как ей ни было тревожно, отвернулась, чтобы сдержать смех.

– Мой слуга говорит, что, подобно вам, имел честь участвовать в великой войне против тирана Европы. – Лорд Раглан улыбнулся опять, но чуть смущённо. – Но сейчас его руки, прежде крепко державшие меч, с трудом удерживают вожжи. Поэтому он просит вас…

– А ем батон отмен, гав мерси, призреть мигом, – натужно проскрипел Данилыч, стесняясь поднять глаза на лорда Раглана. Джейн даже не сразу поняла, что он хотел сказать, зато поняла причину опущенного взгляда.

Офицеры, и тем более пожилой командующий, поняли сказанное не сразу, а когда поняли (лорд Раглан – с подсказки), то рассмеялись, и притом гораздо громче, чем Данилыч, как заметила Джейн тоже хихикавший в кулачок.

– Мой слуга надеется, – перетолмачила Катерина Михайловна, – что вы отнесётесь с почтением к его сединам и не воспрепятствуете ему выполнить свой долг до конца: доставить меня и моего племянника в Севастополь.

– Мадам, относительно вас и вашего почтённого слуги не может быть и сомнений, – ответил командующий, – что же касается статуса вашего племянника, то я надеюсь, в ближайшее время он прояснится…

В речи лорда Раглана возникла небольшая пауза, которой воспользовался подоспевший адъютант:

– Милорд, вас ждёт генерал Пелисье.

– Извините, леди, вынужден покинуть вас – очередное чёртово совещание. Передайте вашему славному кучеру, что совещаться с французами ещё сложнее, чем сражаться против них. Не волнуйтесь, мои офицеры позаботятся о вас. Прощайте.

После чего Его Лордство величественно удалился. Внимание офицеров временно переключилось на Данилыча. Чаще других они задавали два вопроса: в каком качестве Данилыч воевал с Наполеоном и сколько же вёрст проехал по России такой дряхлый кучер?

Джейн впервые получила возможность оглядеться. Она посмотрела на Сашу, держащегося напряжённее всех, улыбнулась ему: что-нибудь придумаем, как-нибудь выкрутимся.

Ещё она поняла: первый раз за много-много месяцев Саша ничего не может сделать для неё. С той минуты, когда они пересекли британские позиции, помогать ему должна она.

Но пока Джейн даже не решалась заговорить с ним, в присутствии офицеров.

Поэтому-то она принялась разглядывать окрестности. Джейн хорошо различала передовую линию, окутанную дымом непрерывно стреляющих орудий. А также различала разрывы бомб от пушечных выстрелов, видела, как в какой-то полумиле от неё иногда появляются чёрные облака сгоревшего пороха и вырванной земли.

«Стреляют не в меня, но в мою сторону, – с интересом подумала она. – Впрочем, сегодня в меня уже стреляли…»

– Джейни!

Джейн обернулась и увидела отца.

* * *

«Джентльмены, вы не возражаете, если я немного поговорю с дочерью?» – спросил сэр Фрэнсис. Джентльмены не возражали, однако сами хотели продолжить расспросы почтённой леди и её ещё более почтённого кучера. Поэтому ради уединённого разговора пришлось отойти.

«Хороши британцы, – прошептал Данилыч Катерине Михайловне, – папенька столько дочурку не видел, и хоть бы обнялись. Суровая нация!»

В осадном лагере, как уже поняла Джейн, понятие «уединённый» весьма и весьма относительно. По улицам палаточного города проходило множество народа, причём, как и в обычном, каменном городе, кто-то спешил по делам, а кто-то отдыхал от дел. Поэтому самой лучшей формой разговора оказалась прогулка. Как в детстве.

Джейн сразу ощутила, что папа немножко стесняется. Немудрёно, он был единственным офицером, гуляющим в этот вечер по английскому лагерю со своей дочерью, и, как допустила Джейн, единственным, кто делал это за время всей осады. Удивлённые взгляды за вежливостью не скроешь, и Джейн казалось, будто мимо неё, как стрелы, пролетают незаданные вопросы: «Кем приходится юная леди этому джентльмену»?

От таких взглядов труднее всего было сэру Фрэнсису. У Джейн была другая сложность. Папа воздержался от вопросов, которыми её засыпали офицеры от линии редутов до ставки командующего. Он начал разговор с собственного утверждения, точнее восклицания: «Как же они тебя допекли!»

Она поняла, что папа имеет в виду дядю Генри и тётю Лиз.

Вообще-то, Джейн была к этому готова. Восемь месяцев путешествия сделали её такой же мудрой, как младший брат. А пожалуй, и побольше. Среди десятков премудростей, усвоенных ею в пути, была и базовая: все будет не так, как ты ожидала. «Но ты никогда не смиришься, что все будет настолько не так», – подсказывала другая мудрость.

И Джейн тщательно приступила к своему рассказу. Она вообразила, будто находится в Рождествено, стреляет вместе с Сашей по поленьям-мишеням (Саша, что же будет с Сашей?) и должна попасть в полено с первого и единственного выстрела.

Конечно же, Джейн воздержалась от краткой формулы своего путешествия – «я покинула Англию, потому что тебя хотят убить». Напротив, она давно решила: такой однозначный вывод может все испортить. Лучше быть не следователем, а свидетелем.

Она начала свидетельские показания. К сожалению, приходилось рассказывать и о жизни в Освалдби-Холле после папиного отъезда.

Отец постоянно задавал вопросы, без подробностей не обошлось. Он немного удивился сцене с письмом – а Джейн так пыталась передать своё возмущение тем, что дядя Генри захотел прочесть послание от него и не позволить это сделать Джейн! Когда же дошло до финала инцидента и Джейн пришлось упомянуть, что тётя Лиз собиралась её высечь, но этого не случилось, то рассказчица так покраснела, что в последних её словах могли возникнуть серьёзные сомнения.

Одно было хорошо. Смущённо взглянув на папу, Джейн увидела, как гневно дёрнулись его усы, как он пробормотал: «Да как она посмела!», и стало ясно – Освалдби-Холл избавится от неприятных гостей.

Более того, после этого папа на несколько секунд положил ей руку на плечо, тихо сказал: «Больше тебе бояться нечего».

От этого Джейн успокоилась и подошла к истории со Счастливчиком Джоном. Она рассказывала ещё медленнее, делала паузы, в который раз шарила по своей памяти, стараясь передать слова мистера Стромли и его собеседника насколько возможно дословно.

Плохо было, пожалуй, то, что рассказ время от времени прерывался – отца приветствовали знакомые. Уж тут приходилось объяснять, откуда взялась юная леди. Война слегка раскрепостила общение: Джейн была готова держать пари сама с собой, каким междометием встретят друзья-офицеры ответ сэра Фрэнсиса. Мгновенно следовали вопросы, от самых общих до конкретизированных: «Правда ли, что царь Николай отравился?», «Правда ли, что в южных губерниях созвано ополчение на двести тысяч человек?», «Правда ли, что перешеек между континентом и Крымом укреплён мощным фортом, отбивать нападение с моря?». В таких случаях Джейн было отвечать легко, она не знала. Но если вопросы были попроще, о русской зиме или отношениях с русскими в пути, приходилось отвечать подробнее.

К счастью, как заметила Джейн, все друзья отца куда-то спешили и отвлекали ненадолго. Все равно рассказ про Счастливчика Джона пришлось закончить с тремя перерывами. Тут ещё и папа, отталкиваясь от вопросов друзей, начал расспрашивать её про подробности путешествия.

«Похоже, ему важнее узнать, смогла ли я достать шубу, чем понять, что дядя Генри велел негодяю обыскать папины вещи», – с обидой, близкой к злости, подумала Джейн. Правда, папа извинялся, говорил, что хочет услышать рассказ последовательно, даже напоминал, на чем Джейн остановилась.

Но говорить было нелегко. Когда добрались до морского путешествия, Джейн поняла: самая важная часть, а именно подслушанный на борту разговор Счастливчика Джона с матросом-преступником, тонет в бытовых мелочах. Слушать их папе было неприятно, а ведь Джейн и опустила происшествие с офицерской уборной, и не упомянула затрещины и оплеухи, полученные от Микки и кока.

– Кстати, а как ты познакомилась с этими симпатичными русскими? – в очередной раз невпопад спросил папа.

– Я уже почти дошла до этого, – с улыбкой ответила Джейн. И поняла: дальше улыбаться будет нелегко. Если сравнивать побег русского пленного и похищение финской шхуны с детской шалостью, то, по крайней мере, папа был обязан о ней знать. Педагогическую истину: простить можно все, если об этом сосед не сказал отцу раньше, чем виновник, Джейн и Лайонел знали с самого раннего детства.

И все же Джейн поняла, насколько трудной будет именно эта часть рассказа. Почему-то ей казалось, что, если она бы украла конфеты в лавке, ей признаться в этом было бы гораздо проще. Ведь в краже из чужой лавки труднее всего признаться папе, если папа – лавочник. А как рассказать отцу-офицеру о своём участии в побеге вражеского пленного?

Поэтому Джейн поймала себя на том, что рассказывает в мельчайших деталях о последних днях на корабле – о том, как в море встретили Сашу и как разоблачили её саму. Папа, кстати, вспомнил имя офицера с корвета.

Между тем они инстинктивно старались свернуть в те улицы и проулки палаточного города, где было поменьше праздных гуляк. Скоро Джейн поняла: для этого надо идти в ту сторону, где гремит. Тут тоже людей хватало, но у них не было лишнего времени.

Они поднялись из небольшой ложбины на холм, и уж тут неподалёку бабахнуло так, что Джейн захотелось заткнуть уши. Одновременно она увидела и несколько батарей, и нейтральную полосу, и сами севастопольские бастионы.

– Прошлой осенью, – спокойно заметил папа, – заходить сюда не стоило. Русским хватало пороха лупить и по нашим пушкам, и по лагерю. Сейчас они его берегут, бьют только по батареям, да и то не постоянно, а решают, какая из них особенно их тревожит, и уж тогда – короткий, но крепкий шквал.

И тотчас же, будто в подтверждение этих слов, одну из батарей закрыло дымом уже не от выстрелов, но от разрывов. Одни русские снаряды не долетели, одна граната, напротив, пронеслась по высокой траектории и разорвалась в ста шагах от Джейн и сэра Фрэнсиса, сбоку, даже чуть дальше за линией, на которой они находились.

Другие снаряды оказались метче. Джейн видела, что на ближайшей батарее четыре пушки, но в следующий раз выпалили лишь три.

– Орудия приходится менять раз в неделю, расчёты – чаще, – спокойно заметил папа. – Пойдём туда, где мы расстались с твоими друзьями, темнеет.

Действительно, солнце уже пошло на закат, небо оставалось ясным. Не будь этих страхов и переживаний, Джейн уже давно бы поняла, какая в Крыму отличная погода.

Однако быстро вернуться к центру лагеря им не удалось.

– Остановитесь, ну постойте, черти, хоть минуту! – послышался хриплый, полный страдания голос.

Джейн поняла, что обращаются не к ним. И не ошиблась. Рядом остановились двое санитаров с носилками. Голос раздавался с них – раненый был накрыт своим мундиром, но кровь, казалось, успела его пропитать.

– Девочка… Извините, мисс. Подойдите ко мне, во имя Господа. Нет, просто постойте здесь, не надо ближе. Я хочу посмотреть на вас. Просто посмотреть глазами, пока видят. У меня такая же дочь в Ливерпуле осталась. Мэри…

Джейн замерла. Даже прикусила губу. Солёный вкус напомнил ей о привычном хвастовстве. «Ты же не боишься крови. Тут просто можно увидеть её больше, чем ты видела раньше».

Папа о чем-то спросил санитара, тот ответил штампованным тоном.

– Никаких «вылечат»! – чуть не рявкнул раненый. – Когда потроха наружу, какое «вылечат»? Я даже воды не прошу.

Опять посмотрел на Джейн.

– Ребёнок… что им тут делать, в аду этом. Сэр, вы её отец?

– Да, приятель, – ответил сэр Фрэнсис.

– Да, видно. Вы похожи. – Джейн показалось, что раненый даже пытается улыбнуться. – Отошлите вы её отсюда. Вы офицер… Вы… можете… – Он явно начинал задыхаться. – Детям… нечего делать в аду.

Санитары двинулись дальше. Джейн подскочила к носилкам («Мы не боимся крови, сколько повторять, мы не боимся крови!»), спросила:

– Мистер, как зовут вас, какой ваш адрес?

– Томас Николсон… Ливерпуль, Портовая, 5.

И шёпотом добавил:

– Постойте несколько секунд. Просто постойте… пока меня уносят.

* * *

На обратном пути почти не говорили, потому что торопились. Джейн подумала, что военный лагерь не постоялый двор, где могут долго ждать возвращения. Она даже на миг обиделась на себя: столько ждала встречи с отцом, и в этот же день боится не увидеть замечательных, но все же посторонних людей. Поэтому Джейн не раз удерживала себя, чтобы не пуститься бегом и не потащить отца за руку.

Когда, свернув на очередную палаточную улицу, она разглядела вдали знакомую повозку, поняла, что действительно боялась – боялась не встретить больше Катерину Михайловну, Данилыча и, конечно же, Сашу.

Джейн подошла к возку. Возле него переминался Данилыч, уже не изображавший дряхлого старца. Внутри возка сидела Катерина Михайловна, а неподалёку, возле лошади, стоял драгунский корнет в такой же форме, как и капитан Гордон.

Саши не было ни внутри, ни снаружи.

– Вы вовремя, – сказала Катерина Михайловна с грустной улыбкой, – мистер Макферсон согласился подождать ещё пять минут. – Сэр Фрэнсис Летфорд, если я правильно поняла?

– К вашим услугам, мадам, – сказал папа. – А вы, очевидно, и есть Katarina Mihalovna? Спасибо вам, – сказал он уже по-французски, – за то, что моя дочь благополучно проехала по России.

Катерина Михайловна чуть не взмахнула рукой.

– Спасибо, сэр, но благодарите Александра. Он встретил Джейн, он стал для неё проводником в пути, он защищал её, а сегодня утром настоял, чтобы мы ехали в сторону британского лагеря. Сэр, примите участие в его судьбе!

– Что с Сашей? – чуть не крикнула Джейн.

Ей было не просто страшно и тревожно, ей было больно, будто зажали палец дверью. Он был здесь, совсем недавно. Как можно взять и куда-то увести человека, которого ты хочешь видеть?!

– Джейн, дай договорить с твоим отцом. Пожалуйста, отойди на пять шагов. Я очень прошу. Спасибо. Сэр, – продолжила она уже тише, – ещё я должна сказать вам несколько очень важных вещей. Наверное, то, что у вас смелая и добрая дочь, вам говорили не раз, но повторить не вредно. Теперь более важное. Сэр, наверное, Джейн уже рассказала вам о причинах своего побега. Дальше с этим разбираться вам, но пока вы не разобрались, запомните моё мнение. Мне очень часто приходилось иметь дело с сиротами, обиженными опекунами. Так вот, сэр Фрэнсис, среди немногих моих умений, в которых я уверена, есть умение отличать правду от лжи. Сэр, я не сомневаюсь, что Джейн говорит правду, какой бы странной она вам ни казалась.

Голос Катерины Михайловны был настойчивым и убеждённым. Папа улыбнулся, казалось, он больше благодарил за мнение о своей дочери, чем соглашался, что пожилая русская леди во всем права.

– Мадам, – ответил он, – мне ещё предстоит многое выяснить, но я сделал для себя хотя бы один вывод – Джейн никогда не окажется под властью этих людей.

– Хорошо, – кивнула Катерина Михайловна. – Джейн, подойди. Я должна сказать про Сашу. Он объявлен военнопленным и переведён в военную тюрьму или то, что здесь её заменяет. Джейн, дело повернулось так, что я сама предложила Саше настаивать на том, что он считает себя волонтёром русской армии. Дело в том, что он оказался на территории боевых действий с оружием в руках, не в военном мундире. Это может привести к таким серьёзным последствиям, что ему лучше самому стремиться стать именно военнопленным.

Джейн ощутила лёгкий озноб, совсем не подходящий для такого тёплого вечера. Отец не раз рассказывал ей о быстрой и невесёлой судьбе тех, кто был схвачен на поле боя с оружием, но без военного мундира.

– Я уверена, военное следствие поймёт, что имеет дело с пятнадцатилетним мальчишкой, – продолжила Катерина Михайловна. – Все равно, Джейн, сэр Фрэнсис, здесь больше нет никого, кто знал бы Александра или был бы ему обязан. Пожалуйста, не оставьте его без помощи и защиты. Джейн, пожалуйста, помогите мне выполнить обещание, данное Льву Ивановичу.

– Я приложу все усилия, – ответила Джейн. Сама же подумала: вот в каком тоне Катерина Михайловна говорит и с губернатором, и с вожаком цыганского табора. Нетрудно понять, почему её заступничество обычно удаётся.

– Сэр, извините, – сказал корнет, – мне пора выполнить приказ.

– Да, – сказала Катерина Михайловна, – он должен проводить нас до аванпостов, к относительно спокойной дороге, – добавила она, вспомнив утреннее приключение. – Пора прощаться. Джейн, не забудь свой саквояж. Надеюсь, ты не обиделась, – улыбнулась она, – что остатки сладостей я отдала Саше? Сладкого нет ни в каких тюрьмах. Кстати, Джейн, вы помните, как звали мичмана, которому Саша должен передать образок?

– Коваленко, – ответила Джейн.

– Хорошо, значит, Саша не ошибся. Прощайте, Джейн. Позаботьтесь о Саше!

– До свидания, Жанна Францевна, – сказал Данилыч. – Позаботьтесь об Александре Петровиче, пожалуйста.

Корнет вскочил в седло, показывая, что пора в путь.

Сэр Фрэнсис и Джейн некоторое время смотрели вслед уезжающей повозке.

– Симпатичные русские, – наконец сказал папа. – Сегодня дел у меня нет, поэтому пошли, я покажу тебе нашу крымскую недвижимость.

– Папа… ты живёшь в домике, сложенном из крупных камней? – спросила Джейн. Сэр Фрэнсис посмотрел на неё с удивлением. – Я видела его во сне, – добавила Джейн.

– А мне и сейчас кажется, что я сплю, – признался папа и, чуть поколебавшись, взял дочь за руку.

* * *

«Томми, привет!

Мне и сейчас невозможно представить, что я говорю с тобой в трёх милях от осаждённого города. Его окружают сорок пять тысяч англичан и больше ста тысяч французов – Томми, честное слово, я лишь сейчас поверила, что наши и французские солдаты могут стоять рядом и не стрелять друг в друга. Самое главное, Томми, здесь мой отец.

А я… Я знаю, что полностью веришь мне только ты.

Томми, я так и не поняла до конца, верит он мне или нет. Иногда мне думается, лучше бы не верил совсем. Но, конечно же, я не права. Пусть верит хоть немного. Хотя бы в то, что дядя Генри желает его смерти.

А для того, чтобы это желание не сбылось, я сюда и приехала. Я постараюсь беречь папу, даже если он забудет об этом.

Я произнесла слово «беречь» и чуть не прикусила язык. Ведь я ехала на войну, а сегодня поняла, что на неё приехала. Кто может сберечь человека на войне? Поэтому надо сказать по-другому: постараюсь присмотреть за папой и уберечь его от одной опасности.

Томми, есть ещё одна важная вещь, которую можно сказать только тебе. Этого папа точно не поймёт.

Я вспомнила, как философствовала на борту корабля: «Вот так свободные люди становятся пленниками». Тогда для меня это был просто неизвестный русский по имени Александр. Я не знала, что его лучше звать не Сэнди, а Саша.

Я не знала, что у него есть замечательный дядя, который встретил его в слезах и без слез проводил на войну. Я не знала, что Саша будет на моих глазах, с саблей в руках, сражаться с негодяем, решившим посадить меня в тюрьму. Я не знала, что Саша однажды купит мне варенья и мармелада чуть ли не больше, чем мне до этого покупал папа за всю жизнь.

И вот теперь он в тюрьме. Ради моей безопасности он свернул на дорогу, которая привела его в плен. Томми, разве это справедливо?

Прости, Томми, поверь, мне трудно заснуть. Ещё вчера у меня была только одна мысль: как сюда добраться? Теперь я должна думать и о папе, который не верит в опасность, и о Саше.

Потому что из ста пятидесяти тысяч человек, осадивших Севастополь, только один не хочет, чтобы Саша остался пленником. Это я».

 

Глава 3, в которой у Джейн появляются новое дело и новый друг, Счастливчик Джон собирает достойную команду для достойного дела, а Саша переносит пытку и отмечает самые неудачные именины в своей жизни

 

Несмотря на полутьму, Счастливчик Джон сразу узнал собеседника. Это был шутник Билли, солдат с «Саут Пасифика», объяснявший ему, что за хорошие деньги всегда можно найти любой товар и любую услугу.

– Привет, Билли. Вижу, тебя занесло на самый весёлый театр войны.

– Ага, мистер любитель секретов. Где ещё быть шутникам? Вы объясните мне, наконец, кто вы такой: американский газетчик или русский шпион? Я-то думал – газетчик, но после того, как вы в Копенгагене так ловко дали деру…

– А это вопрос не на шиллинг, – усмехнулся Счастливчик Джон, вспоминая слова Билли на корабле, – за такой вопрос у нас с тобой может совсем другой расчёт выйти. Впрочем, могу тебя успокоить как патриота – я не русский шпион. Ни продавать мне британские секреты, ни сдавать меня военной полиции у тебя повода нет.

– Вопрос-то по делу, – серьёзно ответил Билли. – Мальчонка, который мне отнёс сонное пойло, говорил, что по вашему указу…

– Я же ещё на борту тебе объяснил, что я ни при чем. И не мальчонка это был, а девчонка, переодетая юнгой. Кстати, ты её здесь не видел?

– Шутите, мистер любопытный? Откуда здесь девчонка? Хотя каких только чудес не бывает. А если бы я эту девчонку здесь повстречал…

Шутник Билли в последний миг все же сообразил, что с собеседником знаком недостаточно и следует придержать язык.

– …то очень по-доброму с ней бы поговорил, – закончил он. – Мне из-за неё, уже в Портсмуте, четыре дюжины кошек перепало – сон на посту, побег пленного. Еле выжил, и то, считай, повезло. Зря или не зря эта пигалица упомянула вас, но упомянула. Поэтому компенсация с вашей стороны была бы вполне справедливой.

Возникла естественная трактирная пауза – подошёл гарсон, молодой турок. Счастливчик Джон нарочно заказал свиной эскалоп – самое дорогое блюдо из прейскуранта, – чтобы обозначить свой статус да заодно увидеть завистливое уважение в глазах собеседника. Шутнику Билли, как и себе, он взял пиво.

– Вот компенсация, – сказал он и, предупреждая возмущение, добавил: – Дело здесь у меня серьёзное. Если выгорит, будет тебе гонорар с компенсацией.

– Сэр, а вы, часом, не про ту услугу, на которую намекали на борту?

– Пока о другом, – ответил Счастливчик. – Надо тебе выяснить, есть ли сейчас в здешних британских войсках один офицер. Сэр Фрэнсис Летфорд, «красная» морская пехота. Узнать, здесь ли, и если да, то где живёт. Узнаешь быстро – будем работать дальше.

– Дело понятное, мистер газетчик.

– Вопросы?

– Не, сэр, вопросов пока нет. Только вы поймите, здесь не Англия, если что, долго в тюряге не задержат. Суд без присяжных, взвод, раз-два-три, бабах! Если хорошую шутку здесь отмочить, то надо делать ноги сразу. Вы-то, мистер газетчик, птица вольная, перелётная, как я вижу, а на мне ещё славный наш мундир. Мне в придачу ещё и дезертирство на себя вешать. А грешить так вот, сэр, я готов только за полный карман, а не полупустой.

Не тратя время на споры, Счастливчик Джон вынул банкноту в десять фунтов и с удовольствием пронаблюдал округление глаз собеседника.

– Держи. Задаток. Вообще-то узнать адрес джентльмена – работа для шкета. Это чтобы ты понял градус интереса. Через два дня здесь, в этом месте. Жду три часа. И вот ещё что запомни, Билли. Уж поверь мне на слово: в этом месте нет ни одного человека, включая сэра Фрэнсиса, который даст тебе хотя бы шиллинг за новость о том, что кто-то доискивается этого уважаемого джентльмена.

Шутник Билли ответил не сразу. Он взял купюру, использовал скудное освещение, чтобы её осмотреть, чуть ли не попробовал на зуб.

Потом ответил совершенно серьёзно:

– Мистер газетчик, видите, взял я денежку. Значит, сделаю, что за неё заказано. Взять работёнку да в этом деле другого заказчика найти, с переплатой, – не мой обык. Знавал я умников, что хотели из двух карманов пожировать, да потом и до петли не доживали, в каналах их находили.

– И я таких умников знавал, – с улыбкой ответил Счастливчик Джон, отрезая добротный кус эскалопа, – и сам, бывало, их…

– Купали с кирпичом на шее? – тихо, с улыбкой, предположил шутник Билли и, увидев кивок собеседника, поднял кружку. – Ну, за честный бизнес.

 

Из дневника Джейн

«Апрель 1855 года. Окрестности Севастополя

Итак, я на войне. С детства я знала, что на войне воюют. Под Севастополем это знание дополнилось тем, что на войне ещё и живут – где-то ночуют, что-то едят, умываются и стирают белье (или пытаются это сделать).

Честное слово, иногда мне кажется, что раньше я думала, будто люди на войне с утра до вечера стреляют, увёртываются от вражеских пуль и на другие дела у них нет времени.

Папа живёт в крошечном домике, который, как я поняла, на самом деле даже и не домик, а овчарня. Он сложен из камней и досок. Как заметил папа, морской пехоте всегда достаются первые пули и первые трофеи. Ему повезло, многим офицерам пришлось зимовать в палатках.

Когда наш флот вошёл в Чёрное море, папа думал, что ему придётся участвовать в десантах на русском побережье. Действительно, были и такие операции, но чаще морская пехота находилась на берегу, в резерве, на случай, если для наступления на русских (или обороны от них, это случалось чаще) потребуются усилия всех войск. Поэтому-то их и поселили не в Балаклаве, а на территории, вернее на окраине, полевого лагеря.

Прежде папа любезно предоставил кров двум пехотным офицерам, но теперь эти джентльмены обзавелись собственным жилищем. Поэтому поселить меня с ним рядом оказалось нетрудно; старина Мэрфи отгородил половину домика (не хочу обзывать его хлевом) ширмой из палаточного полотна.

Конечно, здорово, что у меня есть комната и кровать, тоже сооружённая стариной Мэрфи. Но я бы предпочла, чтобы папа ночевал среди своих солдат, а не в пятидесяти ярдах от ближайшей солдатской палатки. Днём это не расстояние, но ночью эти пятьдесят ярдов кажутся мне целой милей. Пусть, по словам папы, в этой части лагеря никогда не бывало русских вылазок, я опасаюсь вылазки не со стороны Севастополя.

Такая полотняная перегородка весьма условна, но, как сказал папа, большинство условностей вымерзли прошлой зимой. Судя по погоде, оставшиеся условности в скором времени должны выгореть.

Старина Мэрфи совсем не изменился: он такой же шутливый, добрый, предупредительный и пьяный. Как рассказывал папа, зимой найти виски в осадном лагере было непросто, но не для старины Мэрфи. Папа пару раз предлагал в офицерском клубе создать сводную бригаду из таких же бесшабашных ирландцев, объяснить им, что в радиусе ста миль виски осталось лишь в Севастополе, после чего всей армией войти в город вслед за этой бригадой.

Вчера я посетила госпиталь, желая узнать о здоровье капрала Николсона. Его отправили не в Общий госпиталь – он самый большой и находится в Балаклаве, – и не в Замковый госпиталь на холме, а в третий, Равнинный, самый маленький, самый новый и самый близкий к нам и к передовой. К сожалению, бедняга оказался прав, и его уже не было в живых.

В госпитале меня ожидало неожиданное открытие – там работали женщины, сестры милосердия, приехавшие вместе с мисс Найтингейл из главного – «Казарменного» – госпиталя в Скутари под Стамбулом несколько месяцев назад. У тех, кто работает, конечно, не было времени на меня, но я перемолвилась парой слов с двумя пожилыми медсёстрами, сменившимися с дежурства. Эти милые и усталые дамы удивились ещё больше, чем я. Конечно, они тут же попросили меня рассказать всю историю, но дойти я успела только до середины, когда почувствовала, что мои слушательницы вот-вот заснут. Мне стало стыдно, что своим рассказом я отняла у них добрых двадцать минут сна – конечно, они сбиваются с ног, их мало, а раненых и особенно больных очень много.

И тут я набралась храбрости, сказала, что не боюсь крови и умею перевязывать, и спросила, нельзя ли и мне хотя бы немного поработать у них – тем более что тогда они смогут услышать продолжение истории. Сами они, конечно, ничего решить не могли, а послали меня к своей старшей – суперинтенданту, как они её назвали, – мисс Сплинт.

Когда я её увидела, то в первый момент подумала, что передо мной миссис Дэниэлс, только чуть старше, более усталая и более серьёзная. Как и миссис Дэниэлс, эту даму хотелось слушаться. Я даже не обиделась, когда она назвала меня «дитя моё». Тем более что в остальном она говорила со мной как со взрослой – то есть не подняла на смех, а подробно объяснила, почему то, о чем я прошу, невозможно.

Во-первых, оказалось, что все медсёстры проходят строгий отбор и специальный курс обучения ещё в Англии, а необученных дамочек, приезжающих по своей инициативе и падающих в обморок при виде крови, велено отсылать обратно без разговоров. Во-вторых, мисс Найтингейл страшно дорожит репутацией своего начинания, а если среди медсестёр окажется девочка моих лет, то все Дело превратится в посмешище. В-третьих, я обязательно заражусь чем-нибудь, а она такого греха на душу не возьмёт. В-четвёртых, что это и просто не дело для юной леди моего возраста. И наконец, в-пятых, что все это пустые разговоры, потому что мой отец никогда этого не разрешит.

Я сама удивилась своему нахальству, но ответила, что, во-первых, крови не боюсь, перевязывать умею, а учусь быстро. В доказательство я добавила, что за время путешествия научилась немного русскому языку, а у них ведь лечат и пленных. Во-вторых, что я не прошу об официальном контракте, а только чтобы меня взяли немного помочь… и что, судя по словам покойного сержанта Николсона, по крайней мере некоторым из раненых моя компания может помочь и сама по себе. В-третьих, что заразы во всем остальном лагере ненамного меньше, чем в госпитале, а я пока что не заболела. То ли после моей лихорадки зимой другая зараза ко мне не пристаёт, то ли потому, что я знаю, что руки здесь надо мыть, а сырой воды избегать как нечистой силы. В-четвёртых (тут я просто раскраснелась), что я не просто девочка, а девочка, которая скребла кастрюли на корабле в шторм, спускалась по канату на качающуюся шхуну и тонула в проруби в окружении волков.

И наконец, в-пятых, я спросила её напрямую, возьмёт ли она меня в госпиталь, если получит от папы письменное согласие. Она устало улыбнулась и сказала, что, поскольку этого никогда не будет, то она может, ничем не рискуя, сказать, что возьмёт, но все же не пустит к холерным больным.

* * *

Как ни странно, уговорить папу оказалось проще, чем мисс Сплинт. Поначалу он повторил мне почти те же доводы и получил те же ответы. Правда, в отличие от мисс Сплинт папа даже сказал было что-то про мою будущую репутацию… но тут же махнул рукой и возразил себе сам, что за человека, для которого работа в полевом госпитале – компрометирующее обстоятельство, он меня все равно не выдаст, да я и сама замуж не пойду. А когда папа сказал, что все это пустые разговоры, потому что в госпитале меня никогда не возьмут, то я, почти не покривив душой, сказала, что я уже обо всем договорилась и дело только за его согласием.

Он согласился, и даже с облегчением. Как я поняла, в ближайшее время предстоит десантная операция против некоторых русских прибрежных городов и он будет в ней участвовать. Когда я напомнила свои страхи, он вполне серьёзно сказал: на корабле будут лишь знакомые ему стрелки и матросы, и если ему где-нибудь и угрожает выстрел в спину, то лишь в лагере, где полно всякой шушеры. Меня он, понятное дело, взять не может, оставить полностью на попечение Мэрфи не вполне удобно, а в госпитале я окажусь под дополнительным присмотром, причём, что важнее всего, женским.

Саша по-прежнему в тюрьме. Я рассказала папе про него как можно подробнее и, наконец-то, историю побега с корабля. Папа помрачнел, но не сказал ни слова насчёт похищения пленного и приза. По поводу Саши обещал похлопотать.

Хлопоты проходили через полковника Н. и, как я поняла, имели минимальный успех. Все, чего мог добиться папа, так это того, что Сашу пообещали не включать в партии пленных, готовые к ближайшей отправке в Англию. Впрочем, пленных так мало, что их отправляют редко. По словам полковника, сейчас мастер Александр Белетски содержится за счёт правительства Её Величества, и где это будет происходить территориально, не так и важно.

Большего добиться не удалось. Пару раз я спрашивала папу: неужели наше командование не может просто отпустить мальчишку (как хорошо, что Саша никогда не узнает про эти слова!). Папа, успевший разглядеть Сашу при первой встрече согласно кивал:

– Да, это действительно мальчишка, ненамного старше нашего Лайонела. Самое правильное было бы найти его отца, опекуна или просто штатского человека, готового поручиться, что этот юнец не окажется в русской армии, покинув наше расположение. Есть только одна проблема: нужно, чтобы опекун или хотя бы сам Александр уточнил мальчишеский возраст. Когда при оформлении его спросили о возрасте, по словам полковника, он ответил: «Достаточный, чтобы умереть за свою страну». Уточнений не последовало.

– Папа, – спросила я, – а ты в этой ситуации ответил бы так или по-другому?

Папа сказал: наверное, так и ответил бы.

– Неужели, – спросила я папу, – любой из офицеров, имеющий дело с пленными, включая и полковника Н., не понимает при одном взгляде на Сашу, сколько тому лет?

– Да, понимает, – ответил папа. – Но на войне, кроме определений на глазок, существуют неизбежные формальности. Джейн, пленные не овцы, их нельзя просто пересчитать и запереть в загоне. Тем более, отпустить одну из них, даже если она похожа на ягнёнка. Данные каждого из пленных заносят в особый журнал. Относительно sudara Alexandra (папа уже выучил, как обращаться к русским) записано лишь его имя, фамилия и тот факт, что он, не являясь солдатом, был взят с оружием в руках возле наших позиций и назвался волонтёром, едущим в Севастополь. Это не самая лучшая рекомендация, – добавил папа, – поэтому лишь очевидный, хотя и не названный, возраст Александра предупреждает возможные неприятные последствия.

Увидеть Сашу мне пока что не удалось. Папа говорит, что, в принципе, когда-нибудь это возможно, но говорит с очевидной неохотой. Как я поняла, из-за той самой истории на борту «Саут Пасифика».

Однажды я (как это было трудно!) вернулась к ней. Папа ответил: в принципе, все не страшно. Мальчик, плывущий в море, в шлюпке, с пистолетом, это не «лицо, взятое с оружием вблизи позиций» и не пленный, а, скорее, анекдот. Да и финны через пару дней были бы отпущены со своей посудиной. Но все равно он бы не хотел, чтобы подробности этой истории распространились среди офицеров. Кстати, папе предстоит производство в майорский чин, и сейчас такое странное приключение его дочери тем более нежелательно.

Поэтому свидание с Сашей отложено. Я только передала ему через часового немного провизии: хлеб, сыр и сахар. Наверное, сладости он уже доел.

Сплю я не очень хорошо, в первую очередь из-за Саши. Ещё не могу забыть о главной своей миссии. Хочется верить: благодаря моей изящной каверзе на борту Счастливчик Джон оказался там, где ему и положено быть, но с дяди Генри станется подослать ещё одного негодяя.

Единственное, что мне совсем не мешает спать, так это канонада. Она уже стала для меня привычной, как сухая гроза, гремящая дни и ночи напролёт. Сейчас, к примеру, три часа ночи, а я никак не могу закончить эту запись. А закончить хочется – ведь это наверняка моя последняя возможность писать так подробно. Послезавтра я начинаю помогать в госпитале».

* * *

Самое недолгое пребывание в лагере под Севастополем серьёзно влияло на используемые метафоры. Так, Счастливчик Джон сравнил свою десятифунтовую банкноту со шквальной бомбардировкой, способной дать результат несоизмеримо лучший, чем редкий обстрел.

И оказался прав. Два дня спустя Билли уже ждал его в «Смирне», явно придя в кабачок задолго до своего контрагента.

– Узнал, мистер газетчик, – сказал он, – здесь ваш капитан Летфорд. Не в Балаклаве живёт, а на позициях. Ну не в траншеях, понятное дело, в тылу.

– Хорошо, – кивнул Счастливчик Джон, умело не показав, как рад новости. – Часто бывает в траншеях?

– Нет, сэр. Как я выяснил, морских пехотинцев без нужды на позиции не посылают. Стоят в резерве, на случай, если уж совсем припечёт, да ещё иногда отплывают в экспедиции, когда нужно какой-нибудь русский городок на побережье прощупать.

– Хорошо, – кивнул Счастливчик Джон, хотя на самом деле хорошего в услышанном было мало. Он-то надеялся, что объект заботы мистера Стромли хотя бы иногда посещает траншеи, отважно подставляя неприятелю лоб и не заботясь о затылке. В десантной экспедиции возможностей было больше, но на такой корабль пробраться непросто, а договориться с кем-то из его экипажа или парнем из подразделения капитана Летфорда, пожалуй, будет ещё сложнее.

– Валяй дальше.

– Он живёт не в палатке, а в каком-то хлеву, на лёгком отшибе. Кроме него, в домишке слуга и какая-то мисс, очень юного возраста.

Тут уж Счастливчик Джон эмоций не сдержал:

– Чёртов парад! Совсем юная?

– Да, сэр, девчонка. Ходят слухи – его родная дочь, прибыла из России, а как – неведомо. Дети в лагере иногда попадаются, но это солдатские дети, мальчишки, а офицерская дочка одна.

«Не маловато ли я запросил с мистера Стромли за операцию по опеке над капитаном Летфордом?» – подумал Счастливчик Джон, но решил не забивать голову бесполезными вопросами.

Он также не желал, чтобы шутник Билли догадался о деловых качествах девчонки – ещё увеличит запросы. А потому лишь добавил:

– Это упрощает дело. («Ещё не хватало в разговоре с наёмным работником упоминать усложняющие обстоятельства!»)

Но все же не удержался от философствования:

– Билли, тебе не доводилось в детстве клянчить сладкое до обеда?

– Мистер Вопрошайка, мне и кислое в обед не всегда доставалось, – вздохнул шутник Билли.

– Ну да, детство сладким не бывает, – заметил Счастливчик Джон. – Зато я с детства понял: никогда не требуй сладкого вперёд обеда. Даже не мечтай о нем. Ладно, отвлёкся. Вот что, Билли, сработал ты классно, считай себя в деле. Продолжай наблюдать, узнай распорядок дня и все прочее. Не ворчи, сам знаю, на войне ломаный распорядок. И вот что ещё. Помнишь вопрос на корабле?

– Помню, – тихо-тихо сказал шутник Билли. – Все ждал, когда до него дойдёте.

– Ну и славно. Ответь: ты сам готов к Очень Выгодному Поступку?

– Один не готов, – спокойно ответил Билли. – Я же, сэр, всегда собираю попутную информацию. Так вот, мистер Щедрость, мне ребята объяснили, да и сам докумекал, что офицер морской пехоты – это вам не овечка, а совсем даже наоборот. Что он хорошо с палашом и пистолетом управляется, это понятно, таких джентльменов и в других войсках хватает. Но он же привык гостевать по разным диким землям, где заснул не ко времени – и голова уже на копьё. Такой джентльмен, если жив до сих пор, затылком видеть научился и стрелять не проснувшись.

– Цену набиваешь? – зло усмехнулся Счастливчик Джон.

– Не поняли меня, сэр. Цену я пока не набиваю, мы до цены ещё не дошли. Просто один я не подряжусь его голову на блюдце принести («Не только его», – заметил Счастливчик). Вот, сэр, видите, работёнка будет нелёгкой. Денщик – обычный ирландский пропойца, только о такого иной раз и приклад сломаешь, и лом согнёшь, а он тебя приложить успеет. А девчонка-то, кстати, как выйдет из дома, так зыркает налево и направо. Засветло вашего джентльмена подкараулить нелегко, если же ночью, то только всех троих укокошить. А потому команда нужна, мистер газетчик или как вас там.

– Я сам могу пойти.

– Все равно, сэр, ещё парочка парней нужна. Вдвоём не управиться.

– Ищи, – вздохнул Счастливчик Джон. – Ищи и наблюдай.

 

Из дневника Джейн

«Май 1855 года. Окрестности Севастополя

У меня появился новый друг. Я назвала его Крим, и он сразу откликнулся на это имя. Я даже решила, что это его прежняя кличка, но папа усомнился, что в Корнуолле можно найти пса, названного Корни в честь графства.

Крим вряд ли вспоминает с радостью историю нашей встречи – мы познакомились, когда его тащил на верёвке турок. Я так и не стала выяснять, какие у него были планы, но рыжему псу происходящее категорически не нравилось. Он рычал, насколько позволяло стянутое горло, и тащился за своим мучителем лишь из нежелания удавиться.

Как я уже поняла, турки не любят спорить с англичанами и французами, поэтому охотник на собак без долгих споров отказался от своей добычи и был благодарен за два пенни. Правда, он объяснил знаками, что в эту сумму не входит стоимость верёвки. Третьего пенни в кармане у меня не было, и верёвка осталась у турка, а мне полагалось или расстаться с псом, или подружиться.

Пёс выбрал дружбу и пошёл за мной следом.

Мэрфи Крим понравился сразу.

– Рыжий и весёлый, как ирландец, и такой же битый жизнью, а возрастом – вчерашний щенок. Мы подружимся.

– Только, пожалуйста, не приучай его к виски, если он и вправду щенок, – попросила я Мэрфи.

Мэрфи обещал и быстро соорудил из различного деревянного хлама конурку для Крима возле входа в нашу собственную каменную конуру.

Поначалу папа отнёсся к Криму немного скептически. Я сказала ему, что если у нас здесь есть свой дом, то, значит, надо завести собаку.

Папа ничего не сказал. Ночью Крим отчаянно залаял. Я испугалась, что папа прикажет Мэрфи прогнать рыжего скандалиста, но папа, наоборот, одобрил лай:

– Я попросил капрала Робертсона подкрасться ночью к нашему жилищу. Теперь я согласен с тобой: мы действительно завели Собаку.

Крим охраняет наше жилище лишь по ночам. Днём он ходит за мной. Хотя он от меня не отходит, на всякий случай я заказала в дешёвой турецкой шорне (оказалось, военный лагерь – это ярмарка без каруселей) кожаный ошейник. Турок его сделал, вырезал по моей просьбе ножом: «Капитан Летфорд, морская пехота»; Крим носит это украшение с гордостью, как мундир, и презрительно порыкивает на своих прежних бродячих друзей.

Ест Крим, как сбежавший военнопленный – все, что дают, а потом просит ещё. Папа даже заметил, что в Китае так откармливать пса опасно для его жизни. Но мы не в Китае, и Крим лопает сколько хочет.

У меня началась работа в госпитале. Пока что её мало, и она не такая, как я думала. Если начать умничать, то надо прийти к выводу: госпиталь как война – на войне не только стреляешь и в госпитале надо не только перевязывать раны, но и ухаживать за ранеными, как за обычными больными.

Правда, хирурги и санитары (я уже говорила, женщин всего две) объяснили мне: госпиталь напоминает мирную больницу, потому что на позициях затишье и каждый день поступает не больше двух-трёх раненых. Пока нет полевых сражений, штурмов и бомбардировок, главной раной считается холера. Холерных больных много, но к ним меня не пускают.

Ружейных перестрелок почти нет, да и на пушечные выстрелы русские отвечают редко. Но как только русским подвезут порох, работы прибавится в тот же день.

Папа готовится к отплытию. Саша по-прежнему в тюрьме».

* * *

В один из дней работы было достаточно мало, чтобы у Джейн появилась возможность посмотреть на бомбардировку.

При папе такое развлечение было невозможно, но папа отплыл захватывать какие-то города на побережье. Их названия не были известны из секретности, но Джейн думала, что Лайонел, с его любовью к географии, наверное, догадался бы. Джейн сопровождали неугомонный Крим и слегка нетвёрдый ногами Мэрфи.

Бомбардировка напоминала театр без крыши: на знакомом Джейн пригорке столпилось множество зрителей: офицеры разных родов войск и даже штатские джентльмены в сюртуках. Правда, в этот раз Джейн была единственной леди, что дало ей некоторые преимущества – мужчины охотно отвечали на её вопросы, а ей не было стыдно чего-то не знать. Главное же, ей время от времени любезно предлагали бинокли и подзорные трубы.

К пушкам зрители старались не приближаться. Причину Джейн понимала и без вчерашнего разговора с артиллерийским капитаном.

– Мисс, напротив нас самый страшный противник, – говорил тот, – морские канониры на суше сущие дьяволы. Они научились попадать при качке, поэтому, когда качки нет, они бьют в цель как из ружья. Когда в прошлом году мы узнали, что русские потопили свои корабли и спустили на берег пушки, наша батарея над ними смеялась. Сегодня из шутников остался в живых только я.

Капитану повезло относительно, так как разговор проходил в госпитале.

Однако сейчас русские, казалось, были оглушены налетевшим на них стальным и огненным шквалом, а может, пока не хотели тратить порох, но, так или иначе, почти не отвечали.

Бастионы накрыло чёрное облако дыма. Многие бомбы перелетали оборонительную линию и поражали город. Было видно, как они рвутся, иногда место падения обозначал новый источник дыма – пожар. Зрители со стажем говорили Джейн: раньше и дыма, и даже огня было куда больше, в городе оставались тростниковые крыши и склады с сеном. Сейчас все, что загоралось от одной искры, уже сгорело.

Примерно в полумиле от пригорка работали ракетчики. Вот здесь зрители точно держались на расстоянии. Если артиллеристы напоминали кузнецов или кочегаров, то ракетчики – колдунов, не уверенных в том, что их очередное заклинание сработает. Запуская ракету, они не затыкали уши, как пушкари, а прыгали на землю. Ракеты с озлобленным ржанием уносились к городу, оставляя в небе недолгий чёрный след.

Ветер с моря разносил дым, и тогда Джейн удавалось разглядеть на бастионах фигурки людей. Они что-то делали – наверное, ремонтировали повреждения. «Хорошо, что Катерина Михайловна в госпитале, а не в передней линии, – подумала она. – А Данилыч? Наверное, он нашёл себе другое занятие, чем торчать на бастионах». Но тут она вспомнила о бомбах и ракетах, рвущихся в городе, и помрачнела.

Интересно, а если бы у каждого артиллериста…. нет, лучше у каждого генерала был друг в осаждённом городе? Может, тогда войны бы прекратились.

Пока же Джейн поймала себя на не совсем патриотичной мысли: «Хорошо бы у нас закончился порох. Ну хотя бы на один день. Вдруг за это время выяснится, что новый русский царь и наша королева помирились?»

Одна из ракет, будто услышав её мысли, с диким шипением сбилась с курса, кувыркнулась на хвосте и рухнула в полусотне шагов от одной из батарей. Секунду Джейн чётко видела поднимающуюся над ней струю дыма, потом рвануло.

– Эти штуки хорошо зажигают, а вот осколков от них немного, – пояснил Джейн молодой джентльмен в светлом костюме и белой шляпе.

Неудачная неприятельская ракета, казалось, стала сигналом для русских артиллеристов. Теперь со стороны Севастополя стреляли не по два-три, а двадцать-тридцать раз одновременно. Стало громко, но все же не страшно. Бомбардировка чем-то напоминала Джейн русскую баню: поначалу жарко, но привыкаешь, и немного погодя терпимо даже на верхнем полке, когда poddadut.

Что-то мощно свистнуло рядом. «Просвистевшая пуля не опасна», – вспомнила она почти детскую мудрость от папы, но тут же сообразила: здесь стреляют не пулями.

Поблизости, в пятнадцати шагах, метался чёрный шар. В отличие от ракеты, он почти не дымился.

«Как мой снежок», – подумала Джейн, тут же осознав, что думать сейчас совсем не время. Старый пьянчуга Мэрфи осознавал ещё быстрее: он просто толкнул Джейн на землю. Однако та успела встать на четвереньки, обхватить руками шею Крима и уложить его на траву. Разве пёс виноват, что люди играют в свои убийственные снежки?

Потом было действительно громко…

Джейн поднималась медленно и аккуратно, оглядываясь, не упадёт ли ещё одна бомба. Мэрфи её осторожно отряхивал. Не понимающий, но, как всегда, весёлый Крим – усердно облизывал.

Молодой джентльмен поднялся чуть позже, уже без шляпы, укатившейся в сторону взрыва. Джейн видела, как он осторожно, даже с опаской, идёт в эту сторону, будто бомба могла взорваться ещё раз. Кроме шляпы джентльмен поднял цветок мака, выросший на этой несчастной почве, но теперь вырванный из земли бомбой, вернулся и с застенчивой улыбкой (лицо бледно от страха) протянул его Джейн.

Та поблагодарила и поняла: не все отделались недолгим страхом. Неподалёку пехотинец-зритель поддерживал своего товарища, такого же зеваку, не успевшего лечь.

Джейн, не выпуская цветок, подошла к нему, сама удивляясь, как осмелела за неделю и как многому научилась в госпитале. Не обращая внимания на удивлённый возглас санитара-добровольца, она оглядела его товарища, заглянула в глаза.

– Контузия, надеюсь, лёгкая, – сказала она. – Все равно, сэр, зайдите в госпиталь.

И сама направилась туда же. «Задали наши работу Катерине Михайловне, теперь и у меня появилась», – подумала она. Действительно, к батареям уже спешили санитары и сменные расчёты.

 

Из дневника Джейн

«Май 1855 года. Окрестности Севастополя

Русским явно подвезли порох – работы в госпитале прибавилось. Иногда раненые поступают вечером, поэтому уходить домой засветло, как прежде, неудобно, хотя я добровольная помощница и никто не сказал бы мне ни слова. Я договорилась с милейшими миссис Кларксон и Боттли (мысленно я называю их Клушка и Болтушка соответственно, и пока, слава Богу, не проболталась вслух), и мы распределили дни, кому из нас задержаться, причём иногда до полуночи и позже.

Обычно в такие дни меня провожает Мэрфи, но случаются исключения. С начала осады Мэрфи нашёл под Севастополем немало друзей и даже родни. Когда бывают именины или какие-нибудь годовщины, его приглашают, и он вежливо отпрашивается у меня, обещая «посидеть часика три и прийти». Скоро я поняла, что, когда случаются эти трехчасовые посиделки, мне придётся идти домой в одиночку или ночевать в госпитале. У меня уже появилась своя койка в палатке, где живут Клушка и Болтушка, но иногда хочется отдохнуть от госпиталя. К тому же удивительное звёздное небо и славно пахнущие весенние травы делают ночное возвращение приятным. Я даже беру на поводок Крима, как иногда делают слепые.

Узнав о моих тёмных прогулках, мистер Сазерленд, пожалуй, самый симпатичный из хирургов, дал мне пистолет – маленький, капсюльный, легко помещающийся в ридикюль. По его словам, пёс – это хорошо, но пистолет не помешает тоже. Сперва он потребовал показать, как я буду с ним обращаться, но хмыкнул и удовлетворился увиденным.

Теперь я возвращаюсь домой с Кримом и пистолетом. Не скажу, что мне боязно, но чуть-чуть тревожно. Если днём кажется, что папин домик почти рядом с палатками солдат, то ночью – будто один.

Однажды я рассказала мистеру Сазерленду о Саше, тот пообещал поговорить с начальником госпиталя, который мог бы в свою очередь поговорить с майором, начальником тюрьмы. За две недели разговор так и не состоялся.

Но тут произошло то, что русские называют okazia. Я познакомилась, даже подружилась, с сержантом Меткалфом из полка «зелёных Говардов». Все-таки йоркширец, почти земляк, из Хелмсли, это милях в двадцати от Освалдби-Холла, а выговор у него точно как у садовника Джека.

Беднягу контузило, да ещё и ушибло об орудие при взрыве порохового ящика («Чёртова клоунада, – прокомментировал эту историю сам сержант, – ни одна пуля не зацепила, зато получил пушкарское ранение»). Несколько дней я ухаживала за ним, пока он почти не мог двигаться от ушиба, потом оказывала различные мелкие услуги, вроде покупки табака, иногда на свои деньги. При этом он, как и прочие раненые, требовал от меня историю моих русских приключений. Я немножко устала её рассказывать, тем более уже забыла, сколько раз за мною гнались волки, выходило, будто уже трижды. Но все же повторяла рассказ, не забывая и спутника Александра.

Сержант быстро поправился, стал даже гулять, чуть-чуть кривясь и хромая, и сообщил мне, что начальство перевело его охранять тюрьму, в том же чине. Я напомнила ему про Александра, он сказал, что могу посетить его, едва он приступит к своим новым обязанностям. Только просил прийти или очень рано, или поздно. Здесь, как и на борту «Саут Пасифика», офицеры посещают пленных в любое время, но предпочитают делать это днём. Распространяется ли это правило на меня, неизвестно, ведь я, пожалуй, единственная офицерская дочь на весь британский осадный лагерь.

И я вспомнила одну из многочисленных мудростей Данилыча, сказанную им в дороге. Как звучит она по-русски я не помню, а смысл её, переведённый Сашей, таков: если нужно чего-то добиться от полиции, надо действовать через констебля, а не через инспектора».

* * *

Счастливчик с сомнением глядел на незнакомцев. Его не успокаивало, что на него самого они глядят с не меньшим подозрением.

– Отличные парни, мистер наниматель, – успокоил его Билли. – Коротышка Пьер – свиреп, как зуав, но умен, поэтому не носит их форму, а разбойничает только в своих интересах. Верзила Ганс – из Иностранного легиона: гнёт подковы, сначала сдирая их с лошадей, а если всадник артачится, душит его одной рукой. Ну, это я чуток… но вообще, парни они славные. Оба ждут, когда падёт Севастополь, пока же согласны обделать любое полезное и выгодное дельце.

– Йя-йя, уи-уи, – послышалось в ответ.

Счастливчик опять внимательно посмотрел на обоих молодцов, потом на Билли.

– Парни, вы правда дожидаетесь падения Севастополя? – спросил Счастливчик. Не дождавшись ответа, он обратился уже к Билли: – Так твои славные молодцы не понимают английский?

– Только здороваются и ругаются. Зато я немного треплюсь на лягушатском, немец его тоже знает.

– И ты, надеюсь, не сообщил им, для какого славного дела они приглашены?

– За дурака держите, сэр? – искренне обиделся шутник Билли. – По мне, так самое лучшее, чтобы дельце было ночью обстряпано, чтобы они так и не догадались, кого пришлось укокошить.

– Разумно. Так ты говоришь, все в порядке, кроме того, что объект уплыл на полмесяца?

– Да. За дочкой наблюдаем. Как вернутся, так все и сделаем по первому вашему слову. Кстати, может с дочки начать, прямо сейчас?

Счастливчик несколько секунд глядел на собеседника. Соединил кисти, напряг так, что хрустнули суставы, тихо, но мощно вздохнул. Немец и француз взглянули на него с удивлением.

– Не искушай, – наконец сказал он. – Сам бы хотел, но нельзя. Папаша дочке вряд ли поверил, но если с неё начать, лучшего доказательства ему не будет. Он днём все перероет, а ночью станет спать на пистолете. Нет. Начнём с капитана. Продолжайте наблюдать – и чтобы ваши парни были готовы по первому свисту, ясно?

 

Из дневника Джейн

«Май 1855 года. Окрестности Севастополя

Сегодня запись получится длинная, но я все-таки допишу её, пускай ночью! Я наконец-то увидела Сашу.

Старина Мэрфи праздновал очередные именины очередного кузена, поэтому меня сопровождал только Крим. Сержант Меткалф попросил меня прийти после восьми вечера, когда он будет дежурить.

Так как я не раз рассказывала в госпитале о своём путешествии, то не делала секрета и из планов на вечер. Мистер Сазерленд посоветовал мне отнести Саше бутылку виски («все равно больше ему делать нечего») и любезно предложил одну из своих запасов. Я поблагодарила его, но идею с виски отвергла.

Миссис Клушка и Болтушка дали более дельный совет – принести пленнику еды, которая сразу не испортится. Я купила кусок окорока, кусок солёного турецкого сыра, который называется brinza, орехов, конфет-леденцов. Старшие подруги одобрили мой выбор, Крим, уверенный, что ему всегда чего-нибудь перепадёт от любой трапезы, тоже.

Папа недаром сравнил пленных с овцами – их тоже держат в подобие овчарни, в огромном крытом загоне. Так как пленные, в отличие от овец, способны на подкоп, часовых сравнительно много. Печь внутри не предусмотрена. Сейчас она не нужна, но я искренне обрадовалась, что Сашу не взяли в плен зимой.

Сержант Меткалф пояснил мне: помещение рассчитано на сотни пленников, но сейчас их ещё меньше, чем раненых в госпитале: пленные бывают от рукопашных, а не бомбардировок. Кроме Саши, сейчас здесь содержались лишь несколько русских, совершивших неудачные ночные прогулки из своих траншей в наши.

Сержант одобрил идею задержать Сашу в этой тюрьме, а не отправлять в Англию: Саша отвечает на вопросы о России, а также пересказывает на английском некоторые русские анекдоты и стихи, напоминающие лимерики. По словам сержанта, звучат они благопристойно. Я вспомнила Сашиного друга Тедди (интересно, как с ним?) и подумала: если бы Тедди знал английский, да ещё попал в плен, сержант Меткалф изменил бы своё мнение.

Пленным лампы не полагаются: когда темнеет, они засыпают. Саша не ждал моего прихода, и я застала его спящим на корточках у стены – вообще, военная тюрьма под Севастополем уступает по комфорту тюрьме «Саут Пасифика». Сержант, стоявший рядом с фонарём, предложил разбудить Сашу, я шёпотом попросила его не торопиться. Судя по его лицу, за три недели нашей разлуки он сильно похудел. Лицо вытянулось, щеки ввалились и вряд ли бы покраснели, даже если бы он захотел.

Спасибо темноте: я чуть не всплакнула, а может, и не только «чуть не». Почему я не могу разбудить его, отвести в наш севастопольский домик, накормить и уложить в нормальную кровать? Почему из-за этой войны мы можем так мало сделать для друзей?

Между тем Крим, оставленный в караулке, но не получивший строгого приказа там пребывать, нашёл меня. Остановился возле Саши, взглянул на него с недоумением, а потом, решив, что этот человек является моей принадлежностью, лизнул Сашу в лицо.

Саша проснулся, взглянул на меня. Сказал что-то по-русски, укоризненным и рассеянным тоном. Я поняла: он просил меня чего-то не делать. Может, не позволять собаке себя лизать?

– Добрый вечер, Саша, – сказала я.

– Это действительно ты, – сказал он уже по-английски. – Здравствуй. Нас теперь охраняют с собаками?

Я познакомила Сашу с Кримом, после чего сержант любезно оставил нас… не скажу, что вдвоём, но помещение, как я уже писала, было просторным, и мы могли пошептаться, никому не мешая. Лампу сержант оставил тоже.

Поначалу Саша забросал меня вопросами о новостях. Он сразу же предупредил меня, что знает: Севастополь ещё не взят, об этом сказали бы сразу. Увы, менее значимые новости были мне неизвестны. Я не слышала, что происходит на других театрах войны. Что же касается нашего, то, по моим наблюдениям (печальным для Саши), город продержится недолго: на каждые пять или даже десять наших пушечных выстрелов русские отвечают одним. Ещё я передала ему папины слова о том, что наши решили обстреливать город, пока он не сдастся, а французы подстрекают нас взять его в штыки.

Саша погрустнел. Я в который раз заметила, что на месте Королевы давно бы помирилась, и принялась расспрашивать Сашу, почему он похудел. По его словам, кормят здесь сносно, его товарищи по плену считают, что сытнее, чем в Севастополе, хотя на борту корабля было лучше. Я тотчас же выложила принесённые гостинцы.

Саша поблагодарил, улыбнулся и, все-таки покраснев, сказал об основной причине отсутствия аппетита – у него болит зуб. Поглядев на свои подарки, особенно на орехи, я разделила его критическое отношение.

Когда я спросила, чем кормят здесь, он ответил: «Иногда бывает похлёбка, но в основном галетами». Я пообещала ему принести суп и посоветовала грызть прочие припасы здоровым краем рта. Сашу смущают такие разговоры, но я сказала, что, если он вернётся в Рождествено худым, как чучело, дядя Лев решит, что наша Королева морит пленников голодом.

После этого пришлось заговорить на самую трудную тему – о том, как вернуться в Рождествено. Я попросила Сашу, когда его будут допрашивать в следующий раз, назвать свой возраст. Ещё, вспомнив разговор с папой, попросила его никогда не упоминать происшествие на борту «Саут Пасифика», особенно обстоятельства его побега. Он с улыбкой ответил, что насчёт корабля он молчал и будет молчать дальше, а вообще, после допроса при оформлении его ни о чем не спрашивали и моё появление здесь – первый знак, что о нем кто-то не забыл.

Я смогла улыбнуться и чуть отвернулась от лампы – зачем ему видеть слезинку?

Вспомнив, что после крупных схваток бывают перемирия, пообещала сообщить о нем в Севастополь, а если удастся встретиться с санитаром русского госпиталя – передам привет Катерине Михайловне.

Ещё выяснилось, что через три дня у Саши именины. Он сказал, что никогда ещё не получал такой замечательный подарок перед праздником. И тут мне в голову пришла идея: сделать так, чтобы больной зуб не помешал Саше хорошо отметить именины. Я решила не откладывать и уже сегодня поговорить с мистером Сазерлендом.

Когда мы прощались, я спросила Сашу, что же он такое укоризненное сказал мне, когда проснулся.

Саша замялся, опять покраснел (я цинично подумала, что он стал бы краснеть и умирая), потом произнёс:

– Я сказал: «Джейн, пожалуйста, прекрати мне сниться».

* * *

Все удалось обставить как нельзя лучше. Вечером Саша обратился к дежурному сержанту Меткалфу с просьбой о медицинской помощи, предупреждённый сержант сделал запрос в госпиталь. Немедленно последовал ответ: врач прийти не может, поэтому просим привести больного. В другой ситуации ждали бы до утра, но сейчас сержант распорядился, чтобы двое его подчинённых отконвоировали в госпиталь пленного Александра Белетски и привели обратно после необходимого лечения.

Джейн, не желавшая потерять ни минуты общения с Сашей, ждала его возле тюрьмы и сразу же отвела в госпиталь. Ещё было светло, поэтому, когда тропинка вела их через гребень небольшого холма, Саша попросил солдат остановиться на несколько секунд.

– Хочу увидеть Севастополь. Я ведь сюда направлялся – кстати, заметь, Джейн, с прошлого сентября в пути, – а так до сих пор не увидел.

Когда солдаты поняли причину остановки, один проворчал, что как раз ежедневно любуется Севастополем с прошлого сентября и хотел бы перестать любоваться как можно скорее.

В госпитале тоже все было замечательно: за день лишь двое новых раненых, и тех отпустили после перевязки. Поскольку забота о холерных больных в обязанности хирурга не входила, дежуривший в тот вечер мистер Сазерленд понемногу занимался странным и мало кому понятным делом, которое называл дезинфекцией. Остальные врачи считали эту его забаву напрасной тратой времени, но мистер Сазерленд клялся именами венгра Земмельвейса, американца Хорнера и своего приятеля по эдинбургскому университету Джозефа Листера, которые, по его словам, убедительно показали, что идеальная чистота помогает заживлению ран.

Наилучшим дезинфицирующим средством мистер Сазерленд считал виски и сам в свободное от работы время нередко находился… скажем так, в несколько дезинфицированном состоянии. Так или иначе, честный доктор немало обрадовался, узнав о госте, а значит, о возможности проводить эту самую дезинфекцию вдвоём.

Также, благодаря стараниям Клушки и Болтушки, на кухне был испечён именинный пирог и поставлен на стол в одной из палаток.

Поначалу предстояла необходимая операция, которая позволила бы Саше жевать всем ртом. Как заметила Джейн, всю дорогу Саша делал вид, будто о ней не думает. Но решимость начала покидать его, когда доктор Сазерленд откинул полотенце, прикрывавшее стоматологический инструментарий. Были тут и ключи для выкручивания зубов, и клещи, и небольшой молоток.

Пытаясь остаться героем, Саша процитировал несколько строчек из «Оды к зубной боли» Бёрнса, чем привёл мистера Сазерленда, уроженца Эдинбурга, в полный восторг, и он тут же пообещал, что не отпустит Сашу, пока не избавит от всех проблем в полости рта.

Саша сел на самый прочный стул, какой только нашли. Он открыл рот, запрокинул голову, зажмурился. Лицо стало настолько бледным, что Джейн даже не верила, будто этот парень способен краснеть.

На левой скуле Саши виднелась еле различимая отметина от удара плетью. Джейн решила, что тогда, стоя у церковного крыльца с саблей, и позже, рубясь с Сабуровым, он не терял самообладание до такой степени.

Началась пытка. Сазерленд с профессиональным азартом исследовал все зубы, после нескольких ошибок вычислил больной. За это время Джейн услышала лёгкий хруст: пальцы Саши вцепились в стул, а в глазах его было такое чувство, что она деликатно отвернулась.

В эту минуту хирург вспомнил про Сашины именины и чуть ли не насильно заставил его сделать дезинфекцию, на один большой глоток. Затем, считая анестезию достаточной, взял зубной ключ…

Джейн отвернулась. Потом поняла, что из чувства такта ей следует заткнуть уши. Потом она даже приготовилась выйти, но тут Сашины стоны заглушил победный возглас мистера Сазерленда, вздымающего к полотняному потолку окровавленный зуб.

– Ллучч-шшшее… Лучше десять раз штыками, – дрожа проговорил Саша. Доктор велел ему продезинфицировать горло ещё одним глотком, отхлебнул сам. Потом предложил вспомнить, какие зубы ещё болят, и вылечить их. Саша взлетел со стула, пряча за спину дрожащие и вспотевшие руки.

Джейн глядела с сочувствием. До этого ей приходилось расставаться лишь с молочными зубами – операцию выполняла миссис Дэниэлс посредством нитки и дверной ручки. Видя бледное лицо Саши и вспоминая недавнее постное пиршество, она подумала, что взрослые, не дающие детям сладкое, «так как от него портятся зубы», не такие и жестокие.

Мистер Сазерленд убедился, что другие зубы пациента не беспокоят, и начались именины.

Джейн, составляя праздничное меню, старалась украсить стол блюдами, одновременно и привычными Саше, и такими, чтобы были ему по зубам. Кроме пирога с вареньем из местных абрикосов, были поданы котлеты из рубленого мяса, паштет и прежде незнакомое, но, по уверению торговца, любимое русское блюдо – кавьяр, или ikra. Лавочник также сообщил, что бочонок этого деликатеса ему продал матрос с английского парохода, прибывшего из захваченной Керчи (папин корабль ещё не вернулся). О том, что Саше предложен трофейный продукт, Джейн деликатно умолчала.

Кроме Джейн и мистера Сазерленда, на именины были приглашены миссис Клушка и Болтушка. Как и предполагала Джейн, они засыпали Сашу деликатными вопросами о России. Джейн не без самодовольства ощутила, что на большинство из них смогла бы ответить сама.

Мистер Сазерленд был менее деликатен, да и Саша, после анестезии и дезинфекции – двух глотков виски на голодный желудок, – пустился в споры о политике. Хирург утверждал, что русские героически сражаются за тирана, хотя и знают об этом. Саша отвечал, что император Николай уже почил, поэтому союзники с февраля воюют против России, уже не находящейся под тиранической властью. «Даже если война и началась с того, что мы напали на Турцию, мы ведь от неё уже отстали, когда же союзники отстанут от нас?»

Для упрощения спора мистер Сазерленд предложил выпить ещё раз. Долго искали подходящий тост. Наконец, Джейн и мистер Сазерленд его нашли. Они решили, что после окончания войны какой-нибудь талантливый английский или французский писатель, желательно ещё и врач, напишет книгу, которая бы называлась, скажем, «Севастопольские рассказы». Одновременно русский автор (шотландец узнал от Саши, что в России тоже есть писатели) напишет книгу с таким же названием. Если это будут честные книги («Как война была на самом деле», – заметил хирург), тогда будущие министры прочтут их и никогда никому не объявят войну.

– За последнюю войну в Евррропе, – подытожил мистер Сазерленд со своим хрустящим эдинбургским акцентом. Против такого тоста не возражал никто. Правда, миссис Клушка и Болтушка выпили уже уходя. Они и так задержались после своей смены, и настала очередь дежурить Джейн.

Долго посидеть втроём тоже не удалось. С темнотой русские артиллеристы начали стрелять часто и метко, некоторое время спустя в госпитале появились свежие раненые. Мистер Сазерленд дважды выскакивал, отдавал приказы санитарам, но потом сказал, что без его труда не обойтись, и шепнул Джейн: минут через десять ей хорошо бы вернуться к своим обязанностям.

Джейн вздохнула и, глядя в спину уходящему хирургу, обратилась к Саше:

– Пожалуйста, не делай вид, будто ты сыт. Хотя бы при мне!

Саша сказал, что вырванный зуб такой же враг аппетита, как и больной, но все же начал есть и котлеты, и сыр, и пирог, неплохой для полевых условий, хотя и подгоревший.

Десять минут пролетели как ракета. Саша, казалось их отсчитывавший, поднялся.

– Спасибо, Джейн. Это самые удивительные именины в моей жизни.

Джейн грустно улыбнулась. А про себя подумала: она уже провела на войне больше трёх недель, и нет числа злым эпитетам для этого явления. К примеру, война – это такая гадость, когда человек даже не может доесть пирог, испечённый в честь его именин.

Впрочем, это можно поправить. Джейн собрала оставшуюся провизию, заставила Сашу забрать. Отложила два куска пирога для солдат-конвоиров. Недолгая служба стюард-боем на «Пасифике» приучила её к заботе о людях, оказывающих мелкие, но важные услуги.

Вышла с Сашей из палатки, вздохнув, сказала, что из-за русских артиллеристов не может проводить его до тюрьмы. Попрощалась с Сашей, угостила пирогами конвоиров.

Сначала пехотинцы поворчали – ждали долго. Но они так давно не ели пирогов с абрикосами, что поблагодарили и Джейн, и Сашу. Один из них принюхался и, уловив лёгкий аромат виски, заметил:

– Эх, Стив, не повезло нам. Тюряга, пожалуй, последнее место здесь, откуда можно попасть в госпиталь. А в нем, глядишь, и кормят хорошо, и наливают.

Пирог они решили съесть на месте – ходить с примкнутым штыком, пленным и пирогом в руке неудобно. К тому же уже спустилась непроглядная ночь, и Стив начал зажигать фонарь, предусмотрительно захваченный с собой.

* * *

Товарищ Стива, уверенный, что военная тюрьма – последнее место, вблизи которого можно заработать рану, оказался неправ. Они не прошли и половины расстояния, как услышали впереди громкие крики. Несколько секунд спустя к ним прибавились и выстрелы. Теперь уже нельзя было сомневаться: стреляют со стороны тюрьмы. Между выстрелами можно было слышать зов рожка, конское ржание и крепкий свист.

Конвоиры остановились. Минуту спустя рядом пробежал солдат-вестовой. Увидев пленника под охраной, он крикнул на бегу:

– Не ведите его туда! Нападение на тюрьму!

– Пленные взбунтовались? – спросил Стив.

– Если бы! Внешнее нападение! – крикнул солдат, убегая.

– Хорошо, что нас там не было, – вздохнул Стив, – спасибо мисс санитарке за её пироги.

После чего прислонился к палатке: хоть и имитация стены, но все же. Напарник поступил так же, слегка подтолкнув Сашу – стой рядом.

«Кстати, – подумал Саша, – я ведь здесь, как и на корабле, не обещал оставаться в плену. Рвануть… Пожалуй, выстрелить не успеют».

Но тут же подумал, что, если сбежит в этот вечер, неприятности будут у шотландца-зубодёра, пригласившего его в госпиталь, не говоря уже о Джейн. Поэтому остался стоять, жадно дыша свежим ночным воздухом и разглядывая в небе подзабытые звезды.

Стрельба прекратилась, крики тоже уже были не караульно-пронзительными, а относились к обычному лагерному переполоху. Потом вдали послышался резкий свист. Саша решил, что англичанам свистеть ни к чему, а значит, кому-то из напавших удалось скрыться и он перекликается с товарищами.

«Жаль, меня там не было, – подумал Саша, – но, может, хоть кто-нибудь ушёл. Хорошо бы, если всех вывели. Приятно понимать, что кому-то в эту ночь досталась свобода, хотя мне – только пирог. Да ещё зуб вырвали».

Конвоиры не трогались. Они не хотели идти к тюрьме, пока не получат чёткие сведения о завершении инцидента.

Вблизи палатки проходили два офицера, и конвоиры решили осведомиться у них.

– Сэр, – несмело спросил Стив, – как там, в порядке?

Сразу стало ясно, что спрошенный джентльмен не относился к подходящим источникам информации. Он был навеселе.

– Чего «в порядке»? – усмехнулся чуть-чуть пошатывавшийся весельчак в мундире флотского лейтенанта. – Все под Севастополем не в порядке! В одном месте решил выпить с друзьями – русские бомбы. Присел в другом – из ружей палят. Не, сухопуты, в море даже в шторм спокойнее. Всегда понятно, что к чему.

При этом офицер лениво перемещал взгляд между субъектами и объектами. И вдруг остановился на Саше.

– О! Здравствуйте, мистер Руски! Мы же с вами имели честь познакомиться на борту «Саут Пасифика». Какие же славные ветры и черти перенесли вас из Балтийского моря на Чёрное?

– Здравствуйте, – удивлённо сказал Саша, но его удивление было недолгим. Он узнал офицера. Это был лейтенант с корвета.

Разговор был прерван офицером более высокого чина, из тех, кого лейтенант называл «сухопутами». Это был майор, начальник тюрьмы. Нападение застало его вдали от подведомственного объекта, и теперь он спешил к месту недавнего боя. Но, увидев арестанта, остановился.

– Что происходит?! – крикнул он конвоирам, а заодно и стоящим рядом флотским. – Почему пленный не в тюрьме?

Конвоиры замялись, и слово взял весёлый моряк:

– Сэр, может, я попробую объяснить… Я и сам сейчас все могу объяснить, хоть квадратуру круга вычислить. Но, может, тогда и вы мне объясните, как парень, взятый в плен в Балтийском море, опять оказался в нашем плену, уже под Севастополем? Его морем доставили, не заходя в Англию, да?

Майор сначала хотел взорваться на весельчака, но важность услышанного все же перевесила фамильярность.

– Прошу назвать ваше имя и должность, сэр, – сказал он. – Вы обязаны повторить эти сведения как официальное заявление.

«Наверное, на моем месте Федька сказал бы: «Вот и сходили к цирюльнику, вот и покушали пирожков», – подумал Саша.

* * *

Не в эту минуту, но некоторое время спустя пришлось удивляться и Джейн.

В госпитале хватило возни с тремя ранеными, доставленными от батарей, поэтому переполох вокруг тюрьмы она не заметила. Узнала о нем лишь позже, когда в госпиталь начали приводить раненых охранников и тех из солдат, кто оказался поблизости и первым прибежал подавлять бунт пленных. Ещё не зная, что все гораздо опаснее.

Огнестрельных ран у пострадавших почти не было, кроме одной, да и то, как заметил солдат, из винтовки, отнятой у товарища. Остальные были поколоты и порезаны, да ещё получили мощные рубцы на шее, щеках и руках.

«Парни, может, на вас напал русский палач-кнутобоец?» – удивлённо спросил мистер Сазерленд. Парни отвечали, что в потёмках толком и не разглядели, но это был то ли казак, то ли татарин, то ли просто-напросто дьявол.

Нападавших, конечно, было больше, пятеро или шестеро, но особо запомнился один, который как раз действовал плетью. Некоторые его даже запомнили: в правой руке этого казака был короткий клинок, вроде кортика, в левой руке – плеть, и непонятно, какая из рук была опаснее. «Борода чёрная, гукает, как филин, – одним гуканьем прицел сбивал, и сам того и гляди взлетит. Хочешь его кольнуть или пальнуть, а он в другое место то ли переполз, то ли перелетел», – говорили солдаты.

Кому-то даже удалось с ним пообщаться.

– Я у него на пути встал, – говорил пожилой сержант (не Меткалф, как с облегчением поняла Джейн, Меткалф отсыпался и прибыл на поле боя по завершении оного). – Я не щенок, не салага. На меня и пуштуны с саблями кидались, и против конных сикхов в каре стоял, а ведь бывало десять на одного нашего. Думал, сколю его – как бы не так! Колю в пузо, чую – мимо. Перекалывать времени нет, хочу ружьё перевернуть и прикладом, так он своей плёткой уже руки оплёл и выбил. Тушу мне порезал своей саблей, доктор, правда не до кишок? Ну, слава Богу. Стою у стены, в крови, без ружья, а он тычет остриём в кадык и ревёт: «Gde Aleksandr?! Where Alexander?!» Я понял, кого он ищет, шепчу, что в госпитале. Думал: зарежет, а он меня хвать за шиворот левой рукой, в которой плеть, приложил о стену затылком, я отрубился.

Конечно, нападавшим был нужен не только Александр, они увели всех пленных, решившихся на побег. Кого-то набежавшие солдаты перехватили возле тюрьмы, ещё видели, как таинственного казака удалось задеть штыком. Но из дерзкого отряда не попался никто: все исчезли в ночи, и солдаты не кинулись сразу в погоню, а лишь стреляли вслед. «Мне понятно, почему ноги вслед не несли, – оправдывал их сержант, – с такими чёртовыми сорвиголовами кому охота связываться, у нас тоже такие есть, только на передовой линии, а не тюрягу сторожат… дали мне сплошных новобранцев…»

Мистер Сазерленд расспрашивал, не отрываясь от работы, попутно замечая, как просто иметь дело с ранами от холодного оружия, в отличие от пулевых и тем более артиллерийских. Джейн была рядом и помогала.

«Меньше всего я думала, что придётся бинтовать раны, нанесённые Данилычем», – думала она.

Была у неё ещё одна мысль, сродни мысли Саши насчёт цирюльника и пирожков, но она её отгоняла, как слишком уж обидную одновременно. «А ведь он мог получить сегодня лучший именинный подарок, чем моё угощенье. Надо же было мне так человеку в именины подгадить!»

 

Глава 4, в которой выясняется, что склонность к изысканию заговоров встречается везде, Саша продолжает быть верным себе, а Джейн доставляет по назначению письмо, заодно оказав его адресату маленькую, но важную услугу, и убеждается в том, что Королева и Царь ей не помогут

 

«Может, и правда заняться какой-нибудь коммерцией?» – думал Счастливчик. Он давно уже уяснил, что долго слоняться без дела в чужом месте – все равно что скрываться на крыше, вырядившись в красный балахон: как бы ни были все в своих заботах, кто-нибудь заметит. Чтобы избежать такой угрозы, он честно играл роль коммивояжёра: бродил по Камышам, посещал Балаклаву, приценивался, к чему только можно, главное же, изучал спрос. Пожалуй, перенесись он сейчас в Марсель или в Лондон, смог бы открыть консультацию для всех, кто собирается под Севастополь, и ответить на любой вопрос, от стоимости обозных лошадей и солдатских галет до шампанского и носовых платков. «Эх, был бы оборотный капитал, с какой радостью стал бы честным человеком, а капитана Летфорда оставил в покое!»

Эту мысль Счастливчик отгонял не только из-за отсутствия оборотного капитала. У него была примета, проверенная годами: взялся за одно дело, прихватил в свободную минутку другое, и тут же потеряешь оба. Назначил бы переговоры по сделке, да тут же и узнал бы, что в тот час выпал лучший шанс добраться до капитана Летфорда.

А уж эту работу Счастливчик скорее бы сделал в одиночку, чем позволил десяти помощникам сделать в его отсутствие. Этого требовала и чёткая инструкция от мистера Стромли, и собственное понимание: мертвец, которого ты сам не то что не увидел, а не потрогал, – не мертвец.

Между тем лучший шанс приблизился. При очередной встрече в таверне шутник Билли сказал, что сэр Фрэнсис благополучно вернулся из экспедиции под Керчь.

– Это лишнее доказательство, – заметил Счастливчик, – что нам нечего рассчитывать на такое счастье, как меткая русская пуля. Тем более, говорят, Севастополь падёт через пару недель («Да, – подтвердил шутник Билли, – все так говорят») и война закончится. Билли, твой иностранный легион должен быть под рукой в течение часа. Гарантирую: если капитан Летфорд улизнёт, нам обоим не сносить голов: мне в Лондоне, тебе – здесь.

– Угрожаете, сэр? – с обидой, но и с некоторым пониманием ответил Билли.

– Угрожаю. Выгода – всегда недостаточная мотивация.

 

Из дневника Джейн

«Конец мая 1855 года, окрестности Севастополя

Начинать надо с хорошего, всегда советовал Лайонел. Хорошо, начинаю.

Главная и единственная хорошая новость в том, что папа вернулся, живой, не раненый и с сувениром для нашего кабинета. Сувенир – рог какого-то горного животного, окованный медью, – был подарен лавочником-армянином в благодарность за то, что папа не позволил солдатам приобрести в его лавке все товары, расплатившись за них одним пенни.

Возвращение папы – действительно хорошая новость, но других, увы, нет. Разве ещё и то, что история со злосчастными именинами Сэнди не получила никакого неприятного продолжения. Когда в госпиталь явился некий господин в штатском, представившийся инспектором контршпионской службы, мистер Сазерленд согласился говорить с ним исключительно возле операционного стола, во время работы, что гостю не понравилось. Мистер Сазерленд заявил, что в тот вечер русского пленного привели в госпиталь исключительно по его инициативе. Когда гость этому удивился, хирург ответил, что у каждого ведомства свои методы: тюремщикам проще держать пленных в тюрьме, но ему проще рвать этим пленным зубы в госпитале, потому он и настоял на приглашении пленного. Инспектор махнул рукой и удалился.

К сожалению, с Сашей очень неприятно и тревожно. Его узнал на улице лейтенант Долтон, тот самый офицер с корвета, благодаря которому я и узнала, что папа на Чёрном, а не на Балтийском море. После этого господа из штаба, которые должны находить русских шпионов, заинтересовались Сашей. Насколько я знаю, они хотят найти ответы на два вопроса: как Саша смог бежать с корабля и почему его хотели освободить в ночь (дважды написано: злополучных, злополучных!) именин?

Да, ещё одно хорошее событие – все же их не так и мало. Из всех моих знакомых с «Саут Пасифика» под Севастополем мне встретился один-единственный человек, не ставший свидетелем моего побега. Любой другой офицер корабля или перевозимых им войск не удивился бы присутствию Саши, зато весьма удивился бы встрече со мной.

Как советует тот же Лайонел, рассматривать возможности следует, начиная с самой плохой. Поэтому я спросила папу напрямую: возможен ли суд над Сашей, и если да, то могут ли его приговорить к единственному наказанию для шпиона во время войны.

Папа помрачнел, у меня замерло сердце. Папа мрачнеет, когда или не знает, как ответить на вопрос, или боится ответить.

– Александра защищает его возраст, видимый возраст, – уточнил он. И добавил с горечью: – Любой офицер, от лейтенанта до генерала, отпустил бы мальчишку, если бы мог действовать на своё усмотрение.

– Но ведь его будут судить офицеры, – обрадовалась я.

– В суде заседают офицеры, но суд – это суд, – грустно сказал он. Иной вежливый малый, который не толкнёт прохожего, даже опаздывая на собственную свадьбу, сядет в кабину локомотива и собьёт человека на переходе через пути, чтобы уложиться в расписание. Суд – это машина. Офицеры в суде выполняют свой долг, а потом солдаты выполняют приказ.

– Так что же делать? – спросила я.

– Надеяться, что не будет суда, – ответил папа.

Этим я сейчас и занимаюсь. Не думала, что «надеяться» такое унылое занятие».

* * *

Любая хорошо поставленная разведка имеет одно отрицательное качество: она приучает командование к мысли, что неприятель располагает как минимум столь же качественной службой. Этой проблемы не избежал и британский штаб под Севастополем. При штабе лорда Раглана имелся разведывательный отдел с разветвлённой агентурой из местных жителей, преимущественно татар. Разведка вовремя докладывала и о подкреплениях, доставляемых русским, и об их оборонительных усилиях, и даже об оперативных планах.

Исходя из этого, командование решило, что столь же успешно шпионят и русские. Оно создало собственное подразделение по отлову русских шпионов, состоявшее из отставного лондонского полицейского с нарицательной фамилией Джонс (никто не знал, настоящая это фамилия или специально выбранный псевдоним). Джонс был таким же штатским лицом, как и прочие члены разведывательной службы, но все же для солидности именовался инспектором.

Месяц шёл за месяцем, а ведомство инспектора Джонса по-прежнему состояло из его персоны. Причина была простая: в английском лагере не только не проявлялись вражеские шпионы, но даже не были заметны и малейшие признаки их деятельности.

Конечно, русские шпионы иногда появлялись, но они не использовали британский мундир, а просто подкрадывались к английским траншеям по ночам, и если везло, то убивали часовых и брали в плен офицеров. Таких шпионов называли plastuni, но они как раз инспектора Джонса не интересовали: его пригласили из Лондона не для того, чтобы лазать по ночным траншеям, а для того, чтобы работать в кабинете.

И тут появился таинственный мистер Белетски, обладавший всеми неотъемлемыми признаками шпиона, а именно загадочностью и необъяснимыми событиями, сопровождавшими его недолгое пребывание в британском плену.

К необъяснимым событиям, безусловно, относилась и предусмотрительность тюремного начальства, не отправившего пленного в Англию, и непонятное удаление его из тюрьмы в ночь нападения. Но тогда почему столь умело действовавшие казаки искали именно мистера Белетски?

Иногда инспектор Джонс со страхом задумывался: не стал ли он зрителем театра марионеток, с очень серьёзными кукловодами? Таких уровней, что и подумать страшно.

Ответить на этот вопрос мог лишь мистер Белетски. Для ответа его и отконвоировали в кабинет инспектора Джонса, то есть в палатку, считавшуюся его офисом.

В свою полицейскую бытность Джонсу не раз приходилось запугивать подследственных. Но он интуитивно чувствовал: если расследование карманных краж и проулочных грабежей сродни драке в пабе, то работа с пойманным шпионом ближе к дуэли. Дуэль – кровавая и смертельная штука (правда, инспектору Джонсу драться на дуэли не приходилось), но грубость в ней не нужна.

Как человек мудрый, инспектор Джонс знал: жизнь полна не только внезапных разочарований, но и ещё более внезапных подтверждений. Вот и сейчас: сколько раз инспектору Джонсу говорили, что русский шпион выглядит как мальчишка. При первом же знакомстве оказалось, что так и есть.

Но Джонс не растерялся. Пусть возраст – козырь противника. Этот козырь нужно побить.

– Здравствуйте, мистер Белетски, – как можно вежливее сказал он. – Хотите сигару? Нет? Виски? Тогда, может, кофе? Хорошо. Если не возражаете, мы и дальше будем говорить по-английски.

Кофе был заварен перед приводом русского шпиона, конфеты лежали в вазе. Джонс курил и с удовольствием наблюдал, как мистер Белетски старательно изображает ребёнка, соскучившегося по сладкому: отхлёбывает кофе и берётся уже за третью конфету. «Жаль, не знаю русский, понять бы, что он бормочет».

Саша пробормотал: «Чем я хуже Федьки? Дают – бери!» К тому же в тюрьме действительно не давали сладкого.

– Мистер Белетски, наверное, вас интересует, для чего вы приглашены сюда? – сказал Джонс. – У меня простая и благородная миссия, я хочу услышать правдивый ответ на мой вопрос. С какой целью вы направлялись в британский лагерь?

– Я направлялся в Севастополь, но оказался в расположении ваших войск из-за нападения банды мародёров.

Инспектор по шпионам улыбнулся.

– Да, мистер Белетски, я знаком с этой версией. Там ещё была милая и сентиментальная подробность о некоей пожилой даме, ехавшей в севастопольский госпиталь. Говорят, в вашем экипаже были ещё какие-то попутчики. Ладно, можете не отвечать, для меня это не главный вопрос. Главный вопрос такой: с какой целью вы направлялись в наше расположение?

– Я уже ответил, – сказал Саша, примеривавшийся к ещё одной конфете.

– Но мне нужен не ответ, мне нужна правда, – улыбнулся инспектор Джонс. – Пожалуйста, не торопитесь. Мне хочется знать вашу историю с самого начала. К примеру, откуда ваш прекрасный английский? Пансион в Санкт-Петербурге? Хорошо. Мне было бы печально видеть сейчас перед собой не русского патриота, а англичанина, изменившего своей стране. Следующий вопрос. Как вы оказались на борту корабля «Саут Пасифик»? Направлялись в островную крепость? Красиво и патриотично. Значит, вы согласны с показаниями лейтенанта Долтона, что были на борту этого корабля в качестве военнопленного?

– Да.

– Отлично! А теперь расскажите, как вы покинули борт корабля?

– Я сбежал на реквизированной финской шхуне, освободив её экипаж.

Инспектор Джонс всплеснул руками от радости, да так искренне, что даже сам не понял: нарочно или всерьёз.

– Отлично! Расскажите, пожалуйста, подробности! Методы, использованные вами для освобождения, не просто интересны, они полезны для секретных служб Её Величества!

– Мне нечего добавить к уже сказанному.

Инспектор Джонс опечалился, как ребёнок, лишившийся любимой игрушки.

– Мистер Белетски, ваше нежелание рассказать подробности просто жестоко с вашей стороны. Конечно, я понимаю, что на кораблях, реквизированных для нужд военного времени, дисциплина, увы, заметно хуже, чем в Королевском флоте. Но не до такой степени, чтобы убежать было столь просто, как взять эту конфету… да, кстати, берите, не стесняйтесь. Ведь вам, перед тем как освободить финский экипаж, пришлось освободиться самому. Простите, но без подробностей нам не обойтись.

Саша конфету брать не стал, а лишь повторил: «Мне нечего добавить к сказанному».

Инспектор по шпионам искренне вздохнул.

– Это грустно. Мистер Белетски, вы задали нам очень много загадок. Мы не знаем ни вашего возраста, ни страны вашего рождения, ни вашего подданства – не перебивайте, пожалуйста, – не знаем, кто в наших войсках тайно покровительствует вам или, напротив, тайно срывает замыслы ваших покровителей. И главное, непонятно, зачем вы прибыли под Севастополь?

– Что касается страны рождения и подданства, – начал Саша, но инспектор Джонс грубо его перебил:

– То вашим ответам на эти вопросы нет веры, пока вы не желаете правдиво ответить на другие вопросы! Кто помог вам на корабле?! Вы не могли сбежать без помощников! Вы зря молчите, мистер Белетски! Я не намерен тратить время на запрос в Адмиралтейство и нахождение «Саут Пасифика» для допроса команды! Я намерен получить ответы на свои вопросы здесь, от вас, и как можно скорее!

Саша побледнел, но нашёл силы для ответа:

– Прекратите крик, иначе я забуду не только обстоятельства побега с корабля, но и английский.

– Хорошо, хорошо, – кивнул инспектор по шпионам. – Ладно, можно и не кричать. Пора завершать допрос, а на прощание дать вам повод для раздумий. Мистер Белетски, правда, что при поступлении в тюрьму вы ответили на вопрос о вашем возрасте: «Достаточный, чтобы умереть за Отечество?»

– Да.

– Так и умрёте, – с улыбкой сказал инспектор Джонс. – Потому что я намерен довести эту историю до военного трибунала. И если он состоится, то выступлю на нем в качестве обвинителя. И уж не сомневайтесь, я докажу военным судьям, что трибунал имеет дело не с мальчиком, раздобывшим пистолет и поехавшим на войну, а со шпионом высокого класса, непонятной национальности и неизвестного возраста. К тому же прекрасно знающим английский и убегающим с кораблей в открытом море. Все, больше я не буду вас тревожить, возвращайтесь в тюрьму и думайте. Как только вы решите рассказать мне правду, я доступен в любое время суток. Правду о происшествии на борту и все-все прочее. Советую поторопиться! Признаться лучше до суда, и тем более до приговора. Потому что, мистер Белетски, агенты вашего уровня должны знать, что в таком суде апелляция не предусмотрена!

 

Из дневника Джейн

«Начало июня 1855 года. Окрестности Севастополя

Дорогой дневник, здравствуй после долгой разлуки.

В последние дни я редко обращаюсь к тебе, но сегодня заставила себя. Происходит много важных событий, и если их не записывать, то они могут забыться. Ты не обижайся, если буду сбиваться – очень хочется спать.

Сначала о главном. С Сашей все грустно. Вчера я снова навестила его, но встреча меня не обрадовала.

Говорить было непросто. После недавних боев прибавилось пленных. Ещё недавно я бы опечалилась, что Сашу могут увезти в Англию с первой партией, но теперь я об этом даже не могу мечтать – напротив его фамилии в тюремном журнале сделана пометка, исключающая такую отправку.

Кроме меня, пленных навещают офицеры. Кто-то по приказу штаба опрашивал новых пленных, но в основном этим занимались свободные от службы офицеры, заглянувшие в барак как на экскурсию. Из-за недавнего ночного нападения охрана удвоилась, но джентльменам, в отличие от казаков, часовые не препятствуют.

Саша, кажется, похудел ещё больше. Хотя зубы у него не болят, я не удивляюсь отсутствию аппетита. Он постоянно подшучивал над своей судьбой, вспоминал выстрел в Балтийском море, говоря, что скоро получит ответный залп. Спрашивал: отрубят ли ему голову, вместо расстрела, если он не только назовёт себя шпионом, но и признается в покушении на жизнь королевы? Я на него сердилась, говорила, что, если такие шутки продолжатся, с ним не будет общаться даже Крим. Пёс, конечно, опять сопровождал меня, собакам вход в тюрьму тоже не запретили.

Хотя настроение Саши я понимала. По его словам, инспектор вцепился в него крепко и требует признания в шпионаже. Так как наиболее преступный эпизод – побег с корабля, то «английский Сабуров» хочет, чтобы Саша для начала подробно его описал и выдал лиц, помогавших в побеге.

Я сказала, что если этот эпизод главный, то тогда приду в суд, Саша расскажет, как было, а я подтвержу. Саша чуть не закричал, требуя, чтобы я этого не делала. Он уже знает, что у меня и моего отца могут быть неприятности, и говорит: вы себе навредите, а мне – не поможете.

Ещё Саша грустно улыбнулся, сказав, что наш договор, заключённый на корабле, выполнен: я встретила папу. Я серьёзно ответила: ты умудрился опять попасть в плен до того, как меня увидел сэр Фрэнсис Летфорд, значит, моя часть договора не исполнена.

Но что делать – непонятно. Я так и не смогла пообщаться с русскими санитарами, однако если бы и смогла послать письмо Катерине Михайловне, вряд ли она сможет как-нибудь заступиться за Сашу. Про историю на корабле ей сказать нечего.

Саша сказал, что Катерина Михайловна могла бы написать великой княгине Елене Павловне, та – шведской или датской королеве, а та – королеве Виктории. Думаю, это хороший выход.

Проблема лишь в том, что суд – послезавтра.

Прощаясь с Сашей, я обещала ему что-нибудь придумать и сказала: вдруг завтра Севастополь будет взят, тогда его на радостях помилуют. Саша ответил, что хочет умереть от пули хоть на бастионе, хоть в британском лагере, но до этого события.

Неуверенно пообещав Саше, что никто не умрёт, я покинула его.

Вечером поговорила с папой. Если он так до конца и не поверил в угрозу от мистера Стромли, то неприятность, в которой оказался Саша, прекрасно понимает. Он сам недавно увидел, как «полицейская крыса» вцепилась в Сашу. Сказал, что вчера в клубе инспектор по шпионам долго беседовал с репортёрами, особенно с мастерами полицейских историй. Его интересовали реальные эпизоды, когда преступники, особенно карлики, желая скрыть свой взрослый возраст и избежать петли, выдавали себя за подростков.

– Неужели ты веришь, что Сашу могут… – в который раз спросила я.

– Я давно не верю, что в этом мире остались невозможные вещи, – грустно сказал папа. – Я знаю лишь одно: если sudar Александр решил умереть, не желая скомпрометировать тебя, то мой долг это предотвратить. Послезавтра мы придём в суд, я поговорю с заседателями, и если будет хотя бы минимальная возможность, – папа замялся, – шпионского приговора, то мы расскажем, как было дело. Но как хочется, чтобы до этого не дошло!

– А что будет с тобой? – спросила я.

– Юридически – ничего, да и с тобой тоже. Но мне придётся тотчас же попросить отставку, а чтобы она не выглядела дезертирством, немедленно вступить волонтёром в любой из полков, стоящих в передней линии.

– И получить пулю не в спину, а в грудь, – чуть не заплакала я. Папа развёл руками и сказал банальность, что о бедах не надо думать, пока они не произошли. А бед вокруг много.

Как сказал папа, наши французские союзники убедили лорда Раглана, что Севастополь надо брать штурмом, и поскорее. Теперь бомбардировка идёт днём и ночью, а пехотинцы, в первую очередь французы, атакуют русские укрепления, вынесенные перед бастионами, – редуты и люнеты. Наши войска взяли каменоломни перед «Большим Реданом» – центральными укреплениями русских. Им слава – нам работа. Раненые поступают в госпиталь уже десятками, а иногда набирается и сотня в день. Так что пойду отсыпаться».

* * *

Раненых в госпитале и правда прибавилось, и один из них оказался для Джейн приятным сюрпризом. Она как раз заканчивала перевязывать руку лейтенанту дарбиширских стрелков (несмотря на робкие протесты Джейн, мистер Сазерленд старался держать её подальше не только от заразных болезней, но и от тяжёлых ранений), когда в соседнюю палатку внесли нового раненого. Уже голос заставил Джейн прислушаться – за время жизни в лагере она наслушалась самых разных акцентов, но этот звучал как-то уж очень знакомо.

– Мундир, сестрички, – просил раненый, – осторошнее с мундиром. Не надо резать, не надо, снимите так, я лучше потерплю, он у меня один. Э, а вот килт не так, он не снимается, он расфорачивается… – Тут раненый понизил голос и добавил что-то, от чего миссис Клушка и Болтушка за стенкой одновременно фыркнули – первая возмущённо, вторая, скорее, весело. Джейн и коллеги закончили перевязку одновременно, и Джейн столкнулась с миссис Боттли-Болтушкой в проходе между палатками. Та не могла сдержать улыбки, объясняя шёпотом:

– Вот и говори после этого о предрассудках. Один от трёх русских отбился, четыре серьёзных ранения, не считая лёгких, потеря крови, а он хоть бы застонал разок, и беспокоится только о мундире своём драгоценном. Храбрый, как горец, терпеливый, как горец, и бережливый, чтобы не сказать посильнее, тоже…

– Простите, а фамилию его вы не запомнили?

– Лейтенант Мэрдо Кэмпбелл. И запоминать не надо: он из девяносто третьего, там самое меньшее половина полка Кэмпбеллы, начиная с самого полковника – сэра Колина Кэмпбелла. На то они аргайлские и сазерлендские горцы…

– Лейтенант? Неужели? Я просила Мэрфи поискать в списках рядового состава – тогда понятно, почему он не нашёл…

Джейн нашла повод заглянуть в соседнюю палатку – да, раненый был похож на Уну, очень похож… такой же невысокий, такие же серые глаза, тот же овал лица с острым подбородком… но сейчас явно не в том состоянии, чтобы отвлекать его разговором. Через пару дней, когда он немного пришёл в себя, Джейн решилась побеспокоить его прямым вопросом:

– Простите, вы случайно не Мэрдо Кэмпбелл из Охенкраггана на острове Сгиах – сын Иана Кэмпбелла?

– Я самый. А вы откуда знаете, мисс?

В бою, как уже слышала Джейн, Мэрдо Кэмпбелл отличался мгновенной реакцией, но предположить это по его неторопливой манере разговора было трудно, и если он и удивился, то не очень показал это.

– У меня письмо для вас. Письмо от вашей сестры. – И Джейн в двух словах объяснила ситуацию и вытащила конверт, слегка испачканный на «Саут Пасифике», подмоченный у края проруби и тщательно запечатанный вновь после недолгого просмотра ротмистром Сабуровым.

Мэрдо прочёл записку и невесело улыбнулся:

– Зря она от меня скрывала. Я все знаю, и я не дурак, чтобы дезертировать и совать шею в петлю. Я сделаю лучше. Я дослушусь до поллуковника, или хотя бы майора, и вот тогда кое с кем потоллукую по душам… Долшен дослушиться. Семеро нас с острова в полк записалось. А остался я. Двое здесь, под Балаклавой, полегли. Один под Инкерманом. Трое от холеры. А я – лейтенант. И долшен стать хотя бы майором. За всех семерых.

– А как вам удалось… как вы стали офицером?

– Да так вышло. Записался, ясное дело, в рядовые. После Альмы стал капралом. После Балаклавы – сершантом. Вы, мошет, слышали… знаменитое дело было. В газетах писали про «тонкую красную линию», мошет, читали… – Джейн кивнула, хотя читала, конечно, уже с большой задержкой. – Полковник наш, сэр Колин, видно, ещё тогда меня запомнил. А после Инкермана вызвал и говорит: подавай, парень, на офицерский патент – я тебе помогу. И помог. Даром что патенты в первую очередь полошено тем давать, кто мошет заплатить за них. Сэр Колин ведь и сам когда-то свой патент не за серебро купил, а кровью заработал (Джейн уже знала, что шотландцы говорят «серебро», имея в виду деньги вообще, и слышала от отца, что его собственный лейтенантский патент когда-то оплатил дядя Хью).

Говорил Мэрдо неторопливо, с паузами между фразами, так что к концу этого объяснения миссис Кларксон позвала Джейн, и продолжать разговор пришлось при следующей возможности. Пациенту явно было получше («Я не могу помереть, мисс, я долшен дослушиться хотя бы до майора»). После довольно долгих расспросов про Уну («Недолго ей осталось слушить горничной: я теперь лейтенант, найдём дело получше») Мэрдо даже завёл разговор о вещах практических:

– Мундир-то, мисс Летфорд… Все-таки порезали мундир, а в нем и так дырок штыками наверчено. Я его на первое шалованье заказал, совсем новый мундир, да и нет у меня другого, я из рядовых выслушился, мать и сестра дома, нет у меня лишнего серебра… Уна пишет: вы ей помогли и доверять вам мошно…

Джейн подавила улыбку – за последние месяцы ей доверяли и более важные вещи, чем мундир, пусть и единственный, – и обещала отнести мундир сначала к прачке из солдатских жён, а потом и к портному. «Не переплатите, мисс, – напутствовал её Мэрдо. – Эти англи… эти штатские в лагере – шулик на шулике».

* * *

В осадном лагере гнездилось множество болезней, главной из которых была холера, да такая свирепая, что на остальные даже внимания не обращали. Но последние два дня мистера Счастливчика охватила особая горячка, не обозначенная и в самом подробном медицинском справочнике. Это была горячка Близкого Момента.

Сравнить её с птицей счастья (хотя учитывая занятия Счастливчика Джона, ему следовало верить скорее в нетопырей счастья) было бы неверно. Счастливчик ощущал лихорадку астронома, вычислившего приближение редкой кометы, которую в ближайшую ночь удастся разглядеть так, как ещё никому не удавалось. А может, и не удастся – небо затянется, сам проспит. В любом случае, или счастье завтра, или через полвека.

Как и астроном, Счастливчик рассчитывал, суммируя благоприятные факторы. О том, что со дня на день решающий штурм Севастополя, шептались лишь штабные – все прочие говорили вслух. Каждым утром пушки за пару часов сносили все ночную ремонтную работу русских – Счастливчик ходил, любовался. Во французском и британском лагерях сколачивали штурмовые лестницы. В этой азартной суматохе было особо легко наблюдать за жертвой, да, пожалуй, её и прикончить.

Правда шутник Билли предлагал дождаться непосредственно штурма – тогда будет особенно просто. Счастливчик отверг идею по сугубо суеверному ощущению. Нельзя поставить все на последний, пусть и самый надёжный, день. А после взятия Севастополя (кто бы сомневался, что возьмут!) сводный отряд шутника Билли, скорее всего, понёс бы потери: Пьер и Ганс уже намекали, что сразу займутся трофеями. Сам же сэр Фрэнсис, согласно собранной информации, не будет мародерничать по закоулкам, даря удобные шансы.

– Работа должна быть выполнена до штурма! – сказал Счастливчик Джон.

– Так-то оно так, мистер работодатель, только вот закавыки мелкие. Но кусачие, – скаламбурил Билли. – Собака, будь она неладна. Если ночью подойти – залает, а у капитана пистолеты, у чёртова ирландца – ружьё. Надо так обстряпать, чтобы они проснулись от ножа, а не от гавканья.

– Я же сказал: собаку – отравить!

– Пробовали, сэр. Её девчонка так закормила, что не берет куски.

– Опять девчонка! Хоть с ней решить наперёд! – За время, проведённое под Севастополем, Счастливчик узнал о любопытном турецком обычае – начинать обед со сладкого. Свой толк в этом есть.

– Сэр, а с девчонкой со дня на день может решиться! – Билли угостил Счастливчика приятной новостью. – Из-за боев в госпитале работы прибавилось, я выяснил, что теперь там ночные дежурства и для санитаров, и для сестёр. Если до полуночи девчонка домой не пришла, значит, в госпитале до утра осталась. И собака с ней.

Перед лицом мистера Счастливчика блеснуло крыло Птицы или Нетопыря.

– Так и сделаем, – сказал он. – Пусть парни следят за домом. В первую же ночь, как девчонка до полуночи не придёт, мы идём в гости. Погостим… А утром заварим чай, к её приходу. И постараемся, чтобы долго не горевала.

Шутник Билли смеялся долго и от всей души.

* * *

Суд подходит к концу.

Зал огромный, но почти пустой – только два зрителя, пришедших, чтобы стать свидетелями. Ещё конвой в углу. И конечно, сам суд и подсудимый.

Уже дошло до приговора.

– Подсудимый, неизвестного возраста, подданства и национальности, именующий себя «Александром Белетски», за появление в расположении войск Её Величества с оружием в руках, и при наличии дополнительных, отягчающих обстоятельств…

– Стойте, – звонко кричит Джейн. – Во-первых, я свидетельствую о том, что Александр Белецкий, или Саша, является подданным Российской империи и ему две недели назад исполнилось пятнадцать лет. Во-вторых, я свидетельствую, что он оказался с оружием в руках в расположении британских войск лишь в целях обеспечения моей безопасности. В-третьих…

Джейн торопится, вдруг судья её прервёт. Но боится она зря.

– Да, мисс, вновь открывшиеся обстоятельства весьма любопытны, – суховато, с едва заметной усмешкой заявляет один из судей. – Продолжайте.

Его лица не видно. Все трое судей сидят затылками к залу. Джейн почему-то не удивляется этому. Ведь если суд – машина, то зачем видеть лица машинистов?

– В-третьих, дополнительное отягчающее обстоятельство – побег с британского корабля и нежелание рассказать его подробности – связано лишь с нежеланием упоминать моё имя, – чуть тише и краснея добавляет Джейн. – Побег был разработан, подготовлен и осуществлён мною, чтобы добраться до родного отца и предупредить его о намеченном преступлении.

– Ваша честь, – поднимается папа, – я заявляю, что поступок моей дочери обусловлен исключительно моей собственной виной. Именно я оставил её в доме, во власти негодяя, который оказался преступником…

Папа замирает. Председатель суда оборачивается, и она видит, что это мистер Стромли.

Остальные судьи оборачиваются тоже. Это Сабуров и инспектор по шпионам – невысокий плешивый толстячок.

– Я думаю, – говорит мистер Стромли, – у нас отпали последние сомнения в том, какой приговор следует вынести этим людям, не уважающим законы и приличия и постоянно сующимся в чужие дела. Разрешите продолжить. Итак, Александр Белетски, а также сэр Фрэнсис Летфорд и его дочь Джейн, за участие…

– …в англо-чухонско-польском заговоре, – говорит Сабуров.

– …направленном против Британской империи, – добавляет инспектор Джонс.

– …приговариваются к…

Джейн только сейчас видит конвой. Это не солдаты. Это Счастливчик Джон, шутник Билли, поигрывающий ножом, и псари графа Изметьева. Их лица светятся азартным ожиданием. «Как жаль, что Саша не поотрубал им руки», – думает Джейн.

– Не стоит торопиться, – раздаётся спокойный, уверенный, а главное, знакомый голос.

Джейн оборачивается. В одну из боковых дверей входит Катерина Михайловна. Но Джейн глядит не на неё, а на её спутницу. И это неудивительно – ведь это королева Виктория.

– Ваше Величество, – Джейн делает книксен, – Ваше Величество, я так искала встречи с вами, чтобы…

Она не сдерживает слез, она не может говорить, но ничего не боится. Ведь Королева слышит каждую слезинку.

– Не плачь, моя девочка, – слышит она голос Королевы. – Катерина Михайловна написала мне письмо, и я прибыла сюда. Мною подписан указ, прекративший эту жестокую и ненужную войну, на которой не только гибнут замечательные люди, но даже начали судить невинных детей. Я не допущу покушений на чужое имущество (взгляд на сжавшегося в судейском кресле дядю Генри).

Несмотря на слезы, Джейн видит, как в другую дверь входит Данилыч. Рядом с ним незнакомый офицер, с траурной лентой. Джейн догадывается: это новый царь, тёзка Саши.

– Извините, Ваше Величество, пришлось во дворец пробраться, вам все объяснить, – смущённо говорит Данилыч.

– Спасибо, – говорит царь. – Мною подписан указ о прекращении этой ненужной войны, на которой каждый день гибнут лучшие люди моей страны, а между тем не самые лучшие люди (Сабуров падает на колени) вместо служения Отечеству впали в гнусную страсть изыскания заговоров. Александр, вы достойны вашего славного отца, хотя в отличие от него два раза попали в плен. Уже завтра я встречусь с вашим замечательным дядей и узнаю у него, как сделать так, чтобы все крестьянские избы в России были такими, как в его Рождествено…

«Да, надо бы попросить Королеву и Царя, чтобы они простили несчастных негодяев, – думает Джейн, – уж очень они напоминают Вонючку Микки, исцарапанного котом и ждущего порки».

Но её смущает лишь одно: почему Царь и Королева не здороваются? Ведь если они не поздороваются, как они подпишут мирный договор? А без него войска будут сражаться и дальше.

Ведь правда, как должны здороваться два монарха? Поклониться друг другу? Пожать руки? Или вообще обойтись без жестов, как две равные особы?

И тут Джейн с тоской находит ответ. Она не знает сама, как здороваются монархи. А во сне может присниться лишь то, что знаешь ты сам…

«Это же несправедливо!» – думает Джейн. И просыпается, залитая слезами.

Джейн рыдала ещё долго. Но перед рассветом слезы прекратились, высохли. И она прошептала:

– Ладно. Чего-нибудь придумаем сами. А когда я встречу Королеву, то непременно спрошу её, как должны здороваться царствующие особы при встрече. Если до этого встречу Царя, задам тот же самый вопрос.

* * *

«Томми, сейчас у нас будет самый серьёзный разговор с той ночи, когда я покинула Освалдби-Холл. Никогда ещё в своей жизни я не совершала такого опасного и постыдного поступка…

Томми, я не говорю тебе: не спорь со мной. Спорь, мне лучше с кем-то спорить, чем молчать сама с собой. Да, я понимаю, что сначала обманула капитана корабля, выдав себя за юнгу. Потом я освободила пленного на этом же корабле и похитила шхуну… Это был пленный Странной, почти смешной войны.

Сейчас идёт настоящая война – я каждый день прикасаюсь к ней руками. И вот я готовлюсь совершить измену. Да, Томми, надо называть вещи, как они есть. Помочь убежать пленному, да ещё задуманным мною способом, – это значит изменить. «Измена всегда неудачна, а если она удалась – называй её по-другому» – я слышала такую мудрость. Но по-другому назвать свой поступок я не могу.

Я с детства хотела вслед за папой оказаться на войне. Оказалась. И узнала, что спасти друга – это измена.

Томми, ты должен презирать меня. Может, ты сейчас так на меня посмотришь, что я больше ни разу не выну тебя из кармана, от стыда. Но сейчас, пожалуйста, выслушай.

Ведь если с ним случится самое худшее, виновата буду только я. Он попал второй раз в плен из-за меня. Из-за меня он взбесил следствие, не желая рассказать правду о том, как бежал с корабля. Кстати, из-за меня он лакомился пирогом в тот вечер, когда его должны были освободить. Зуб ему могли вырвать и в Севастополе, только предложив вместо виски – водку.

Томми, я знаю, на что иду и что теряю в случае неудачи. «Дочь капитана Летфорда, та самая дочь капитана Летфорда (вероятно, отставного капитана Летфорда), выпустившая врага». Прежде за такие поступки выставляли к позорному столбу, теперь такие столбы – пересуды в гостиных и газеты. И я причиню большой ущерб отцу.

Пусть. Я не позволю, чтобы из-за меня Саша получил такие раны, какие я не смогу перевязать.

Томми, прощай. Если ты меня простишь – до свиданья. А я буду готовиться к сегодняшнему делу. К измене».

 

Глава 5, в которой Джейн хитрит, а Саша – свистит, после чего происходит очередное неудачное прощание, Счастливчик Джон пытается схватить за крыло нетопыря удачи, а Лайонел преуспевает в разоблачении злодеяний, но и сам не уходит от наказания

– Лайонел, настало время серьёзно поговорить, – однажды утром сказал мистер Стромли. – Врач считает, что ты уже достаточно здоров, чтобы отвечать за свои поступки.

– Это было именно мнение врача? – спросил Лайонел.

– Врач считает, что ты здоров настолько, что хорошая взбучка пойдёт тебе на пользу, а не во вред, – раздражённо ответил дядя Генри. – Я хочу задать тебе несколько вопросов. Имей в виду, искренность твоих ответов напрямую связана с последствиями разговора. А если будешь юлить, имей в виду: даже если я и позволю тебе в дальнейшем продолжить твои письменные развлечения, тебе придётся несколько дней заниматься лёжа.

– Не привыкать, – ответил Лайонел. – Мистер Стромли, – поспешно добавил он, так как дядя начал свирепеть и, пожалуй, мог бы исполнить угрозу, – я готов ответить на ваши вопросы.

– Хорошо, мой мальчик, – тихо, но грозно сказал мистер Стромли. – У тебя есть шанс легко отделаться. Я хочу, чтобы ты внятно объяснил мне смысл твоей переписки с загадочными адресатами в Индии и Канаде. Кроме того, я узнал, что сегодня к полудню в Освалдби-Холл приглашён некий мистер Бодли. И, по словам управляющего, приглашающей стороной является именно мастер Летфорд. Стоило мне отлучиться на два дня по делам, и в усадьбе стало происходить черт знает что! Я бы хотел получить внятное объяснение, мастер Летфорд…

Дядя Генри начал относительно спокойно (для себя), но под конец уже так взревел, что сделал паузу – набрать воздух. Это позволило Лайонелу сказать:

– Мистер Стромли, я с удовольствием убедительно, внятно и исчерпывающе отвечу на все ваши вопросы. Я готов сделать хоть сейчас, но, если вы не против, не в коридоре. Кроме того, при разговоре должна присутствовать миссис Дэниэлс, извините, это необходимое условие. Кстати, дорогой дядя, вы завтракали?

Мистер Стромли, услышав про миссис Дэниэлс, хотел было заорать громче прежнего, а может, и приступить к исполнению своих угроз. Но остановился. Лайонел назвал его дядей, пожалуй, первый раз за этот год, а может, и впервые за несколько лет. Миссис Стромли «тётей» он все же называл, и это очень обижало её мужа.

– Хорошо, – сказал он, – поговорим после завтрака.

* * *

Джейн не без лёгкого смущения поняла, что приступает к уже привычному занятию – готовится к побегу. Причём на этот раз полностью к чужому и наиболее преступному из всех четырёх.

Поначалу она навестила портного-француза в Камышах и забрала мундир. Мсье Николя сначала посочувствовал, как он неосторожно сказал, «прежнему хозяину мундира», а узнав, что тот жив и даже уверенно пошёл на поправку, попросил выказать почтение храбрецу. «Хирургу тоже, верно, пришлось много штопать», – заметил он.

Сам мсье Николя заштопал отлично – Джейн не сразу нашла места прежних ран и порадовалась за Мэрдо.

На обратном пути от портного Джейн показалось, будто она увидела знакомое лицо. Она даже изменила маршрут и ещё раз посмотрела на человека. Да, пожалуй, это именно шутник Билли. «Пожалуй», потому что она видела его лишь в темноте или в потёмках.

Джейн расхрабрилась, подошла к нему, спросила, как дойти до Равнинного госпиталя. Шутник Билли любезно показал, и, услышав его голос, Джейн избавилась от сомнений.

«Нерадостная встреча, – подумала она. – Если дядя Генри пришлёт нового негодяя (она уже не сомневалась, что Счастливчик плывёт в Австралию), то здесь найдутся исполнители. Впрочем, отрадно, что парня не повесили за сон на посту».

Вот в таких мыслях Джейн дошла до тюрьмы. Она была возле неё и прошлым вечером, при пересменке, и подтвердила то, что заметила и раньше: дежурный сержант спрашивает об инцидентах, но сам факт посещения офицерами пленных к инцидентам не относится.

От тюрьмы Джейн прогулялась к позициям, пытаясь запомнить путь. Идти придётся в темноте, а плутать нежелательно.

Все эти хлопоты и рекогносцировки были лёгкими и незаметными из-за ажиотажа, охватившего союзный лагерь. К батареям беспрерывно подвозили снаряды, подходила пехота. Папа находился среди своих солдат, ожидая приказа. Он не был даже уверен, что этой ночью сможет выспаться в домике – протомят в траншеях. Не сомневался, что до конца осады остался день-другой, хотя штурм выйдет кровавым. «Ну почему суд не может подождать этот день-другой?» – походя думала Джейн.

Эта мысль её не отвлекала. Она уже решила не ждать милости ни от суда, ни от Королевы, ни от Царя.

При всем этом приходилось торопиться: русские, предчувствуя штурм, не жалели пороха, и госпитальной работы хватало. Мистер Сазерленд просил Джейн поработать утром, днём и вечером, отдохнуть ночью и быть готовой на следующую ночь уже остаться в госпитале без выхода.

Днём он сообщил Джейн новый пароль – «Амьен» и отзыв – «Абингдон».

– Одна польза от войны, – проворчал он, причём Джейн машинально отметила, что от усталости его акцент зазвучал сильнее, чем обычно, – мы и лягушатники выучим геогррафию друг друга. Но какая дуррацкая затея: придумать так, чтобы пррежний пароль пррекращался в полночь и прриходилось знать новый. Спасибо, командованию хватило ума прриказать: в ответ на прежний пароль не стрелять, а переспррашивать новый. Все рравно, на этих парролях к нам парочка пациентов попадёт, самое меньшее.

Ворчал, но следил, чтобы Джейн каждый раз и не забывала прежний пароль, и помнила новый. «Забудешь, пальнёт какой-нибудь болван, и если ранят легко, буду в наказание оперрировать без хлорроформа». Джейн запоминала пароль внимательно, так как мистер Сазерленд относился к людям, о которых никогда не скажешь, готовы ли они исполнить самую экстравагантную угрозу.

В этот день Джейн трудилась в госпитале с особой старательностью, то и дело подменяя по мелочам и Клушку с Болтушкой, и мужчин-санитаров. «Пусть будут снисходительны к моему вечернему отсутствию», – думала она.

* * *

То, что тюремные часовые никогда не обыскивают посетителей, Джейн знала. Знала и ненадёжность слова «никогда».

Поэтому Джейн приняла нужные меры, полагая, что смех обычно отменяет подозрительность. Своими приготовлениями никого она в госпитале не удивила: постоянно приносили новых раненых, было не до удивлений. Джейн даже обвинила себя в этот вечер в мелком дезертирстве.

Она пришла к тюрьме за полчаса до вечерней смены, молясь, чтобы смена не произошла раньше. К счастью, предштурмовая лихорадка на распорядок не распространялась, и часовых ещё не переменили.

Как Джейн и предвидела, солдаты улыбнулись, когда к тюрьме подошла юная леди-санитарка и пёс, с притороченной на спину корзиной, в которой лежали бинты. Именно из-за интереса к собаке никто не заметил вторую корзину, что несла сама Джейн. А в ней были не только медикаменты.

Впрочем, эти предосторожности оказались лишними, так как в карауле был сержант Меткалф («Слава Богу, в этом, а не следующем карауле, – опять подумала Джейн. – Если все пройдёт хорошо, караул, надеюсь, оправдают, но все-таки…»).

– Спасибо, что вас прислали, мисс, – сказал он. – Среди этих (Джейн поняла – пленных) есть покорябанные, надо им помочь – меньше будут стонать. Жаль, поздновато явились, возьмите лампу, чтобы ногу от руки отличить. Тимми, иди и наблюдай, чтобы какой-нибудь контуженый казак не обидел юную леди.

Такая забота не входила в планы Джейн, но она уже убедилась, что планов без корректировки не бывает. От услуги она не отказалась – с чего отказываться? – и пошла к раненым.

Походив по бараку, Джейн громко сказала:

– Кто знает английский и может помочь с переводом?

К счастью, откликнулся предупреждённый (хотя и удивлённый) Саша.

Оказалось, её инициатива была не только преступной, но и гуманной. В дни затишья в госпиталь приводили всех – и английских, и русских – раненых, но сейчас – лишь тех, кому полагался немедленный визит к хирургу. Среди пленных было немало «покорябанных», которым требовалась обработка и перевязка.

Некоторое время спустя Джейн сказала солдату:

– Тимми, мне нужна кипячёная вода. Если есть, принеси, пожалуйста.

– Мисс, а вы?

– Это же пленные солдаты, а не пойманные разбойники, – улыбнулась Джейн. – Сэр, – обратилась она к Саше, – вы не дадите меня в обиду.

Саша кивнул. Солдат пошёл выполнять просьбу, шепнув:

– Малый-то, говорят, шпион, но из джентльменов, так что с ним остаться можно.

Едва Тимми удалился, Джейн обратилась к Саше:

– Вот свёрток, в нем форма. Тебе она должна подойти. Имей в виду: в килт не влезают, а заворачиваются – разберёшься. Я скоро уйду, сменится караул, ты переоденешься, выйдешь бодрым шагом, пройдёшь пятьдесят шагов и засвистишь песню про малышку Джейн.

– Но Джейн…

– Я проверяла, – перебила его Джейн, – часовые не докладывают сменщикам о том, есть ли внутри офицеры, а пересчитывает пленных только утренняя смена. Выходи спокойно, делай вид, будто говоришь с кем-то из пленных, чтобы к тебе не обратились. Или свисти песню – не прервут. – И добавила, вспомнив выговор мистера Сазерленда: – Придётся говорить с охраной – напирай на русское раскатистое «р». Шотландцы, по крайней мере те, что с равнины, произносят его точно так же, как и вы. Конвоиры – англичане, в шотландских акцентах не сильны.

– Но Джейн, ведь это…

– Что касается тебя, ты ведь не дал слово командованию. Не дал? Хорошо. Что касается меня, то я завтра намерена прийти в суд и дать показания. Не отговаривай! Сейчас ты сможешь меня отговорить, лишь задушив. Бери свёрток, сделай это ради себя, ради дяди и друзей, ради меня, наконец. Скорей, солдат возвращается!

Саша взял свёрток и вовремя – приближался солдат. Правда, не Тимми, а другой: пока Тимми искал воду, сержант Меткалф приказал другому подчинённому проследить, чтобы никто не обидел юную леди.

* * *

«Я не дам тебя в обиду», – шепнула миссис Дэниэлс Лайонелу перед началом разговора. Тот, тоже шёпотом, ответил, что сам собирается кое-кого обидеть, правда, не уточнил кого.

Разговор состоялся в спальне Лайонела. Его виновник, или герой – как хотите, так и считайте, – удобно устроился на кровати. «Не поможет тебе твоя нога», – злобно сказал мистер Стромли, а Лайонел ответил ему, что дело не в ноге. Он просто предпочитает позу, в которой привык лежать последний год.

Окончательно возмутила мистера Стромли, да, кстати, и тётю Лиз, вазочка с шоколадом, которую он поставил рядом. «Моя любовь к тебе не знает границ, – прошептала тётя Лиз, – но ты сам нарушаешь границы вежливости и вряд ли можешь рассчитывать на снисхождение».

Итак, Лайонел полулежал на диване. В правой руке у него была тетрадь, на стуле, в пределах досягаемости левой руки, стояла вазочка с шоколадом.

– Ну, – сказал мистер Стромли, – мы ждём.

– Прежде всего, я считаю необходимым поблагодарить миссис Дэниэлс за доверие, – начал Лайонел. – Без её помощи я бы не смог проделать, скажем честно, долгую и нелёгкую работу, с результатами которой и намерен сейчас вас познакомить…

– Хватит корчить взрослого! – рявкнул дядя Генри.

– Мистер Стромли, я ещё не завершил преамбулу. Надеюсь, она не затянется. Итак, почти год назад я говорил с Джейн о том, что правительства зря тратятся на шпионаж, по крайней мере в мирное время: нужные сведения следует не покупать в министерствах враждебных государств, а получать из открытых источников – газет и бесед с людьми, вовсе не намеренными что-то продавать. Если бы я знал, как скоро мне предстоит проверить это предположение!

– Я ничего не понимаю, – сказала тётя Лиз.

– И я ничего не понял, – вздохнул Лайонел, – ничего не понял в тот день, когда ваш муж привёл мне нечаянное доказательство того, что был в Индии в конце 40-х годов, хотя прежде утверждал, что с определённого периода никогда не появлялся в колонии.

– Это больше чем наглость! – сказал мистер Стромли. – Не знаю, что удерживает меня…

– Простите, зато я знаю, – перебил его Лайонел, – вы хотите дослушать до конца. Уверяю вас, это интересно. Не препятствуйте мне сказать все, что я хочу, после чего делайте со мной, что хотите. Я продолжаю.

Дядя молчал, но показал взглядом, что хочет сделать с Лайонелом. Тот взглянул на часы и продолжил:

– Потом последовало событие, которое не открыло мне глаза, но, признаюсь, подвигло к дальнейшему исследованию. У события было имя – мистер Саутби.

* * *

– Сэр, сегодня я встретил девчонку, и она меня узнала.

– Адский свинарник! Ты в этом уверен, Билли? – спросил Счастливчик.

– Уверен, сэр. У меня глаза на затылке никогда не закрыты. Сначала меня углядела, потом обогнала и рассмотрела, потом ещё и вопрос задала, как к госпиталю пройти, будто сама туда не ходит каждый день. Вот коза, могла бы извиниться за эту гадость с напитком!

Шутник Билли и дальше трепался о бессовестности и коварстве этого мира. Счастливчик пропускал трёп мимо ушей и мозговал. Потом оборвал трепача:

– Она в теме, вот почему про корабль не вспомнила. Знаешь, Билли, она могла сообразить и на «Пасифике», пока работала стюард-боем. Лакеи, они ходят тише, чем команчи с ножами. А я-то, дурень… да, тёрся чёртов юнга, помню такое.

– Может, сэр, она и вас здесь видела?

– Нет, – отверг такую неприятную возможность Счастливчик, – мои глаза на затылке глазастей твоих. Все равно, тянуть нечего. Пусть любой из твоих парней выйдет на дежурство, и, если до полуночи девчонка не вернётся домой, идём с визитом сегодня. Пусть ножи не забудут.

– Э, сэр, они, скорее, башку дома оставят…

* * *

Впервые за сегодняшний день Джейн никуда не спешила. Она сошла с тропы и села на перевёрнутую корзину. Крим вытянулся рядом, высунув язык. Иногда он глядел на хозяйку, будто хотел спросить: «Что ещё мы сегодня придумаем?»

Уже стемнело так, что Джейн могла с уверенностью разглядеть только пса. Ночью в Крыму было тепло, как днём, травы, ещё не спалённые летним солнцем, пахли ярко, ощутимо. Но этот аромат то и дело заглушался волнами грязного лагерного запаха, доносимого ветерком. И уж совсем не было слышно цикад: все заглушала артиллерия. Уже второй день подряд бомбардировка была беспрерывной. Казалось, от грохота подрагивают даже первые звезды.

«Нет, это я волнуюсь и чуть-чуть дрожу», – подумала Джейн. Она отошла от тюрьмы на хорошее, не подозрительное расстояние. Саша не прошёл бы мимо, но теперь, случись мелкий переполох в тюрьме, она бы не расслышала.

«Опять вернулась к прежнему занятию: сижу и надеюсь».

Крим лизнул её в руку: не засиделись ли? «Извини, приятель, – сказала ему Джейн, – будем сидеть хоть до рассвета, а там решим, что делать».

И тотчас же до неё донёсся громкий и знакомый голос с раскатистым «р» – не то русским, не то шотландским:

– Сожалею, рребята, но вам оставаться в плену, пока наша корролева не договоррится с вашим царрем.

Несколько секунд тишины, и уже рядом послышались знакомые слова:

Хоть жизнь походная трудна, Порой за женщин пил до дна, Но не сравнится ни одна С тобой, красотка Джейн!

Джейн улыбнулась, встала с корзины. Крим недоверчиво рыкнул в темноту, но тут же, узнав знакомого, выскочил на тропинку.

Джейн вышла следом, увидела Сашу, улыбнулась, салютнула.

– На тебе хорошо смотрится британский мундир. Тебя не остановили?

– Нет, взяли под козырёк, как и ты. Я по твоей просьбе, уходя, разговаривал с пленными как лейтенант Её Величества.

– А почему задержался?

– Тоже говорил с пленными, но уже тише и по-русски. Я переоделся в потёмках, но товарищи все равно разглядели. Поняли, что пойду в Севастополь, жалели, что второго мундира нет, было много просьб.

«И, наверное, каких-нибудь военных сведений», – в очередной раз укорила себя Джейн. Но даже не вздохнула. Она уже привыкла считать себя изменницей.

– Тогда пошли в Севастополь. Я провожу тебя до половины пути – до наших траншей. Не спорь, ты в темноте заблудишься. И вообще, отойди на два шага, дай посмотрю.

Саша послушался, Джейн посмотрела и вздохнула. Мундир и вправду оказался по фигуре, разве что в плечах Мэрдо был пошире Саши, но кто увидит ночью, а килт тем и отличается от брюк, что завернуть его можно на любую фигуру… Зато рост подошёл идеально – потомок пиктов был не выше ростом, чем пятнадцатилетний мальчишка. «Думал ли я, читая Вальтер-Скотта…» – вздохнул Саша, но Джейн прервала его.

– Сделаем так, – решила она. – Мы идём по тропинке, ты в пятнадцати шагах позади. Я тихо напеваю, ты меня не видишь, а только слышишь. Если в два раза повысила голос, значит, впереди офицер. Сходишь с тропки на десять шагов, лучше сядешь, и никто тебя не увидит. Если сбоку выйдет патруль, запомни, сегодняшний пароль – «Брайтон», отзыв – «Брест». После полуночи он сменится: пароль – «Амьен», отзыв – «Абингдон». Впрочем, новый тебе понадобится вряд ли, до полуночи далеко.

Джейн хотела сказать: «До полуночи ты будешь в Севастополе», но вовремя прикусила язычок – нельзя столь откровенно каркать.

– И ещё. Пожалуйста, пообещай мне, что никому пароль не скажешь. Вообще, придёшь в Севастополь и сразу забудешь.

– Постараюсь, – ответил Саша. – Не забуду – попрошу кого-нибудь стукнуть меня по затылку.

* * *

Реакция супружеской четы Стромли на упоминание Счастливчика Джона была разной. Тётя Лиз взглянула на мужа с укоризной, испугом и обидой. Её взгляд говорил: «Дорогой, я терплю твоих странных друзей, но почему ты не скрываешь их от посторонних?»

Зато взгляд дяди Генри был спокоен. Он не заметил взгляда жены, зато сам посмотрел на Лайонела, будто спрашивая: и что же дальше?

– Мистер Саутби посетил Освалдби-Холл, где имел беседу с мистером Стромли. Суть этой беседы…

– Ты собираешься обвинить меня, мальчик? – резко сказал дядя Генри, глядя в глаза Лайонелу.

– Нет, всего лишь объяснить своё собственное любопытство, – ответил Лайонел. – Суть этой беседы, подслушанной Джейн, подтолкнула мою сестру к немедленному бегству из дома и попытке добраться до отца…

– Вот в чем дело! – не сдержала удивления тётя Лиз. – Вот где мы должны были искать бедняжку…

Дядя Генри промолчал. Миссис Дэниэлс, как и положено наёмной служащей, сидела тихо, делая вид, будто не слышит, о чем говорят господа.

– Меня же, – продолжил Лайонел, – эта беседа побудила продолжить свои исследования, относящиеся к прошлому моего уважаемого дяди.

Мистер Стромли промолчал, но взглянул на Лайонела презрительно и печально: и что же ты смог изыскать?

– Меня заинтересовал архив дяди Хью. Изучая его, я обнаружил замечательную привычку: никогда не писать письма начисто, но начинать с черновика, да ещё и помечать его датой и годом. Нечего и говорить, что черновики находились там же, где и письма, полученные покойным сэром Хью.

– Многие из писем огорчили меня, – продолжил Лайонел, – дядя Хью снова и снова объяснял моему папе, как он ошибся в браке. Аргументы менялись от письма к письму, но один встречался чаще других. «Твой брак, дорогой Фрэнк, вынуждает тебя принимать в своём доме родственников жены, в том числе и миссис Стромли. Между тем имя её мужа стало известно мне в связи…»

– Лайонел! – вздохнула тётя Лиз.

– Пусть продолжает, – спокойно ответил мистер Стромли. – Мальчик обнаглел, но пусть доведёт свою наглость до конца. Сегодня она не останется безнаказанной. Впрочем, так как разговор касается сугубо семейных дел, посторонним следовало бы удалиться, – добавил он, взглянув на миссис Дэниэлс.

– Простите, мистер Стромли, а вы уверены, что после нашего семейного разговора я не поделюсь результатами изучения прошлого своих родственников с миссис Дэниэлс? («Лал, как ты можешь?!» – опять воскликнула тётя Лиз.) И, кстати, почему вы уверены, что я не сделал это уже?

Дядя слегка дёрнул за рукав тётю Лиз – посмотрим, что будет дальше.

– В своих аргументах покойный дядя Хью упоминал как газетные статьи, так и слухи: похоже, ради них он иногда даже прерывал своё затворничество. Конечно же, я не спешил верить его обвинениям – он не скрывал своей пристрастности. Зато я намеревался проверить некоторые обстоятельства, в первую очередь времени и места.

– Тётя Лиз, – продолжил Лайонел, – прежде всего я хочу поблагодарить вас за помощь, оказанную мне. Мистер Стромли, будьте уверены, я не задал вашей супруге ни одного прямого вопроса «где в таком-то году находился дядя Генри?». Я просто расспрашивал её о событиях и современных им годах, а так как человек лучше всего помнит прошлое, когда оно касается его близких, то тётя Лиз, повторяю – непреднамеренно и случайно, перечислила мне все ваши заграничные отъезды, главное же, с годами и месяцами.

Тётя опять кудахтнула, мистер Стромли взглянул на неё сурово. Эти сведения явно не подлежали разглашению.

– Благодаря письмам дяди Хью, подсказкам тёти Лиз, а также старым газетам я знал и время событий, и места событий. Оставалась самая малость – узнать, какую роль играл в них сам мистер Стромли. Я изучал списки пассажиров кораблей, а также сообщения о тех или иных лицах, заступающих на должности. И лишь после этого я приступил к переписке. Мною был составлен список лиц, находившихся с вами в деловых отношениях. Я посылал этим людям письма…

– От имени бездельника мальчишки? – саркастично заметил мистер Стромли.

– Нет, – смущённо (а может, наигранно смущённо) ответил Лайонел. – Иногда я представлялся экономистом, иногда историком. Я задавал вопросы, естественные для такого исследователя. При этом упоминал лиц, уже давших мне пояснения по этой теме. Неизменно среди этих экспертов я упоминал и вас, мистер Стромли, со следующей припиской: «Я не вижу причин и оснований сомневаться в словах этого достойного джентльмена». Увы. Большинство ответных посланий, кроме ответа на мой историко-экономический вопрос, упоминали и причины, и основания.

– Так значит, ты рассылал письма, чтобы собрать отзывы о моем прошлом? – спокойно сказал дядя Генри.

– Да, вы правы, все было именно так, – кивнул Лайонел. – Мне можно продолжить? Спасибо.

– Не скрою, работа была нелёгкой, – продолжил он, кинув в рот кусочек шоколада. – Изначально в моем распоряжении было не так много «опорных имён», поэтому, хотя отвечали мне почти все адресаты, о мистере Стромли что-то мог сказать лишь один из десяти. И это не говоря уже о том, что если ответы из метрополии я получал относительно скоро, то из Канады, Америки и тем более Индии письма шли два месяца. Не скрою, сегодняшний разговор смог состояться лишь сейчас, потому что некоторые важные ответы пришли лишь на этой неделе. Благодаря им биография моего дяди наконец-то сложилась в цельную картину, с которой я и намерен познакомить вас.

* * *

Часть пути они прошли без приключений и встреч, но ещё до выхода к позициям Джейн запела так громко, как не распевала иной раз поутру, пытаясь разбудить засоню Лайонела. Саша прошуршал кустарником в сторону, присел, выругавшись про себя на местные колючки. К его удивлению, оба услышанных им голоса были женские. Первый из них принадлежал, понятно, Джейн, а обладательницей второго оказалась Роз Боттомли, определённая Джейн как «Болтушка», но голос у неё был до того изменившийся, что Саша, слышавший его совсем недавно на своих именинах, узнал не сразу.

– Джейн, как хорошо, что я тебя встретила! Мистеру Сазерленду нужна помощь, раненые начались раньше, чем штурм, сейчас мне заступать, а Энн… Энн Кларксон…

Джейн с трудом удержалась, чтобы не сказать: «Клушка?», а спросила только то, что не спросить было невозможно:

– Что с ней?

– Холера, – выдохнула её собеседница после секундной паузы. – Ещё с утра была в порядке, а тут… Мне через полчаса заступать на дежурство с мистером Сазерлендом, а я хочу быть с ней. Тут нужен глаз да глаз, чтобы выходить, особенно поначалу. Джейн, мне неловко просить девчонку вроде тебя, но это же Энн, ты же знаешь: мы с ней с первого дня вместе – в Англии, на пароходе, в Скутари, здесь. К холерным-то больным тебя не пустят, я же первая не пущу, но… послушай, подмени меня в хирургическом, а? Я знаю, ты сегодня своё отработала, но только ночь бы… а к утру, перед штурмом, я найду, кем тебя подменить.

Джейн нахмурилась, но посмотрела на непривычно замолчавшую Болтушку и тихо сказала, что и так спешит в госпиталь и нагонит коллегу через несколько минут. Та, даже не благодаря, а просто молча сжав руку Джейн, исчезла в сторону госпитальных палаток.

Услышав тихую песенку, Саша осторожно вышел из кустов – Крим прыжками указал ему, где Джейн. Та в нескольких словах объяснила новую проблему.

– Может, я сам дойду?

– Нет, – ответила Джейн. – Учитывая твоё везение, первым встречным будет шотландец, который признает в тебе ряженого. Извини, Сэнди, ты не самый умелый шпион.

– Это верно, – согласился Саша. – Кстати, надев этот замечательный мундир, я нарушил ещё один закон, так что инспектор по шпионам мог бы особенно и не усердствовать.

– Тем более будем аккуратны. А в госпиталь нам зайти пришлось бы в любом случае. Я захвачу одежду для тебя. Мундир надо вернуть, да и не стоит подходить в нем к севастопольским редутам: его и так недавно продырявили.

Саша удивился, Джейн кратко рассказала ему историю мундира, упомянув, что его надо вернуть уже завтра, и они направились в госпиталь, сохраняя прежнюю дистанцию в пятнадцать шагов.

* * *

Джейн проработала в госпитале всего-то чуть больше месяца, но уже приобрела важный признак хозяйки – знала, какие помещения заняты, а какие пустуют. В такую палатку и был отведён Саша. Правда, она служила офицерской мертвецкой (солдат уносили сразу), но ничего лучше не нашлось.

Для чего предназначена палатка, Джейн скрывать не стала. Саша спросил: следует ли в случае опасности прикинуться покойником? Джейн махнула рукой – у тебя не получится. Оставила Сашу и вернулась к своим обязанностям.

За прошедшие два (или три, или четыре?) часа Сашу никто не потревожил, зато сама Джейн лишь раз, на пару минут, заскочила к нему, сунула две галеты для подкрепления. Работы оказалось много: русские, предвидя штурм, не жалели пороха. Они отвечали и по батареям, и даже запускали ядра и гранаты по самому лагерю, надеясь поразить скопившиеся войска.

Джейн так хватало возни с новыми ранеными, что почти не удавалось пообщаться с теми, кто выздоравливал. Исключение пришлось сделать для Мэрдо Кэмпбелла. Он уже готовился покинуть госпиталь (хотя мистер Сазерленд настоятельно не советовал) и спросил Джейн, когда она принесёт его мундир, не преминув поинтересоваться стоимостью починки. Та ответила, что завтра утром, деликатно умолчав, что мундир находится в мертвецкой и пришёлся по фигуре временному владельцу.

Наконец, хирург отправил Джейн спать, напоследок «обрадовав» её тем, что завтра работы будет значительно больше. Джейн взяла корзину с одеждой и пошла за Сашей.

* * *

– …Итак, после этой злосчастной истории уважаемый мистер Стромли был вынужден покинуть Индию. Я повторяю: никто из её свидетелей и даже участников не считал, что её виновник, или герой, нарушил закон, но обстоятельства, на которые одни намекали, а другие явно указывали, не позволяли ему пребывать на прежней должности.

– Очень интересно, – угрожающе тихо произнёс Виновник-или-герой. – Я слушаю дальше, мой мальчик.

– Мои респонденты утверждали, что мистеру Стромли ничто не мешало перебраться в другую область нашей обширной колонии, но он предпочёл вернуться в Британию. Я пропускаю четыре года его пребывания на родине, они неинтересны, и перехожу к периоду, когда мистер Стромли перебрался через океан. Здесь, как и в Индии, он занимался операциями с недвижимостью, причём как на территории Короны – в Канаде, – так и по ту сторону границы, в Соединённых Штатах. Земельные операции, совершаемые мистером Стромли, заключались, в числе прочего, в выкупе частных владений, наиболее удобных для прокладки железных дорог. Владельцы компаний, как утверждают респонденты, ценили его благоразумие и склонность к компромиссам. Со временем мистер Стромли сосредоточился на специфической, но очень важной операции. В тех случаях, когда владелец выгодно расположенного земельного участка отказывался продавать его железнодорожной компании, мистер Стромли уже сам склонял его к компромиссу.

Дядя Генри кивнул: вроде да, было такое. Лайонел сунул в рот ещё один кусочек шоколада и продолжил:

– Вот тут-то на сцену и выходит уже упомянутый мистер Саутби. Насколько мне известно, этого джентльмена можно было бы назвать гражданином Атлантики. Мистер Саутби родился в Ливерпуле во вполне почтённой семье, был лейтенантом в Королевском флоте, однако вынужден был оставить службу при обстоятельствах, недостаточных для отдания под суд, но достаточных для скандала, и попытался прижиться в нашей бывшей заокеанской колонии. Найти занятия, одобренные законом, он не смог, и некоторое время спустя мистеру Саутби пришлось бежать в Канаду. Тут-то мистер Стромли и познакомился с этим достойным джентльменом.

Мистер Стромли улыбнулся: мол, я пока не устал слушать эти сказочки.

– Я не хочу вдаваться в подробности, тем более у моих респондентов они были разные, но все же общая, намеченная пунктиром, картина представляется мне следующей: мистер Саутби не раз оказывал мистеру Стромли деликатные услуги, как при строительстве железной дороги в Канаде, так и на знакомой ему американской территории. Все бы хорошо, но нашёлся подрядчик, который отнёсся критически к методам воздействия на землевладельцев. Дальнейшие подробности ещё более разноречивы, но финал этой истории ясен: подрядчик загадочно умер. Или погиб, – добавил Лайонел после короткой паузы. – Я повторяю, каждый респондент нашёл свои слова. Спешу уточнить: на мистера Стромли не пало и тени подозрения, но эта тень коснулась мистера Саутби, и он предпочёл вообще покинуть Новый свет. За ним последовал и мистер Стромли.

* * *

«Судя по времени, нам уже нужен Амьен и Абингдон», – предположила Джейн. Однако пароль не понадобился: в союзном лагере воцарилась такая суматоха, что ни лейтенант, ни даже девочка не вызывали вопросов ни у пробегавших вестовых, ни у маршировавших отрядов.

Все же на переднем крае суматохи не было. Даже пушки прервали недавнюю скороговорку и лишь одиночными возгласами пытались будить бойцов в траншеях.

Наконец, они дошли до передней траншеи. Там были лишь несколько часовых, распределённых по длине. В светлое время, когда удавалось поразить из винтовки защитников бастионов, траншеи, конечно, кипели стрелками. Теперь пехота отступила в задние, более спокойные линии и умудрялась там спать.

Впереди – только Линия Смерти, нейтральная полоса. Правда, смерть на ней, в отличие от окопов, просыпалась лишь с первыми лучами солнца.

Тела погибших убирали или с темнотой, или днём, объявив перемирие. Все равно несло какой-то гнилью, мерзостью, будто передовой край был запущенной раной. Джейн вспомнила предыдущее тревожное прощание с Сашей, на опушке горного леса. Заодно вспомнила первое прощание, когда писала письмо в тёплой комнате в Рождествено.

Они стояли в почти полной темноте. Джейн хотелось протянуть руки, потрогать Сашу, убедиться, что он здесь. Правда, ненадолго.

– Нам надо побыстрее расстаться, – улыбнулась она. – Все равно ничем хорошим наши прощания не кончаются.

– Джейн, – тихо сказал Саша, – прости…

– За что?

– За то, что я не верил, будто ты меня вытащишь. Ведь ты и правда ехала сюда спасти отца. Как хорошо, что с ним все в порядке. Мы все-таки расстаёмся, Джейн. Я не буду обижаться на тебя за то, что ты мне снишься.

– Вот ещё, – фыркнула Джейн, – обижаться! А я все равно буду тебе сниться, когда захочу! И тебя буду видеть во сне. Сегодня, например, видела тебя вместе с новым царём.

– Это как?

– Расскажу при следующей встрече. Вот мешок, в нем штаны и шинель. Переодевайся, а шотландский мундир положи в тот же мешок.

О том, что одежда осталась от русского солдата, умершего на операционном столе в госпитале, Джейн умолчала.

– Не отходи далеко. Здесь за десять шагов ничего не видно.

Саша отошёл за пять шагов, потом за восемь, почти пропадая из виду. Джейн уже хотела его тихо окрикнуть, но не успела.

Откуда-то, казалось – из земли, вылетели какие-то черти (а кому ещё из-под земли выскакивать?) в меховых шапках. Один схватил Сашу за лицо, другой быстро ударил по затылку, и оба подхватили падающее тело.

Джейн на миг окаменела. За этот миг перед ней выскочила ещё одна фигура и настигла бы её одним прыжком, если бы не Крим. Он ощерился на согнутых лапах, оскалил зубы. Джейн не ожидала, что её пёс может быть так похож на волка.

Незнакомец не ожидал такой встречи, но и не испугался. Он выхватил нож, переложил в левую руку, отвёл правую, чтобы схватить пса, когда тот прыгнет.

– Ne nado, radi Boga! – испуганно вскрикнула Джейн.

Вот тут незнакомец удивился всерьёз.

– Дивчина! – произнёс он и замер на месте.

– Тарас, уходим, – донеслось из темноты. – Ахвицера взяли, чего ещё надо?

Спорить Тарас не собирался. Он ещё раз удивлённо взглянул на Джейн, отпятился на несколько ярдов, повернулся и тоже скрылся в темноте, в направлении к русским позициям.

* * *

– И вот теперь я приступаю к финальной и самой сложной части моего рассказа, – сказал Лайонел. – Сложность не только в том, что индийский эпизод – самая запутанная часть истории. Дело ещё и в том, что, как я понял, люди охотно говорят о событиях незапамятных времён, но менее охотно – о событиях семи-девятилетней давности. Особенно если считают, что их провели. Мистер Стромли, простите, это лишь обобщённая мудрость.

Дядя Генри продолжал внимательно глядеть на Лайонела. Взгляд говорил: мне скучно и к тому же моё терпение рвётся по ниткам.

Но это был лишь внешний взгляд. За ним проглядывал иной посыл. Вот он-то говорил честно и чётко: «Мальчик, может, ты прекратишь? Тогда и я буду добрым».

– Рассказ подходит к концу, – сказал Лайонел, в очередной раз взглянув на часы. Итак, 1845 год. Мистер Стромли опять появляется в Индии. Не буду останавливаться на причинах: кто-то считает, что это было связано с отменой монополии Ост-Индской компании на торговлю, кто-то приводит другие объяснения. Остаётся немногое, что можно сказать с относительной уверенностью, а это три вещи. Во-первых, с мистером Стромли произошла какая-то неудача, и его намерение восстановить финансовое благополучие не осуществилось. Во-вторых, выяснилось, что в Индии почти не осталось людей, знающих его. И, в-третьих, в Бомбейском порту он обнаружил мистера Саутби. Этот джентльмен прожил несколько лет в метрополии, опять вступил в конфликт с Законом и отправился в Индию. Начальник и подчинённый встретились – и решили восстановить прерванные деловые отношения…

На этот раз мистер Стромли сбросил со своего лица прежнее презрение и равнодушие. Он внимательно смотрел на Лайонела, а миссис Стромли – на супруга.

– Сюжет дальнейшей истории, – чуть ли не извиняющимся тоном продолжил Лайонел, – мне практически неизвестен. Поэтому я могу привести лишь несколько фактов, не уверен, что они даже связаны между собой. Мне известно лишь время прибытия в Индию мистера Стромли и его отплытие. Чем он занимался там в двухлетний промежуток, мне неизвестно. Но время его пребывания там совпало с путешествием по Индостану двух американцев: сына крупного землевладельца из Виргинии и его секретаря – мистера Неттлтона и мистера Марджерисона.

Казалось, мистер Стромли вздрогнул, услышав одно из имён, но промолчал.

– Оба янки – весьма редкие гости для Индии – пользовались заслуженным вниманием, что в итоге позволило им воспользоваться кредитом на сумму в десять тысяч фунтов. Это частное финансовое событие произошло в преддверии события куда более серьёзного и драматического – войны с сикхами, вторгшимися в британские владения. Наивные янки оказались в ареале боевых действий – и пропали. Их искали, не столько ради возврата кредита, но и из вполне объяснимых человеческих чувств, но не нашли. Собственно, и все, – сказал Лайонел.

Наступила пауза. Прервал её, конечно, мистер Стромли.

– Мальчик, – произнёс он наигранно возмущённым голосом, – что же ты хотел этим сказать?

– Неужели он окажется столь непунктуальным? – произнёс Лайонел, будто не слушая его. – Ведь уже четверть первого…

* * *

– Порядок, мистер газетчик. Уже первый час пополуночи, а девчонка домой так и не пришла.

– Тогда чего тянуть? Пошли, парни.

От обычного места встречи – таверны «Смирна» – до домика капитана Летфорда было почти две мили, поэтому на этот раз Счастливчик назначил встречу ближе к объекту работы, на перекрёстке дорог из Балаклавы и Камышей. Встретились по свисту, не очень слышному из-за рокота бомбардировки.

По дороге шутник Билли, как человек, не раз видевший место действия, объяснял диспозицию. Вламываться в узкую дверь всем сразу смысла не было, к тому же степень её хлипкости оставалась неизвестной. Поэтому он и Пьер собирались подняться на крышу, отодрать доску и спрыгнуть внутрь. Штурмовать дверь поручили Гансу. За ним должен был войти Счастливчик, принять результаты работы. Уходя, предполагалось оставить в доме пару русских монет и клочок взятой у убитого русского прапорщика записки, создавая видимость операции неприятельских пластунов.

Спорили только об оружии. Шутник Билли настаивал на пистолете, уверяя, что он и сообщники успеют смотаться до того, как прибегут солдаты, Счастливчик разрешал использовать его лишь после вражеского выстрела. Сошлись на компромиссе: стрелять можно также и в том случае, если оружие направят на него, заказчика.

Так и приблизились к объекту. Притихшая было канонада разгоралась опять. Поэтому можно было и шуршать, и спотыкаться, и делать другие непозволительные просчёты при ночных нападениях.

– Вперёд, парни, – сказал Счастливчик. – Обделаем дельце – каждому пятьдесят фунтов и все, что найдёте, кроме бумаг. Бумаги – мне. Пошли.

Шутник Билли и Пьер пошли во фланговый обход. Счастливчик и Ганс – прямым путём.

* * *

В дверь спальни постучали.

– Мастер Летфорд, – сказал дворецкий, – мистер Бодли прибыл.

– Пусть он немедленно уберётся! – хрипло гаркнул дядя Генри.

– Извините, мистер Стромли, но согласно указаниям, следующим из письма, полученного вчера от сэра Фрэнсиса…

– Из письма, которое не было передано мне? – возмущённо сказал мистер Стромли.

– Да, сэр. Извините, но в нем были чёткие указания, в том числе относящиеся и к вам…

– Простите, мистер Ф., – перебил управляющего Лайонел. – Думаю, стоит сообщить дяде Генри главную новость: сэр Фрэнсис утверждает, что Джейн добралась до него благополучно.

Отдадим должное актёрским дарованиям мистера Стромли. Он что-то прошептал, и лишь очень чуткое ухо уловило бы в этом «что-то» десяток крепчайших ругательств, распространённых по обе стороны Атлантики.

– Дайте мне письмо!

– Простите, сэр, но я не могу выполнить вашу просьбу, – сказал управляющий. – Письмо начинается с недвусмысленной инструкции: «Мистер Ф.! Так как, по моим сведениям, в Освалдби-Холле появились лица, имеющие привычку читать письма, не адресованные им лично, я должен уточнить: письмо адресовано именно вам, и передача его в руки другому лицу станет прямым нарушением моего распоряжения».

Все замолчали, и управляющий понял, что может говорить дальше.

– Согласно дальнейшим инструкциям, содержащимся в письме, мне следует сообщить вам, что с момента получения данного письма власть в Освалдби-Холле полностью переходит к миссис Дэниэлс, а за мною сохранены исключительно казначейские функции («Правда, без ущерба в жалованье», – удовлетворённо подумал управляющий). Что же касается указаний, относящихся к вам…

– Простите, мистер Ф., – Лайонел опять перебил управляющего, – может, не стоит томить в ожидании мистера Бодли? Миссис Дэниэлс, я предлагаю принять его, и сделать это немедленно. Именно этот визитёр сделает мой рассказ более понятным.

– Да, – громко и почти резко сказала миссис Дэниэлс, – этот господин имеет право посетить усадьбу по приглашению мастера Летфорда.

Мистер Стромли слегка опешил от такого командного тона. Потом все же приготовился что-то рявкнуть, но управляющий открыл дверь.

На пороге стоял пожилой, седоусый господин военной выправки.

– Отставной сержант Бодли, – сказал он. – А вы, вероятно, мастер Летфорд…

Лайонел не успел ответить, как гость продолжил, увидев нового знакомца:

– Здравствуйте, мистер Марджерисон. Как я рад, что вы не погибли!

– Простите, вы, видимо, обознались, – спокойно сказал мистер Стромли.

Отставной сержант взглянул на него внимательно – он явно не желал ошибаться.

– Простите, мистер Марджерисон… Но я не обознался.

* * *

Ночь перед штурмом, а может, и вообще любая ночь на передовых позициях, имела свои преимущества – никто не тратил время на лишние вопросы. Едва русские plastuni скрылись, из траншей повыскакивали дарбиширские стрелки. Они дали по два-три выстрела вслед, но тут же ринулись обратно. Сержант, не удивившийся девочке на позициях, потянул в траншею и Джейн.

– Быстрее, мисс. Сейчас русские пушкари нас накроют, чтобы дать этим чертям уйти.

Сержант не ошибся. С Редана грянули орудия, и мгновенно – расстояние невелико – им ответили разрывы. Один шарахнул так близко, что Джейн несколько секунд подряд не могла ни видеть, ни слышать, а только думать, и притом глупости. «Если бы попали, можно было бы завтра в госпиталь не идти», – к примеру, думала она.

Потом к ней вернулись все чувства, и Джейн поняла, что пушки умолкли.

– Вы откуда, мисс? – любопытство сержанта все же оказалось не контуженным от пребывания в передней линии.

– Из госпиталя, – ответила Джейн, и сержант не стал задавать лишние вопросы.

– Возвращайтесь, мисс. Будет нужно – сами к вам друзей притащим латать и штопать. Без работы вам не остаться: днём пули, ночью ножи, а бомбы – сутки напролёт. Говорят, возьмём город со дня на день, но мне кажется, повозимся ещё, так что и госпиталь потрудится.

Несмотря на страх и смятение от последних событий, Джейн заметила: это единственный человек, который за последние дни усомнился в завтрашнем или послезавтрашнем взятии Севастополя.

Она поблагодарила сержанта и пошла назад. Идти назад было чуть легче, чем на передний край: появилась луна.

* * *

Когда отставной сержант, так до конца и не понявший, для чего его пригласили в Освалдби-Холл, оплатив дорожные расходы, и наградили пятью фунтами, отбыл, в комнате опять установилось молчание. Его прервала тётя Лиз:

– Генри, как ты мог… Ты говорил, что это нужно для твоих дел, но неужели… – И утонула в рыданиях.

Мистер Стромли сидел неподвижно. Лайонелу он напомнил самого себя, когда первый раз сломал ногу и опасался лишний раз пошевелиться.

Лайонел заговорил:

– Миссис Стромли, миссис Дэниэлс, извините, но мне нужно поговорить с мистером Стромли. Тётя, это очень важный разговор, я очень прошу вас…

Они остались одни.

– Ты передашь полиции все, что нарыл… то есть нашёл? – хрипло спросил мистер Стромли.

– Это зависит от одного очень важного обстоятельства, – тихо ответил Лайонел. – Мистер Стромли, ответьте мне на главный вопрос: имеете ли вы сведения о наёмном убийце, посланном вами к отцу?

Долгое молчание. Казалось, мистер Стромли думает изо всех сил. Его жилы вздулись, взгляд был опущен. Было непонятно, что он собирается сделать: выскочить из комнаты или задушить Лайонела.

Но он глубоко вздохнул и ответил:

– Мистер Саутби, скорее всего, находится сейчас под Севастополем.

– Мистер Стромли, – сказал Лайонел. – В ваших личных интересах немедленно отправиться в Крым, отыскать этого господина и присмотреть за ним. Точнее говоря, отменить данный приказ. Только при соблюдении этого условия удастся обойтись без полиции. Я желаю вам удачи в пути, это в наших общих интересах. Прощайте!

* * *

На батареях царила суматоха, после недолгого перерыва пушки опять начали громить Севастополь. Избавиться от этого грома было нельзя, но по крайней мере, возвращение в неглубокий тыл избавляло от суеты. Когда же Джейн вступила в ложбину, ведущую к дому, то даже стало тише.

Поначалу Джейн хотела вернуться в госпиталь, но одна мысль о Мэрдо Кэмпбелле избавила её от этой затеи. Конечно, глупо, конечно, он спит… все равно, лучше провести эту ночь дома. А завтра? Как быть с мундиром?

Пожалуй, один день в запасе у неё ещё был, но послезавтра раненый выздоровеет окончательно и потребует форму. За такой срок её не скроит, не сошьёт ни один портной. Значит, лгать? Делать это самой, втягивать портного? Рассказать правду?

Джейн чуть не застонала. Для лжи не хватало сил – все силы ушли на побег Саши. Для правды – смелости. Если бы её прямо сейчас, на тропинке, спросили, где мундир лейтенанта Кэмпбелла, ей было бы проще молча застрелиться. Кстати, не так и трудно: пистолетик по-прежнему в ридикюле.

Она сделала ещё несколько шагов, и тут Крим тихо зарычал.

Джейн остановилась. Возможно, ей и вправду придётся застрелиться, но пока она этого не сделала, в мире остались другие заботы. К примеру, понять, что встревожило пса.

Она взглянула вперёд, посмотрела на папин домик, их крымскую недвижимость. Луна, оседлавшая небосвод, светила неплохо, и Джейн разглядела двух… нет, трёх… нет, даже четырёх человек возле дома. Один подсаживал другого на крышу, двое затаились у дверей, готовые ворваться. Не будь канонады, её шаги давно бы услышали.

На миг, на один только миг, Джейн замерла. А потом к ней вернулись и сила, и смелость, и вообще она будто проснулась. Она же убежала из дома, проплыла несколько морей, протряслась тысячи миль, чтобы спасти папу! Подумать только, она была готова застрелиться из-за какого-то мундира!

Эта гневная мысль не прошла без следа. Джейн вспомнила и то, что хотела застрелиться, и из чего хотела застрелиться. И, пока вспоминала, пальцы вытащили пистолет.

Он был маленький, удобный… к сожалению, однозарядный. «Даже если промажу, папа проснётся», – успокоила она себя, и тут же дала мысленную пощёчину за такое малодушие. Негодяев – четверо, в доме лишь папа и Мэрфи, проснувшимся солдатам понадобится минуты три, чтобы прибежать. Пуля не должна уйти к Луне.

Ничего не зная об американских ковбоях, но действуя интуитивно, Джейн вытянула левую руку, используя её как приклад. Положила правую кисть на левую…

Только бы не дрогнула левая рука. Только бы сердце не сбило прицел своим стуком. Жаль, здесь нет Саши, он выстрелил бы лучше.

Сон, очередной страшный сон. Я целюсь из пистолета в человека, который лезет в дом, чтобы убить папу.

Один негодяй уже залез на крышу и подтягивал сообщника, помогая подняться. По лицу Джейн поползла капля – пот или злая слезинка. Она испугалась, что не сможет видеть, и поторопилась дёрнуть за курок.

Вспышка. Грохот. Лёгкий толчок в руку.

В первый миг Джейн поняла, что промахнулась. В следующий уточнила: промахнулась в негодяя, залезшего на крышу, но угодила в его напарника, уже почти подтянувшегося к товарищу.

Одна пуля произвела двойной эффект. Негодяй рухнул на землю, но в падении не успел или не захотел отпустить руку напарника на крыше, поэтому свалились оба.

– Папа! Бандиты! Тревога! – не жалея горла, закричала Джейн. Крим тоже решил, что тут молчать не надо, и залаял.

Верзила, затаившийся у двери, не понял, откуда выстрелили, и решил, что дан сигнал к штурму. Он двинул плечом в дверь, раз, другой, на третий – высадил и ворвался в дом. Не очень вовремя – в солдатских палатках тоже услышали выстрелы и прокричали тревогу.

Четвёртый бандит не двинулся с места. Он стоял в дверях, прислушиваясь к шуму в доме. А там грянул ружейный выстрел, и через секунду верзила, пошатываясь и закрывая лицо руками, выскочил наружу. В дверях показался сэр Фрэнсис с палашом и пистолетом, а также Мэрфи с ружьём. Папа догнал верзилу, взмахнул клинком, тот с рёвом упал на колени, показывая, что драться больше не намерен.

– Папа, слева! – крикнула Джейн.

Действительно, бандит, упавший с крыши не от пули, но из-за товарища, уже оправился и подбегал к папе, замахиваясь ножом. Папа обернулся и с трёх шагов выпалил в него из револьвера, потом ещё дважды. Бандита отбросило, он зашатался, ища опору в воздухе, и рухнул ничком.

Сзади из темноты появлялись первые солдатские фигуры.

Четвёртый бандит, очевидно сообразив, что делать тут больше нечего, помчался вверх по тропинке. У Мэрфи не было времени зарядить ружьё, и он нёсся следом, держа его за ствол. Папа не мог стрелять, боясь попасть в слугу.

Джейн не могла вообразить, что чувство страха и чувство победы могут сочетаться, однако это было именно так. И тут она поняла, что стоит на пути погони.

И это не было главным. Она разглядела нёсшегося на неё бандита. Это был мистер Счастливчик.

Не тратя ни секунды времени, он выхватил нож. А Джейн так и стояла на его пути.

Но тут Крим, верно сердясь на себя за то, что оплошал в траншеях, уже не стал рычать и скалиться, а просто прыгнул сбоку и вцепился бандиту в руку. От неожиданности тот повалился. Мгновенно понял, что его остановило, переложил нож, полоснул собаку левой рукой, занёс её опять, для окончательного удара.

– Не смей! – крикнула Джейн, подскочила, ухватила Счастливчика за локоть. Тот оттолкнул её, повернулся и, забыв о собаке, взмахнул ножом, уже целясь в Джейн.

В этот миг красноносый и уже очень немолодой увалень Мэрфи шустрее любого мальчишки-посыльного достиг места схватки. Для прямого, дробящего удара не было времени, и он ударил прикладом сбоку, будто обивал грушевый ствол.

Мистеру Счастливчику оказалось достаточно. Он повалился на тропинку.

Мэрфи мгновенно убедился, что Джейн в порядке, и опять занёс приклад над Счастливчиком.

– Оставь его, Мэрфи, – крикнул капитан Летфорд, – не отбирай работу у палача!

Следующие три минуты подтвердили правоту папы. Он подошёл к Джейн удостовериться, что с ней все в порядке. Мэрфи, поигрывая ружьём, как палицей, повёл подбежавших солдат проведать, в каком состоянии три остальных бандита. Счастливчик застонал, попробовал сесть, но тут же лёг опять, даже не замечая направленного на него револьвера.

– Сэр Фрэнсис Летфорд?

– Да, – ответил папа. – И вы, будьте любезны, представьтесь.

– Это не так важно, сэр. Но если вы попробуете снять петлю с моей шеи, то узнаете кое-что интересное о ваших родственничках.

* * *

– Так ты все это время знал, что он мошенник? – спросила миссис Дэниэлс.

– Я догадывался, – ответил Лайонел. – Поэтому я и провёл своё почтовое расследование. А отставной сержант, вернувшийся в позапрошлом году из Индии в Йоркшир, оказался тем подарком судьбы, который мы заслужили.

– Лал, ты самый умный из джентльменов, которого я когда-либо видела, – не сдержала восхищения миссис Дэниэлс, – не считая, конечно, твоего папы. Но скажи, – добавила она, – неужели ты не боялся, что мистер Стромли прибегнет к насилию?

– Миссис Дэниэлс, – улыбнулся Лайонел, – я предвидел любой вариант, поэтому…

Он поднял подушку и показал лежащий под ней пистолет.

Миссис Дэниэлс тяжко вздохнула.

– Вы хотели сказать, что я, даже стреляя из пушки, смогу попасть только в себя?

– В том числе и это, – вздохнула она. – Лайонел, ты помнишь моё обещание, данное три года назад, на тот случай, если ты опять прикоснёшься к пороху?

Лайонел вспомнил и вздохнул.

– Простите, миссис Дэниэлс.

– Не могу, – ещё печальнее сказала она. – Я ведь дала слово. Я могу лишь смягчить наказание. Но отменить его не могу.

И, с прежней печалью на лице, она взяла вазочку с остатками шоколада и унесла из комнаты.

– Надеюсь, я наказан до завтра? – спросил Лайонел.

– Конечно. Справедливость не должна переходить в жестокость.

И вышла из комнаты.

 

Глава 6, в которой Джейн шьёт по живому, жизнь в осаждённом городе оказывается тяжёлой и потому особо желанной, а Саша остаётся верным слову чести даже под угрозой бесчестья