История Словакии

Авенариус Александр

Брезовакова Бланка

Даниэль Давид

Двожакова Даниела

Холец Роман

Ковальска Эва

Липтак Любомир

Лукачка Ян

Маннова Элена

Мрва Иван

Штайнхубель Ян

VI. На путях модернизации. 1848—1918

#i_007.png

 

 

1. Общество в Словакии. Трансформация сословных структур в гражданские

 

1.1. Демографическое и социальное развитие и урбанизация

Регулярная перепись населения, которая в невенгерской части Габсбургской монархии проводилась еще с 1778 г., в Венгрии начала проводиться только в 1869 г., после австро-венгерского государственно-правового соглашения. Специальные критерии при рассмотрении демографических характеристик в последние десятилетия XIX в. позволяют сделать сравнительный анализ и получить относительно достоверную картину развития общества.

Развитие народонаселения Верхней Венгрии — современной Словакии — в середине XIX в. производило весьма неблагоприятное впечатление. Неурожаи и голод в 40—х и 50-х гг., военные действия в революционные 1848—1849 годы и эпидемия холеры в 1855 г. обусловили снижение численности населения. В 1857 г. на территории Словакии в ее современных границах жило порядка 2,4 миллиона человек, из них почти 1,5 миллиона словаков.

Долгие мирные десятилетия после прусско-австрийской войны (1866 г.), отсутствие радикальных политических потрясений, модернизация сельского хозяйства, фабричное производство товаров повседневного потребления, развитие здравоохранения и гигиены, улучшение жилищных условий и питания позитивно сказались на росте населения. В Венгрии численность населения повысилась с 13,6 миллиона (1869 г.) до 16,7 миллиона (1900 г.), что составляет прирост на 23,3%. Увеличение численности населения на территории Словакии достигало тогда только 12,3%. При этом рождаемость в Словакии была на 4 — 5% выше среднего показателя по всей Венгрии. Неблагоприятные географические условия, экономическая отсталость, высокая степень пауперизации, перенаселенность аграрных областей и как следствие эмиграция обусловили низкий прирост в Спише, Шарише, Ораве, в Липтове, Абове и Гемере.

Тенденции развития народонаселения в начале XX в. определялись умеренным снижением рождаемости и более быстрым снижением смертности, вследствие чего теоретически население должно было возрасти. В действительности же рост численности населения заметно замедлился. Причиной тому была внутренняя миграция в другие области Австро-Венгерской империи и массовая эмиграция за границу. В эпоху дуализма численность населения Венгрии возросла до 18,3 миллиона человек (1910 г.). Потеря вследствие миграции составляла 21% от естественного прироста населения. В Словакии число жителей выросло до 2,9 миллиона, причем миграция сократила естественный прирост на целых 58%.

В структуре населения по половой принадлежности во второй половине XIX в. численность женщин была выше (51—52%). Наибольшей доли (53%) в общей численности населения они достигли на рубеже веков, когда из Словакии эмигрировали преимущественно мужчины. Самый высокий показатель превышения численности женщин относится как раз к областям с наивысшим процентом эмиграции. С начала XX в. за границу стали переселяться целыми семьями, так что превышение женщин в составе населения вернулось к первоначальному уровню. Возрастные пирамиды тоже свидетельствуют о сокращении мужской группы в репродуктивном возрасте вследствие эмиграции. Согласно анализу Эмиля Стодолы (1912 г.), семья в Словакии относилась к пограничному типу между восточноевропейским и западноевропейским типом. В сельских местностях Словакии преобладало сравнительно высокое число состоящих в браке, более низкий брачный возраст у женщин и высокая рождаемость. Исключение составляют южнословацкие области с кальвинистским населением, где по соображениям наследования имущества доминировали семьи с одним—двумя детьми. В среднем на одну супружескую пару в Венгрии приходилось 4 детей. Однако статистики констатировали снижение рождаемости с конца XIX в. В урожайные годы, особенно когда уродилось много картофеля, который играл большую роль в рационе питания словаков, число заключения браков и рождаемость росли. В городах число состоящих в браке было наполовину ниже, чем в сельской местности. По сравнению с Западной Европой, в Венгрии рождалось много внебрачных детей (около 17% от всех рожденных), в Словакии — больше всего в Братиславе и в восточнословацких жупах с высоким показателем эмиграции.

Сдвиги в социальной структуре соотносились с медленным темпом модернизации страны. Хотя Венгрия по-прежнему оставалась аграрной страной, но доля сельскохозяйственного населения постепенно сокращалась с 80% (в 70-х гг.) до 62% (в 1910 г.). В 1910 г. в Словакии около 63% населения было занято в сельском хозяйстве и более 18% в промышленности. В чешских землях в этот период доля промышленного населения (39%) превышала сельскохозяйственное (34%). Эмиграция лиц в самом продуктивном возрасте обусловила сокращение численности экономически активного населения в Словакии с 48% (1869 г.) до 43% (1900 г.). В структуре занятости в Словакии преобладало экономически несамостоятельное население: 68% от всех работающих в 1869 г., более 70% в 1900 г. (42% и соответственно 46% — занятых в сельском хозяйстве, 7% и соответственно 11% — рабочих и служащих в промышленности и ремеслах, 16% и соответственно 9% — прислуга и поденщики).

Из экономически самостоятельных самую многочисленную группу составляли собственники и арендаторы в сельском хозяйстве (25% и соответственно 21% всех занятых в этом секторе). Внутри группы самостоятельных предпринимателей (около 5%) существовало сильное расслоение. Наиболее многочисленную часть составляли цеховые ремесленники, с 50-х гг. — мелкие ремесленники-предприниматели. В 1900 г. в Словакии было около 69 000 предприятий, из которых 60% составляли мелкие предприятия без подсобного персонала. С другой стороны, рос слой промышленной средней и крупной буржуазии. Некоторые группы капиталистов прошли эволюционный путь от мелкого предпринимательства, другие — путем превращения феодальных землевладений в металлургические заводы, химические предприятия, стекольные заводы, сахароваренные заводы и современные аграрные предприятия. Количество предприятий с персоналом в 20 и более человек составляло всего 0,6%, но на них было занято целых 47% рабочих и другого персонала (1900 г.).

Эпоха индустриализации, коммерциализации и специализации принесла с собой новые профессии и упадок некоторых старинных ремесел. Социальная структура формировалась под влиянием имущественного и финансового расслоения и общественного статуса и престижа. Социальное неравенство отражалось на качестве жилья, условий труда, воспитания или медицинского обслуживания в отдельных социальных группах. После падения сословной системы представители средних и высших слоев тратили много энергии на демонстрацию своего положения в обществе или своих претензий на значительность. Отношения в домашней обстановке, столование, вежливость, этикет, форма обращения и титулование, способ удовлетворения культурных запросов, публичный ритуал и церемониал в повседневной жизни, начиная порядком размещения в церкви и кончая иерархией погребений на кладбище, — все это служило символическими знаками различия.

Исключительное положение в обществе по-прежнему принадлежало дворянству. Хотя монополия аристократии на светские и церковные посты и должности уже с XVIII в. была подорвана и приоритет отдавался высокому профессионализму, но благодаря своему экономическому, политическому и культурному капиталу знать все еще занимала доминирующее положение на вершине общественной пирамиды. Огромные земельные владения обеспечивали ей экономическую гегемонию. Существенные перемены происходили в экономической деятельности аристократии, которая занималась уже и промышленным предпринимательством. На территории Словакии имели свои родовые имения, дворцы-усадьбы, а также рудники, металлургические заводы, фабрики многие старинные магнатские фамилии: Андраши, Палфи, Аппони, Зичи и другие. Они пользовались политическим влиянием как в столице, так и в жупах и местечках. Как и прежде, они оставались образцом культуры для мещанства, которое пыталось подражать их образу жизни, в частности, перенимая их привычку бывать на курортах, путешествовать, посещать культурные мероприятия. Среднее дворянство (джентри) погрязало в долгах, а мелкое дворянство (земане) начинало сливаться с помещиками-однодворцами, а то и вовсе с крестьянами. Однако они продолжали проявлять свой гонор, а джентри поддерживать свой роскошный стиль жизни. Параллельно с процессом влияния аристократических образцов на мещанство происходил обратный процесс «омещанивания» сельских мелкопоместных дворян (джентри), сыновья которых получали «мещанские» профессии, а дочери выходили замуж за представителей городской интеллигенции или за торговцев.

Наряду с крупными земельными собственниками и земельными арендаторами набирала силу и предпринимательская буржуазия, занимая командные высоты в банковском деле, коммерции, на транспорте и в промышленности. Росли и ряды среднего класса в городах — домовладельцев, рантье, чиновников высокого ранга, представителей свободных профессий. Самый большой процент от экономически активного населения составляла мелкая буржуазия: мелкие ремесленники и мелкие торговцы, которые зарабатывали средства к существованию преимущественно собственным трудом и трудом членов своей семьи, но главное — среднее и мелкое крестьянство. Крестьяне-середняки использовали наемную рабочую силу только на сезонных работах. Имущественное положение в словацкой деревне систематически менялось, так как после смерти главы семьи, хозяина, имущество, как правило, делилось между всеми потомками в семье. Поэтому слой зажиточных крестьян был чрезвычайно мал, а многие мелкие крестьяне не могли со своего надела даже прокормиться. Экономическая слабость средних слоев была обусловлена характером землевладения, преобладанием местечковой среды, этнической и конфессиональной неоднородностью, выше приведенным способом наследования, но и сильной конкуренцией аристократии в современном предпринимательстве и в общественной жизни. Расширяющаяся система образования, здравоохранение, органы государственного управления, предпринимательский сектор требовали все большего числа чиновников и другого персонала из образованных людей. Растет число представителей так называемого нового среднего слоя — служащих.

Развитие промышленности в некоторых областях Словакии в начале XX в. повлекло за собой рост промышленного рабочего класса. Однако фабрики создавались преимущественно не в городах, а вблизи источников сырья или энергии — в сельской местности. Поэтому большинство словацких рабочих жили в деревнях, где обрабатывали небольшие участки земли и откуда ходили на работу на фабрики. Этот специфический образ жизни обусловил менталитет и формирование пролетариата: эти люди работали, как рабочие, но жили и думали, как крестьяне. Только часть рабочих жила в городах и составляла «классический» пролетариат. Больше всего рабочих было занято в пищевой промышленности, где работа не требовала высокой квалификации и отличалась сезонностью.

Утрата некогда доминирующего положения Словакии в Венгрии, которое выпало на ее долю в XVI—XVIII вв. вследствие османской оккупации, и снижение экономической, социальной и культурной значимости всего региона до уровня периферии проявились в XIX в. в медленном развитии городов. Только 28 селений имели более 5000 жителей, из них 7 — более 10 000 жителей (1869 г.). Низкий темп урбанизации и местечковый характер подавляющего большинства словацких городов, не исключая королевских городов, подтверждается, в частности, малым числом семей, приходящихся на один жилой дом: в королевских городах в среднем 1,4—2, 8 семьи на один дом, единственно в Братиславе — 5,4 семьи на дом (1857 г.).

Города в Словакии развиваются менее динамично, чем в центральных областях Венгрии. Значительный прирост жителей показывают промышленные города, железнодорожные узловые станции и некоторые города в областях с интенсивным сельским хозяйством. В начале XX в. процесс урбанизации ускорился. В 1910 г. в городах жило более 408 000 человек, т. е. примерно одна седьмая часть населения Верхней Венгрии. Городов с более 20 000 жителей было только три: Братислава, Кошице и Комарно, суммарно в них жило 145 000 человек.

Характерная особенность центральноевропейского региона — этническая и конфессиональная неоднородность — на территории Словакии приобретает исключительный масштаб. Наряду с численно преобладающими словаками тут жили немцы, венгры, русины, цыгане, несколько меньшим числом — хорваты, чехи и представители других народностей. Ввиду этнических различий и одновременно из-за принадлежности к разным христианским церквям (римско-католической, греко-католической, лютеранской, кальвинистской или православной) или к иудейству, жители создавали разнообразные социокультурные образования.

Согласно перениси тогдашних статистиков, в 1857 г. в Венгрии жило 1,62 миллиона словаков, из них 1,45 миллиона, т. е. 90% — на территории 16 верхневенгерских жуп. Главным образом вследствие миграции, но отчасти и вследствие политической обстановки, способствующей «ситуационной» ассимиляции (неоабсолютизм как времена «при немцах», после его падения подъем венгерского национализма), прирост численности словаков на их собственной этнической территории значительно сократился: в 1869 г. в Словакии жило уже только 84% общегосударственной численности словаков. Численность венгров за тот же период возросла на 25%, а немцев даже на 54%, что явилось результатом последнего притока немецких колонистов и особенно из-за новопереселенцев-евреев, которых на основе их языка — идиш — причисляли к немецкой национальности.

Неравномерное экономическое развитие отдельных регионов Венгрии и мадьяризация после Австро-Венгерского соглашения 1867 г. нашли свое выражение в деформации численного роста отдельных этносов. В эпоху австро-венгерского дуализма венгерские статистики отмечают прирост выше среднего у венгров и гораздо ниже среднего — у остальных невенгерских этносов. Кроме компактного расселения в верхневенгерских жупах, в диаспоре словаки жили в комитатах Бекеш (составляя почти четверть населения), затем Пешт-Пилиш, Чанад и т. д. В 1880 г. в Венгрии вне территории современной Словакии жило 266 000 словаков, в результате естественной, но и принудительной ассимиляции их численность в 1900 г. сократилась до 253 000 человек.

В конце XIX в. существенно изменился этнический состав городов. Резко возросло число жителей, которые указали своим родным языком венгерский: с неполных 27% до 49% городского населения (1880— 1910 гг.). Численность словаков в городах хотя и возросла, но их доля в общей численности городского населения упала с 42% до 31%. За тот же период снизилась и доля немцев с 30% до 17%. Вследствие мадьяризации школьного образования и сферы управления общественная жизнь в большинстве городов приобрела венгерский характер. В двух самых крупных городах, в Братиславе и Кошицах численность венгров увеличилась на 176% и соответственно на 160% (1880—1900 гг.). Наиболее многочисленные городские конгломерации словацкого населения находились за пределами словацкой этнической территории, а именно в столице Венгрии Будапеште, в Вене, в нижневенгерских городах и в Америке.

Кроме миграции, на рост словацкого этноса отрицательно влияли и ассимилятивные процессы. Словацкая историография делала акцент на принудительных методах ассимиляции, в то время как венгерские историки указывали прежде всего на «естественную» ассимиляцию в связи с индустриализацией и урбанизацией. Оба процесса протекали параллельно и на протяжении длительного времени, и, несмотря на многократные аналитические разборы, трудно установить их долевое соотношение. Численность венгров (точнее, тех, кто объявляет себя венгром) на территории Словакии выросла с 22% до 30%, тогда как численность словаков сократилась с 61% до 58%, а немцев с 9% до неполных 7% (1880—1910 гг.). Интенсивная мадьяризация осуществлялась в городах и промышленных центрах и из-за денационализации средних слоев, особенно интеллигенции, деформировала социальную структуру словаков.

 

1.2. Эмиграция

Неблагоприятные социальные и экономические условия — пауперизация крестьянства и избыток дешевой рабочей силы — во всей Центральной и Юго-Восточной Европе в конце XIX в. вынудили большую часть населения эмигрировать в поисках работы. Единичные случаи переселения словаков за океан, особенно в США, встречались еще после революции 1848 г. Однако массовый характер эмиграция начала приобретать с 80-х гг., максимальный рост пришелся на 1905—1907 гг. Численность словаков, которые в 1870—1900 гг. эмигрировали в Америку, предположительно определяется в 180 000 человек. С начала XX в. до первой мировой войны эмигрировало почти 400 000 человек, менее трети из них вернулись обратно. В 1914 г. в Соединенных штатах Америки находилось около полумиллиона словаков, то есть примерно одна пятая часть всего словацкого этноса.

Словаки составляли самую большую часть эмиграции невенгерских этносов Венгрии. Почти 60% эмигрантов были родом из восточнословацких жуп Спиш, Шариш, Абов и Земплин. С точки зрения социальной структуры среди них преобладали малоимущие крестьяне. По большей части они не думали надолго задерживаться на чужбине, а хотели быстрее заработать побольше и вернуться. Многие совершали такие поездки за океан по нескольку раз. Поскольку в США за неквалифицированный труд больше всех платили шахты и сталелитейные заводы, то почти половина словацких эмигрантов устроилась в промышленной Пенсильвании. Некоторые работали на фермах, часть нашла работу в канадских лесах. Немногочисленную, зато очень активную группу иммигрантов составляли те, кто был вынужден уехать из Венгрии по политическим мотивам: священники, журналисты, учителя и т. п.

Постепенно там образовалось много словацких общин, которые сосредоточивались в рамках своих приходов. В новых, более демократических условиях они уже с 80-х гг. начали создавать собственные школы, общества, издавать собственную американо-словацкую прессу и развивать собственную культуру. Сначала от своих объединений они ожидали отстаивания не этнических интересов, а исключительно материального обеспечения. Часть эмигрантов, намеревавшихся вернуться домой, интересовались только быстрым заработком. Остальные хотели остаться в Америке и старались адаптироваться, а в конечном счете и ассимилироваться в новой среде. В период второй волны американской иммиграции, так называемой «New Immigration» с 80-х гг., американская общественность встретила их не очень дружелюбно. Ради собственного выживания они были вынуждены сплотиться на этнической основе и материально помогать друг другу. По американским меркам, количество их объединений было невелико, но по сравнению с дискриминацией невенгерских объединений в Венгрии, эти местного значения общества — взаимопомощи, спортивные и культурные, а в особенности формирование их сети и создание центральных организаций («Словацкая лига» в Кливленде в 1907 г.) принесли словакам бесценный опыт демократии и национальной эмансипации. Уже перед первой мировой войной американо-словацкая община поддерживала в финансовом отношении словацкое национальное движение в Венгрии.

Венгерские правительства либерального толка поначалу не чинили сколько-нибудь серьезных препятствий эмиграции. Они даже с удовлетворением отмечали, что большинство эмигрантов из Венгрии составляют лица невенгерской национальности. Одновременно они приветствовали выгоды, связанные с этим феноменом: многочисленные денежные посылки эмигрантов своим семьям положительно сказывались на экономическом развитии страны. Однако в начале XX в. движение людей между Венгрией и Америкой в обоих направлениях принимало все нараставший размах, и реэмигранты стали оказывать ощутимое влияние на обстановку в своих родных местах, так что будапештское правительство занялось проблемой эмиграции как «опасного» явления.

Реэмигранты старались из накопленных денег в первую очередь выплатить долги и обзавестись землей, на которой они применяли более прогрессивные методы хозяйствования. Они строили себе дома, которые отличались и строительным материалом, и обустройством, и внешним видом. Если в деревню возвращалось несколько человек, их городская одежда вытесняла обычай ходить в национальном костюме, они вносили перемены в характер столования и в пользование предметами домашнего обихода. Не раз бывало, что благодаря улучшению своей материальной ситуации они приобретали естественный авторитет в окружающей среде, и их самоудовлетворенность начинала подрывать в людях традиционное почтение к властям. Возвращение большого числа эмигрантов, из которых многие только в Америке научились читать и писать и которые познакомились с функционированием демократической системы (например, при них женщины получили избирательное право), давало толчок к модернизации жизни в Верхней Венгрии, — пока только на локальном уровне.

 

1.3. Институционализация новых социальных отношений. Добровольные объединения

Развитие процессов модернизации в Венгрии, начавшихся в XVIII в., является характерной чертой и периода второй половины XIХ в. Продолжаются изменения в государственном устройстве, в положении самой многочисленной, крестьянской массы населения, идет демократизация образования, расширение гражданских свобод, формирование современных национальных общностей. Принятые во время революции 1848 г. законы ликвидировали основы сословной общественной системы: провозгласили равенство всех граждан перед законом, отменили феодальную зависимость, аннулировали такие привилегии дворянства, как освобождение от налогообложения и положение о наследстве (aviticitas), т. е. неделимость наследственных имений (до этого глава семьи управлял общим имуществом). На практике законы реализовались непоследовательно. Однако даже в десятилетие неоабсолютизма — централизации и германизации после поражения революции 1848 г. — этот процесс не прерывался. Посредством реформ сверху модернизировалось судопроизводство, система налогообложения, школьного образования и в особенности экономическая сфера: законами гарантировалось развитие предпринимательства, банков и транспорта.

Любомир Липтак указывает на два аспекта модернизации в Венгрии: 1. на ее выборочность и 2. на ее чрезмерную растянутость во времени, а значит, большую продолжительность ее разрушительной фазы. В то время как в законодательной, экономической, социальной или образовательной сфере в Венгрии наблюдался бесспорный прогресс и он шел в течение длительного времени и систематически, в политической системе наступил застой. Главенство исполнительной власти над законодательной и отношение венгерской политической элиты к демократии и национальному вопросу обусловили урезанные возможности модернизации страны. Неполное избирательное право, ограниченное имущественным и образовательным цензом (по закону им могли воспользоваться лишь около 6% граждан), политическая коррупция, терроризм избирательных кампаний, принцип вирилизма, по которому членами городского муниципалитета автоматически становились крупнейшие налогоплательщики и занимающие определенные посты и должности, по сути ограничивали участие людей в политической и общественной жизни. Парламент, да и политические партии состояли из людей избранного круга, в центральных учреждениях, равно как и в комитатском (жупном) самоуправлении еще и в конце XIX в. удерживала высокое представительство аристократия.

Влияние государства на общество постоянно расширялось. Наряду с полицией и армией дисциплинировать население должен был Корпус охраны общественного порядка — жандармерия. Государство финансировало развитие системы образования, здравоохранения, строительство дорог и железнодорожного транспорта. Оно ограничило традиционно крепкое комитатское и городское самоуправление. Дворянское комитатское самоуправление, которое упрочило свои позиции особенно во время турецкой оккупации, а в период сословного восстания в XVIII в. вмешивалось и в политические дела, в 1848 г. утратило свой сословный характер, хотя доминирующая роль дворянства сохранялась: Городская автономия была ограничена еще до революции, но принципиальный перелом принесли реформы комитатского и городского самоуправления (1870, 1876,1886). В Верхней Венгрии была ликвидирована автономия 20 городов, и на уровне «муниципий» остались только Братислава, Кошице, Комарно и Банска Штявница с Банской Белой. Многие города были понижены в статусе до «больших поселков», среди них и центры комитатов Турчанский Св. Мартин, Липтовский Св. Микулаш и Дольны Кубин.

Развитие общества после отмены феодальной зависимости отличалось повышенной мобильностью, в социальном и географическом смысле. Люди ездят на сезонные работы, занимаются торговлей в разнос (за границей словаков знают по роду их занятий — дротары, олейкары или Шафраники), эмигрируют в поисках работы, мужчины, после введения всеобщей воинской повинности (1868 г.), уезжают на военную службу в различные области Венгрии. Ослабевают традиционные сословные связи, в социальных отношениях важную роль играет собственный выбор, принцип заслуг или институционализации. Возникают новые формы объединений: кружки (небольшие общества), кооперативы, профессиональные союзы, политические партии.

Ослабление феодальных пут, нарушение патриархального единства в жилище и в труде, растущая дифференцированность профессиональных функций, возможность отделить свободное время от рабочего способствовали развитию добровольных объединений. Их организационная база заметно расширилась после Австро-Венгерского соглашения и после ликвидации цехов (1872 г.). В 1878 г. в Венгрии существовало почти 4 000 обществ, из них 735 на территории Словакии. Снижение значимости региона в рамках Венгерского королевства вызвало и соответственное уменьшение доли ассоциаций из Словакии: в 1850 г. они составляли треть общевенгерских объединений, в 1860 г. — четверть, а в 1870 г. — 18%, что примерно соответствует доли населения.

Категория объединений принципиально не отличалась от подобных организаций в Западной Европе, однако создание сети содружеств и выходящих за локальные рамки организаций запаздывало. Наибольшее число членов имели общества взаимопомощи и по интересам, самыми распространенными были союзы мелких предпринимателей и общественные организации. Чрезвычайной популярностью, особенно с конца столетия, пользовались физкультурные и спортивные общества. Принцип объединения в интересах собственной эмансипации использовали почти все общественные группы: мещане, рабочие, позже крестьяне, женщины, молодежь, несмотря на административные преследования — и невенгерские национальные меньшинства.

Большинство ассоциаций руководствовалось либеральными правилами своего существования. Однако крупные объединения национальных меньшинств, рабочих и политической оппозиции в эпоху дуализма подвергались дискриминации. В Венгрии не было закона об объединениях, ограничения гражданских свобод вышеназванных групп содержались в министерских постановлениях, которые были малодоступны общественности, по своей обтекаемости годились на любой конкретный случай и зависели от своеволия государственных чиновников. По этой причине развитие словацких (по этнической принадлежности) организаций не соответствовало общему размаху объединений в Венгрии, находилось в явном застое и оживилось только на рубеже веков. Дело в том, что с 90-х гг. XIX в. прежние «выборные» партии, которые выступали публично только в период выборов, эволюционируют в направлении современных массовых партий и ради влияния на народ начинают использовать добровольные объединения. Все политические течения в русле словацкого национального движения тоже делают упор на необходимости объединений. Словацкая национальная партия помогает создавать культурно-просветительные общества и акционерные компании, либеральная интеллигенция, равно как и представители католической Людовой (народной) партии отдают предпочтение кооперативному движению, социал-демократы принимают активное участие в деятельности профессиональных союзов и спортивных обществ. Объединения, будучи первоначально явлением чисто городским, во все большей степени проникают уже и в сельскую среду Верхней Венгрии. Меняется функция и состав элитарных обществ, клубов и казино, которые в XIX в. в период распада сословных структур служили основой мещанской самоорганизации. Размежевание внутри объединений и образование новых в соответствии с социальным статусом, национальной и политической направленностью их членов отражает формирование городских элит. Политическое расслоение лишает патрицианские казино главной роли в политической жизни коммуны, влиятельные мужи отдают свою энергию и денежные средства прежде всего политическим партиям и политическим объединениям, в то время как на долю казино остается лишь репрезентативная и общественная функция.

Новую эффективную форму влияния на возникающую «общественность» использует и государство. С помощью комитатских (сельскохозяйственных объединений, деревенских читательских кружков, школьных молодежных организаций и в особенности целой сети культурных обществ оно распространяет просвещение, а заодно с ним и мадьяризацию. Самое известное мадьяризаторское объединение — Верхневенгерское образовательное общество (FEMKE) организовывало курсы для неграмотных, раздавало венгерские книги, создавало публичные библиотеки (перед войной их было 227 с 25 000 читателей), размещало словацких учеников ремесленников и мастеров в венгерских областях, материально поддерживало региональную прессу. Вывоз FEMKE словацких детей в венгерские области вызвал международный скандал. Из средств ликвидированной Матицы словацкой государство финансировало деятельность еще одного мадьяризаторского института — Венгерско-областного словацкого образовательного общества (МТКЕ), которое издавало журнал и календарь на словацком языке.

На принципах добровольности, подлинного равенства и открытости для вступления, самоуправляемости и демократического контроля действовали, наряду с обществами, и кооперативы, взявшие за основу идею взаимопомощи. Несмотря на то, что социальные и экономические условия аграрно-аристократической Венгрии разительно отличались от западноевропейских, первые словацкие кооперативы возникали параллельно с английскими (Рочдейл, 1844 г.) и независимо от них. Самуэль Юркович основал в 1845 г. в селе Соботиште в западной Словакии Крестьянскую артель (Gazdovsky spolok) — первый кооператив в континентальной Европе и первый кредитный кооператив в мире. С 60-х гг. крепнет включение словацкого региона в контекст чешско-моравского кооперативного движения, а посредством общевенгерского кооперативного движения — в цислейтанский и немецкий контекст. Вначале идея коллективной взаимопомощи посетила главным образом более или менее состоятельных мещан в городах и местечках, потом социально более слабые средние слои, в том числе крестьян, наряду с ними и богатых помещиков, а с 70-х гг. появляются и первые потребительские кооперативы рабочих. Чисто венгерской спецификой было участие аристократии в руководстве кооперативов.

Первые кооперативы возникали по инициативе снизу, без поддержки государства или властей. После Австро-Венгерского соглашения интерес государства к кооперативному движению и к его централизации стал расти. Министерство сельского хозяйства пропагандировало и помогало кооперативам молочнотоварным, потребительским, страховым (страхование двух типов — скота и от стихийных бедствий), кооперативам по эксплуатации паровых плугов и т. д. В будапештских кооперативных центрах решающую роль играла высшая аристократия, в комитатских (жупных) центрах — местные помещики. Государственные субсидии и различные льготы влекли за собой ограничение свободы и автономности отдельных кооперативов. Но кооперативные центры создавало не только государство, а и общегосударственные ассоциации, некоторые категории служащих, а с конца XIX в. и политические партии.

Доминирующая роль государства проявилась во внедрении государственной доктрины единой венгерской, фактически мадьярской нации и на почве взаимопомощи, вследствие чего появилось враждебное отношение к немадьярским кооперативам. Таким образом, параллельно действовали кооперативы с государственной поддержкой и кооперативы без такой поддержки, организованные снизу, часто по инициативе местных католических, а также евангелических священников или интеллигенции, особенно из окружения журнала «Глас». В деревнях и местечках, прежде всего в западной Словакии, они брали на себя не только социально-экономические задачи, но и образовательные, культурные, в конечном итоге и национально-политические. Кооперативы малоземельных крестьян, сплоченные идеями экономического национализма и экономически обусловленного антисемитизма (направленного против евреев-кабатчиков и ростовщиков), перед первой мировой войной начали формировать социальную базу массового национального движения словаков.

Добровольные объединения в Венгрии в период 1848—1918 гг. главным образом реагировали на процессы модернизации и в меньшей степени являлись ее движущей силой — эту роль исполняло государство. Однако ассоциации стали школой социального поведения масс, основанного на свободе личности и официального правового равенства. С начала XX в. к практической жизни объединений и кооперативов приобщаются все более широкие социальные слои. Тем самым вероятность обретения гражданского самосознания и демократизации — но и идеологического манипулирования (ввиду громадной роли государства) — возрастает.

 

1.4. Процесс формирования современной словацкой нации

Революция 1848—1849 гг., в которой политические лидеры словацкого национального движения во главе добровольческого корпуса встали на сторону венского двора — против пештского правительства, знаменовала сдвиг в институционализации национального движения словаков и в процессе их обособления от Венгрии. Впервые на официальном уровне прозвучало понятие «словацкая территория», впервые на политической сцене выступил словацкий национально-политический орган (Словацкий национальный совет), впервые под национальными символами сплотилась часть этноса (вторая, преобладающая часть вступила в ряды легальной венгерской национальной армии). Несмотря на постигшее Йозефа Милослава Гурбана, Людовита Штура, Михала Милослава Годжу и их сторонников разочарование из-за неосуществленных требований (автономия в рамках Венгрии или империи), послереволюционный неоабсолютизм частично и на время улучшил положение словаков, что нашло свое выражение больше в долговременной перспективе. Новая администрация округов (дистриктов) впервые приняла во внимание этнические границы, словаки получили собственный официальный язык — «старословацкий» (фактически чешский), на который был переведен имперский свод законов и который употреблялся в жупном управлении, в начальной и отчасти в средней школе.

Революционные законы закрепили основополагающие атрибуты национального суверенитета венгров. Созданная Кошутом модель венгерской политической нации была направлена на ассимиляцию невенгерских народов, с чем словацкие национальные лидеры не могли согласиться. Венгерские политики расценили участие словацких добровольцев на стороне австрийской армии во время революции как измену родине. Пропасть между словацкой и венгерской политикой во второй половине XIX в. углублялась. Словацкая интеллигенция придерживалась преимущественно прогабсбургской и русофильской ориентации. Венгры, напротив, традиционно выступали с антигабсбургских позиций, их боязнь русской великодержавной экспансии и русофобия вылились во внешней политике в дружественные связи с противниками России, а на отечественной почве — в преследование национальных движений славян как составной части «панславизма».

Соединение конституционализма с национальным государством венгров и дискриминация невенгерских народов, по-прежнему сильные позиции венгерского и омадьяренного дворянства, замедленное формирование средних слоев, отставание в оформлении самостоятельного рабочего класса, в эмансипации крестьянства и женщин — все это влияло на принятие национального принципа в Венгрии. Успешная эмансипация евреев вызвала в качестве ответной реакции новый всплеск антисемитизма и новый этническо-христианский подход к определению понятия нации, Национальная жизнь словаков обуславливалась отсутствием национальной аристократии и национального мещанства (третьего сословия), собственной церкви и даже собственной столицы. Этническая неоднородность мещанства, преобладание маленьких городков, неимение словацких центральных институтов и словацких учебных заведений среднего и высшего образования препятствовали созданию национального главного города. Братислава как центр деятельности штуровцев перед революцией, Пешт, Трнава или Липтовский Микулаш не имели условий для долговременной координации общесловацкой культурной и политической жизни. Национальным центром стал провинциальный Турчанский Святой Мартин (в 1910 г. в нем было более 4000 жителей), благодаря тому обстоятельству, что в нем не прерывалось издание национальной печати и была сосредоточена деятельность значительных словацких объединений.

Сравнительно медленное формирование национального самосознания объяснялось и разделением словаков на два конфессиональных лагеря с различными менталитетами: доминирующий католический, который ставил на первое место соблюдение традиции и иерархии, и евангелический (лютеранский), предпочитавший протест, свободу, демократизацию. Хотя представители национального движения — преимущественно из нижних и средних категорий интеллигенции — и были связаны в основном с городской средой, но многие из них являлись выходцами из крестьянской среды и свои агитационные призывы адресовали главным образом сельскому населению. Если венгерский национализм ссылался прежде всего на славное прошлое и на достижения современного государства, то словацкий национализм зиждился на идеализации простонародной культуры и на противостоящих модернизации национальных стереотипах. Словацкая историография отстаивала идею автохтонности словаков в Венгрии и развивала миф о Великой Моравии и Кирилле и Мефодии. Словацкая политическая элита, не имеющая опоры в виде административного или церковного самоуправления, как венгерские сербы, румыны или трансильванские саксонцы, оперировала теорией «естественного права» и идеей национального равноправия.

Представители национального меньшинства не имели возможности опереться на традиционный регионально-земляческий патриотизм, единственной альтернативой оставался этнический национализм с доминирующей языковой программой. Даже после кодификации языка в грамматике Мартина Гатталы (1852) положение словацкого литературного языка было недостаточно стабильным, и только сотрудничество католической и евангелической интеллигенции на почве Матицы словацкой (1863—1875) способствовало утверждению единого литературного языка. Так называемый мартинский узус становится нормой литературного словацкого языка. Последующие кодификации Само Цамбеля уже только очистили язык, — в частности, от примесей чешского языка, от диалектизмов. Несмотря на развитие словацкой литературы и журналистики и расширение изданий календарей, религиозной и другой литературы для простого народа, авторитет государственного языка — венгерского — оставался высоким. До самого конца Австро-Венгерской империи требования употребления словацкого языка в государственных органах управления и в самоуправлении, в школьном образовании и в церковной жизни постоянно держались в репертуаре словацкой политики.

Языковая однородность и рост грамотности способствовали более интенсивной надрегиональной коммуникации внутри этнической общности. Принцип официального гражданского равенства, провозглашенный во время революции 1848 г., узаконил «равноправие» всех граждан современной нации независимо от их социального положения. Нации в полиэтничном венгерском государстве самоутверждались в постоянной конфронтации с другими этносами, и эти процессы были тесно связаны с политическим развитием. Либерализация обстановки в 60-е гг. нашла свое выражение в подъеме национальных движений: на собрании в Мартине в июне 1861 г. была принята принципиальная национальная программа «Меморандум народа словацкого», вскоре после этого возник главный национальный культурный институт Матица словацкая, три подшефные словацкие гимназии в Ревуцей, Мартине и Клашторе-под-Зньевом, много хоровых коллективов, театральных кружков, женская организация «Живена», экономические общества, католическое издательское «Общество святого Войтеха». После Австро-Венгерского соглашения положение невенгерских народов ухудшается. Закон о национальностях 1868 г. признал в рамках фиктивной единой государственной нации статус народностей и индивидуальные права в сфере школьного образования и культуры, которые на практике не соблюдались. Радикальная мадьяризация затронула органы государственного управления, школьное образование, культуру. В середине 70-х гг. государственная власть ликвидировала скромные опоры национальной культуры словаков — Матицу словацкую и словацкие гимназии, а с 80-х гг. поддерживала процесс мадьяризации посредством общественных объединений.

Свертывание словацких учебных заведений и создание такого общественного климата, в котором каждый немадьяр был гражданином второго сорта, можно однозначно расценивать как принудительную ассимиляцию. Параллельно протекали и процессы «спонтанной» ассимиляции на почве приспособления словацких иммигрантов к несловацкой, особенно городской среде. Движение вверх по социальной лестнице для государственных служащих было сопряжено с мадьяризацией фамилии, с обязательным употреблением венгерского языка в общественных местах и даже в частной жизни, с отказом от прежней культуры. При этом многих немадьяр привлекал стиль жизни венгерских джентри, который продолжал оставаться культурным эталоном. Разграничение степени добровольности и принуждения в подобных ассимилятивных процессах является делом спорным. В целом, однако, следует признать, что мадьяризация дискриминировала словацкий этнос и затормозила его национальное развитие. Вследствие невозможности получить высшее образование на родном языке деформировалась социальная структура словаков. Но, с другой стороны, нередко из-за усердия местных властей мадьяризация принимала такие абсурдные формы (нельзя обратиться в кассу за железнодорожным билетом по-словацки, отказ в доставке письма с написанным по-словацки адресом, штраф за употребление словацкого названия населенного пункта на повозке при поездке на рынок и т. п.), что вызывала защитный рефлекс и способствовала обособлению от Венгрии на уровне менталитета.

Наступление радикальной мадьяризации в 70—80-х гг. парализовало национальную эмансипацию словаков. Положение начинает меняться только в 90-е гг. в связи с прогрессирующей модернизацией, а также с активизацией словацкого политического движения и деятельности католической церкви с их ориентацией на крестьянство. Кооперативное движение, католические объединения и издательские общества с относительно развитой организационной структурой и широкой социальной базой в начале XX в. уже оказывают влияние на словацкие народные массы и знаменуют перелом на пути от ассоциаций местного значения к национальному движению. Чешско-словацкое сотрудничество с культурной и образовательной сферы распространяется и на экономический сектор и помогает как повышению уровня образованности, так и упрочению экономической базы словаков. Контакты с большой по численности словацкой общиной в США и возвращение реэмигрантов, которые разносят информацию о демократической общественной жизни за океаном и которые начинают подписываться на словацкие газеты, постепенно пробуждают самосознание и самоутверждение людей в Словакии.

Однако словацкое общество в конфессиональном и региональном отношении было все еще очень разобщено. Особое региональное сознание в восточной Словакии даже поддерживалось венгерским правительством. Коллективная идентификация словаков имела много пластов: она содержала в себе и сознание принадлежности к венгерскому государственному организму (патриотизм в смысле гражданской принадлежности вплоть до 1918 г. исповедовали и представители словацкого национального движения) и одновременно и чувство языкового и этнического родства с остальными славянами. По сравнению с сопредельными этносами этноцентризм у словаков был выражен слабее. Он был обусловлен отсутствием национального государства и собственной столицы, многократными потоками миграции на территорию Словакии, изменением национальной идентификации средних и высших слоев вследствие ассимиляции, а также многонациональностью страны.

 

2. Словакия в экономике Венгрии

 

Революция 1848—1849 гг., освободив рабочую силу (отмена феодальной зависимости), открыв дорогу движению товаров (ликвидация внутренней таможенной границы) и капитала, создала самые главные условия для оживления рыночных отношений. Последующий период неоабсолютизма ознаменовался значительным продвижением по пути к экономической интеграции государства и либерализации некоторых процессов.

Путы феодализма пали прежде всего благодаря введению равенства граждан и всеобщего налогообложения, отмене десятины (налог в пользу церкви) и девятины (натуральная рента в пользу землевладельца) и ликвидации феодальной зависимости в пакете законов 1848 г. Последний шаг законодательным порядком оформил патент 1853 г. Отмена феодальных повинностей касалась только категории барщинных (урбариальных) крестьян и осуществлялась за выкуп, что легло тяжелейшим бременем на уже свободных производителей. Многочисленные категории неурбариальных крестьян (в восточной Словакии больше половины крестьянства) были освобождены от феодальных повинностей на столь же тяжелых условиях только в 90-х гг. Пережитки феодализма сохранялись в словацкой деревне до самого конца Габсбургской монархии.

 

2.1. Сельское хозяйство

Экономическое положение Словакии в Венгрии было отмечено множеством противоречий. Что касается сельского хозяйства, которое было ключевой отраслью общегосударственной экономики, то в Словакии существовали области, в общегосударственном масштабе принадлежащие по экономическим показателям и по жизненному уровню к самым отсталым, где еще в 90-е гг. люди испытали массовый голод, а пережитки феодальных отношений все еще имели прочные корни. С другой стороны, многие районы отличались интенсивным сельским хозяйством, использованием наемной рабочей силы и развитыми торговыми связями, даже с обеими столицами тогдашней империи. Эти различия были обусловлены главным образом почвенно-климатическими условиями и расстоянием от ближайших торговых центров.

Существенные перемены во внутренней структуре сельскохозяйственного населения свидетельствовали о динамичном формировании экономической системы Словакии, а также и о широкомасштабных демографических изменениях, которые не завершились даже к началу первой мировой войны. Доля населения, занимающегося сельским хозяйством и зависящего от этой отрасли производства, в Словакии постоянно сокращалась, в относительном исчислении больше, в абсолютном меньше. Между отдельными жупами наблюдались и 30%-ные отличия. После периода торговой конъюнктуры в 60-х гг., когда Венгрию прозвали «житницей Европы», на развитие сельского хозяйства повлиял продолжительный кризис в последней четверти XIX в. Наплыв дешевого и притом высококачественного заокеанского зерна в Европу чудовищно сбил цену на зерно, поставил под угрозу рентабельность венгерского земледелия и лишил государство всех зарубежных рынков. Вследствие кризиса Венгрия в течение нескольких десятилетий полностью перестроила свое сельское хозяйство. В товарном растениеводстве упор стали делать на кормовые и технические культуры, из зерновых пшеница отходит на задний план, растет значение продукции животноводства и стойлового содержания элитных племенных животных, в сельское хозяйство проникает механизация, химизация и научные исследования. Что касается других факторов интенсификации, то Словакия, особенно район Спиша, сыграла ключевую роль в мелиорации. Размах и уровень мелиоративных работ в Спише были таковы, что проводились и за пределами Венгрии. Все эти перемены смогли осуществиться только с колоссальной адресной помощью государства, и в общем не только не способствовали интеграционным процессам, но даже напротив, еще усугубили существующие ножницы между отдельными областями. Рынки сбыта продукции венгерского сельского хозяйства ограничились почти исключительно территорией Цислейтании. В Словакии приобрело экспортное значение возделывание высококачественного солодового ячменя, известного как «словацкий ячмень» на зерновых биржах тогдашней Европы. В горных областях возделывали картофель, и постоянно сохраняло свою значимость овцеводство и изготовление традиционных оригинальных продуктов из овечьего молока. Благоприятные условия для возделывания сахарной свеклы обусловили подъем сахароваренной промышленности. Расширилась сеть винокуренных заводов. Урожайная юго-западная Словакия, где жило самое развитое крестьянство и расположены возделываемые по последнему слову агротехники латифундии, имела торговые связи самого высокого уровня. Близость Братиславы и Вены стимулировала развитие товарного овощеводства в Загорье, сахароварение и молочнотоварное производство во всем регионе. Не случайно в 1913 г. в окрестностях Таланты состоялись самые крупные в Центральной Европе международные соревнования мотоплугов.

Перед первой мировой войной еще 20—25% пахотной земли в Словакии обрабатывалось севооборотом с паром, большей частью по трехпольной, а в возвышенных местностях и по двупольной системе. Если на юго-западе пар уже отошел в прошлое, то на Ораве он все еще достигал 30% пахотной земли. Общегосударственные показатели (9%) были лучше, чем в Словакии, и эта разница, при общей тенденции к сокращению пара, все время сохранялась.

Долговременный прогресс сельского хозяйства сопровождался процессом социальной дифференциации. Все больше плодородной земли сосредоточивалось в руках крупных помещиков и земельной аристократии, в то время как сотни тысяч крестьян лишались земли или владели минимальными участками. Возникала проблема перенаселенности аграрных областей, которая решалась уходом в города, на сезонные работы, а чаще всего эмиграцией. До 1914 г. Словакия потеряла около 600 000 жителей, и в Европе только Ирландия превышала эти размеры эмиграции. Если в 1787 г. в Словакии жило 45% населения Венгрии, то в 1910 г. уже только 16%.

 

2.2. Промышленность

Хотя в 50-е гг. в промышленном секторе государства Словакия занимала ведущее место, после австро-венгерского соглашения 1867 г., в результате избирательной индустриализации и целенаправленной концентрации промышленности в Будапеште, она его постепенно теряет. В пределах Словакии Липтов, Спиш, Гемер и Зволен были самым крупным промышленным регионом Венгрии, и в отдельных районах этих жуп занятость населения в промышленности превышала уровень 40%.

.Несмотря на то, что с 90-х гг. в связи с ввозом капитала и политическим курсом государства на индустриализацию начало ускоряться и промышленное развитие Словакии, она по-прежнему оставалась аграрным регионом всего лишь с несколькими промышленными островками. Слабое промышленное развитие Словакии не позволяло обеспечить высокий прирост населения рабочими местами.

Доля Словакии в общем объеме промышленного производства Венгрии постепенно сокращалась. Здесь развивалась главным образом перерабатывающая промышленность, использующая природные ресурсы и источники сырья, т. е. предприятия пищевой, лесопильной и текстильной промышленности, металлообрабатывающие заводы, целлюлозные фабрики и т. п. Однако многие предприятия занимали лидирующее положение в своей отрасли в масштабах всей Габсбургской монархии. Машиностроение было представлено лишь несколькими небольшими предприятиями. Несмотря на неудовлетворительную в целом структуру промышленности, все же с помощью иностранного капитала перед мировой войной возникло много современных предприятий химической, электротехнической отрасли и заводов по производству вооружения, отвечающих мировому уровню.

В 1900 г. статистика зарегистрировала на территории Словакии 432 завода или цеха со штатом свыше 20 человек (около 21% в общевенгерском масштабе). В отдельно взятой горной отрасли и черной металлургии, сосредоточенной в Гемере и Спише, таких предприятий было даже 31% от общевенгерского количества. В 1900 г. на территории этих двух жуп наблюдается наибольшая концентрация промышленных и энергетических предприятий. К 1910 г. число предприятий со штатом более 20 человек выросло до 639, но их доля сократилась до 15% от общевенгерского количества. В них было занято 85 775 рабочих. Поскольку в это число были включены не только рабочие, но и служащие и технический персонал, заведомо фабрично-заводской характер из них имели только 193 предприятия, которые показывали в отчете более 100 человек работающих. В том числе на 8-ми предприятиях работало больше 1000 человек (16% от общевенгерской численности). Это были преимущественно предприятия высшей категории в общегосударственном масштабе — завод черной металлургии в Подбрезовой (3250 работающих), текстильная фабрика в Ружомберке (2469), завод черной металлургии в Кромпахах (1907), золотые и серебряные рудники в Бапской Штявнице, сукновальня в Жилине, табачная фабрика в Кошицах, железнодорожные мастерские во Врутках и сахароваренный завод в Шуранах. Разброс промышленных предприятий, включая самые крупные, и их взаимная изолированность негативно отразились на процессе урбанизации, на характере пролетариата и на формировании социальной структуры в Словакии.

Некоторые промышленные производства возникали вблизи сырьевых источников и, как правило, специализировались на добыче и первичной обработке. В 1913 г. доля Словакии в общегосударственных рамках была наивысшей в бумажной (54%) и текстильной (34%) промышленности, кроме того, свыше 20% приходилось на черную металлургию с металлообрабатывающей промышленностью, на деревообрабатывающее и кожевенное производство. Ключевые отрасли экономики целенаправленно, а порой искусственными мерами (в частности, транспортными тарифами) сосредоточивались в Будапеште, который располагал без малого половиной промышленных мощностей всей Венгрии. Наиболее показательна в этом смысле концентрация машиностроения, когда на территорию современной Венгрии (главным образом на Будапешт) приходилось 85% общевенгерского объема, а на Словакию только 4%. На долю Словакии выпала роль поставщика сырья — железной руды, которая перерабатывалась, однако, вне территории Словакии. В 1913 г. ее было добыто 1,2 млн. тонн, что представляло 58% общевенгерской добычи. По сравнению с 1900 г. прирост составил почти 300 тысяч тонн, но общевенгерский объем добычи вырос только на 4%. Стремительное снижение доли от общевенгерского объема за период 1899 — 1913 гг. отмечено в производстве чугуна (с 57% до 29%) и стали (с 27% до 20%), что было трудно компенсировать некоторым повышением в литейном производстве с 59% до 64% (1900-1913 гг.).

В добыче золота в начале столетия (1900 г.) доля Словакии с ее годовой добычей 341 кг составляла только 10% от общевенгерской добычи, и здесь снижение в абсолютных и относительных цифрах было еще большим (138 кг, 5%). Хотя в добыче серебра Словакия имела более сильные позиции, она и здесь не избежала разительного снижения своей доли: с 63% (почти 12 800 кг) от общевенгерского объема в 1900 г. до 33% (2 875 кг) в 1913 г. Такая тенденция в данной отрасли была обусловлена несколькими факторами — мировыми ценами на драгоценные металлы в те годы, исчерпанностью месторождений и непомерными накладными расходами на добычу, которые делали ее нерентабельной и даже убыточной.

Железнодорожная сеть в Словакии перед мировой войной по существу уже была создана. В1910 г. она составляла 2 974 км железнодорожного пути, который к 1915 г. увеличился до 3 219 км, что составляло около 15% от общевенгерского показателя и 89% от современной железнодорожной сети. В 1910 г. на территории Словакии на 1000 кв. км приходился 61 км и на 100 000 жителей 98 км железнодорожного пути, что было несколько ниже общевенгерского среднего показателя (69 км и соответственно 104 км). Дунайские порты Братислава и Комарно в 1913 г. зарегистрировали загрузку /выгрузку товара в количестве 41370/35 007 тонн. С точки зрения общего объема перевозимых товаров по Дунаю, который составлял более 6 миллионов тонн, это была мизерная величина.

Слабость финансовой базы оставалась ахиллесовой пятой венгерской экономики, при всем том, что государство прилагало колоссальные усилия для привлечения иностранных инвесторов. В экономике Словакии доминирующую роль играл исключительно венгерский и австрийский капитал, хотя в эксплуатации природных богатств и в некоторых проектах по индустриализации участвовал и капитал из Западной Европы. Помимо нехватки капитала, еще одним камнем преткновения были узкие рамки национального подхода к индустриализации, которые позволяли делать различия между отечественным «мадьярским» и «немадьярским» предприятием. При этом индустриальные проекты никогда не предусматривали такой степени интенсивности, чтобы можно было равномерно помогать всем предпринимательским инициативам, поскольку «немадьярские» предприятия представляли потенциальную угрозу, что их прибыль пойдет на подозрительные, опасные для государства и для его целостности цели. Оборонительный характер экономического национализма государственно-мадьярской политики, проявлявшийся преимущественно в отношении цислейтанской промышленности, сумел быстро перестроиться в экономический национализм экспансионистского характера не только в отношении австрийской промышленности, но главным образом в отношении промышленных предприятий с более или менее значительной долей участия словацкого или чешского капитала. Официальные представители венгерских правительств нередко даже разыгрывали карту индустриализации и внутренней миграции рабочей силы с целью ускорить процесс мадьяризации.

О силе или скорее о слабости словацкого банковского дела самым лучшим свидетельством является участие в индустриализации лишь считанных процентов капитала, сосредоточенного в Словакии, или тот факт, что любой крупный будапештский банк располагал в несколько раз большими финансовыми возможностями, чем все словацкие банки, вместе взятые. На почве промышленного предпринимательства словацкий капитал находил себе применение в предприятиях, занимающихся добычей природных богатств, и в обрабатывающей, финансово и технологически менее емкой промышленности. Доминировала прежде всего деревообрабатывающая, бумажная и кожевенная промышленность.

В период перед первой мировой войной словацкие национальные экономисты в своих работах снова обращаются к наследию немецкого экономиста Фридриха Листа. Если штуровское поколение заинтересовали соображения Листа прежде всего об актуальных внешнеторговых проблемах и таможенных мерах, то в условиях нараставшего национального гнета иерархия приоритетов существенно меняется. На передний план выходят и черпаются из трудов Листа прежде всего его идеи о национальных параметрах экономики, что было вполне объяснимо набирающим силу словацким экономическим национализмом и чрезвычайно заманчиво для словаков. То, что венгры открыли для себя и что послужило стимулом в их предреволюционной борьбе с Веной, словаки вновь вспомнили и использовали в качестве теоретического обоснования собственных антивенгерских экономических инициатив.

За последние два десятилетия перед мировой войной, несмотря на всевозможные ограничения, неудачи, поражения и дискриминацию, словаки очень продвинулись вперед в деле экономической эмансипации. Препятствия и удары судьбы у себя в отечестве они отчасти возместили предпринимательской деятельностью в США и в России (фабрики по производству проволоки, строительство железных дорог и т. п.). Важно было то, что экономические интересы стали составной частью словацких национально-освободительных мероприятий и все больше приобретали систематический характер. Немаловажное значение имело и то обстоятельство, что именно в экономике словакам удавалось находить законодательный и практический выход для реализации своих усилий, аккумулировать капитал из собственных источников, а также, например, из США, использовать взаимопомощь, опираться на чешско-словацкое экономическое сотрудничество и на территории Словакии быть во многих направлениях равноценным соперником господствующей нации.

Наряду с кооперативным движением наиболее значительной областью словацких усилий на почве национальной экономики стало банковское дело, начиная с расширения сети кредитных кооперативов, акционерных банков и вплоть до попыток создать центральный словацкий банк. С точки зрения словацких экономических интересов необходимо подчеркнуть, что словаки не только считали Будапешт экономическим центром государства, но не сбрасывали со счетов и общевенгерский рынок и по-прежнему рассчитывали добиться на нем успеха. Они не поддерживали стремления любыми методами отгородиться от остальных рынков империи, будь то движения бойкота или угроза самостоятельной венгерской таможенной или валютной политики. Еще и поэтому по экономически понятным, но и по чисто прагматическим мотивам целью всех относительно больших словацких экономических проектов оставался Будапешт. Наиболее значительными из таких проектов оказались центр кооперативного движения (Центральный кооператив по делам экономики и торговли) и центральный словацкий банк.

Словакия была не особой частью общевенгерской экономики, а напротив, ее интегральной составляющей и развивалась в духе принятой государством концепции и курса экономической политики.

 

3. В силовых линиях политики (1848—1914)

 

Словацкая политика велась в геополитическом пространстве, ограниченном интересами государства, составной частью которого являлась Словакия, а также нередко конфликтными интересами более сильных национальных движений. В этих политических силовых линиях Словакия стремилась избавиться от роли объекта политики сильнейших и утвердиться в качестве одного из политических субъектов. Для достижения этой цели и принимая во внимание свою политическую силу, а вернее сказать — слабость, она была обречена искать союзников, пытаться извлечь пользу для себя из противоречий сильнейших и в самом лучшем случае добиться роли одного из весомых факторов общегосударственной политики. Одинаково важным для нее остается стремление поставить «словацкий вопрос» и «вынести» его на международный форум в комплексе национальных проблем Венгрии. Учитывая внутреннюю социально, экономически и идейно обусловленную слабость, политическую дискриминацию, переходящую в откровенное преследование, и дифференциацию собственных интересов, эта задача была не из легких. Несмотря на это, развитие словацкой политики на протяжении семидесяти лет (1848—1914) шло на подъем и принесло знаменательные результаты. Принимая во внимание более широкие геополитические условия, цели национального движения и его характер в развитии словацкой политики (1848—1914) можно выделить три периода, рубежами которых служат 1848, 1867, 1890—1914 годы.

 

3.1. Политика прошений и меморандумов

Начало и конец первого периода обозначен очень важными внутриполитическими, общественными и социально-экономическими вехами. Внутриполитическая напряженность между императорской Веной и венгерским национальным движением в этот период прошла несколькими фазами — от вооруженной борьбы, поражения венгерской революции, военной диктатуры и неоабсолютизма до восстановления конституционного строя и сложного политического решения конфликта в форме государственно-политического дуализма.

В этот период словацкая политика активно включилась во внутриполитические события и особенно во время революции и в начале шестидесятых годов могла стать немаловажным фактором. Именно тогда у нее появилась возможность циркулировать между Веной и Пештом (Будапештом) как двумя силовыми средоточиями центральноевропейского геополитического пространства. Она старалась извлечь пользу для себя из их взаимных столкновений и сыграть между ними роль стрелки на весах их политических поединков. С другой стороны, словаков использовали оба соперника в расчете оказать давление один на другого. Тем самым возникает вопрос, кто, собственно, кого использовал. С точки зрения элементарной логики правильный ответ дает не только учет силы, которой располагала каждая из заинтересованных сторон, но и результат, которого удалось добиться.

Именно революция предоставила словацкой политике возможность продемонстрировать свою зрелость и достигнутую степень поддержки народных масс. Ее программные требования, изложенные в «Требованиях словацкого народа» (Липтовский Св. Микулаш, май 1848 г.), очень во многом совпадали с программой венгерской революции, но венгерская нетолерантная политика в национальном вопросе толкнула их в лагерь противников революции — императорской Вены. Перемена на троне, изменения в риторике двора, различные тактические уступки — все это позволяло ожидать договоренностей в случае победы. Хотя на Славянском съезде в Праге в мае 1848 г. верх взял австрославизм, словаки тогда отвергли возможность общей чешско-словацкой концепции. Но поскольку события разворачивались в сторону вооруженного конфликта, словацкие лидеры после совещания в Вене, в Загребе и Белграде организовали военную экспедицию в западную Словакию. Хотя она началась с молчаливого одобрения Вены и записала на свой счет некоторые успехи, именно ее бесславная участь служит показателем того, какую роль в противоречиях между Веной и венграми играли малые народы.

Словаки и потом воевали на стороне Вены, но уже не сами по себе, а в отдельных отрядах под командованием имперских офицеров. Поэтому словацкая политика с неизменной регулярностью закономерно обращалась почти исключительно к Вене, к чему их привели не только прямые совместные действия, но и традиционная верность династии и лояльность словаков по отношению к правителю и императорскому двору. Кроме того, она подкреплялась верой в то, что император является последней инстанцией при решении любой проблемы, а главное, рядовые, региональные или общенациональные проблемы благодаря его объективному вмешательству разрешатся гораздо эффективнее. Поэтому именно его особе направлены многочисленные обращения и меморандумы. Поэтому депутации разного уровня стучались в двери императора.

Одна из таких представительнейших депутаций явилась к монарху в марте 1849 г., то есть еще в разгар военных событий, которые сотрясали Габсбургсую монархию, когда министр внутренних дел граф Франц Стадион предложил правительству проект разделения Венгрии на самоуправляющиеся национальные провинции. Одной из них должна была стать Словакия, благодаря чему воплотилась бы словацкая политическая программа мая 1848 г. Однако в противоположность ей уже с октября 1848 г. словацкие ответственные представители отошли от венгерской платформы и стали добиваться решения проблемы в сотрудничестве с Веной в общеавстрийском масштабе. В мартовском прошении была выдвинута идея учреждения словацкого великого княжества под прямым управлением Вены. То обстоятельство, что незадолго до этого император разогнал кромержижский парламент («кремзирский рейхстаг») и издал так называемую октроированную конституцию, не позволило высказать эту идею и заставило депутацию скорректировать наиболее принципиальные пункты словацких требований. Этот факт тоже свидетельствует об определенной политической наивности и не лучшей способности предвидеть дальнейший ход политического развития. Поскольку конституция провозглашала принцип единой империи, то в новом тексте прошения в духе конституции от идеи великого княжества отказались, считалось, что Словакия остается по-прежнему в Венгрии, причем указали на положение Воеводины в качестве подходящей модели автономии и для словаков. Выделение этнической территории и создание политических институтов явилось уже всего лишь выжимками из первоначальных требований.

Поражение венгерской революции дало императорской Вене возможность попытаться вернуть положение дел в империи в предреволюционное состояние. С помощью террора и полицейского режима хотя и удалось на время усмирить проявления недовольства и центробежные тенденции у венгров, но парализовать себя надолго они не дали. Неоабсолютизм не оправдал себя ни политически, ни экономически, так что поражение в северной Италии и потеря Ломбардии явились уже только последним толчком, чтобы он рухнул в 1859 г.

Ожидания словацкой элиты, которая не оставляла лояльного служения монарху, после подавления революции не сбылись. Напротив, в пятидесятые годы словаки за свою верность получили в награду то, чем других (венгров) наказали. Победитель быстро забыл своих меньших союзников и не осуществил ни одного из их чаяний. Назначив группу вокруг Яна Коллара, «отца (неполитической. — Р. Г.) славянской взаимности» и проводника идеи внедрения словакизованного чешского в качестве словацкого литературного языка, доверенными лицами правительства, по принципу «divide et impera» (разделяй и властвуй) удалось довести словацкую политическую сцену до полного развала. Политические и военные лидеры революции (Людовит Штур, Йозеф Милослав Гурбан, Михал Милослав Годжа) в глазах двора были слишком радикальными личностями и оказались в полной изоляции. Умеренный противник революционных методов Коллар снова стал зачинщиком дискуссии вокруг проблемы языка, когда ему удалось на правительственном уровне в Вене узаконить чешский язык в качестве литературного словацкого. Общественность оказалась в глубокой депрессии, и разочарование охватило весь словацкий лагерь. Трагическая гибель Л.Штура усугубила чувство безнадежности. Таким образом, упорядочение штуровской кодификации и окончательная победа штуровского словацкого языка остались для словаков единственным положительным результатом неоабсолютистского периода.

Примечательно, что период неоабсолютизма, несмотря на политические путы, оставил после себя важные предпосылки для старта процессов модернизации в экономике и в обществе. Централизация государства позволила отменить внутреннюю таможенную границу, узаконить по всему государству освобождение крестьянства от феодальной зависимости, расширить возможности для мелкого предпринимательства и унифицировать органы административного управления и судопроизводства или создать новые современные институты. С приходом чешских чиновников и учителей в Словакию в обиход официальных учреждений вошел чешский язык, да и в школах стали обучать на этом, понятном всем языке.

Восстановление конституционных отношений в Октябрьском дипломе (1860 г.) и февральском патенте (конституции) 1861 г. устранило гнетущую внутриполитическую напряженность и оживило политическую деятельность в государстве, Венгрия избрала свой парламент, восстановила комитатское административно-территориальное устройство и принялась заново обсуждать свои национально-освободительные концепции в стремлении найти более устойчивое государственно-правовое решение своего статуса в Габсбургской монархии. Активизировались и невенгерские народы, включая словаков. После публичной дискуссии вокруг изложения общенациональных требований на июньском собрании 1861 г. в Мартине был принят «Меморандум словацкого народа», суть которого заключалась в форме ограниченной автономии (так называемый Округ — Okolie) в рамках Венгрии. После роспуска общевенгерского сейма Веной словаки в декабре 1861 г. направили лично императору так называемый венский Меморандум — самую разработанную государственно-правовую программу словаков до 1918 г. Ее ядром была политическая и культурная автономия с четким механизмом отношений с Веной и Пештом.

Создание общенациональной надконфессиональной организации Матицы словацкой, равно как и нескольких средних школ явилось скромным результатом всей кампании прошений и меморандумов. Отдельные представители национального движения расходились в отношении оценки этих результатов и политической тактики, что послужило толчком к формированию двух идейно-политических лагерей: традиционной и основывающейся на штуровской программе провенски настроенной Старой школы и новообразованной Новой школы словацкой, которая прагматически взвесила политические возможности словаков исключительно в рамках Венгрии и в договоренности с венгерскими политическими партиями. Оба течения являлись показателем политического колебания между Веной и Пештом, а также возникновения некоторых новых моментов в словацкой политике (стремление привлечь так называемое словацкое дворянство, пролетариат, словацких предпринимателей и еврейский элемент).

 

3.2. В период оборонительной тактики и пассивности

Австро-венгерское соглашение 1867 г. открыло второй этап развития словацкой политики, содержанием которого стала адаптация к условиям дуализма. Закон о национальностях (1868 г.) официально утвердил идею единой политической венгерской нации и ограничил положение невенгерских народов в новых государственно-правовых условиях рамками чисто фольклорных групп. Он не признавал их существования, не признавал за ними общественных и политических прав. По этой причине со стороны политических элит невенгерских народов он столкнулся с категорическим неприятием, которое нисколько не изменили даже уступки в вопросах языка, культуры, школьного образования и объединений, внешне придававшие закону характер либеральный и идущий навстречу национальным чаяниям. Однако действительность свидетельствовала об обратном. На практике закон никогда не соблюдался, и потому последующий период явился для словаков временем тяжких испытаний, когда они подвергались безжалостной мадьяризации и когда попирались основополагающие атрибуты их национального бытия.

Антагонистичная позиция венгров привела к отмиранию концепции Новой школы словацкой. Старая школа в начале 70-х гг. преобразовалась в Словацкую национальную партию (СНП), которая более чем на 20 лет стала монопольной и более чем на 40 лет — доминирующей политической партией. Она стояла на платформе традиционализма, русофильства и идеологического консерватизма, но по мере развития словацкого общества, а также из-за собственных неудач была вынуждена перестраиваться, пересматривать и менять свои позиции.

Венгерско-хорватское соглашение (1868 г.) и предоставление статуса автономии хорватам ослабило прежде в сущности единый антивенгерский фронт. Следом за этим словацкое население (впрочем, это касалось и сербов, и румын, и русинов) подверглось чрезвычайно сильному мадьяризаторскому давлению, жертвой которого вскоре стали все институциональные завоевания предыдущего периода — Матица словацкая и словацкие школы. А поскольку после соглашения о дуализме чехи становятся одной из составляющих западных частей империи, чешская политика переориентировалась на концепцию исторического права в стремлении добиться равноправия для своего национального бытия. Таким образом, она потеряла интерес к словакам как своим союзникам и к словацкому вопросу как составной части более широких концептуальных решений. Словаки с их концепцией естественного права, отвергая историческое право как «старый хлам», оказываются в сложном положении. Преследование словацкой печати, неполитических объединений, отдельных личностей, а также беспардонное запугивание участников избирательных кампаний заставляют перейти к бойкоту выборов в качестве своего рода демонстрации сопротивления политической системе. Видимость потенциального союзника и «защитника» в представлениях словацких политических лидеров играет славянская Россия, вера в которую усилилась особенно после ее «освободительной» миссии на Балканах в семидесятых годах.

 

3.3. Появление новых течений и концепций

Начальный рубеж третьего целостного периода в развитии словацкой политики мы связываем с наступлением девяностых годов, которые хотя и не отмечены никакой вехой ни в государственно-правовом, ни в государственно—политическом отношении, но с точки зрения модернизации общественной жизни и внутреннего идейно-политического и социально-экономического развития являются ключевым периодом и в общегосударственной, и в венгерской, и в словацкой истории. В сфере экономики совершается промышленная революция и окончательно преодолевается затяжной аграрный кризис. Вследствие этого ускорилось экономическое развитие, что нашло выражение в качественных изменениях в промышленности, сельском хозяйстве и в финансовой сфере, В 1890 г. в Венгрии пало правившее 15 лет правительство Кальмана Тисы, в 1893 г. — 14-летнее правление Эдуарда Таафе в Цислейтании. В общегосударственном масштабе наступает период внутриполитической нестабильности, проявляющейся в частых сменах кабинетов министров, в обострении внутриполитической борьбы и австро-венгерского антагонизма. Наиболее выпукло он выразился в незаключении австро-венгерского экономического соглашения в 1897 г. и в росте влияния партий венгерского политического национализма, опирающихся на традиции революции 1848—1849 гг. Им противостояла правительственная Либеральная партия, стоящая на платформе австро-венгерского соглашения.

Примечательным феноменом уходящего XIX столетия остается по-прежнему сильное влияние идейно-политического брожения в тогдашней Европе на венгерское внутриполитическое развитие и его дифференциацию. В 1890 г. на основе решения парижского конгресса П Интернационала возникает всегосударственная Социал-демократическая партия Венгрии, что подвело черту под одним из этапов организационного и идеологического развития пролетариата в общегосударственном масштабе Венгрии. В 1894 г. на политической сцене появляется партия политического католицизма — Венгерская католическая партия (Magyar Katolikus Neppart, в дальнейшем ВКП). Ее появление было вызвано изданием папской энциклики Rerum novarum, а также ожесточенной внутриполитической борьбой за принятие так называемых церковно-политических законов. На почве противостояния этим современным законодательным нормам, ослабляющим влияние католической церкви в государстве, мобилизовалась и словацкая общественность. Правда, ВКП с самого начала наметила себе словацкую территорию, используя сильный католицизм большей части местного населения и свободное из-за пассивности СНП оппозиционное политическое пространство. Более того, в программе ВКП был пункт, требующий соблюдения закона о национальностях, что создало предпосылки для политических контактов и установления сотрудничества на выборах с СНП. Со словацкой стороны проводниками идеи сотрудничества с ВКП и политической активизации СНП стали члены СНП вне Мартина во главе с Милошем Штефановичем, Само Дакснером, Густавом Аугустини и другими. После тридцатилетнего затишья в Словакии снова устраиваются массовые политические митинги, а в выборах 1896 г. участвуют персонально и словацкие кандидаты в сейм. Активизация политической жизни, вызванная инициативами ВКП и недовольством тактикой политической пассивности, проявилась в организации интенсивного словацко-румынско-сербского сотрудничества. От словаков этим занимались вышеупомянутые внемартинские представители среднего поколения членов СНП. На почве контактов невенгерского студенчества впервые упоминается и сразу же очень активно проявляет себя Милан Годжа. В результате оживленной сербско-румынско-словацкой совместной деятельности и политических переговоров в августе 1895 г. в Будапеште состоялся конгресс национальностей. Тогда это мероприятие, может быть, впервые показало Европе всю остроту национального вопроса в Венгрии, что имело особое значение ввиду приближающегося помпезно организуемого общегосударственного празднования тысячелетия Венгрии. Митинг невенгерских народов в Париже в 1896 г., направленный против этих торжеств, явился очень важным протестным актом и как одно из звеньев международного сотрудничества лишний раз свидетельствовал о том, что политическая активность выплеснулась уже и за венгерские пределы.

Словацкое общество и общественная мысль в 90-е гг. целеустремленно открываются миру и очень внимательно присматриваются к идейному брожению в Европе, которое применительно к словацким условиям переносится главным образом студентами высших учебных заведений в тогдашних центрах Австро-Венгрии. Молодежь находится в магнитном поле действия и влияния множества идеологических (разные формы социализма, либерализм, анархизм, католический модерн и т. д.) и философских (толстовство, материализм и т. д.) течений, научных концепций, а также революционных открытий в науке и технике. Открытость словацкого общества этим веяниям оказало в высшей степени положительное влияние на его внутреннюю идеологическую дифференциацию, на характер внутриполитических и идеологических дискуссий, равно как и на комплексную модернизацию политических структур.

Либеральное направление в словацкой политике во главе с Вавро Шробаром сосредоточилось вокруг журнала «Глас» и было создано учащимися высших учебных заведений, недовольными пассивной позицией и консервативным мировоззрением руководства СНП в провинциальном Мартине. Это направление возникло, несомненно, и на почве традиционного конфликта «отцов и детей», но решающим идейным влиянием оно было обязано пражской среде и Томашу Гарригу Масарику. Этот философ и политик первым признал словацкий вопрос естественной составной частью чешской политики и открыто заявлял о взаимообусловленности обоих национально-освободительных движений. Гласисты выступали с требованиями демократизации политики, «малых дел» среди простого народа, а во «внешнеполитическом» смысле стояли на платформе чешско-словацкой взаимности. В соответствии с этим они поддерживали интенсивные взаимосвязи и сотрудничество и создали свою организационную структуру (общество «Чехославянское единство», основанное в 1896 г.) Хотя «Глас» в 1904 г, прекратил существование из-за внутренних разногласий среди лидеров, но его дело не умерло и было продолжено следующим поколением, сгруппировавшимся перед войной вокруг журнала «Пруды». Прудисты со своим либерализмом в еще большей степени были подключены к европейскому идейному брожению и пошли еще дальше в углублении всестороннего чешско-словацкого сотрудничества. Многие из них прониклись идеей чешско-словацкого национального, а в перспективе и языкового единства.

В части своих инициатив словацкая политика следует общевенгерским тенденциям, однако в некоторых моментах уже действует и автономно. В этом смысле пример показали словацкие католические священники, которые откололись от ВКП, и дальнейшее их развитие привело к созданию собственной — Словацкой народной (по-словацки «людовой», т. е. простого люда) партии (1913 г.) во главе с Андреем Глинкой. Центр словацкого рабочего движения на рубеже столетий перемещается из Будапешта в Братиславу. Словацкие социал-демократы выразили свою неудовлетворенность политикой общегосударственной партии созданием в 1905 г. собственных партийных организаций. Хотя через год они вернулись в лоно родной партии, но сохранили определенную форму автономии. Влияние русской революции 1905—1907 гг. сказалось в радикальной настроенности масс и даже способствовало совместным выступлениям некоторых течений словацкой политики. Их совместным требованием стало всеобщее избирательное право, с которого разворачивалась демократизация в Венгрии.

В годы перед первой мировой войной в рамках словацкой политики развивалось независимо друг от друга несколько автономных политических ответвлений. Милан Годжа сначала пытается на почве парламента восстановить словацко-сербско-румынское сотрудничество, а с 1905 г. принимает участие в организации Сеймовой партии национальностей, созданной депутатами этих трех народов. С 1907 г. он попадает в непосредственное окружение наследника престола Франца Фердинанда, который в стремлении подготовить почву для пересмотра соглашения о дуализме окружил себя венгерско-немадьярскими оппозиционными политиками. Эта политическая альтернатива делает ставку на федерализацию империи и ослабление венгерской политической силы. Милан Годжа в последующей политической деятельности склоняется к политической линии аграриев и приходит к созданию аграрной партии. По-прежнему все более сильное влияние среди многообразных политических течений (социал-демократия, либералы, аграрии, частично СНП и католическое течение) приобретает словацко-чешское сотрудничество, которое проникает во все области — от политики, культуры, образования, торговли, банков вплоть до организации международной поддержки в США и в Западной Европе.

В 1906 г. после двукратной победы на выборах и внутриполитического кризиса к власти приходит националистическая объединенная коалиция, возглавляемая Партией независимости и стратегически стремящаяся к ревизии дуализма и возврату к требованиям венгерской революции 1848—1849 гг. Однако ее правление до 1910 г. ознаменовалось прежде всего шовинистической политикой в отношении невенгерских народностей. Законы Аппони (lex Apponyi), увенчавшие процесс мадьяризации школьного образования, процессы против печати, репрессии и драконовские наказания политиков вылились в 1907 г. в кровавую расправу в Черновой, где жандармы застрелили 15 и ранили десятки крестьян. Чернова пригвоздила венгерскую национальную политику к позорному столбу цивилизованной Европы. В защиту словаков выступает норвежский гуманист Бьёрнстьерне Бьёрнсон, шотландский публицист Роберт Уильям Сетон-Уотсон, швейцарский писатель Вильям Риттер, большая группа французских славистов, и прилагаются усилия, чтобы в защиту словаков высказался Лев Толстой. Чернова вызвала волну чешско-словацкой солидарности и активизировала движение солидарности среди сотен тысяч словацких эмигрантов в США.

В словацком национально-освободительном движении с рубежа 90-х гг. политические инициативы начинают соединяться с экономическими. Осознание того, что сильным политически может быть только тот, кто обладает действенными экономическими рычагами, в словацких условиях означает переход политики на качественно более высокую ступень.

Последней предвоенной программой СНП, составленной в 1913 г бывшими гласистами, словацкая политика перекидывает мост к «Меморандуму» 1861 г. Идея автономии дополнена экономической программой и заключена в рамки всестороннего чешско-словацкого сотрудничества. Оформление надпартийного Словацкого национального совета в 1914 г. опирается на традиции революции 1848 г, и является еще одним, на сей раз институциональным мостом к той эпохе в развитии словацкой политики.

Словаки, как и румыны, добиваются переговоров с правительством, и как политический субъект они в это время сильнее, чем когда бы то ни было прежде. Приход в политику молодых венгерских интеллектуалов, настроенных на волну общеевропейского идеологического развития, возбуждает надежды на самокритичный пересмотр венгерской национальной политики и на последовательную модернизацию общественных отношений в Венгрии. Однако разразившаяся мировая война полностью перечеркнула все ожидания, позитивные тенденции и надежды, возлагавшиеся на дальнейший ход развития.

 

4. Культура в полиэтничной среде

 

4.1. Уклад, региональные и социальные различия

Традиционные географические, исторические и культурные различия между отдельными регионами Словакии в XIX в. еще более подчеркнуло неравномерное развитие урбанизации и индустриализации. Территории, расположенные в стороне от магистральных путей, отставали по уровню цивилизованности. Жизнь людей в сельской местности по-прежнему зависела прежде всего от природных условий. В зоне низинной культуры, где выращивали пшеницу, кукурузу, сахарную свеклу, табак, виноградную лозу, абрикосы и дыни и где разводили свиней, раньше отказались от трехпольной системы возделывания земель, быстрее модернизировалось сельское хозяйство, быстрее проникали фабричные изделия и городские веяния в одежде и в столований. Этнические различия между словацким и венгерским населением проявлялись не столько в материальной культуре, сколько в языке и в отдельных признаках влияния строгих кальвинистских установок.

Зона горной культуры с многочисленными относительно изолированными долинами отличалась более суровыми климатическими условиями и худшей почвой, зато обладала лесными богатствами и рудными месторождениями. Там разводили крупный рогатый скот и овец, выращивали менее требовательные к природно-климатическим условиям растения, как картофель, овес, ячмень, просо, гречиха, капуста. Низкопродуктивное сельское хозяйство вынуждало людей искать дополнительные способы заработать: торговать в разнос и подаваться на сезонные работы на юг.

Этнографический атлас Словакии (1990 г.), отражающий тенденции развития с середины XIX в. до середины XX в., указывает на три основных характерных обстоятельства в развитии народной культуры Словакии: 1. По территории Словакии проходили границы западноевропейских и восточноевропейских культурных явлений, и это нашло свое выражение в типах семьи, в музыкальном стиле, в обрядовой культуре и т. п. 2. Народная культура обусловлена в первую очередь природными условиями, по которым, — как уже было сказано, — Словакия делится на низинную и горную географические зоны. 3. На основе исторических, экономических, этнических и конфессиональных факторов можно выделить три большие области народной культуры: западноеловацкую, восточнословацкую и среднесловацкую.

На западнословацкую область влияли культурные контакты с Моравией, Австрией (особенно с Веной) и с венгерскими областями. Здесь раньше других обзаводятся сельскохозяйственными орудиями фабричного производства и машинами, растет покупательная способность населения, расширяется ассортимент товаров в торговой сети. Тесные контакты с крупными городами способствовали быстрейшему освоению образцов городской культуры, например, здесь раньше всех прижились духовые оркестры и современные бальные танцы.

На культуру восточнословацкой области наложило свой отпечаток влияние греко-католической церкви с восточно-христианской литургией, восточноевропейской культуры, а также экономическая отсталость и массовая эмиграция. С одной стороны, в изолированных северных и северо-восточных районах сохранялись архаичные формы культуры, с другой, — реэмигранты из Америки приносили сюда новые элементы, стимулирующие модернизацию жизни населения.

В среднесловацкой горной области, в слиянии различных миграционных потоков (немецкая колонизация, валашская колонизация), земля по большей части принадлежала королевским городам, королевской казне и мелкому дворянству — земанам. В этой области доминирует пастушеская народная культура, и в то же время отсутствуют многие черты, присущие крестьянской среде западной и даже восточной Словакии.

Особое место принадлежит региональным культурам Спиша и Геме-ра. Эти жупы с большой долей немецкого и евангелического населения, отличающегося повышенной мобильностью, выделяются более высоким уровнем образованности.

Лишь небольшая часть населения Верхней Венгрии жила в городах (в 1910 г. около 10% проживало в селениях свыше 5000 жителей). Критерии, по которым то или иное селение входило в разряд городов, были разные. Некоторые города в упадке были лишены характерных признаков городской жизни, в других, даже если они всего лишь большие поселки, била ключом городская жизнь. В 1900 г. в городах на территории Словакии было свыше 800 трехэтажных домов, более 100 четырехэтажных, 17 пятиэтажных и только два дома имели больше пяти этажей. В Братиславе тогда почти все дома были построены из камня или кирпича, а в южнословацких городах преобладали дома из необожженного кирпича. С конца XIX в. жизнь городов все больше определяется достижениями цивилизации: канализация, газификация, мостовые с твердым покрытием, регулярный вывоз мусора, водопровод, отопление, электричество и т. п. Перед 1918 г. электрической энергией могло быть снабжено только чуть больше 2% городов, где проживало около 14% населения. Во всех городах в Словакии в начале XX в. было чуть больше 1100 ванных комнат, из них в Братиславе 342 (в 2,6% квартир). Гигиеническим целям служили городские бани. Вводится городской общественный транспорт, строятся или реконструируются многочисленные общественные здания: ратуши, официальные учреждения, театры и казино, школы, церкви, музеи, банки, кафе, больницы.

Культура жилища отражает социальный статус. Аристократия по-прежнему живет в пышных дворцах-усадьбах и помещичьих усадьбах или в городских дворцах. Семья Пал фи реконструирует Бойницкий и Смоленицкий замки в стиле романтического историзма. В крупных городах поодаль от центра и промышленных зон возникают жилые кварталы доходных домов с роскошными и обычными квартирами, а также кварталы особняков состоятельных горожан. В небольших городах в начале столетия появляются кварталы чиновничества и служащих. Часть рабочих жила в деревнях, где их быт ничем не отличался от окружающих, может быть, они жили еще беднее и часто в наемном жилье. Другие жили в бараках, построенных фирмой или помещиком. С середины XIX в. вблизи рудников и промышленных предприятий возникали рабочие поселки с общей социальной инфраструктурой, небольшими садиками и собственными торговыми заведениями. Социальная инфраструктура зависела от занимаемого положения на работе, для мастеров и служащих строились даже казино, спортивные сооружения.

Крестьяне, как правило, жили в домах трехраздельного плана, где было одно жилое помещение, сени и чулан. Перегородив сени, получали новое помещение — кухню. Вначале в так называемой черной кухне пищу готовили на открытом огне, и дым свободно растекался по всему помещению. Со второй половины XIX в. начинают появляться плиты с выложенным кирпичом дымоотводом. Главное жилое помещение — горница — служит для сна, для устройства праздников, для приема гостей, но и как рабочее помещение, используется для хранения продуктов (например, картофельные погреба), а зимой для временного содержания молодняка сельскохозяйственных животных. В более или менее зажиточных слоях крестьянства начинают выделять парадное помещение для приема гостей, так называемую светлицу.

Культура одежды второй половины XIX в. отмечена печатью универсализма, затрагивающего все более широкие слои населения. Ассортимент тканей расширился благодаря текстилю фабричного производства. Одежда крестьянского и пастушеского населения вплоть до XX в. сохраняла архаичные формы и шилась преимущественно из полотна (в низинных областях) и из сукна (в горных областях). Постепенно в праздничную национальную одежду стали проникать детали одежды земанов или ремесленников. Некоторые традиционные элементы костюма заменялись городскими — блузой или пиджаком. Промышленные рабочие и реэмигранты из Америки, как правило, первыми в деревне начинали носить конфекционную одежду вместо традиционной.

В городской среде развитие культуры одежды шло по многим руслам. С 30-х по 70-е годы XIX в. был очень распространен тип одежды дворян, чиновников, городских верхов — так называемого венгерского костюма. Он состоял из прилегающего сюртука до колен (аттила) с декоративными пуговицами и нашитыми поперек шнурами, из облегающих брюк, высоких сапог и меховой шапки с пером райской птицы. В упрощенном виде он составлял предписанную униформу венгерских чиновников. В период усиления мадьяризации в конце XIX в. ношение этого костюма приобрело венгерский национальный оттенок, поэтому сознательная словацкая интеллигенция перестала его носить.

Мужская одежда становилась все более простой и удобной. Практичность и целесообразность одежды мужчины должны были своим видом демонстрировать его деловитость, в то время как модная женская одежда имела представительский характер. Новые ткани фабричного производства, открытие синтетических красителей, изобретение швейной машинки, распространение модных журналов, которые оперативно информировали дам даже в местечках о последних новинках из Парижа, и внедрение современных методов продажи и рекламы влияли на женскую половину городского общества. В соответствии с увлечением историческими стилями мода тоже вдохновлялась прошлым — рококо и барокко (кринолины, потом платья с турнюром — подушечкой из конского волоса, подкладываемой сзади под платье ниже пояса). С конца столетия мода резко меняется, воплощая идеал женщины в стиле сецессиона. К 1910 г. наконец начинают носить платья без корсета, прилегающие цельнокроенные или кимоно. Демократизация женской выходной и деловой одежды представлена английским костюмом, состоящим из юбки, жакетика и блузки. Реклама пропагандирует модную одежду как продукцию столичного общества. Растущее распространение туризма, пребывания на курортах или на взморье увеличивают возможности показать себя. Характер одежды начинает заметно дифференцироваться на разные случаи общественной жизни. Соответствие одежды данному конкретному случаю становится обязательным для всех слоев городского общества, хотя это ставило под угрозу бюджет многих семей. Одежда указывала на принадлежность к определенной социальной или профессиональной среде.

В то время как венгры демонстрировали свою национальную идентичность «венгерским костюмом» государственных чиновников, у словаков дело обстояло иначе, В 60-х гг. в атмосфере раскованности национально сознательные словацкие горожанки, женщины и девушки, носили так называемые «меморандумные» перстни и браслеты с надписями, увековечивающими память о собрании и принятии «Меморандума» в Мартине в 1861 г. Попытка ввести мужской городской национальный костюм (так называемую галену), состоящий из белого суконного пальто на красной подкладке с синими шнурами, не удалась. С конца XIX в. в городской среде признаком проявления словацкого национального самосознания становится народная одежда. Дамы по случаю национальных празднеств надевают национальные костюмы, мужчины носят так называемые словацкие рубашки с вышитой грудью. Тот же смысл вкладывался и в устройство в домах и особняках словацких горожан так называемых «словацких комнат», убранных изделиями народных художественных промыслов.

Традиционный народный рацион питания до начала XX в. складывался главным образом из продуктов собственного производства. В нем было больше блюд растительного происхождения и молочных, чем мясных. Для словацкой народной кухни характерны картофель, каши из разных круп, овечий сыр, брынза, щи из кислой капусты с грибами, из напитков — теплая водка — жжёнка и водки как таковые, в низинной зоне вино. Городской тип питания — белые булочки, пироги, кофе, чай как элементы высшей, «господской» культуры в деревню приносили преимущественно мигранты и реэмигранты из Америки. В городском домашнем быту готовили еду главным образом по немецким, венгерским или чешским поваренным книгам, первую словацкую поваренную книгу издал в 1870 г. Ян Бабилон.

Новые методы организации труда и отделение рабочего помещения от жилого привело к появлению такого феномена, как «свободное время». Совместное времяпрепровождение досуга в общественных местах является характерной чертой повседневной жизни почти всех социальных слоев города. Городские сливки общества встречаются в кафе, в клубах, в театре, на бульваре; ремесленники и рабочие — в пивных и в трактиpax, где они устраивают свои культурные и образовательные мероприятия. Улицы и площади заполняются участниками церковных процессий и шествий, праздников каких-нибудь организаций и профессиональных групп. Большую часть культурных мероприятий организуют общества: пожарников, певческие, музыкальные, но и физкультурные, спортивные, образовательные, религиозные и т. п. В общественной жизни рабочих самыми знаменательными были празднования 1-го Мая и освящение знамени какой-либо организации. Праздники обычно завершались танцевальным вечером в летнем ресторанчике.

Танцам люди отдавали много энергии и времени. Танцы устраивались на масленицу — в масках и без, на «маялесы», на «июниалесы» (народные гулянья в мае, июне), на Анна-балах (бал в честь именин), на вечерах, организуемых обществами, на загородных гуляньях, на свадьбах и т. д. Парные танцы чардаш, полька, вальс, мазурка и кадриль, воспринятые из сопредельных национальных культур, служили выражением общей раскрепощенности личности, ускоренного ритма жизни, свободы поведения. На танцах чаще всего играли цыганские оркестры, военные оркестры, при фабриках возникали духовые оркестры. В начале столетия в кругах высшего общества появляются новые западные танцы, например, вальс-бостон. Уровень балов оценивается по количеству пар во время кадрили. Основным типом танца в народной среде были парные кружащиеся танцы традиционного стиля и их «неовенгерская» новинка — чардаш. В деревнях танцуют также вальс, польку, реже мазурку, а в западной Словакии — и кадриль. В некоторых случаях, на свадьбах или на масленицу, еще можно было увидеть старинные танцы — мужские, женские и традиционные местные.

С конца XIX в. заметно растет интерес к спорту. Сначала индивидуальные спортивные достижения были прерогативой аристократии и горожан, но перед первой мировой войной спортом уже занимались и ремеленники, и рабочие. О массовости отдельных видов спорта свидетельствует создание спортивных союзов общегосударственного значения. С 80-х гг. XIX в. вслед за гимнастическим союзом возникают центральные союзы велосипедистов, гребцов, пловцов и атлетов. С начала XX в. растет интерес к футболу, теннису и лыжам. Национально настроенные словаки отдают предпочтение скорее физкультурному движению, которое в Германии и Чехии (массовая физкультурная организация «Сокол») сыграло важную роль в движении национального освобождения. В эти годы словаки тоже пытаются основать организацию по типу «Сокола», но венгерские власти на подобную «панславистскую» инициативу так никогда и не дали разрешения.

В начале XX в. в категорию общественных развлечений входит кинематограф. Киносеансы владельцев передвижной кинопроекционной аппаратуры постепенно вытесняются стационарными кинотеатрами (первый был открыт в Братиславе в 1905 г.). До первой мировой войны в Словакии появляется около 40 стационарных кинотеатров, которые в маленьких городах заменяют театр. Кино становится самым популярным видом городского народного развлечения. В крупных городах кинотеатры отличаются между собой репертуаром и интерьером в соответствии с социально дифференцированной публикой. Научно-популяризаторское общество «Урания» в Будапеште организует кинопроизводство и кинопрокат. Передвижной ярмарочный аттракцион превращается в важное средство просвещения и развлечения.

 

4.2. Религиозная и церковная жизнь

Постепенное и поступательное ослабление связей с религией, все заметнее ощущаемое особенно в начале XX века, приводило к трансформации религиозных ценностей и практики. Церкви стремились заблокировать явления модернизации — секуляризацию, индивидуализацию, материализм, либерализм и т. д. — новыми средствами вовлечения в религиозную жизнь. Восстанавливаются старинные приемы возбуждения религиозного чувства (в католицизме культ Богоматери, культ Сердца Иисуса, реорганизация паломничеств) и миссионерство, развивается новоконфессиональная полемика. Противостояние между ценностями христианства и «безбожного либерализма» достигает кульминации в политике так называемого «Культуркампфа» (букв, борьба за культуру). С помощью новейших технических средств — газет, народной печати, обществ, массового паломничества по железной дороге — распространяется единое представление о «хороших» католиках или протестантах, а из народной религиозной жизни изгоняются ее местные неканонические проявления. С одной стороны, заметно стремление к углубленному спиритуализму, с другой стороны, внешняя конфессиональная активность исключает верующих других церквей и создает непреодолимые преграды между людьми. Острый антагонизм между конфессиями заявляет о себе не только в полемике, но и в реальной поляризации общества (сепаратизм в школьном образовании, в процессе формирования общественных объединений, в семейной жизни) и в придании религиозным конфликтам политического характера.

Конфессиональная дифференциация являлась одной из основополагающих особенностей населения Венгрии. Из всех словаков в Венгрии 70% заявляли о принадлежности к римско-католическому вероисповеданию, 5% к греко-католическому, 24% к лютеранству, 0,5% к кальвинизму и 0,5 к иудейскому вероисповеданию (1900 г.).

Самые сильные позиции имела католическая церковь, к которой принадлежало почти 52% населения Венгрии и 75% населения на территории Словакии (1900 г.). Конкордат, заключенный между Габсбургской монархией и Святым престолом в 1855 г., поддержал процесс усиления позиций католицизма в империи и вернул церкви ее громадные привилегии, в частности, контроль над преподаванием во всех учебных заведениях и участие в цензуре. Однако совсем выйти из-под зависимости от государства церкви не удалось; государство финансировало церковные школы, а также платило священнослужителям. Движение за автономию церкви не увенчалось успехом. Дело в том, что епископы опасались потерять свои позиции, поскольку при автономии большинство составляли бы миряне. Министерство культов, в свою очередь, не хотело лишиться церковного фонда (прежде принадлежавшего упраздненным монастырям имущества, которым с конца XVIII в. распоряжалось государство). Церковь сомкнулась с политическим консерватизмом (с «людовой» партией), в то время как государство считало себя единственным легитимным представителем политического либерализма. Апогеем политики «Культуркампфа» стали церковно-политические законы 1894— 1895 гг. Они решили проблему гражданской регистрации брака, религиозной принадлежности детей, государственных метрических свидетельств, отношения к иудейской религии и всеобщей свободы вероисповедания, при этом дети всегда должны были принадлежать к одному из общепризнанных вероисповеданий. Католическая церковь чувствовала себя загнанной в угол и ограбленной, лишившись многовековых привилегий. Всю вину она возложила на либеральное государство, за спиной которого стояли «евреи и протестанты» или масоны.

В ходе «борьбы за культуру» сформировалась новая, в духе времени позиция церкви, проявившаяся во включении в политику и в социальную проблематику. Под влиянием папской энциклики «Rerum novarum» развивается христианско-социальное движение, направленное против социализма, капитализма и проникнутое антисемитской риторикой. Благодаря размаху деятельности социальных и просветительных рабочих объединений, издательских обществ («Общество Св. Войтеха»), Католического народного союза и католических съездов, собиравшихся с 1900 г., активизируется светский элемент. Однако в целом движение возрождения в католической церкви не привилось.

Церковь не освободилась от государства, вследствие такого положения вещей ее иерархи, зависящие от венгерского правительства, распространяли идеи мадьяризации, и это отчуждало от них невенгерские народы. Словацкий католицизм был неотъемлемой частью венгерского католицизма. Правительство назначало в епархии Верхней Венгрии епископов, которые не знали словацкого языка. Церковь старалась пресечь культ Кирилла и Мефодия как проявление «панславизма». Епископы проголосовали за законы о школьном образовании, по которым католические школы перешли под контроль правительства и мадьяризировались.

Ввиду глубоко укорененной религиозности и общего низкого уровня образования народных масс местный священник был для них весьма важной фигурой, и церковные верхи использовали его авторитет для проведения политики правительства среди населения. Давление на священников, настроенных национально-патриотически, было необычайно сильным. Численность словацких приходских священников и капелланов быстро сокращалась: в 1910 г. из 4000 священников верхневенгерского региона родным языком назвали словацкий только 541. Мессы, проповеди, церковные песнопения, молитвы, катехизис и католическое школьное образование, а частично и общественные объединения использовались для распространения венгерского языка.

Словацкие верующие не всегда пассивно принимали решения церковных властей. Иногда дело доходило до бунтов и протестов. Поэтому часть священников решила не ходить на конфирмацию в словацкие районы, другие проводили конфирмацию в сопровождении жандармов. Уникальную форму и продолжительность имел протест против назначенного промадьярского священника в Лучках в Липтове, где крестьяне в 1906— 1911 гг. бойкотировали священника и церковь, а все обряды исполняли сами. В близлежащей Черновой во время освящения церкви вспыхнул скандал, который 27 октября 1907 г. закончился стрельбой по сельчанам (15 убитых и 70 раненых) и последующим сфабрикованным судебным процессом против жителей Черновой. Хотя суть конфликтов верующих с католическими священниками и высшими иерархами церкви лежала в религиозной сфере, их обострение и широкое освещение средствами информации повлияли на гражданское и национальное сознание словаков как на местном, так и на общенациональном уровне.

Протестантские церкви в Венгрии — лютеранского и кальвинистского толка — придерживались принципа паритета духовенства и мирян. Их пресвитерианско-синодальное церковное управление предоставляло протестантам сравнительно большую свободу, чем в австрийской части монархии, где действовала консисторская система. Протестантское духовенство объединяли более демократические структуры, чем живущее в строгой субординации католическое. Однако ввиду слабой материальной базы протестанские церкви зависели от государственной поддержки их институтов, школ, приходских священнослужителей и учителей.

Вследствие этой материальной зависимости они разделяли правительственную идеологию единой политической нации, т. е. мадьяризацию.

В начале XX в. к лютеранам принадлежало 430 000 словаков (24% словаков по всей Венгрии и 14% всех жителей на территории Словакии), и это в 210-ти чисто словацких церковных общинах, в 79-ти словацко-венгерских, в 9-ти словацко-немецких и в 26-ти трехязычных. Высокий авторитет родного языка в протестантской традиции и большая децентрализация протестантской церкви позволили словацкому национальному движению опираться на местные и региональные церковные структуры. Еще перед революцией 1848—1849 гг. в автономном управлении протестантской церкви активизировалось венгерское дворянство, рьяно насаждавшее мадьяризацию. Послереволюционные предложения Яна Коллара и Карола Кузмани о реорганизации протестантизма в Венгрии были направлены на ослабление влияния светских патронов, т. е. венгерской аристократии.

Проект Кузмани об изменениях в организации управления лютеранской и кальвинистской церквей лег в основу так называемого Протестантского патента, который император издал в 1859 г. в качестве имеющего силу закона для Венгрии. Новая территориальная организация суперинтендантства принимала во внимание территорию Словакии и позволяла словакам и немцам более или менее сплоченно выступать против засилья венгров. Новообразованное Братиславское суперинтендантство под руководством Кузмани ставило перед собой высокую задачу выполнять функцию словацкой национальной церкви, но после смерти Кузмани в 1866 г. оно перестало существовать. В соответствии с патентом было реорганизовано только 229 лютеранских церковных общин, преимущественно словацких. Интенсивная борьба венгров против патента, который они расценивали как воплощенный диктат Вены, организационная неподготовленность словаков и постепенные уступки Вены под давлением венгерских политиков привели после 1867 г. к ликвидации созданных патентом условий.

Лютеранский синод в 1894 г. принял новое территориальное деление, которое сильно ущемило положение словацких протестантов. Однако демократическая организация церкви предоставляла определенное поле деятельности не только проправительственным протестантам, но и «антивенгерским диссидентам», т. е. национально сознательным словакам. Когда генеральный конвент не дал разрешения на внутримиссионерское общество «Траносциус» с мотивировкой, что тем же целям служит уже существующее «Общество Лютера», словаки основали «Траносциус» как акционерное общество (1897 г.). С1899 г. они ежегодно собирались на внутримиссионерских и пастырских конференциях, которые стали корпоративным членом международного Лютеранского союза. Росло количество протестантских журналов. В начале XX в. наряду с чешским языком Кралицкой Библии во многих храмах уже переходили на словацкий как равноценный богослужебный язык.

Угроза секуляризации заставляла и протестантскую церковь внешне и внутренне мобилизоваться. Развивается внутреннее мисиионерство как протестантское движение за ликвидацию материальной и моральной нищеты, в помощь беднякам и больным. Возникают словацкие, венгерские и немецкие внутримиссионерские общества. Братиславский пастор и сениор Карол Эуген Шмидт основывает венгерскую женскую диаконию — институт протестантских сестер милосердия. Вне главного русла протестантской благотворительности в сфере религиозного возрождения, социальной заботы и борьбы с алкоголизмом действует общество «Синий крест» (Кристина Ройова с сестрой в Старой Туре).

В восточной Словакии при формировании коллективной идентичности важную роль играла греко-католическая церковь. Статистически численность греко-католиков в начале XX в. составляла 4% населения Словакии (более 76 тысяч словаков и русинов). Греко-католическое епископство в Прешове из-за недостаточности политических и социально-культурных предпосылок не могло стать центром теологического учения, а ввиду отсутствия русинского школьного образования здесь не мог появиться и культурный центр русинов. Церковные верхи по условиям своего существования были связаны с государством, и в силу этих причин епископство было сильно мадьяризовано. Греко-католическое духовенство вместе с ассимилированной интеллигенцией убеждало народ, что русины в Венгрии — это «греко-католические венгры». Они старались ввести венгерский язык в литургию, заменить кириллицу на латиницу и перейти с юлианского календаря на григорианский. Мадьяризация не обошла и соседнее ужгородское епископство.

По причине неразвитости гражданского и национального самосознания у большинства греко-католических верующих против мадьяризации церкви протестов было мало. Особой формой недовольства греко-католической церковью являлась схизма — переход в православную веру. В 1901 г. реэмигранты из Америки намеревались организовать православный приход в Бехерове в Шарише. Это движение приобрело относительно большой размах в Закарпатье в мукачевском епископстве, где в православие начали переходить целыми деревнями.

Примерно 150-тысячная еврейская община на территории Словакии (5% населения в 1910 г.) являлась составной частью венгерского еврейского населения. Ее судьбы складывались в силовом поле скрещения разных факторов — процессов модернизации, еврейской эмансипации в обществе (завершившейся с предоставлением равноправия в 1895 г.) и внутреннего религиозного «освобождения» посредством хасидизма и еврейского просветительства хаскалы. Евреи в Словакии в социальном смысле не были однородным сообществом. Кроме социальной дифференциации, они различались между собой культурным базисом, что объясняется разновременностью потоков их переселения. В западной Словакии евреи склонялись скорее к светскому образованию и к связям с окружением, тогда как в восточной Словакии утвердился замкнутый ортодоксальный хасидизм, демонстрируемый и в повседневной жизни: во внешнем виде, в одежде, в обычаях, в языке — идиш.

В процессе вхождения в венгерское гражданское общество евреи оказывались в принципиально иных для себя политических и социальных условиях. Прежде они определяли себя только по принадлежности к своей религии, но эмансипация в XIX в. предоставила им возможность выбора — идентифицировать себя и в национальном отношении или ассимилироваться с другим народом. Среда замкнутых традиционных общин не располагала к адаптации в мажоритарном обществе, поэтому некоторые группы стремились реформировать ее — посредством введения новых элементов в богослужение и в строительство синагог, перемены статуса раввина и т. п. Культурная борьба между приверженцами традиции (с центрами в Братиславе и в восточной Словакии в Гунцовцах) и сторонниками реформирования (с центром в Пепгте) привела к созыву на рубеже 1868—1869 гг. конгресса в Пеште, на котором евреи Венгрии раскололись на два течения — ортодоксальное и реформаторско-неологическое. На территории Словакии, — в отличие от остальных частей Венгрии, — преобладали ортодоксальные евреи. На рубеже веков их численность возросла вследствие нового притока переселенцев из Галиции. Религиозные и социальные потребности еврейской ортодоксальной общины «Оберланд» удовлетворялись стараниями примерно 170 религиозных общин, которые содержали 38 училищ (ешив) для будущих раввинов и около 100 еврейских начальных школ. Зарекомендовавшие себя ешивы со своей программой «препшорского стиля» готовили священнослужителей и для других регионов империи, и для заграницы. В еврейских объединениях, которые тоже делились на ортодоксальную и неологическую часть, большинство организаций носило религиозный или социальный характер. С конца 90-х гг. к ним добавились сионистские организации с новой интерпретацией еврейства в форме еврейского национализма.

 

4.3. Школьное образование

Характер системы венгерского школьного образования во второй половине XIX—начале XX вв. определяли два направления, которые по мнению венгерских политиков были логически связаны между собой, а с точки зрения невенгерских национальных движений противоречили одно другому. С одной стороны, расширялась сеть школ, строились новые школьные здания, повышалась забота о гигиене, о материальном обеспечении школ, повышался и профессиональный уровень обучения, росла численность закончивших школу, росла образованность общества, а число неграмотных медленно, но верно сокращалось — в среднем по всей Венгрии с 50% в 1890 г. до 33% в 1910 г. Региональные различия были весьма велики, в частности, в Шарите неграмотность достигала целых 41% (в 1910 г., а двадцатью годами раньше — 66%), тогда как в Братиславской жупе — 19% и в самой Братиславе неполных 10%. Охват детей школьным образованием постепенно увеличивался, в конце столетия в Верхней Венгрии в начальной школе училось в среднем 87% детей.

Однако второй аспект системы школьного образования заключался во все большем влиянии государства и вместе с ним мадьяризаторскои политики в эпоху дуализма.

Реформы Туна 1851 г., выстроившие систему среднего школьного образования в монархии, на территории Венгрии касались только католических школ. Гимназии делились на высшие 8-классные и низшие 4-классные, вводился новый тип гимназий — реальные гимназии. Употребление национальных языков зависело от этнического состава учащихся и от решения учредителя школы. В 50-х гг. в 27-ми гимназиях в Словакии (14 протестантских и 13 католических) на первом месте были немецкий и венгерский языки, «старословацким» (чешским) как главным языком обучения пользовались в 8-ми гимназиях. Конкордат 1855 г. расширил вмешательство церковной иерархии в школьную политику. Закон о начальных школах 1868 г, ввел обязательное 6-тилетнее школьное образование.

Во время оживления национальных движений в 60-х гг. возникли три словацких гимназии, две лютеранские — в Ревуцей и в Мартине — и одна католическая в Клашторе-под-Зньевом. Они функционировали без помощи государства, только на основе добровольных пожертвований церковных общин, обществ и отдельных граждан. Когда венгерское правительство начало проводить курс на радикальную мадьяризацию, оно закрыло словацкие гимназии (1874, 1875 гг.), и с той поры вплоть до 1918 г. словаки не имели собственного среднего школьного образования.

Намерения венгерской школьной политики красноречиво выразил депутат. Бела Грюнвальд в своей статье «Фелвидек» (Верхняя земля): школы должны играть роль мельниц, в которые войдут дети невенгерских национальностей, а по окончании школы из них будут выходить сознательные венгерские патриоты. Закон 1879 г. ввел обязательное обучение венгерскому языку в начальных школах. Мадьяризация школьного образования и преследование словацких учителей за проявление собственной этнической принадлежности усилились в 90-е гг. в связи с кампанией Миллениума — торжеств по случаю тысячелетия прихода венгров в Карпатскую котловину.

Шовинистическая школьная политика сосредоточила внимание на начальной школе, В 1898—1902 гг. в Словакии было открыто 154 новых государственных начальных школ. Постепенно урезали правомочия церковного школьного образования. Из администрации школьных округов и попечительских советов должны были исключить всех, кто не владел государственным языком. Школьной программой предусматривалось столько учебных часов на венгерский язык и на уроки на венгерском, что обучать словацкому было невозможно. При школах организовывались молодежные общества, чтобы и после окончания школы держать молодежь в венгерском духе.

Если принципиальной стороной школьной реформы 1868 г. была либерализация школьного образования, то ядром реформ в начале XX в. являлась исключительно мадьяризация. Омадьяривание венгерского школьного образования нашло крайнее выражение в пресловутых законах Аппони 1907 г. Очень серьезные последствия вызвал закон о бесплатном обучении в начальных школах. Само по себе прогрессивное предложение бесплатного образования для всех имело и свою оборотную сторону. Этим законом министерство лишило блюстителей общинных и церковных школ доходов от вступительных взносов, от школьных и образовательных сборов и заставило их просить помощи у государства. А она обусловливалась усиленным обучением государственному языку. После вступления этого закона в силу на всей территории Словакии резко увеличилось количество государственных школ с обучением на венгерском языке. В последние годы перед первой мировой войной только 16% словацких детей получало начальное образование на родном языке, а словацкого среднего и высшего образования не было вообще.

Катастрофическое положение национального образования словацкие политики старались облегчить с помощью «Чехославянского единства», выделяя средства на обучение словацких ремесленников, учащихся средних школ и высших учебных заведений в Моравии и Чехии,

Венгерская политика в области образования была призвана поддержать ассимилятивные процессы и воспрепятствовать появлению уверенных в себе, образованных средних слоев как носителей идей невенгерских национальных движений. Несмотря на усиленные меры воздействия, в целом эта политика ожидаемых результатов не принесла, отчасти из-за сопротивления замкнутого в себе деревенского сообщества, а отчасти только потому, что у нее не хватило времени воспитать несколько поколений методами «аппониевского» образования. Знание государственного языка росло очень медленно, и начальное обучение на каком угодно языке, кроме родного, оказывалось неэффективным. Насильственное внедрение венгерского языка вызывало сопротивление. Образовательная политика в значительной степени способствовала отчуждению невенгерских народностей от государства и дискредитировала венгерские правительства в глазах зарубежной общественности.

 

4.4. Периодическая печать и книжная культура

Размах периодических изданий «для широкой общественности» и прогресс типографской техники свидетельствовал и в периферийной Верхней Венгрии о наступлении эры средств массовой информации, которые стандартизируют общественное сознание, например, в области потребления посредством рекламы, и в то же время способствуют дифференциации общества, например, в сфере политики.

В период неоабсолютизма и венгерская, и словацкая журналистика находилась в состоянии упадка. Немецкая журналистика развивалась, помимо прочего, возникли немецкие специальные периодические издания в области права и естественных наук. В монархии выходило в общей сложности 11 наименований словацкой периодики. Издаваемая в Вене газета «Словенске новины» (1849—1861) пропагандировала политику австрийского правительства. Иозеф Милослав Гурбан в 1851 г возобновил издание первого словацкого литературного журнала «Словенске погляды» (Словацкое обозрение), который частично замещал прекратившую существование штуровскую политическую газету. Появляются первые словацкие церковные журналы.

С ослаблением цензуры в 60-е гг. возникает вторая самостоятельная политическая газета словаков «Пештьбудинске ведомости», которая становится важнейшим органом национального движения. С 1870 г. она продолжала издаваться в Мартине под названием «Народне новины» (Национальная газета) до 1948 г. В период деятельности центральной культурной организации Матица словацкая выходит 46 словацких периодических изданий, среди них специализированные педагогические, литературные, юмористические, детские и молодежные журналы и научное периодическое издание «Летопис Матицы словацкой». Первый словацкий профессиональный журналист Даниэль Лихард издает в Скалице добротный экономический журнал «Обзор». Самого большого тиража (до 3 000 экземпляров) достигла в этот период газета «Народны гласник» (Национальный вестник, 1868—1914), очень популярный у сельских жителей.

В период застоя национального движения в эпоху дуализма количество словацких периодических изданий сокращается до 39, не считая 4-х мадьяризаторских по духу изданий на словацком языке (1875—1897). В 90-е гг. растет число церковных журналов, тоже мадьяризаторской направленности. В центре словацкой издательской деятельности, в Мартине, хотя и выходят 19 названий периодики, но в условиях провинциального местечка они могут предложить лишь запоздалую и малозначительную информацию, так что образованная общественность предпочитает венгерские и немецкие издания. Печатный орган Словацкой национальной партии «Народне новины» выходит малым тиражом и с 1881 г. из-за недостатка финансовых средств издается только благодаря регулярной субсидии российского правительства. Ведущее место в словацкой периодике занимают научные, литературные и развлекательные журналы, для разрешения на издание которых, в отличие от политических газет, достаточно было внести небольшой залог.

В 90-е гг. число словацких журналов, несмотря на гнет мадьяризации, увеличилось более чем вдвое: с 12 названий в 1888 г. до 28 названий в 1900 г. В 1906 г. венгерская почта рассылает уже 4,7 млн. экземпляров словацких журналов.

В Словакии самую развитую структуру имела венгерская периодическая печать — от политической (в том числе рабочей) и культурной вплоть до изданий по интересам. Состав немецкой периодики, имеющей самую продолжительную традицию на территории Словакии, отражает прогрессирующую ассимиляцию. Немецкая культура постепенно уступает место венгерской, в небольших городах вместо прежних немецких газет выходят венгерские. В начале XX в. немцы сохранили свои общественно-политические журналы только в Братиславе, Кошицах и в Кежмарке. Однако полностью отсутствуют немецкие социально-политические обозрения, специализированные журналы в области права, театра, историографии и даже самой современной сферы — спорта. Единственным центром немецкой культуры остается Братислава. Здесь, наряду с единственной стабильной венгерской ежедневной газетой «Нюгатмадярорсаги Хирадо» (Западно-Венгерский вестник) длительное время выходят 3 немецких ежедневных газеты и 3 немецких еженедельника. Каждое значительное политическое направление имеет в Братиславе свою газету, консервативная часть городского населения — даже дважды в день «Пресбургерцайтунг».

В структуре словацкой печати еще нет — ввиду слабости словацкого городского слоя — многих видов журналов наподобие немецких. Преобладает общественно-политическая периодика (как и у других народностей), а также религиозная (23%, тогда как у немцев в Словакии 14% и у венгров 5% всех журналов, выходящих в регионе Верхней Венгрии). В предвоенный период число доступных публике словацких газет и журналов в целом достигло 104 названий. В первые годы XX в. в среднем выходило 30 названий ежегодно, в 1914 г. уже 60 названий (одна ежедневная газета, большинство ежемесячники и еженедельники). Одновременно росли и их тиражи. Либеральный «Словенски тыжденик» (Словацкий еженедельник) достигал даже тиража в 16 000 экземпляров, «Словенске людове новины» (Словацкая народная газета) — 20 000, «Словенске роботницке новины» (Словацкая рабочая газета) вместе с ежемесячником «Напред» (Вперед) — около 8 000. Большими тиражами выходила угрофильская периодика, насмешливо окрещенная национальной печатью «мухоморами», и некоторые религиозные журналы. Активизация словацкой политики отразилась в появлении новых региональных периодических изданий. С результатами краеведческих исследований знакомил «Часопис Музеальней словенскей сполочности» (Журнал Словацкого музейного общества). Новинкой словацкой журналистики являются женские литературно-просветительные ежемесячники.

Более дешевы и более популярны календари, чем журналы. Венгерские и немецкие календари на территории Словакии отличаются и по содержанию, и по оформлению. Они специализированно ориентируются на те или иные профессии и отдельные категории служащих. Словацкие календари носят обобщенный характер и остаются на будущее как более всего отвечающее своему назначению средство народного просвещения. Большим тиражом расходится «Путник свэтовойтешски» (Паломник св. Войтеха, 40—50 тыс. экземпляров) и «Трановски эванъелицки календар» (Трановский евангелический календарь; в 1908 г., например, 22 000 экземпляров). Словацкие календари национальной направленности сыграли важную роль в пропаганде и укреплении национального самосознания. Другой тип календарей воспитывал провенгерскую идентичность словаков.

Книжная и библиотечная культура словаков хотя и отстает по составу и качеству от венгерской и немецкой, пусть и медленно, но все же прогрессирует. В период 1901—1918 гг. в Венгрии выходит 2 700 словацких книг, из них 1 200 религиозного содержания, 800 названий художественной литературы и беллетристики и 300 учебников для начальных школ.

На рубеже веков типографии функционировали в 46-ти городах и местечках Словакии. Увеличение количества венгерских газет и печатных изданий коммерческого характера потребовало создания новых типографий. Самую значительную словацкую типографию имело «Книгопечатное акционерное общество» в Мартине. В начале XX в. в Словакии было 64 книжных магазина, из них только три — словацкие.

Стереотипное представление об отсталости этого региона разбивается статистическими данными о библиотеках в Верхней Венгрии. В 1912— 1913 гг. там находилось 250 больших библиотек с общим числом 1,4 млн. томов. Самыми значительными библиотечными центрами были Братислава с 28 библиотеками и Кошице с 27 библиотеками. Библиотека евангелического лицея в Братиславе насчитывала более 90 000 томов. Уникальные исторические фонды имелись в церковных и аристократических библиотеках. Спектр библиотек дополняют музейные, школьные, жупные, общинные, заводские и частные книжные собрания. Поскольку библиотеки пополнялись венгерскими изданиями, то им оказывало финансовую и даже профессиональную помощь государство. Уровень образованности населения рос и благодаря сотням библиотек при обществах. «Чехославянское единство» в 1901—1914 гг. отправило обществам и в частные библиотеки около 10 000 чешских книг. Функцию национальной библиотеки выполняла библиотека «Словацкого музейного общества», которое ведало и книжным собранием Дома в Мартине (этот центр словацкой культуры нельзя было называть с прилагательным «национальный», поэтому просто Дом). В ней занимались историки литературы и лингвисты, а главное в ней работал над своей монументальной ретроспективной библиографией выдающийся словацкий библиограф Людовит Владимир Ризнер (1849—1913).

 

4.5. Художественная культура и наука

Состояние художественной культуры и науки в Верхней Венгрии во второй половине XIX в. обусловлено отсутствием больших городов, значительных культурных центров и высших учебных заведений, периферийностью, недостатком богатых меценатов и относительно слабой базой специальных институтов — союзов, музеев, галерей, научно-исследовательских центров. Талантливые художники (как, например, скульпторы Виктор Тилгнер, Алойз Штробль и Ян Фадрус) и ученые (в частности, геолог Диониз Штур или физик Аурел Стодола) находили себе применение в Вене, в Будапеште или за границей. Сосуществование на территории Словакии многих этнических народностей и многих культурных систем, с одной стороны, приводило к культурному взаимовлиянию, с другой стороны, — в контексте националистической идеологии и политики — проявлялось в осознанном размежевании и стремлении избавиться от «чуждых» элементов. Развитие словацкой культуры обусловливала мадьяризация школьного образования и общественной жизни. Однако вследствие ограниченных возможностей политической и экономической деятельности именно сфера культуры рассматривалась как форма борьбы за упрочение национального бытия и как символ национальной жизни.

Уже с конца XVIII в. искусство перестает быть монопольной сферой аристократии и церкви и становится составной частью жизни городского населения. Искусство демократизируется, но и скатывается в тривиальность, в засилье китча. Увлечение классическими стилями прошлого (историзм) способствует плюрализму стилей, сосуществованию многих художественно-стилевых направлений, С конца XIX в. ощущается напряженность между традицией и модернизмом, и постепенно и избирательно прокладывает себе дорогу стиль модерн, получивший в Австро-Венгрии название сецессион. Но определяющим моментом остается «национальная миссия» искусства. В литературе и драматическом искусстве она увязывается с языком, с национальными мифами, с квинтэссенцией «чистой» народной культуры. В архитектуре формируются специфические «национальные стили»: у венгров так называемый венгерский сецессион (например, в творчестве Эдёна Лехнера), у словаков эксперименты архитектора Блажея Буллы по созданию так называемого словацкого стиля и особенно в работах Душана Юрковича, представляющих сплав Сецессиона с народными мотивами. В музыкальной культуре в общераспространенные ходы тоже вплетаются национальные модуляции. Основой венгерской национальной музыки становится новый венгерский стиль, который складывался с конца XVIII в. в мещанской среде из симбиоза элементов музыкального фольклора разных народов, живущих на этой территории. В его оформлении большую роль сыграло исполнительское творчество цыганских музыкантов. Словацкие композиторы тоже стремятся создать собственный стиль на основе национального музыкального фольклора. Большое внимание уделяется собиранию и изданию народных и патриотических песен. Первые образцы словацкой национальной музыки представлены произведениями Микулаша Шнейдера-Трнавского и Фрицо Кафенды.

Словацкая литература 60-х гг., когда активизировалась вся культурная жизнь, отражает развитие национальной идеологии, процесс политической дифференциации и соперничества на почве политики между старшим и вступающим в литературу новым поколением представителей национального движения. Издаются литературные альманахи, литературные журналы (самый известный «Сокол», в 70-х гг. «Орол»), первые книжные издания литературных произведений, наибольший резонанс получают стихи и рассказы, печатавшиеся в календарях. Ведущая роль в литературной жизни, как и прежде, принадлежит поэзии, преимущественно с национальной тематикой и пронизанной национально-политическими идеями. Поэтические произведения Андрея Сладкови-ча, Само Халупки и Яна Ботто представляют собой вершинные достижения словацкого романтизма. С 70-х гг. начинается период формирования литературного реализма, выдающимися представителями которого являются Светозар Гурбан-Ваянский, Павол Орсаг-Гвездослав и Мартин Кукучин. С приходом в начале XX в, нового поколения писателей — Янко Есенский, Иван Краско, Йозеф Грегор-Тайовский, Тимрава — меняется идейно-эстетический характер словацкой литературы. Происходит переоценка ценностей, центр тяжести тематики и проблематики смещается с национального к социальному, от объективности к субъективизму, в прозу и поэзию входит отдельная личность со своими внутренними душевными драмами.

Благодаря журналам и календарям многие произведения ведущих словацких писателей попадали в руки широкого круга публики. Однако словацкая интеллигенция часто обращалась к модным сочинениям чешской, немецкой и венгерской литературы. Сельский читатель, включая женщин, знал, кроме календарей, прежде всего популярную религиозную литературу и тоненькие книжечки с нравоучительными и историко-романтическими повествованиями или авантюрно-криминальными «гангстерскими» романами.

Необычайно сильное воздействие на формирование коллективной идентичности относили на счет театра. Венгерский национализм, которым уже на рубеже веков было охвачено школьное образование и церковь, успешно завоевывал венгерской культуре место на всех профессиональных сценах. Немцы сохранили за собой постоянную сцену только в Братиславе, где немецкое бюргерство упорно отстаивало право на свой лучший театральный сезон. Центрами профессиональной театральной культуры в Словакии по-прежнему оставались Братислава и Кошице. Бродячие театральные труппы выступали и в других городах, где во время короткого пребывания они играли в зданиях постоянных театров, в казино, в залах общественных собраний и даже в ресторанах низшего разряда. В 1911 г. в Верхней Венгрии кочевало 39 трупп — большего и меньшего состава, серьезного и сомнительного уровня. Городское общество тогда больше всего любило оперетту, — венгерскую, венскую и французскую, — кроме них, итальянскую и немецкую оперу, венгерскую и мировую драму и театральные представления с народными песнями и плясками.

Для словацкого национального движения любительский театр заменял несуществующие национальные институты и школы и нередко служил единственной возможностью контакта со словацкой литературой и словацким литературным языком. Если драматурги старшего поколения Ян Халупка и Ян Паларик писали для провинциально-городской публики, то в начале XX в. новые драматурги — Ферко Урбанек, Йозеф Грегор-Тайовский, Йозеф Голлы — предлагали любительскому театру пьесы из жизни сельской среды и для сельского зрителя. Часто знакомство с театральной культурой предоставлял жителям городов и деревень кукольный театр. «Большой кукольный театр» семьи Стражанов, например, ставил и адаптированные пьесы мировых и словацких драматургов.

Верхневенгерские художники во второй половине XIX в. в соответствии с эстетическими вкусами своего времени создавали в исторической стилистике репрезентативные картины и скульптуры, а также более камерные произведения для дворянских и мещанских семейств.

Словацкие живописцы Йозеф Божетех Клеменс и Петер Богунь были вынуждены приспосабливаться к возможностям покупателей и заказчиков: они часто писали портреты мещан или расписывали церкви. В конце века новые эстетические веяния отразились в творчестве верхневенгерских художников, в котором сплав европейских и отечественных стилевых элементов уже отмечен печатью модернизма fin de siecle. С тогдашней манерой изображения действительности в эмоциональном ключе перекликаются произведения Ладислава Меднянского и Доминика Скутецкого. Одновременно с импрессионизмом сюда проникает и сецес-сион, оказавший влияние на живописцев в Комарно, Рожняве, Кошицах, а также на художников, входивших в Братиславское общество художников (Pressburger Kunstverein). В начале XX в. начинают создавать свои объединения и словацкие деятели изобразительного искусства. Возникает Группа словацких художников Венгрии, организуются выставки, создаются колонии художников, Густав Маллы открывает в Братиславе частную художественную школу.

Десятилетия почти безграничной веры в «прогресс» и возможности науки затронули крестьянскую, набожную и консервативную Словакию весьма избирательно. Современные научные исследования развивались в Горной и лесной академии в Банской Штявнице, в Экономической академии в Кошицах, в юридических учебных заведениях, в обсерватории Микулаша Конкой-Теге в Гурбанове и на почве природоведческих, врачебных и фармацевтических, музейных, исторических и литературных объединений, многие из которых издавали и собственные журналы.

В данных политических обстоятельствах условия организации научных исследований в словацком национальном лагере были минимальны, тем самым «словацкая» наука была вытеснена в захолустные деревенские приходы и школы. Как в художественной культуре, так и в науке представители национального движения считали приоритетной национальную функцию. Поэтому они поддерживали только развитие краеведческих дисциплин — языкознания, фольклористики, этнографии и историографии, из которых черпались аргументы для борьбы за эмансипацию. Еще с 50-х гг. ведется обсуждение вопроса о «славянской» науке, которое к концу века выливается в крайнюю точку зрения, что нет необходимости вводить словацкую научную терминологию, а можно заимствовать чешскую или русскую. Хотя некоторые словацкие специалисты (например, ботаник Иозеф Людовит Голуби) участвуют в деятельности научных объединений и обществ во всевенгерском и более широком европейском масштабе, в словацкой среде не было условий для развития критической научной мысли, и словацкая наука не имела возможности достичь уровня более развитых стран.

Первый более или менее успешный опыт создания словацкой научной среды связан с деятельностью Матицы словацкой. Однако министерство не разрешило ей иметь научные секции, так что она была вынуждена ограничиться изданием научного журнала. После роспуска Матицы заботу о развитии национальной науки взяло на себя Словацкое музейное общество в Мартине (с 1893 или 1895 г. по 1914 г.), которое участвовало и в международном сотрудничестве. Диапазон словацкой науки в начале XX в. олицетворяли собой самоотверженный организатор, ботаник, археолог и этнограф Андрей Кметь, по роду основных занятий католический священник, занимавшийся наукой как любитель, и популяризатор естественных наук, особенно астрономии Ян Вагнер, по профессии служащий в страховом деле.

 

4.6. Коллективные идентификации

Непосредственные межэтнические контакты были в порядке вещей в повседневной жизни словаков, венгров, немцев, евреев, русинов, цыган, чехов, хорватов и прочих жителей Словакии. Однако отношение людей к соплеменникам, к родному краю и к государству формируется не только в прямом контакте с «другими», а в первую очередь посредством социальных и коммуникативных структур: семьи, церкви, школы, армии, массовой печати, литературы, кинематографии, организаций и т. п. Существенная часть из них находилась под влиянием мадьяризаторской идеологии, которая была направлена как раз на то, чтобы элита была однородной, т. е. омадьяренной. На коллективное сознание жителей Венгрии влиял государственный гимн, текст которого существовал только на венгерском языке (в то время как австрийский гимн имел иноязычные варианты), а далее — венгерские названия населенных пунктов, улиц и площадей, государственные праздники, памятники венгерским героям, традиционные праздники, архитектура, выставки, музеи, учебники, литература и театральные спектакли о славном прошлом Венгрии в венгерском понимании.

В период, когда венгры завершали процесс формирования своей нации (пусть даже их национально-политические цели в революции 1848 г. не были достигнуты, а при соглашении 1867 г. достигнуты лишь частично), словаки прошли только первые этапы на пути своей национально-политической эмансипации. Для функционирования национального организма политическое требование территориальной автономии было хотя и необходимо, но ввиду нетерпимости венгерских политиков, опасающихся «панславистской угрозы», нереально и недостижимо. Даже еще перед первой мировой войной в коллективном сознании словаков конфессиональная, социальная и региональная принадлежность имела большее значение, чем этническая. По мере развития модернизации и сети всесторонних связей, вместе с опытом миграции в города, в разные области Венгрии и даже за границу меняется социальное поведение словаков. Сотрудничество с чехами, пример и помощь сильной словацкой общины в Америке, а также сравнение с национальным развитием венгров и успешной эмансипацией евреев ускоряли процесс становления национального самосознания.

При оценке «групповой витальности» словаков в начале XX в. необходимо принимать во внимание демографическое ослабление (в результате эмиграции и ассимиляции), амбивалентность общественных институтов (с одной стороны, мадьяризация школы и церкви, с другой стороны — развитие словацкой печати и объединений), а также медленный и постепенный, но рост престижа своего статуса (вследствие активизации политической и экономической деятельности, создания кооперативов и акционерных обществ и даже новой кодификации языка и ее принятия). Репрессивные методы национальной дискриминации поставили под вопрос развитие национального движения. Но одновременно они вызывали — по крайне мере на локальном уровне — протест и таким образом способствовали отмежеванию словацкого сообщества от венгерского.

Венгерское этническое сообщество во второй половине XIX в. достигло ступени интегрированного национализма. Основополагающие атрибуты национального суверенитета были конституционно утверждены революцией 1848—1849 гг., сообщество в целом их приняло, и в противостоянии с Веной было достигнуто «национальное единство». Венгерская, а в действительности этническо-мадьярская политическая и административная система функционировала в духе доктрины о единой политической нации и целенаправленно осуществляла политику насильственной ассимиляции. Концепции венгерского национального государства соответствовало законодательство, избирательное право, директивы о собраниях и объединениях, политика с позиции силы, судебные и полицейские репрессии, мадьяризация школы, церкви и общественной жизни, а также инфраструктура культуры и институты. В начале XX в. уже почти все города в руках венгров, а динамично растущий Будапешт выполняет функцию столицы и для невенгерских народов в Венгрии.

Венгры с успехом предстают в роли культурного эталона: идеальный образец благородного господина, свободолюбивой нации, носителя миссии модернизации жизни, к тому же со славным, героическим прошлым. Уже в XIX в. обрела законченную форму национальная мифология, охватывающая всю временную дистанцию от Арпада и прихода венгров в Карпатскую котловину, святого Стефана и принятия христианства, через Матвея Корвина до национальных трагедий: Мохача и революции 1848—1849 гг. с «бессмертным» Петёфи. В рамках празднеств в честь тысячелетия в 1896 г. в историографии, исторической живописи, в монументах или в музыкальных произведениях был дорисован парадный автопортрет нации, сделавшийся составной частью национального самосознания. Превосходной возможностью упрочить национальные традиции стали торжественные похороны перенесенных останков Кошута, Ракоци и Тёкёли или антиавстрийская экономическая кампания под названием «движение тюльпанов».

Венгерская культура на территории Словакии составляла неотъемлемую часть общего фонда венгерской культуры в стране. Ввиду относительной близости Будапешта многое доставлялось из столицы, и особые провинциальные культурные центры не возникали. Венгерская журналистика, региональная историография, музейное дело, библиотеки, профессиональный театр в Братиславе и Кошицах, любительские театральные общества, хоровые и литературные объединения (кружок им. Толди в Братиславе, им. Сечени в Прешове, им. Казинци в Кошицах, им. Этвёша в Левоче и им. Гвадани в Скалице) развивали свою организационную базу и свою деятельность беспрепятственно, более того, с государственной методической и финансовой помощью или с помощью меценатов из буржуазных и аристократических кругов. Палитра объединений у доминирующей нации была гораздо более пестрой, их система — более структурированной и гибкой, чем у невенгерских народов.

Если словаки и венгры жили в рамках одного государства, то русины жили в Галиции, в Буковине и в северо-восточной Венгрии. В жупах Шариш, Земплин и Спиш они составляли 10—30% населения. Они занимали периферийную, преимущественно гористую территорию с ограниченными возможностями сельского хозяйства, с малоразвитой промышленностью и коммуникациями. За вычетом периода 1849—1860 гг. они не имели никаких автономных прав. Экономически отсталое, почти исключительно крестьянское население объединяло сознание конфессиональной принадлежности и подведомственности греко-католическому епископу в Прешове. Их политическим и административным центром был Ужгород. Духовенство и светская интеллигенция были подвержены мадьяризации. Законы Аппони в значительной степени урезали обучение на родном языке; в 1908 г. в восточной Словакии функционировало 37 русинских школ, а в 1912 г. — только 9. Венгерские русины отличались высоким уровнем эмиграции. Цивилизаторская роль реэмигрантов из Америки выражалась в решении главным образом социальных проблем, а не национальных.

Процесс формирования национальной самоидентификации русинов происходил под национально-культурным влиянием трех направлений: великорусским, русинским и малороссийским (украинским). У части интеллигенции прочно укоренилась русская, москвофильская ориентация. Хотя тяготение к русофильской направленности было самым массовым, оно ограничивалось лишь сознанием принадлежности к «русской» вере, а этнический смысл в это не вкладывался. К числу самых значительных проявлений народной культуры относились деревянные церквушки с иконостасами и фольклор, особенно пасхальные хороводы.

Особое положение немцев в Венгрии, по сравнению с другими народностями, явилось результатом четырех, в историческом плане неодинаковых этапов систематической колонизации на протяжении XII—XIX вв. Немцы не создали четко оформленного национального сообщества, поскольку были разобщены географически (три языковых острова: в районе Братиславы, в районе верхней Нитры — так называемый Хауэрланд — и в Спише), конфессионально и социально дифференцированы, без собственной национальной церковной организации, с разными диалектами и разным опытом переселения хронологически разными потоками. Стабильное проживание немецкого мещанства внутри венгерского общества и рассчитанный на эффект общественно-культурный стереотип венгров послужили предпосылками для самопроизвольной ассимиляции, чему в высшей степени способствовала венгерская школьная и культурная политика. Ассимиляция немецкого населения в Словакии происходила значительно быстрее, чем в остальных областях Венгрии. Наряду с самоотождествлением на уровне региональной общины и социального статуса (мещанского, например), у немцев преобладало государственно-патриотическое венгерское сознание.

Евреям в Венгрии во второй половине XIX в. из чисто практических, экономических соображений были предоставлены гражданские и политические права. Закон 1867 г. об их эмансипации определял евреев не как одну из национальностей, а как группу, объединенную исторической общностью религии. В связи с законом о национальностях сложилась парадоксальная ситуация: в то время как основополагающие права невенгерских народов были попраны, еврейская община могла всесторонне развиваться в экономическом и культурном плане (потому что не боролась за утверждение своей национальной идентичности, а удовольствовалась религиозной). Единственным условием было формально признать свою принадлежность к венгерской национальности. Процесс ассимиляции евреев приводил к обострению напряженности в словацко-еврейских отношениях. Средневековый религиозный антииудаизм и экономически и социально мотивированный антисемитизм получили дополнительное измерение: к образу еврея как эксплуататора, ростовщика и кабатчика добавился стереотип мадьяризатора.

Цыгане жили на территории Словакии по деревенским окраинам еще с XVIII в. Страну пересекали кочующие цыгане из Валахии, по большей части корытных и котельных дел мастера и торговцы лошадьми. Их численность в начале XX в. не установлена, но согласно переписи 1893 г. в Словакии было 36 тысяч цыган, из них 600 вели кочевой образ жизни. Осевшие в деревнях цыгане добывали средства к жизни, как правило, кузнечным ремеслом и от случая к случаю музыкой. В городах сформировался слой профессиональных трактирно-ресторанных музыкантов. Городские музыканты старались обрести статус мещан и постепенно оставляли цыганский язык в пользу венгерского.

Таким образом, на территории Словакии протекало несколько параллельных общественно-дифференцирующих процессов. Этническим группам приходилось реагировать не только на модернизационные изменения в стране, которые порождали кризисы коллективных идентификаций, но и на конкурирующие национальные движения. Конфессиональная и этническая неоднородность вызывала стремление к коллективной идентичности, которая преодолела бы «модерный» индивидуализм и ощущение угрозы и вселило в людей чувство защищенности. В реальном пространстве Словакии народности и нации формировали и ограждали собственное символическое пространство «малой родины», создавали образ врага и сочиняли собственные исторические традиции, опровергающие интерпретацию прошлого соседями.

Несмотря на усилия властей интегрировать население посредством «правильного» сознания, несмотря на националистическую риторику и ритуалы, в стране преобладал этническо-культурный плюрализм. Сосуществование этнических групп или хотя бы проживание рядом друг с другом, смешанные браки и рост миграции делали невозможным приведение культур к общему знаменателю, при всем старании государства и отдельных национальных движений. Долговременные процессы культурного взаимообмена в результате привели к созданию множества культурных кодов, которые хотя и имели «чужое происхождение», но люди их понимали, умели их расшифровать. В повседневной жизни, в языке, в столований, в музыкальных и танцевальных увеселениях проявлялось множество элементов, свидетельствующих о многоликости региона. Материальная народная культура, в частности, архитектура, отражала не этническую дифференциацию, а отличия между горным и низинным регионами. В городской среде ощущались внешние влияния общеевропейского происхождения в одежде, столований, архитектуре, в оперном и опереточном репертуаре и т. д. Хотя на историческую память людей в Словакии в начале XX в. влияла формирующаяся гомогенная национальная традиция, она не могла вытеснить культурный плюрализм, присущий территории, где живет гетерогенное население.

 

5. Словаки в круговороте войны

Покушение в Сараеве и объявление войны Сербии словацких политиков явно ошеломили. На словах они выразили свое лояльное отношение к государству (ничего другого они и не могли себе позволить), но официально объявили о своей политической пассивности, с одной стороны, чтобы избежать преследований, но одновременно и чтобы не быть вынужденными открыто поддерживать военные цели монархии. Ведь словакам они были абсолютно чужды. В лагере союзников монархии находились народы, с которыми связаны затверженные стереотипы извечных врагов — немцы и турки, а среди ее противников, наоборот, традиционные союзники — русские, сербы и румыны.

Эскалация военных событий и патриотический угар, взвинченный до степени дичайшего шовинизма, полностью парализовал «большую» словацкую политику. Этому способствовали преследования отдельных лиц (интернирование, тюремное заключение, призыв в армию и отправка на фронт) и институтов (государственный контроль, мобилизация служащих, полное ограничение деятельности). Деятельность объединений была заблокирована, цензура печати и почтовой корреспонденции делала невозможной передачу информации, было ограничено передвижение населения, чрезвычайные законы и меры препятствовали нормальному течению политической и общественной жизни. Однако это не значило, что произошел полный отказ от каких-либо действий, и в некоторых регионах, особенно на уровне коммунальной политики, шла интенсивная работа.

В конце 1914—начале 1915 гг. после крупной наступательной операции русские войска перевалили через Карпаты и вошли в восточную Словакию. Это хоть и оживило на какое-то время русофильские надежды, но после вытеснения русских они быстро отошли в прошлое.

Хотя отдельные политические партии приостановили свою деятельность, их представители, по разным причинам избежавшие мобилизации в армию, создавали в разных городах небольшие дееспобные группы. Их работа постепенно приобретала конспиративно-агентурный характер, они обменивались информацией, устанавливали связи и сотрудничали с чешской политикой. В этом отношении первую скрипку играли словаки в Вене (Милан Годжа, Ян Цаблк, Корнель Стодола) и в Праге (Франтишек Вотруба, Антон Штефанек). В Будапеште действовал Эмиль Стодола и единственный словацкий депутат венгерского сейма, — заседания которого, однако, не проводились, — Фердинанд Юрига. В Братиславе держал все конспиративные нити в своих руках лидер социал-демократов Эммануэль Легоцкий, в Мартине — наличные члены руководства Словацкой национальной партии, а в Ружомберке другие видные деятели, особенно Вавро Шробар, впоследствии и Андрей Глинка.

Если во все предшествующие периоды словацкую политику характеризовала лояльность по отношению к государству и верность династии, то специфические обстоятельства мирового военного конфликта поставили словаков в совершенно новые условия, которые начинают упорно внушать сомнения в правомерности дальнейшего существования монархии. Это открывало простор для альтернатив и решений, немыслимых еще пару лет назад. Наиболее жизнеспособной и перспективной из них казалась чешско-словацкая альтернатива.

Из политической пассивности, заявленной в начале войны, словаки начинают выходить только в 1917 г., главным образом под влиянием международной и новой геополитической обстановки (Февральская революция в России, вступление США в войну). Прилив новой энергии выразился в необычайном оживлении деятельности в рамках отдельных центров движения «сопротивления», а также в более интенсивном сотрудничестве с чешскими политиками. Ее кульминацией стало выступление чешских депутатов на заседании имперского рейхстага в мае 1917 г. с политической программой, в которой чешские политики впервые отказались от принципа исторического права, вышли за реку Мораву и включили Словакию и словаков в сферу своих интересов.

Зарубежное движение сопротивления во главе с Томашем Гарригом Масариком, Эдвардом Бенешем и словаком Миланом Растиславом Штефаником действовало под эгидой держав Антанты в интересах «освобождения» чехов и словаков из-под крыльев Габсбургского орла. Однако прежде всего следовало убедить Антанту в необходимости этого шага, что было совсем не просто. Страх перед балканизацией и национальной раздробленностью Центральной Европы был слишком велик, и именно Габсбургская империя, с точки зрения великих держав, удачно заполняла промежуточное пространство между Германией и Россией.

В Париже, где действовал Бенеш, был создан Чехословацкий национальный совет (ЧСНС). Масарик как его председатель развивал свою деятельность главным образом в Лондоне, а Штефаник руководил формированием из военнопленных, перебежчиков и собственных волонтеров добровольческих легионов, которые должны были возникнуть во Франции, Италии и России и включиться в боевые действия против центральных держав. Наибольшую численность и военное значение приобрели легионы в России, где к концу войны была сформирована и обучена уже более чем 50-тысячная армия. ЧСНС старался координировать национально-освободительное движение среди колоний чехов и словаков в США и в России, которым придавалось особое значение ввиду их многочисленности, и постепенно он стал всеми признанным руководящим органом. Хотя представления о конкретных формах «освобождения», будущем характере чешско-словацкого государства и о его положении в Центральной Европе были самые разнообразные и разрабатывались в том числе и отдельными конкретными людьми, они в конце концов приобрели очертания демократического государства с республиканской формой общественного устройства и тесными связями с США и Западной Европой.

Стабильность центральноевропейского пространства между Россией и Германией должно было гарантировать сотрудничество с государствами-правопреемниками (Румыния и Югославия), а многонациональный характер будущей Чехо-Словакии должна была нивелировать в перспективе фиктивная единая чехословацкая нация, которая выполняла бы по отношению к численно значительным меньшинствам роль государствообразующей и доминирующей нации. Уже в рамках движения сопротивления возникли проблемы прежде всего в связи с определением положения Словакии в будущем государстве, поскольку существовали опасения чешской политической, экономической и культурно-языковой гегемонии. Свидетельством этих опасений стали два договора, заключенные между чехами и словаками в США, где словацкая община была численно и экономически достаточно сильна. В Кливлендском договоре от октября 1915 г. говорилось о федеративных отношениях чехов и словаков, договор в Питсбурге (май 1918 г.), составленный и подписанный в том числе и Масариком, гарантировал словакам уже только автономию в рамках будущего государства. Этот сделанный в интересах создания государства шаг навстречу со стороны американских словаков, к сожалению, не нашел понимания в новом государстве, причем даже в критические тридцатые годы движение за автономию по разным, объективным и субъективным причинам не находил в Праге никакого отклика, кроме абсолютного неприятия.

В России, где во время войны словаки были в значительном меньшинстве, свидетельством подобных дискуссий о положении словаков в будущем государстве стал так называемый Киевский протокол (август 1916 г.) и много официальных заявлений по словацкому вопросу со стороны Союза чехословацких обществ на Руси.

Первой заявкой отечественного движения сопротивления на вхождение в общее государство с чехами явилась первомайская резолюция 1918 г. из Липтовского Св. Микулаша, составленная Вавро Шробаром. Вызванный ею резонанс имел прежде всего внешнеполитическое значение, и выгоды от нее получил в первую очередь ЧСНС. Шробара за Микулашскую акцию интернировали до середины октября в тюрьму. 24 мая идею чешско-словацкого государства поддержало тайное совещание Словацкой национальной партии. Начал снова формироваться Словацкий национальный совет (СНС) как представительный общенациональный политический орган.

Невозможность заключить сепаратный мир с Австро-Венгрии и ее все более тесный альянс с Германией, равно как и лихорадочные дипломатические усилия ЧСНС, а главное, все растущее военно-стратегическое значение чехословацких легионов, которые «завязли» в революционной России, — все это способствовало переоценке центральноевропейской геополитической ситуации и ее перспектив в глазах Антанты, которая в течение 1918 г. согласилась на образование национальных государств на обломках империи, в том числе и Чехословакии.

После переговоров отечественного и зарубежного движения сопротивления в Женеве была согласована государственно-правовая форма будущего государства, и до первых свободных выборов были распределены отдельные посты в высших государственных органах. 28 октября 1918 г. в Праге была провозглашена Чехословацкая республика. Ее первые законодательные акты за словаков, но без полномочий со стороны СНП, подписывал В. Шробар. Независимо от событий в Праге и в гораздо более сложных условиях все еще де-факто и де-юре существующей Венгрии 30 октября 1918 г. в Турчанском Св. Мартине собрался Словацкий национальный совет и принял Декларацию словацкого народа. В ней было заявлено о праве на самоопределение и о признании общего государства чехов и словаков.

В условиях войны еще более сложно, чем в политике, обстояло дело в экономической сфере. Хотя накануне войны у словаков появились предпосылки для более интенсивного экономического роста, начавшаяся война смела все расчеты, надежды и планы, как карточный домик. Словацкие банки и кредитные кооперативы подверглись гонениям и оказались под надзором государства. Вступили в силу законы военного времени, которые блокировали нормальное предпринимательство.

Общегосударственная экономика до лета 1915 г. прошла период трансформации. Имперский рынок капиталов потрясли правительственные моратории, экономика попала под полный государственный контроль. Отдельные предприятия, если только их продукция не была связана с военными нуждами, закрывали свои ворота — пошли перебои в доставке сырья, торговля шла плохо, источники капиталов быстро иссякли, а со временем появились проблемы с рабочей силой. Предприятия, имевшие военные заказы (например, микулашские кожевенные заводы), производили продукцию в условиях чрезвычайного положения и под надзором армии. Законы военного времени ликвидировали многие социальные завоевания (воскресный выходной день, право на забастовки, рабочий день увеличился до 13 и более часов, расширилось применение детского труда и т. д.), с другой стороны, был принят закон о всеобщей трудовой повинности, который не допускал незанятости трудом и мобилизовал все людские ресурсы, допускались и организовывались государством реквизиции, предприятия переводились на военные рельсы и т. п. Нехватка мужской рабочей силы привела к широкому использованию женского труда в профессиях, которые прежде не считались женскими (банки, почта, военные заводы и другие предприятия). С 1917 г. для женщин открываются более широкие возможности учиться в высших учебных заведениях.

В середине 1915 г. стало ясно, что план молниеносной войны полностью провалился и война превращается в позиционную и долговременную. Исчерпанность людских и сырьевых ресурсов заставила правительство прибегнуть к жестким мерам экономии и к карточной системе. По мере ухудшения ситуации со снабжением продовольствием (урожаи ниже среднего уровня весь период войны) цены повышаются, и раскручивается спираль инфляции, что было заложено в существенно более быстром росте цен, чем заработной платы. Хотя правительство установило максимальные цены, товары повседневного спроса или вообще невозможно было найти, или их надо было доставать на черном рынке по существенно более высоким ценам. Уже после первого года войны в обороте находилось вдвое больше денежных банкнот, чем до войны.

С осени 1916 г. в экономике государства все очевиднее наступала разруха, которая приобретала характер экономического коллапса. Не удивительно, что с 1917 г. стали учащаться случаи забастовок, которые вылились в генеральную забастовку в январе 1918 г. В связи с расширением эмансипации в забастовках все решительнее выступают женщины. Экономический коллапс, катастрофическое снабжение и все более откровенные проявления социального протеста привели к тому, что хотя положение на фронтах еще в конце лета 1918 г. при взгляде на карту выглядело как будто удовлетворительно, в действительности же был лишь вопрос времени, когда центральные державы экономически рухнут. Обстановку взвинчивали вернувшиеся с фронтов, особенно из России, солдаты, которые создавали полувоенные группировки в лесах, главным образом на западе Словакии. Только в окрестностях Братиславы их орудовало около 4 000.

Война оставила тяжелый и долговременный след на всем населении Словакии, хотя фронт задел ее только в восточной части на рубеже 1914— 1915 гг., когда русским войскам удалось перейти Карпаты. Суммарные потери словацких солдат составляют предположительно 69 700 убитых и 61 680 инвалидов. В последний год войны учащались случаи дезертирства, и среди прежде лояльных словацких солдат ширились антивоенные настроения, которые вылились в солдатские бунты в Боке Которской, Римавской Соботе, Крагуеваце (в наказание были расстреляны 44 словацких солдата) и в Братиславе.

Конец войны застал население Словакии в состоянии полного морального разложения. Паралич старой государственной администрации и отсутствие органов нового государства привели к массовым социальным взрывам, грабежам и антиеврейским беспорядкам. В городах и селах возникали местные органы новой государственной власти — так называемые национальные советы, в обязанность которых входило обеспечить плавный переход власти в руки рождающегося государства и поставить заслон вооруженным конфликтам и беспорядкам. На самом деле новая государственная власть еще не имела достаточных средств, чтобы подавить сопротивление венгров, а органы старого государственного управления даже после революции в Будапеште не имели сил, чтобы притормозить или повернуть вспять центробежные тенденции словацкой элиты. В этой ситуации людей никто ни о чем не спрашивал, и их отношение к событиям было обусловлено регионально, социально, степенью развитости национального самосознания и объемом знаний о происходящих процессах. По большей части знали очень мало, и именно на это возлагала надежды венгерская пропаганда, требуя провести референдум, хотя никогда прежде с позиций правящей верхушки не интересовалась мнением словаков. Факт остается фактом, что народ расходился во мнениях от восторженного приема нового государства и «освобождения» Словакии, через апатию и желание мира до страха перед новой, неведомой ситуацией, в устойчивости которой не был уверен, и грозящей новым кровопролитием и разрешением военными методами.

В конце 1918 г. борьба за Словакию еще только начиналась, и хотя она велась пропагандистскими и военными методами, решающую роль играли дипломатические переговоры держав-победительниц в Париже. А здесь победившая Чехословакия находилась в значительно более благоприятном положении.