Стальное лето

Аваллоне Сильвия

Анна и Франческа — итальянки, которые не знают прекрасной Италии из туристических буклетов. Каждое утро, открывая окно, они видят лишь дым со сталелитейной фабрики, грязный пляж с мутной водой и горы водорослей и уставших, искалеченных жизнью людей. Но девушки знают, что у них все будет по-другому. Они обязательно вырвутся в большой мир…

 

Часть первая

Неразлучные подруги

 

1

В кружке, выхваченном линзой объектива, чуть шевелилась фигурка без головы в расфокусе — кусок тела на свету, попавший под оптический прицел.

За пару лет это тело незаметно преобразилось и теперь, летним днем, в объективе бинокля, предстало во всей красе.

Взгляд наблюдателя жадно обволакивал мельчайшие детали: завязки купального лифчика, плавок, ниточка водорослей на бедре, напрягшаяся мышца над коленом, изгиб икры, щиколотка с налипшим на нее песком.

Глаза краснели от исступленной слежки через объектив.

Юное тело снова выпрыгнуло из поля зрения и погрузилось в воду.

Спустя мгновение, через настроенный объектив с правильно выставленным фокусом, это же тело продемонстрировало роскошную гривку светлых волос и захохотало так, что, несмотря на приличное расстояние, наблюдателя тряхнуло. Он будто провалился туда, внутрь, в отверстие между белоснежными зубами.

И еще были ямочки на щеках, ложбинка между лопаток, впадина пупка и все остальное…

Она резвилась вместе со своими сверстницами, не подозревая, что за ней наблюдают, разевала рот, чтобы что-то прокричать.

Кому? И что?

Она ввинчивалась в волну и выскакивала из воды со сбившимся купальником. На плече выделялся след от комариного укуса.

Зрачки мужчины то сужались, то расширялись, как от наркотика.

Энрико разглядывал свою дочь — это было сильнее его. После обеда, если не нужно было возвращаться на завод, он следил за Франческой с балкона. Он рассматривал, изучал ее сквозь объектив рыбачьего бинокля. Франческа болтала ногами, растянувшись на полотенце рядом со своей подругой Анной, они носились вдогонку друг за дружкой, касались друг друга, дергали за волосы, а Энрико обливался пóтом на своем наблюдательном пункте наверху, зажав в пальцах сигару. Огромный, в промокшей насквозь майке, изнывающий от невыносимой жары, он не отрывал от дочери глаз.

Сам он объяснял, что начал контролировать Франческу, когда та стала ходить на море с какими-то парнями старше ее, не внушавшими ему доверия. Эти типы курили и, без всякого сомнения, баловались травкой.

Когда Энрико говорил жене о проходимцах, с которыми общается его дочь, он срывался на крик. Эти подонки курят травку, ширяются, колеса толкают и ждут не дождутся, когда трахнут нашу — мою! — дочь. Последнюю фразу он не произносил вслух, а лишь лупил кулаком по столу или по стене.

На самом деле он стал следить за Франческой еще раньше, с того самого момента, когда тело его дочурки словно вылупилось из кокона и обрело новую кожу и новый запах — древний, зовущий, вполне определенный. У малютки Франчески появились задница и пара дерзких маленьких грудок. Тазовые кости разошлись, образовав нежный изгиб между туловищем и поясницей. А он был ее отцом.

Энрико как раз наблюдал, как его дочь мечется, всем телом бросаясь вперед за мячом. Ее мокрые волосы липли к спине и бокам, облегая просолившуюся кожу.

Подростки, выстроившись кружком, играли в волейбол на мелководье, и вместе с ними, посреди криков и брызг, боролась за мяч изящная Франческа. Энрико ничуть не занимала игра. Он думал о купальнике своей дочери. Боже мой, он же ничего не прикрывает! Такие вещи следовало бы запретить. Если только кто-нибудь из этих поганых ублюдков посмеет к ней притронуться, перетяну дубиной поперек хребта!

— Что это ты тут делаешь?

Энрико обернулся к жене, которая стояла посреди кухни и подавленно на него смотрела. Розу унижало и угнетало зрелище собственного мужа, который в три часа дня стоял у окна с биноклем.

— Слежу за своей дочерью, если ты не возражаешь.

Даже ему порой было нелегко выносить взгляд этой женщины. В зрачках его жены навечно застыл немой укор.

Энрико наморщил лоб, сглотнул и пробормотал:

— Это самое малое, что я могу…

— Ты смешон! — прошипела Роза.

Энрико посмотрел на жену, как смотрят на что-то, что зверски достало:

— То есть то, что я приглядываю за нашей дочерью, тебе кажется смешным? Когда на улице черт знает что творится? Ты не видишь, что за шпана ходит на море? Что это за типы там, а?

Когда Энрико свирепел, что случалось с завидной регулярностью, его лицо багровело, жилы на шее устрашающе надувались.

В двадцать лет, когда еще не было ни бороды, ни лишних килограммов, он не был злым. Он был красивым юношей, только что получившим работу на заводе «Луккини», мускулистым, как любой, кто с детства мотыжил землю. В великана он превратился, когда работал на томатных плантациях, а потом лопатами выгребал угольный кокс. Обычный мужчина, приехавший из деревни в город с жалкими пожитками в рюкзаке.

— Ты что, не понимаешь, что она творит, в ее-то возрасте!.. И черт побери, как она одевается!

Потом, с годами, он изменился. Мало-помалу, незаметно для окружающих великан, который никогда не выезжал за пределы провинции Ливорно и никогда не видел других мест в Италии, будто бы обледенел внутри.

— Не молчи! Твою мать, ты видишь, в чем ходит твоя дочь?!

В ответ Роза мозолистой рукой чуть сильней сжала тряпку, которой только что вытерла тарелки. Розе было тридцать три года, но в день своей свадьбы она поставила на себе крест. Ее средиземноморская красота растворилась в моющих средствах, растеклась по периметру пола, который она вот уже десять лет протирала каждый божий день.

Она молчала тяжело, будто готовилась к нападению.

— Что это за парни, а? Ты их знаешь?

— Это хорошие ребята…

— Ах, ты их знаешь! Что ж тогда мне ничего не говоришь? Почему в этом доме мне никто ничего не говорит? Франческа все тебе рассказывает, так? С тобой-то она часами готова трепаться!

Роза швырнула тряпку на стол и выдохнула:

— А ты сам себя спроси, почему она с тобой не разговаривает.

Но Энрико уже не слушал:

— Мне никогда ни слова! Мне никто ничего не рассказывает, мать ее так!

Роза склонилась над тазом с грязной водой. Некоторые ее ровесницы до сих пор ходили на летние дискотеки. Она же ни разу в жизни там не была.

— Я что, идиот? Ты меня за идиота держишь? Одевается, как шлюха! А ты как ее воспитываешь, а? Ну ничего, я как-нибудь решусь…

Роза подняла таз и вылила воду в сточный желоб на балконе, наблюдая за черными комками в воронке стока. Она мечтала увидеть, как ее муж умирает, как в агонии корчится на полу.

— И пошлю вас обеих к чертовой матери, и тебя, и ее! Я зачем работаю? Ради тебя? Ради этой шлюхи?

Она бы с радостью проехалась по нему на машине, вдавила бы его в асфальт, превратила в кашицу, в гадкого червяка, какой он, в сущности, и есть.

Франческа бы поняла, если бы я его убила. Если бы только я тогда не влюбилась, если бы нашла работу, если бы десять лет тому назад ушла отсюда куда глаза глядят…

Энрико отвернулся от жены и всем своим огромным телом высунулся за балконные перила, под солнце, которое в три часа дня давило на темя свинцовой тяжестью и прибивало к земле. По другую сторону дороги пляж кишел зонтиками и голосящими купальщиками. «Скотобойня», — подумал Энрико и снова зажег тосканскую сигару, которую сжимал в пальцах, красных, коротких и мозолистых, — пальцах рабочего, который не надевает перчатки, даже когда измеряет температуру чугуна.

С одной стороны было море, которое в этот адски жаркий час заполонили подростки. С другой, вдоль пустынной улицы, — унылая физиономия типовых домов-коробок с наглухо запертыми ставнями. Мопеды, припаркованные вкривь и вкось на тротуарах, пестрели наклейками и разноцветными надписями: «Франческа, я тебя люблю!»

Под обжигающим июньским солнцем море и бетонные стены друг напротив друга напоминали жизнь и смерть в непримиримой борьбе. Ничего не поделаешь: улица Сталинграда производила удручающее впечатление на всех, кто на ней не жил. Более того, именно так люди со стороны представляли себе нищету.

Этажом выше еще один мужчина, навалившись на ржавые перила, смотрел вдаль, в направлении пляжа.

Кроме него и Энрико, никто больше не осмеливался высунуться на балкон. Солнце немилосердно палило, и крупными кусками обваливалась штукатурка.

Человечек с голым торсом захлопнул крышку мобильного телефона. По сравнению с великаном с четвертого этажа он казался карликом. Говоря по телефону, он почти что кричал — не от злости, а просто потому, что всегда разговаривал таким тоном. Он называл какие-то астрономические суммы и ни на минуту не отводил цепких маленьких глазок от пляжа, будто разыскивал что-то такое, что без очков с такого расстояния все равно не разглядеть.

— Как-нибудь на днях и я выберусь на море. Почему бы и нет? Все равно меня уволили, — сказал он вслух и усмехнулся собственным словам.

В глубине квартиры раздался вопль:

— Чтооо?!!

— Да ничего! — ответил он, вспомнив о существовании жены.

Сандра вышла на балкон со шваброй, распространяющей запах аммиака.

— Артуро! — воскликнула она, потрясая шваброй. — Ты совсем, что ли, из ума выжил?

— Да шучу я, — отмахнулся он.

— Он шутит, видите ли! Какие сейчас шутки, когда нужно заплатить за посудомойку и погасить кредит за магнитолу твоего сыночка — больше миллиона за автомагнитолу! Не смешно!

На самом деле Артуро не шутил. Администрация «Луккини» просекла, что он выносит канистры с горючим.

— Отойди-ка, я тут пол вытру.

С того самого дня, как Артуро взяли на работу, он воровал бензин у господина «Луккини» — так, по мелочи, чтобы заправиться самому и немного перепродать крестьянам. Три года никто ничего не замечал, и тут вдруг на тебе!

— Отойди, говорю, на этот пол уже смотреть невозможно!

Насвистывая песенку, Артуро вышел с балкона на кухню. Он был веселый, открытый человек, с кучей друзей. Отсутствие работы и долги не мешали ему радостно посвистывать.

Схватив хурму из корзинки на столе, он рассеянно вгрызся в нее. В его голове теснились самые разные варианты добывания денег не вставая с дивана.

— Прекрати ты уже здесь мыть. Только и занята все время, что уборкой!

— Да что ты говоришь! Может, ты приберешься?

В жизни Артуро трудовые будни, с которыми его жена познакомилась в шестнадцать лет и более не расставалась, тем самым предоставляя семье возможность ежемесячно платить за квартиру и растить двоих детей, случались лишь периодически. В строго хронологическом порядке он был: карманником, рабочим на «Луккини», потом на заводе «Дальмине», на предприятии «Магона д’Италия», после чего снова вернулся на «Луккини», уже начальником цеха. Уроженец Прочиды, в девятнадцать лет Артуро уехал в Пьомбино, чтобы устроиться на завод и начать новую жизнь, законопослушную и честную. Членов Федерации рабочих-металлургов он считал неудачниками и твердо верил только в то, что работа убивает.

— Где Анна? На море?

— Да, с Франческой.

— А Алессио?

Точно: завтра ему должно повезти за покерным столом, и на выигранные деньги можно будет развернуться. Он чувствовал: так и будет. Как там говорится? Это судьба. А Сандре с прибыльной сделки он купит бриллиант, как его… Де Бирс, который навсегда.

— Наверное, тоже на море.

— Мне нужно серьезно поговорить с твоим сыном. Он во что бы то ни стало хочет купить «Гольф GT»… Зачем ему такая машина?

Сандра подняла голову от уже высохшего пола и, вся в поту, постояла так какое-то время, подставив лицо солнцу.

— Пусть треплется, все равно у него нет таких денег.

Зайдя в дом, она села за стол на кухне и внимательно посмотрела на своего мужа. За столько лет он ничуть не изменился. «С завтрашнего дня…» — говорил он каждый раз, и она снова и снова верит ему.

— Твой сын голосует за Берлускони, — сказала она, вымученно улыбаясь. — Ему нужна классная машина, а не социальная справедливость. Он хочет повыпендриваться, покрасоваться перед девицами… Ну а ты-то, кстати, о чем говоришь — у тебя самого машина за пятьдесят миллионов. Кстати, ты заплатил налог?

— Налог?

Натянутая улыбка мгновенно слетела с лица Сандры.

— Прежде чем считать деньги сына, попробовал бы хоть раз не проиграть свои.

— Ну, началось… — Артуро надул щеки и фыркнул, как лошадь.

— Да, началось! — Вскочив со стула, Сандра вскинула руки в давящей духоте маленькой кухни. — Нечего тут кривиться. Ты меня не обманешь! Куда делась твоя последняя зарплата?

— Сандра!

— Ты даже на счет ничего не положил! Ты ведь все проиграл, так? Все спустил, не доходя до банка! У меня что, здесь написано «идиотка»?! — Сандра постучала пальцем по взмокшему лбу, на который спускались закрученные на бигуди локоны, доходя до невыщипанных бровей.

Артуро раскинул руки и заворковал:

— Ладно, иди поцелуй меня…

Он так поступал всякий раз, когда крыть становилось нечем, — демонстрировал свою любовь.

Муж с женой исчезли в недрах тесной квартиры. Теперь и жалюзи на окне супругов Соррентино с треском покатились вниз, как и все остальные в доме (за исключением одних), но застряли посреди окна.

— Когда же наконец ты починишь жалюзи, Артуро?!

Ответом ей была тишина. Потом из ванной послышались шум воды из крана, стук бритвы о край раковины и голос Артуро, который напевал свою любимую мелодию, «Маракаибо» Луизы Коломбо, о танцовщице-мулатке. Бежим? — Да, но куда?

В три часа пополудни в июне дети и старики укладываются спать. Снаружи нещадно палит раскаленное солнце. Домохозяйки и пенсионеры, пережившие длительное общение с доменной печью, в неизменных тренировочных костюмах из ацетата, в изнеможении оседают перед телевизором.

В послеобеденный час прилепленные один к другому одинаковые муниципальные дома напоминают кладбищенскую стену с погребальными нишами, вытянувшимися в ряд. Женщины с отечными икрами и дряблыми ягодицами под фартуком спускаются во двор и рассаживаются в тени вокруг пластиковых столов. Они играют в карты, яростно обмахивают себя веерами и разговаривают ни о чем.

Их мужья, если не нужно идти на работу, носа из дому не высовывают. Полуголые, они обливаются потом на продавленном диване и тыкают в кнопки телевизионного пульта. Тех засранцев, что выступают по телевизору, никто из них не слушает. Они смотрят только на девушек из развлекательных программ, потаскушек, которые являют собой полную противоположность их собственных жен. В следующем году точно куплю кондиционер, хотя бы в гостиную. А если мне завтра не заплатят премию — увидят они у меня!

Артуро брил подбородок, напевая песенку своего детства. Когда он был ребенком, муниципалы отстроили типовые дома напротив пляжа для рабочих сталелитейных заводов. Согласно представлениям коммунистической джунты, рабочие-металлурги тоже имели право на дом с видом не на заводские корпуса, а на море.

Спустя сорок лет все изменилось: появились спутниковые навигаторы, платное телевидение и не стало ни христианско-демократической, ни коммунистической партии. Теперь, в 2001 году, жизнь была совершенно другой, но муниципальные дома, завод и тем более море никуда не делись.

Пляж вдоль улицы Сталинграда в такой час был под завязку набит кричащей ребятней, сумками-холодильниками, зонтиками, сваленными в кучу. Анна и Франческа с победным криком с разбегу плюхались в воду, поднимая ворох брызг. Рядом подростки, напрягая мускулы, ловили летающую тарелку или мячики от пинг-понга.

Многие считали, что пляж никуда не годится: он не оборудован, в песке полно ржавчины и мусора, прямо посреди него устроена свалка и ходить сюда могут только уголовники и нищета из муниципальных домов.

А коммуна все никак не находила времени, чтобы дать распоряжение на вывоз огромных куч водорослей.

Напротив, в четырех километрах, манил своим блеском, как недостижимый рай, белоснежный песок пляжей на Эльбе. Там располагалась нетронутая вотчина миланцев, немцев и прочих лощеных туристов в черных спортивных автомобилях и темных очках. Но подросткам из муниципальных домов, детям тех несчастных, что проливали пот на сталелитейных заводах, пляж перед домом казался раем — единственно возможным раем на земле.

Когда солнце плавило асфальт, когда зной валил с ног и токсичные облака, выплюнутые трубами «Луккини», нависали над головой, жители улицы Сталинграда отправлялись на море босиком. Переходишь дорогу — и можно бросаться в воду.

Девчонки вообще не вылезали из воды. С удивительной легкостью, параллельно друг другу, они доплывали до самого последнего буйка. Однажды они собирались добраться вплавь до Эльбы и больше не возвращаться.

Двадцатилетние, прежде чем искупаться, рассаживались кружком в баре. Обычно они перемещались стаями, которые складывались по элементарному принципу: из жителей одного дома, из рабочих одного участка, из потребителей одного и того же наркотика, из болельщиков одной футбольной команды, наконец.

В отличие от тринадцатилетних, эти ребята не спешили бросаться в море. Сначала легкий коктейль, папироска, партейка в покер. У кого-то из них была груда мышц, другие потрясали необъятными животами. Для младших они были сродни олимпийским богам. Пока подростки грезили о прямоточном глушителе и о дискотеке, куда их пока не пускали, они строили всех вокруг на словах и на кулаках, а субботним вечером на своем болиде со спойлером, опустив стекло и высунув локоть наружу, устремлялись вдаль на скорости не менее 190 километров.

Девушки тоже дрались, особенно если речь шла о таком крутом парне, как Алессио. Лето предоставляло уникальную возможность дефилировать с мокрыми распущенными волосами между кабинок для переодевания. Те, кто подходил по возрасту и телосложению, занимались любовью в темноте кабинки — никаких сомнений, никаких презервативов. Если забеременеешь и парень не бросит — дело сделано.

«Теперь уже скоро», — шептались Франческа и Анна. Когда какую-нибудь взрослую девицу привозили на пляж на пышущем жаром скутере, они мысленно сбрасывали ее на песок и усаживались на ее место. «Теперь уже немного осталось», — думали они, когда субботним вечером другие девушки уходили развлекаться, накрасив щеки мерцающей пудрой, покрыв губы ярким блеском, в туфлях на шпильке, а они оставались дома и примеряли наряды под звук приемника, орущего в полную мощь.

Вся жизнь была у них впереди. Жизнь начиналась в четырнадцать лет.

Они вместе плескались в пенистых волнах, когда проходил паром и от этого морская гладь начинала сильнее морщиться. В баре, за столиками парней постарше, их обсуждали уже года два: говорили, что девицы очень даже ничего. Вот подрастут еще — увидишь.

Анна и Франческа, тринадцать лет, скоро четырнадцать. Темненькая и светленькая.

В воде они бултыхались среди парней, их глаз и тел, которые в воде превращались в одну единую массу, в один могучий восторженный организм.

Они развлекались тем, что выхватывали мячик в тот момент, когда какой-нибудь парнишка собирался зашвырнуть его в ворота. Ворота были обозначены двумя палками, воткнутыми в полосе прибоя. А набегающая волна подтверждала состоявшийся гол.

Они носились в толпе, посматривая друг на дружку, часто держась за руки. Природа была на их стороне, и они прекрасно знали, что это мощная поддержка. В определенных кругах для девушки важна только красота. Если же ты уродина, жизни тебе не видать. Если парни не пишут твое имя на столбах во дворе, не подсовывают записки под твою дверь — ты никто. Тогда в тринадцать лет уже хочется умереть.

Темненькая и светленькая, Анна и Франческа, искрились улыбками. Нино, который таскал их на плечах, ощущал тепло их промежности на своем затылке. Массимо, прежде чем бросить девчонок в воду, щупал их, щекотал, покусывал — у всех на виду. А девчонки позволяли первому встречному делать, что ему заблагорассудится, без зазрения совести, ничего толком не соображая, назло тем, кто смотрит. Настоящая жизнь — вот она, только руку протяни.

Но не только они переживали какие-то новые ощущения в теле. Такие уродины, жабы, как Лиза, завернутая в полотенце, тоже хотели бы кататься кубарем в полосе прибоя и сломя голову носиться вдоль берега на глазах у всех.

Девочки в полуразвязанных лифчиках, щедро раздающие тычки и улыбки, ловко кидающие теннисные мячики, казалось, бросали вызов всем. Те, кто смотрел на них, завидовали им, завидовали их грудкам, задницам, бесстыжим улыбкам, которые кричали: да, я существую!

Песок на мелководье смешивался с водорослями, превращался в мутную кашицу. Темненькая и светленькая бегали вдоль моря, ощущая на себе мужские взгляды. Этого они и хотели — чтобы на них смотрели, без всякой причины, просто так. Было ясно, что они так ведут себя с расчетливым кокетством, но все же по-детски непосредственно.

Темненькая и светленькая… Всегда вдвоем, и только вдвоем. Выходя из воды, девчонки держались за руки, как жених и невеста. В туалет в баре они тоже ходили вместе. Прохаживались туда-сюда вдоль пляжа и по очереди оборачивались, услышав комплимент. Их красота угнетала, была жестока. Если Анна иногда здоровалась даже с уродинами, Франческа никому не кивала и никогда не улыбалась — только Анне.

Лето 2001 года им не забыть. По большому счету, даже взрыв башен-близнецов стал для Анны и Франчески частью оргазма, который они испытали, обнаружив, что их тела меняются.

Теперь жалюзи были подняты только на одном окне. Только один мужчина обливался потом на балконе с биноклем в руках.

Энрико упорно разыскивал белокурую голову своей дочери в волнах, среди других подростков, игравших в волейбол, в футбол и бадминтон. С помощью объектива он выхватывал из муравейника рук, ног и грудей фигурку Франчески, фокусировал на ней взгляд, в животной тревоге следил за ее движениями в морской воде.

Вот спина Франчески, покрытая мокрыми светлыми прядями, вот круглая задница, на которую нельзя смотреть никому и никогда. Но Энрико, весь мокрый от пота, смотрел на изящное, идеальное тело, которое его дочь внезапно выставила всем напоказ.

 

2

Вместо защитного шлема на нем была потертая кепка «Чикаго Буллс» с парой гвоздей, вставленных по обе стороны козырька.

Он только что дал этому кретину по морде. Специально отстегнул бретели комбинезона, чтобы освободить правую руку. Груз, прицепленный к гигантской лебедке мостового крана, качался в раскаленном воздухе, подобно часовому маятнику. Бицепс все еще был напряжен, как и лицо, вымазанное чугунной пылью.

— Повтори, что ты сказал! — прокричал Алессио, перекрывая грохот. — Повтори, твою мать!

Молокосос потрогал синяк, быстро наливающийся красками.

— Вот, видишь? — Алессио постучал рукой по шершавой поверхности ковша на шестнадцать тонн.

Молокососу и шестнадцати еще не исполнилось.

— Так что там моя сестра делает? Еще раз услышу, — Алессио сплюнул и снова показал на ковш, — сюда попадешь.

Сталь отливают при температуре тысяча пятьсот тридцать восемь градусов. В природе стали не существует, это не железо, которое могут найти геологи. Сталь — это продукт человеческих усилий, электрических реле, механических рычагов и прочего. Сталь — это сплав органических веществ… и порой тушки кота, ненароком попавшего в переделку.

Парнишка опустил глаза. Его совсем недавно взяли на работу, на его подбородке только-только начала пробиваться щетина. Все смотрели на него, довольные, что пришлось понаблюдать за перепалкой.

— Я тебя предупредил! — еще раз прорычал Алессио и закурил.

Пожилой рабочий ремонтного цеха вскарабкался на кран, чтобы проверить тросы. Теперь уже досталось Алессио, который оставил ковш болтаться в воздухе без креплений. Другой рабочий перевернул страницу календаря «Максим». Снятую со спины брюнетку в стрингах и с огромными сиськами сменила блондинка верхом на мотоцикле.

Алессио стянул с себя майку, насквозь пропитанную потом. Никому, даже своему лучшему другу, он бы не позволил сказать такое о сестре. На ум снова пришло словцо, произнесенное молокососом. Чтобы успокоиться, пришлось сделать усилие и проглотить ком слюны пополам с железной пылью.

Пространство между катанками и черной трубой четвертой домны поросло травой; от жары трава давно высохла. Алессио бросил окурок на землю и тут же растер его ногой — в два часа дня запросто может загореться. Затем отключил систему противовесов мостового крана. Кран был впечатляющих разимеров: двенадцать метров в высоту и двадцать четыре в ширину. Алессио уже привык к этому зоопарку: в небо вздымались башни и стрелы самых разных видов и цветов — проржавевшие животные с рогатыми головами.

— Придурок рогатый! — крикнул ему мужик из ремонтного цеха. Алессио резко заблокировал трос, и тот чуть не лишился ноги.

В ковшах и пузатых бочках, прицепленных к локомотиву поезда-чугуновоза, булькала плотная черная жижа; цистерны напоминали первобытных существ. Смена Алессио закончилась, и он с удовольствием вылил на себя бутылку воды.

На заводе, где он работатал, рождался металл. В цехах лились тягучие водопады стали и чугуна. Раскаленная жидкая масса заливалась в изложницы-мульды — большие формы, помогающие превращать металл в слитки. Каждая мульда краем перекрывала соседнюю, чтобы жидкая масса не проливалась в зазоры. Но она все равно иногда проливалась — и тогда образовывались маленькие лужицы. Затвердевший металл вываливали в желоб, откуда он попадал на платформы. Пустые мульды отправлялись в обратный путь, обдуваемые паром и омываемые известковым молоком.

Материя преобразовывалась в любое время дня и ночи. В порт на гигантских кораблях привозили минералы и уголь, доменная печь работала без остановки. Кровь пульсировала в бешеном темпе, наполняя артерии и капилляры, мышцы набухали и увеличивались — человек, руководивший процессами отливки, сам становился частицей этого необъятного организма.

Прежде чем уйти, Алессио бросил взгляд на блондинку с календаря. Когда он работал, все время хотелось трахаться — так его тело реагировало на контакт с преображающейся материей. У материи было имя и формула, включающая железо и углерод. Экстрокорпоральное оплодотворение происходило в сосуде высотой с небоскреб — в огромной ржавой урне, сторукой и стобрюхой, с треуголкой вместо головы. Но были еще бесчисленные конвейеры, прокатные станы, десятки труб, каждая из которых имела свое назначение.

Алессио торопливо направился к южному выходу. После восьми часов работы на мостовом кране он еще два часа прыгал на боксерском ринге, а по вторникам, пятницам и субботам отрывался на дискотеке. Он думал о своей сестре Анне, о том, что они с Франческой, пожалуй, перегибают палку: слишком яркая помада, слишком символические купальники, слишком много мальчишек вокруг… Надо бы за ними присмотреть, а еще лучше — мозги прочистить.

Путь его лежал через склад стальных катушек, рядом с которыми он казался карликом. Здесь, на территории завода, были свои железнодорожные развязки, свои площади и перекрестки. Алессио не глядя пересек рельсы, по которым каждые пятнадцать минут проходили поезда. Не останавливаясь, приветственно махнул водителям грузовиков, которые, опустив стекло и вытянув ноги на приборную доску, ждали на жаре, пока им загрузят блюмсы, бруски и болванки, чтобы потом разъехаться по разным городам Европы. На слоноподобных фурах был нарисован Иисус Христ, зеленый или лиловый, без вариантов.

На подъездном пути, где Кристиано любил устраивать гонки на погрузчиках, Алессио раздраженно пнул разложившийся трупик крысы. В затылке ощущалась тяжесть. Над головой нависали трубы, изрыгавшие огонь, подобно драконам. Голубоватого токсичного дыма хватило бы, чтобы отравить не только провинцию Ливорно, но и всю Тоскану.

Душа уходила в пятки при взгляде на газохранилище, взрыв которого мог бы стереть с лица земли весь Пьомбино, на скелеты трех отработавших свое доменных печей, на коксовый завод, где до сих пор собирали уголь лопатами, как в XIX веке.

Алессио казалось, что в небе кто-то устроил лазерное шоу. Фиолетовые всполохи, языки черно-красного пламени, желто-черные угольные облака — одно сплошное непрекращающееся наваждение. Все это называлось комплексным производственным процессом.

Парень шел по дорожке, поросшей крапивой, из-под ног разлетались обломки жаропрочного кирпича. Подъезжали все новые и новые грузовики; фуры выстроились в огромный хвост, потому что где-то опять что-то сломалось. Нескончаемое ожидание плавило мозги, шоферы глушили двигатели.

Чтобы подсчитать все недочеты этой системы, не хватит пальцев на руках и ногах.

Алессио шел быстрым шагом, пот стекал по его спине липкими струйками. Миллионы поршней в моторах возбуждения — да-да, именно так — синхронно двигались в бешеном ритме.

Думая о своей сестре и о шикарном «Гольфе GT», парень все больше злился. Кто его реально бесил, так это левые — плаксивые придурки-демократы, партия Возрождения коммунизма, все эти чудилы, которые только и умеют, что языком чесать. На выборах 13 мая Алессио голосовал за Берлускони, потому что был уверен на все сто: словами делу не поможешь.

Добрая половина указателей на развязках была свернута — рабочие делали это специально, чтобы поржать над шоферами и проверяющими. Алессио однажды так подшутил над Кристиано и отправил его на склад рельсов вместо заготовочного цеха. Сейчас в этом проржавевшем парке аттракционов можно было развлекаться сколько угодно, а тридцать лет назад здесь работали двадцать тысяч человек, рынок вовсю развивался, Запад кормил весь мир.

Когда это было… Теперь рабочих осталось не более двух тысяч, включая тех, кто трудится в фирмах по подряду. Владельцы переводили производство на Восток. Отмирали целые отрасли, ненужные корпуса взрывали с помощью тритола. Все шло вразнос. Работяги в седьмом поколении веселились, разъезжая верхом на экскаваторах, как на оседланных быках, под истошные вопли радио, с таблеткой амфетамина под языком.

Ко всему можно привыкнуть. Лучшее доказательство — коты, которых в подвалах под столовой было не пересчитать. Все больные, все черно-белые из-за постоянного спаривания друг с дружкой.

Алессио шагал по пустырю среди последних промкорпусов. Теперь можно было вздохнуть полной грудью: фабричные постройки редели, начинались болота и заросли тростника.

За неудачников я голосовать не собираюсь. Пусть отваливают в кегли играть, коммунисты придурочные!

Алессио отметился на проходной, попрощался с толстой теткой, окончательно скисшей в своей будке, и выскочил наружу. Там было море.

На парковке роились рабочие, приехавшие на смену. Прежде чем усесться в свой «пежо» с двумя боковыми спойлерами и одним задним, Алессио оглянулся на домну. АФО4, или УФО, неопознанный объект, — так ее все называли. Что бы ни происходило, пусть хоть война (как во время Второй мировой, в сорок четвертом, когда завод заняли нацисты), домна казалась символом стабильности. Глядя на нее, все время хотелось улыбаться. И сейчас Алессио смотрел на нее и улыбался.

С длинным хоботом-углесосом, с треугольной мордой, домна напоминала мощный скелет готического храма в самом начале его строительства. Вот именно, в самом начале… Алессио подумал о том, что розовое тело его сестры только-только начинает развиваться. У нее появились грудь и бедра. Призывно манит темный пушок в паху и под мышками; когда она возвращается с моря и скидывает купальник, чтобы пойти в душ, по комнате распространяется животный запах.

Алессио не верил, что Анна уже уединяется с мужчинами в кабинках для переодевания. Страшно представить, что они там вытворяют.

 

3

Все это понарошку, но и не совсем.

В заляпанном зубной пастой зеркале над раковиной отражаются светленькая и темненькая. Обе — в бесстыжем виде. Обе трепещут в ожидании, распустив волосы и призывно надув губы. На стиральной машине, в опасной близости к краю, стоит переносная магнитола, из которой на полной громкости вырываются мелодии девяностых.

Анна и Франческа одни, дома у Анны. Как только начинается новая песня, девчоночьи тела отзываются ритмичными движениями.

Дверь ванной закрыта на ключ, окно распахнуто. Во время летних каникул, каждый понедельник утром, когда все на работе, они поднимают жалюзи, отодвигают занавеску и крутятся перед зеркалом. В доме напротив только пенсионеры и бездельники — бояться особо некого.

Девчонки ярко красятся; помада размазывается по лицу, тушь течет на жаре и склеивает ресницы, но им все равно. Так начинается их маленький стриптиз. Они прекрасно понимают, что за ними будут подглядывать, и при этом кто-то уж точно расстегнет свои штаны.

Начинается новая песня. Анна и Франческа копируют Бритни Спирс. Судя по глазам, следящим за ними из соседнего дома, им это удается неплохо.

The summer is magic, is magic. Oh, oh, oh… The summer is magic…

В прямоугольнике оконной рамы видно Анну — она нацепила мамин кружевной бюстгальтер, который в комплекте с розовыми трусами в цветочек смотрится нелепо.

Франческа стоит за ее спиной, без тени улыбки на лице. Сквозь белую майку просвечивает небольшая грудь. Из джинсовых шортов с низкой талией выглядывает край трусиков — в этом вызов: отец запрещает ей так одеваться.

Главное — делать то, что нельзя, главное — доказать миру, что ты все можешь.

The summer is magic, is magic. Oh, oh, oh… The summer is magic…

Девчонки не поют, а просто открывают рот под музыку. Когда припев повторяется в сотый раз, Анна расстегивает бюстгальтер, призывно крутит тазом и начинает поигрывать с краешком трусов. Вскинув руки, она лохматит свою шевелюру, сдувая упавшие на лоб кудряшки. Голая грудь отражается в зеркале. Жара впивается в бетонные стены…

Вслед за Анной майку стягивает Франческа. Ее обнаженный торс напоминает статую, кожа бледная даже летом. Загар к ней не пристает, как будто Франческа и не итальянка. Девочка двигается медленно и спокойно, ее лицо серьезно. Приблизившись к подруге, Франческа берет ее руку и приникает к ней губами.

This is the rhythm of the night, the night… Oh, yes. The rhythm of the night…

Музыка грохочет на маленьком пространстве, облицованном зеленым, кое-где облупившимся кафелем, сливается с какофонией звуков, доносящихся со двора и балконов. Стоя у окна напротив с сигаретой в руке, девчонок разглядывает дядя Лизы.

В их представлении стриптиз — это танцы из клипов, что крутят по MTV, думает он. Но им всего тринадцать, что они могут в этом понимать! Тем не менее в микрорайоне из четырех огромных домов не менее десятка пар глаз устремлены к окошку этой ванной.

Но этого-то девчонки и добиваются. В этом и состоит прелесть игры, которую они устраивают каждый понедельник в половине одиннадцатого утра. Слухи об их развлечении разносятся по квартирам.

В это время многие завтракают. А кто-то теперь специально просыпается к этому часу.

Франческа поворачивается к зеркалу спиной, собирает копну белокурых волос в узел на затылке. В грязном, проржавевшем по бокам зеркале отражаются худенькие фигурки — спина одной и грудь другой.

Чуть нагнувшись, Франческа расстегивает и снимает шорты. Анна тем временем стягивает трусы.

Видел бы нас мой отец…

Не глядя друг на друга, они продолжают извиваться под музыку. В соседних домах замужние дамы выбивают ковры на балконах.

Девчонки поводят тазом, скользят руками от пупка к груди и обратно. Закрыв глаза, они обнимаются, прижимаются одна к другой, сплетаются тесно, как змеи.

Франческа склоняется к плечу Анны, медленно проводит губами по ее шее, и Анна, тревожно улыбаясь, откидывает голову назад.

Первое, что приходит на ум, когда их видишь, — да что они, черт побери, возомнили! И еще: извращенки!

Теперь девчонки уже не танцуют, а просто обнимаются перед зеркалом, двигаясь в замедленном темпе. Где одна и где другая — теперь не разобрать. Они гладят друг другу лица, бедра, скользят пальчиками вдоль позвоночника. Слегка подрагивая от страха, они изучают друг друга носом и губами.

This is the rhythm of the night, the night… Oh, yes. The rhythm of the night…

Им нет никакого дела, что за ними подглядывают.

Голые, они полны желаний, которые начинает обуревать в тринадцать лет, а ты еще не знаешь, что с этим делать. И когда твоя лучшая подруга прижимается к тебе животом…

Сплетенные воедино, они впадаяют в тягучее, животное забытье.

Закрыв глаза, Анна улыбается. Они трутся друг о друга носами, щеками, лбами.

Франческа все так же держит Анну в своих объятиях, ее губы слегка подрагивают, она несильно впивается ногтями в кожу подруги.

Анна прижимается губами к губам Франчески.

Oh, yes. The rhythm of the night…

И тут очарование рассеивается. В какой-то момент девочки размыкают объятия, выключают радио и задергивают оконную занавеску.

Первой всегда отодвигается Анна. Девчонки еще не знают, как продолжать, не умеют этого делать. Зато мужчины, которые за ними наблюдали, не могут остановиться. Дядя Лизы специально просыпается пораньше, чтобы поонанировать на тринадцатилетних милашек из дома напротив. И даже сама Лиза чувствует странное волнение в груди. И ком в горле от подступающих слез. Она решительно закрывает оконные створки.

Как была, голышом, Анна высунулась в окно, поставив локти на подоконник, и пару минут понаблюдала, как в доме номер восемь крепкая женщина что-то перемешивала деревянной лопаткой в сковороде; затем хозяйка подошла к столу и вытащила из пакета длинные веточки сельдерея.

Многие женщины уже начали готовить обед. Так у них принято: в одиннадцать утра на плите побулькивает соус к пасте. Внизу мальчишки играли в мяч, на одном из балконов ссорилась молодая пара — парень вымещал свою злобу на горшке с базиликом.

А наверху было чистое небо.

Анна любила это место. Она смотрела на дома-коробки, на суетню во дворе, на шестнадцатилетнюю беременную Эмму, которая возвращалась домой из магазина с сумками, полными продуктов, и чувствовала себя частью всего этого.

— Классно, правда? Представляешь, я буду ездить в школу на скутере! На спуске с Монтемаццано поднажму— полечу просто! Брат сказал, что оставит скутер мне — все равно он ему больше не нужен.

Франческа сидела на биде, расставив ноги и потупив глаза.

— Мы вместе будем ездить. Теперь им придется заткнуться — никаких больше «Сегодня никуда не пойдешь!». На скутере нас черта с два поймаешь! Например, твой бабуин скажет: «Сегодня остаешься дома!» — а мы прыг в седло и вон из Пьомбино!

Говоря это, Анна вся светилась от радости. Но Франческа не разделала ее восторгов. Ей было страшно. Вдруг она вскочила и, сохраняя каменное выражение лица, выпалила:

— Тебе вообще по барабану, что мы расстаемся? Пофиг просто, да?

В домах-коробках стояла удушающая жара, такая, что мозги плавились.

— Обалдела, что ли?!

Франческа обиженно отвернулась к зеркалу. Ее всегда раздражал оптимизм подруги. Да что там раздражал — ее бесило, что Анна прыгает от счастья, когда заводит разговор о будущем. Она будет учиться в другой школе… Теперь они больше не смогут есть один завтрак на двоих на переменке…

Анна собиралась в классический лицей, она всегда с удовольствием училась и с отличием окончила первую ступень. Еще она спокойно целовалась с парнями, и у нее не было гематом на спине и животе. А вот Франческе не нравилось учиться.

— Слушай, — сказала Анна, — ты что, забыла, что твое училище напротив моего лицея? Утром будем вместе ходить на занятия, и возвращаться тоже будем вместе. На скутере.

— Класс! — усмехнулась Франческа, смывая косметику с глаз.

— Терпеть не могу, когда ты так себя ведешь, лицемерка! Только и думаешь, что о всяких глупостях, а не о том, что все вокруг меняется!

— Отойди, мне пописать надо.

Шел первый час, мамаши начали звать детей со двора.

— Что, никак? — фыркнула Анна.

— А ты не смотри.

Каково это, вырасти в микрорайоне из домов с осыпающимися балконами, во дворе, где дети играют под ногами наркоторговцев, а на лавочках сидят вонючие старухи? Здесь считается нормальным не ездить в отпуск, не ходить в кино, не читать ни газет, ни книг и ничего не знать о мире.

Но именно в таком месте они нашли друг друга.

Глядя в пол, Франческа слушала, как в унитазе журчит струйка. Внезапно она прыснула: Анна так глупо на нее таращилась! Девочка оторвала кусок туалетной бумаги, смяла ее и бросила в подругу, та со смехом швырнула бумажный комок в ответ.

— Ну что, под душ? — спросила Анна, открывая кран. Мир был восстановлен.

Вслед за подругой Франческа залезла в душевую кабинку с покосившейся дверцей. Потоки теплой воды успокаивали. Ощущение прикосновения одной задницы к другой рождало смутные чувства.

Обе молчали: слова ни к чему, из-за них только ссоры.

Затем они стали намыливать друг друга, с удивлением отмечая различия — родинки, форму ногтей, — как будто в этом было что-то странное.

Почему у Анны бедра шире и грудь больше?

Почему у Франчески задница круглая и высокая, и пупок глубже?

— Почему мы не одинаковые? — спросила Франческа, намыливая кудри Анны.

— Мы и разные, и одинаковые.

— Почему это?

— Потому что мы вместе родились, вместе живем, вместе умрем и все будем делать только вместе.

— Как же у нас выйдет умереть вместе?

— Не знаю…

Вытирались они второпях, чтобы их не застала Сандра, которая должна была вернуться с минуты на минуту, и на лестничную площадку выскочили с мокрыми волосами.

На первой же ступеньке Франческа остановилась и повернулась к подруге. Выражение ее лица изменилось, глаза стали еще больше, чем были.

— Не хочу возвращаться домой. Сегодня с нами бабуин обедает…

В полумраке вонючей парадной казалось, что она сейчас расплачется. Но Франческа плакала редко — ей никогда не нравились плаксы.

Анна попробовала подбодрить подругу:

— Слушай, мы ведь совсем скоро увидимся, ровно в два.

— О’кей, — кивнула Франческа, но не сдвинулась с места.

Из темноты длинных коридоров доносились крики и другие звуки. Ревели дети; какая-то мамаша, видимо, вырвала из рук сына супер ружье, из которого он только что окатил ее водой, — послышались звонкий шлепок и крепкое словцо. Родители постоянно орали на детей, в их доме это было в порядке вещей.

— Я зайду за тобой сразу после обеда, и сразу на море.

— Конечно. Когда придешь — проходи, не стой на пороге.

— Может, пообедаешь с нами?

— Не могу, — Франческа попыталась выдавить из себя улыбку, но не смогла, — знаешь, как бабуин разойдется!

Мальчишки, затеявшие на лестнице игру в догонялки, истошно вопили. Стены были испещрены следами от пневматического оружия, со всех сторон слышался грохот, явственно донесся звук пощечин. «Шлюха!!!» — кричал какой-то мужчина своей жене.

 

4

Анна знала, в чем дело.

Вернувшись в квартиру, она вытерла пол в ванной и убрала волосы из слива, чтобы не выслушивать потом нотаций.

Она знала, что происходит, но понятия не имела, чем можно помочь.

Девочка поставила на огонь воду для пасты и стала накрывать на стол. Подумав, аккуратно разложила салфетки по правую сторону от тарелок. Ей хотелось порадовать мать, подготовить все к ее приходу. Но мысли были только о Франческе.

Анна взяла пульт от телевизора и включила первый канал. С точностью до минуты на экране появилась заставка программы новостей.

Позывные выпуска неслись из всех телевизоров, из всех открытых окон на улице Сталинграда. Анне нравилась эта заставка и нравились позывные, слушая их, она представляла себя взрослой, частью чего-то большего — Милана, Рима, той Италии, которую она, итальянка, никогда не видела.

— Молодчина какая, — сказала Сандра, увидев, что дочь перемешивает макароны. — Что бы я без тебя делала! С твоим папашей-идиотом и братцем-неудачником!

Сандра поставила сумки и устало потянулась — спина опять весь день болела. Потом, не теряя времени, пошла разгружать стиральную машину, которую включила утром, перед работой.

Анна любила мать: Сандра много работала, но находила время и для того, чтобы раздавать листовки и устраивать вместе с демократами праздник Объединения Италии. Кроме того, она читала газеты, «Республику» и «Освобождение», и все время твердила дочери, чтобы та училась — тогда она сможет стать депутатом парламента или даже сенатором. Анне хотелось в это верить.

— Откидывай макароны, — крикнула Сандра, — эти двое все равно не придут к обеду.

С тазом, полным мокрых простыней, носков и трусов, Сандра вышла на лестничную площадку и вызвала лифт. По лестнице, смачно переругиваясь, поднимались соседки в чавкающих шлепанцах. Выстроить нормальные отношения с соседями было нелегко: войну могли объявить даже из-за носка, упавшего на балкон. Однако Сандра не сдавалась. Более того, перед каждыми выборами она упорно распространяла листовки, которых почти никто не читал.

Под самой крышей, на двенадцатом этаже, было как в печке. Сандра зажмурилась: лето роилось вокруг миллионами цикад.

Разлепив глаза, она осторожно взглянула на бесконечную голубизну неба, сливавшегося с морем. Яркие краски кружили голову. Лазоревые силуэты далеких островов — Эльбы, Капрайи, Джильо — заставили ее мечтательно улыбнуться, хотя на поездку надеяться было нечего.

Затем Сандра увидела мать Франчески. Та развешивала белье. Ветер путал ей волосы и норовил унести прочь выстиранные носовые платки.

— Роза! — окликнула Сандра, и та медленно, с опаской обернулась.

На женщине были стоптанные башмаки не по сезону и перепачканный фартук поверх черного домашнего платья. «Одевается, как моя бабушка, — подумала Сандра, — а ведь совсем молодая». Роза действительно была на десять лет младше Сандры, и в ушах ее поблескивали совсем неплохие сережки.

— Ты тоже до обеда белье развешиваешь? — спросила Сандра, чтобы завязать разговор.

Черные, как смоль, глаза Розы оживились. Она не подошла к соседке, но было видно, что ей хочется поговорить.

— Жаль, что мы редко встречаемся. Зашла бы как-нибудь ко мне кофе попить… В субботу я не работаю, — сказала Сандра.

— Я бы с радостью, — сдержанно ответила Роза.

Активистка-общественница и домохозяйка украдкой изуча ли друг друга. Они не стояли — одна наступала, другая пятилась, — а запах вареной капусты с нижних этажей все усиливался.

— Так, значит, буду тебя ждать! — продолжила Сандра. — Она знала, как нужно разговаривать с людьми, и мечтала, что когда-нибудь сможет выступить на митинге, хотя всю жизнь только и делала, что раздавала листовки. — Ведь странно, правда? Живем рядом, наши дочери — лучшие подруги, а мы едва знакомы.

— Да, ты права. Я зайду на неделе, — с вежливой улыбкой ответила Роза и вновь принялась развешивать простыни.

Сандра разглядывала хрупкую женщину, о которой ничего толком не знала, хотя и догадывалась о некоторых подробностях ее жизни.

— Если хочешь, я принесу десерт, — неожиданно предложила Роза. Удивительно, но дочь на нее ничуть не похожа.

— Прекрасно, принеси десерт, а то я совсем не умею печь сладкое. Анна все время на меня ругается, говорит, что мама, которая не умеет печь тортики, — это неправильная мама, — засмеялась Сандра.

Розу одновременно и притягивала, и пугала эта уверенная в себе, энергичная женщина, которая каждый день накладывает макияж и на работу ходит в туфлях с высокими каблуками. Она испытывала к соседке необъяснимую, инстинктивную симпатию, как к подружкам-одноклассницам в школе. С тех пор как Роза в восемнадцать лет переехала из Калабрии в Тоскану, подруг у нее не было. А потом она вышла замуж.

— Анна такой красавицей стала! — сказала Роза, окончательно преодолев робость.

— Надеюсь, дочка не будет задаваться, — фыркнула Сандра. — Франческа тоже похорошела. Как раз вчера я видела, как она возвращается с моря в купальнике, и подумала: вот это да, как девочка выросла!

Глаза Розы заблестели.

Далекие острова, подернутые дымкой, манили и ее.

Женщины продолжали развешивать белье на свободных веревках.

— А как твой муж поживает? У него все в порядке? — спросила Сандра.

Роза изменилась в лице, корзинка с прищепками выскользнула из ее рук, и прищепки разлетелись по всему полу.

— Да, — невнятно проговорила она.

Сандра заметила и ее смятение, и синяк на шее.

Свежий ветер трепал белье. В полной тишине Роза собрала с пола прищепки и пошла к выходу, даже не попрощавшись.

— Так я тебя жду в гости, не забудь, — повторила Сандра.

Худенькая Роза двигалась неуверенно, будто боялась, что на нее нападут; сжимая кулачки, она смотрела под ноги. Разговор с Сандрой заставил ее на мгновение вспомнить, что она еще молода и, может быть, красива.

Она внезапно остановилась, потом решительно обернулась к Сандре и прокричала:

— Пока! Я обязательно зайду к тебе!

Сандра, достававшая из таза последнюю пару носков, улыбнулась:

— Я на это рассчитываю!

Роза была счастлива. В конце концов, что плохого в том, что у нее может появиться подруга?

 

5

Ровно в два Анна позвонила в дверь квартиры, где проживала семья Морганти.

Мать Франчески приоткрыла дверь — ровно настолько, чтобы разглядеть, кто стоит на площадке.

— Здравствуйте. Франческа готова или еще ест?

Тонкими пальцами Роза теребила дверную цепочку, не решаясь ее снять. Почему-то она не решалась смотреть в глаза Анне.

— Я могу попозже зайти, — сказала девочка. Ей казалось, что Роза хочет загородить не только проход, но и обзор.

Анна никогда не переступала порог этой квартиры. Она дружила с Франческой с самого рождения, но ни разу не была у нее в гостях.

Хотя света было мало, девочка заметила, что у Розы что-то не так с лицом: по щеке, под влажным, угольно-черным глазом, разливалась лиловая тень.

— Сегодня Франческа не пойдет на море.

— Почему?

Роза вздрогнула от ее вопроса. Девчонка в купальнике, в босоножках на высоченной платформе, с кучей заколок в темных волосах, с губами, намазанными ароматным клубничным блеском, с сеткой для ловли морских собачек в руке, с рюкзачком, набитым тюбиками крема, и полотенцем через плечо казалась ей пришелецей из другого мира. Мира, в котором по праву должна была жить и ее дочь. Обезоруженная, Роза сказала с виноватой улыбкой:

— Она плохо себя чувствует, пусть лучше дома посидит.

— Но ведь лето на дворе! Что с ней такое? — не отступала Анна — так просто ее не проведешь.

— Приходи завтра. Завтра Франческе будет гораздо лучше.

Из квартиры не доносилось ни звука, даже телевизор не работал.

По тому, как Анна поджала губы, Роза поняла, что девчушка обо всем догадывается.

— Обещаю, завтра она придет, — отрезала женщина и захлопнула дверь. Дело не в обещании, подумала она, просто нужно восстановить справедливость. Как только этот монстр уйдет, она поговорит с дочерью. Скажет ей, что она тоже может гулять и развлекаться, как и все ее подружки. Хватит, натерпелись. Сама она возьмет себя в руки, найдет работу и заявит на мужа в полицию. Точно — и потребует развода.

Франческа должна понять, что единственная проблема — это работа. Ей, Розе, надо найти работу, чтобы у них были деньги. Она ненавидит своего супруга и больше не даст ему творить это безобразие.

Анна пару минут постояла перед закрытой дверью. В оцепенении. Как кошка, которую внезапно ослепили светом автомобильных фар.

Что же теперь делать? На море идти не хочется… Чертов бабуин, врезать бы ему как следует! Зачем вообще нужны отцы?

За дверью по-прежнему тишина.

Девочка спустилась во двор, со всех сил пнула камешек, швырнула рюкзачок на землю и уселась на полуразвалившуюся скамейку.

С места не сдвинусь, пока не выйдет Франческа.

Неподалеку старушки увлеченно играли в карты, попутно обсуждая последнюю серию «Инспектора Деррика». Анна смерила их ненавидящим взглядом.

Звонить в дверь не имело смысла. Достаточно было взглянуть на эту женщину, чтобы все понять. И про тумаки, и про все прочее. Девочка сжала пальцы. Ей хотелось что-то сделать, например взобраться по водосточной трубе к окну Франчески, но этот монстр, отец подруги, наводил на нее ужас.

Анна принялась рассматривать дома, загораживающие вид на соседние кварталы. Ей нравилось подмечать детали. На подоконниках было полно всякого разного хлама: засохшие растения, только что вымытые кастрюли, ботинки, выставленные сушиться. Моря отсюда не видать, вместо него в глаза бросаются куски облупившейся штукатурки и ржавые прутья, как когти, выступающие из бетонных столбов.

Мама ей объясняла, что в обществе существуют два класса. Они борются друг с другом, потому что класс проходимцев и бездельников угнетает хороший, работящий класс. Так, по маминым словам, устроен мир. Мама поддерживает партию Коммунистического возрождения. За эту партию на выборах проголосовали всего пять процентов населения, поэтому Алессио называл мать неудачницей. У отца Анны были другие кумиры — Аль Капоне и герои «Крестного отца» Фрэнсиса Форда Копполы. Ее брат был членом Федерации рабочих-металлургов, но голосовал за Берлускони, потому что «он-то уж точно не неудачник».

Солнце пекло, но Анна и не думала уходить со двора. Это был ее мир. Опять прошла Эмма с огромным животом: в шестнадцать лет она поспешно выскочила замуж за восемнадцатилетнего Марио. В день их свадьбы все жители квартала гуляли, накупив чипсов, кока-колы и конфетти, — как в школе, когда отмечают чей-то день рождения.

Она вдруг подумала, что не доверяет ни словам матери, ни словечкам брата, ни бредням отца, — это уж точно. Она верит в свой двор — и точка. Верит вот в эти балки, столбы и вот в этот потрескавшийся бетон. Ей нравится структура этих домов-коробок, чьи окна напоминают погребальные ниши. И она не завидует тем, кто живет в центре или на прибрежных виллах: глупо завидовать, ведь она никого там не знает.

Что же ты не спускаешься, Франческа?

«Она плохо себя чувствует» — так уже не раз случалось.

На выжженном солнцем пространстве играли в футбол, торговали наркотиками и дышали свежим воздухом. В любое время во дворе стоял невыносимый гвалт, за исключением летних полуденных часов, когда двор вымирал и напоминал пустыню.

Анна понимала, что в окурках и шприцах, валяющихся на земле, нет ничего хорошего. Она знала, что парни, вкалывающие дозу в руку или шею, — не лучшее зрелище для детей. И тем не менее она иногда перекидывалась парой слов с некоторыми из них. Наркоманы были обычными людьми, не чудовищами. Чудовищем был отец Франчески.

Что же она не выходит? Что он с ней сделал?

От нечего делать она стала читать надписи на скамейке — многолетние летописи ссор и влюбленностей, среди которых было и ее имя, и имя ее подруги. «Франческа — супермегакласс. Нино» — эти слова, вырезанные перочинным ножиком, она разобрала сразу. Потом нашла надпись, которую сделала сама: «Анна и Франческа forever together».

Бормотание бабулек разбавляло удушающую тишину, царящую в бетонном кубе. Анна с головой погрузилась в чтение признаний на скамейке.

«Марта + Альдо = любовь».

«Соня, ты невероятная шлюха» (слово «шлюха» зачеркнуто).

«Дженнифер и Кристиано 4ever».

Одна из свежих надписей заставила ее улыбнуться:

«Анна, ты очень даже ничего, жаль, что ты моя лучшая подруга… Масси 84».

Прочитав «У Алессио 24 см», Анна расхохоталась. Ниже было подписано: «Люблю тебя, твоя Соня».

«Мой брат — лучший», — подумала она.

Соня, которая приходила к Алессио смотреть порнофильмы в его комнате, Анне не нравилась. Могли бы и какую-нибудь музыку врубить, но нет — все было слышно. Ей приходилось сидеть на кухне и дожидаться, пока они кончат. Такова расплата за брата-красавчика. Был бы уродом… нет уж, спасибо! Анна гордилась Алессио. Пройтись рядом с таким мускулистым блондином было одно удовольствие. Взрослые девицы всегда с ней здоровались, звали ее с собой покататься на мопеде, красили ей ногти на пляже и даже учили, как правильно наносить подводку на глаза. Естественно, все это делалось, чтобы выведать у нее что-нибудь об Алессио.

— При-вет, А-ан-на.

Анна вздрогнула и обернулась.

Доната в инвалидной коляске, которую катила Лиза, прилагала неимоверные усилия, чтобы поднять руку для приветствия. Рука не слушалась.

— Привет, Доната! Что поделываешь? — с натянутой улыбкой ответила Анна. Никто бы не поверил в ее радушие — на лице крупными буквами было написано разочарование.

С Лизой она даже не поздоровалась.

— Ды-ы-шу во-оз-ду-хом.

Чтобы произнести хотя бы одно коротенькое слово, Доната концентрировала всю свою энергию. Губы и челюсть с левой стороны у нее одеревенели навсегда, улыбаться она не могла. Ноги не двигались, и вот уже год как перестала шевелиться левая рука. Скрюченные пальцы правой руки крупно дрожали.

Анна изо всех сил старалась не смотреть на это пятнадцатилетнее тело, которое вовсе не было пятнадцатилетним телом.

— А-а ты-ы что де-е-ла-ешь? По-о-че-му-у не на мо-о-ре-е?

Несмотря на болезнь, Доната тянулась к жизни. Ей хотелось гулять, разговаривать с людьми и как можно больше узнать о мире, пока ее мышцы окончательно не онемеют — все-все, включая сердце.

Анна была уверена: окажись она на месте Донаты — ни за то бы не вышла из дому и при первой же возможности бросилась бы с лестницы.

— Сегодня я решила не ходить на море, — сказала Анна и, бросив мрачный взгляд на окно Франчески, добавила: — Мне нужно подумать.

— На-а-сто-я-а-щий фи-ло-о-соф!..

Доната шутила, даже пыталась смеяться, а красавица Анна, чье имя писали на скамейках, чувствовала себя полной дурой.

— Да ладно… Но я буду изучать философию: в сентябре пойду в твою школу.

В глаза Донаты можно было различить лукавый огонек.

— Зна-а-чит, ты-ы бу-у-дешь в одно-ом кла-а-ссе с Ли-и-зой!

— Да? — скривилась Анна.

На эту каракатицу ей даже смотреть не хотелось.

Солнце палило. Народ начал спускаться во двор со своими стульями. Пристроившись в тени, мужчины вели неспешные разговоры. Из десятков переносных магнитол раздавалась музыка. Сидеть на воздухе все же лучше, чем в квартирах, которые летом превращаются в душегубки.

Доната изо всех сил напрягала губы, горло, язык, чтобы извергнуть слова, которые копились у нее внутри. Слов, предназначавшихся таким красивым, здоровым людям, как Анна, было бесконечное множество. Но мышцы рта искажали их, превращали в отвратительные, болезненные звуки. Доната прекрасно понимала это: она вела войну с болезнью, и битва не прекращалась ни на секунду.

Сейчас она пыталась объяснить, в чем состоит предмет философии, которую Анне предстояло изучать. Еще говорила о греческом и латинском языках. Она рассказывала об «Илиаде» и «Одиссее», величайших творениях человеческого ума, — и все это посреди гвалта улицы Сталинграда.

Анна понимала ее только наполовину. Она видела, как по вискам Донаты от напряжения струится пот, и внутри у нее все переворачивалось. Доната говорила об интересных вещах, она была симпатична Анне, но… Но таким, как она, не место в этом мире. Анна была в этом уверена.

Мир принадлежит красивым людям. Она поняла это, когда у нее выросла грудь и появилось море бесстыжего обаяния. Все ровесники были у ее ног, но… Вот это «но» и не давало ей покоя. В конце концов она пришла к выводу, что лучше уж причинить кому-нибудь боль, хотя бы в мыслях, чтобы зло не прилепилось к ней самой. Доната вообще не должна была появляться на свет.

Поэтому, едва завидев, как Нино поставил свой пышущий жаром скутер в тень под столбами, присел на корточки и извлек из ящика с инструментами английский ключ, Анна немедленно попрощалась с Донатой, не удостоив Лизу даже кивком головы, и бросилась к ослепительному шестнадцатилетнему блондину.

«Была бы у тебя такая сестра, ты бы нос не задирала», — подумала Лиза, направляя коляску с Донатой к дому. Краем глаза она увидела, как Анна бросилась на шею Нино.

Лиза подолгу разглядывала себя в зеркале, закрывшись в ванной. Каждый новый прыщ на лбу заставлял ее сердце сжиматься. В очередной раз убеждаясь в том, что живот, бедра и ляжки не собираются уменьшаться в размерах, она свирепела. Лиза чувствовала себя уродиной. И она действительно была некрасива — с остреньким мышиным личиком, на котором загибался к губе огромный нос, и тонкими, редкими бесцветными волосами.

Но потом Лиза вспоминала о сестре, отводила глаза от зеркала, и ее начинали мучить угрызения совести.

Сейчас Лиза катила коляску по двору и исходила ненавистью. Нет, не по отношению к сестре — она ненавидела болезнь Донаты. При мысли, что через пару лет Доната умрет, Лиза заходилась от несправедливости. Почему Доната? И что в этом может понимать Анна? Да эта смазливая штучка ни черта не знает, что такое настоящая боль!

Лизе хотелось наброситься на мир с кулаками. Было непросто толкать инвалидную коляску, то есть быть частью этого недуга, перед такими потаскушками, как Анна и Франческа, которые развлекались с парнями и даже — она видела это — разрешали себя целовать.

Шлюхи! Лиза кусала губы, сдерживая ярость. Долбаные потаскухи: как только у них месячные, так конец света наступает, будто с другими такого не случается! А Джессика, Мария, Соня эта, ну идиотка, — то члены, то минеты! Лиза понятия не имела, что это за минеты такие, о которых девицы все время говорили.

Точно она знала только одно: несправедливо, что в мире у кого-то есть все, а других — ничего. Совсем ничего.

Лиза еще раз взглянула на Нино и Анну, возившихся с мопедом. Они хохотали так, как сама она никогда в жизни еще не смеялась.

Отвернувшись, Лиза поспешно вошла в подъезд дома номер восемь, того самого, из окон которого прекрасно просматривалась ванная Анны.

В приемной клиники молча, не глядя друг на друга, сидели отец и дочь. В неоновом свете ламп их лица казались ледяными, помертвевшими.

Энрико настоял на своем и сам повел Франческу к врачу. Он не стал слушать никаких возражений: если бы с дочерью пошла Роза, она бы уж точно что-нибудь брякнула. А лишних слов говорить не следовало. Нужно все объяснить кратко и убедительно.

Глаза Франчески были пусты. Она неотрывно смотрела в одну точку и правой рукой придерживала бинт, намотанный на левое запястье. Повязка мало-помалу пропитывалась кровью.

Энрико осознанно повел дочь в клинику, а не в травмопункт. В травмопункте им бы могли задать ненужные вопросы.

Прошел час, перед ними было еще человек семь или восемь, но ни Энрико, ни Франческа не проявляли беспокойства. Казалось, что им вообще нет дела до происходящего.

«Доктора Сатта я прекрасно знаю. Он не будет вмешиваться, не полезет, куда не просят, — просто сделает свое дело». Примерно такие мысли роились в голове Энрико. Важно было не упустить из виду главное: дезинфекция, швы, бинт. И Франческа не должна снимать майку. Нечего ее осматривать.

Дверь кабинета распахнулась, и оттуда вышел старик в солнечных очках. Под руку его держала хрупкая блондинкой с отчетливым славянским акцентом. Старикашка улыбался. Казалось, он демонстрирует спутницу другим старикам, сидевшим в приемной.

— А разве он не был женат? — пробормотал один из них.

Как только старикашка исчез из поля зрения, посетители клиники оживились.

— Его супруга года два как умерла.

— Ах, вот оно что…

Кое-кто даже поднялся на ноги, один из стариков отложил «Тирренскую газету» и вздохнул:

— Эх, тут, в Пьомбино, такие блондинки не родятся.

— Если б не жена, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, — сказал другой, хватаясь за яйца, — я бы такую блондиночку себе завел!

Отец и дочь не шевелились, предпочитая изучать носки собственных ботинок.

— Это точно! Итальянку надо и на ужин сводить, и в кино, а домой она потом к тебе черта с два пойдет… и носки грязные стирать не станет.

— Русские-то пьют, конечно, и порядочно!

— Зато у них задницы упругие.

— И мозги они не парят.

— И за ночь два, а то и три раза дадут. Это которые украинки.

Энрико не слушал. Он судорожно повторял в уме три фразы, которые должен был сказать доктору, выстраивал, репетировал, оттачивал их до умопомрачения. Стариков слушала Франческа. Она таращилась в пустоту, но глупые фразы лезли в уши. При мысли о том, что кто-то из старикашек в грязных рубашках с пятнами пота под мышками может залезть на девушку, сбежавшую от нищеты, она испытывала рвотные позывы.

— Да, русские очень даже ничего. В Пьомбино их пруд пруди.

Когда Франческа вошла в клинику, все на нее уставились, но потом появился отец, и старики тут же отвели глаза.

— Но для этого денег сколько нужно! Одной пенсии не хватит. За нее же надо платить, драгоценности ей покупать, шмотки, обувь…

— Ладно, надеюсь, моя жена еще поживет.

Франческа была как в вакууме. Она взяла со столика старый номер «Новеллы 2000» и стала рассеянно листать, иногда всматриваясь в глянцевые фото: шоу-герлс из Форментере, полуголые девицы в шикарных клубах Милана, знаменитости на фоне сверкающих витрин Нью-Йорка…

А вот она не может сбежать. Из-за него — он везде ее найдет. Только в восемнадцать лет… Когда ей исполнится восемнадцать, она примет участие в конкурсе «Мисс талия», там ее, возможно, заметят, и она уедет. Вместе с Анной. А сейчас? Она даже мечтать не могла — не было сил. Желание было только одно: чтобы сдох ее отец. И чтобы сдохли все эти вонючие стариканы, рассчитывющие, что молодая украинская или русская женщина будет выносить за ними горшки.

Франческа была уверена, что никогда не выйдет замуж. Мужчины ей отвратительны. Именно эта мысль вполне четко сформировалась у нее в голове: мужчины ей отвратительны, никто из них никогда в жизни к ней не прикоснется. Однажды она уедет прочь вместе с Анной. Вдвоем, вместе навсегда.

Энрико наконец расслабился, прикрыв налитые кровью бычьи глаза. Три фразы выучены наизусть, можно и передохнуть. Дезинфекция, швы, бинт… Точно так же он закреплял в мозгу этапы производственного цикла, температуру плавления стали, время ее охлаждения. Точно так же запоминал действия на рыбалке: поднять удочку, скрутить катушку, привязать крючок, насадить червя.

Бинокль.

Его дочь.

Дочь, которая не должна стать шлюхой. Сегодня днем на его глазах она схватила большой кухонный нож для разделывания мяса и перерезала себе запястье.

Придется сказать, что девчонка упала и рассекла руку стальной проволокой.

Нож был чистый, заразиться она не могла. Порез глубокий, Франческа потеряла много крови, но вены не повредила. Это самое главное.

Очередь редела, старики, один за другим, заходили в кабинет. Единственное, что им требовалось, — получить рецепты. Таблетки для сердца, таблетки от давления и чтобы гликемия не разыгралась. Выходя, они тихо прощались с теми, кто еще сидел в коридоре. Поговорили — и хватит. Какая там украинская женщина: добраться без приключений до аптеки — и то счастье.

Франческа — единственное, что есть в моей жизни хорошего, думал Энрико. Он помнил ее малюсенькое, как горстка риса, личико, когда ее вынули из кювеза в роддоме. Руки у него были слишком большие, и он боялся к ней прикоснуться. Он помнил, как дочка впервые пролепетала «папа», как выиграла соревнования по плаванию в школе. Он помнил каждый ее шаг и каждый ее вздох.

Когда подошла их очередь, они одновременно поднялись и вошли в кабинет. Врач улыбнулся, и Энрико улыбнулся в ответ. Но лицо Франчески оставалось неподвижным, только ее глаза требовали: «Зашивай!» Энрико начал объяснять, что произошло. При необходимости он умел говорить убедительно.

Врач не стал задавать лишних вопросов. Он снял с запястья Франчески перепачканную кровью повязку, промыл рану и начал сшивать края большой металлической иглой.

Франческа сидела спокойно. Рука онемела, и боли она не испытывала. Казалось, ее совсем не пугает вид крови.

— Не стоит ее осматривать, доктор. Это ни к чему.

Сатта кивнул. К нему почти каждый день приводят девушек с синяками, но связываться с этими людьми, выясняя причины побоев, ему совсем не хотелось. Звери, они и есть звери. Он всего лишь врач, а не социальный работник и не полицейский. Все равно ничего не изменишь.

— Через недельку приходи, снимем швы, хорошо?

Франческа невозмутимо кивнула.

Когда они вышли, из заводской трубы вырвалось темное облачко и повисло в небе. Потом подул ветер, и облачко рассеялось.

Ничего не произошло.

Машина ехала вдоль набережной Маркони. Франческа смотрела из окна на остров вдалеке. Эльба… Достаточно сесть на паром или… Говорят, до острова всего четыре километра — они с Анной запросто могли бы добраться до него вплавь.

Энрико вел машину спокойно, соблюдая все скоростные ограничения. Если было написано «50», он ехал со скоростью пятьдесят километров в час, «30» — значит, тридцать. Когда соблюдаешь правила, жизнь становится легче.

Смеркалось, на Эльбе зажигались огни, издали остров казался маленьким рождественским вертепом. Сегодня я впервые взбунтовалась, думала Франческа. Анна давно говорила: ты должна взбунтоваться, показать ему, что ты не его собственность, что ты личность. Анна умеет подбирать слова. Взбунтоваться, собственность, личность… Мне бы ее красноречие. Я просто хотела себя убить. Черта с два, не себя — его убить! И что же? Да ничего, мы оба живы. Заехали в гараж, он вышел, хлопнул дверцей машины… Анна, почему ты сейчас не со мной? Почему мы не можем отсюда уехать?

Не глядя друг на друга, отец и дочь молча поднялись по лестнице, поздоровались с Розой и сели ужинать.

 

6

В шесть часов утра Артуро в полном одиночестве сидел на парапете, ограждающем рынок. Время от времени он ощупывал запястье в поисках «Ролекса», хотя и знал, что часов больше нет. Глаза Артуро были воспалены, во рту стоял вязкий никотиновый привкус. В кошельке, где еще вчера лежали два миллиона лир, осталось десять тысяч пятьсот и еще какая-то мелочь. Вот это да… За одну ночь… Я все потратил за одну ночь. Черт, это же была последняя получка…

Ровно в половине седьмого фонари погасли.

Артуро не верил своим глазам. Он снова и снова пересчитывал деньги, аккуратно раскладывая купюры на парапете. Солнце уже жарило вовсю, и он расстегнул рубашку, обнажив волосатую грудь с распятием на золотой цепочке.

Вдруг послышался свист. Артуро подскочил как ужаленный:

— Какого черта ты свистишь? Спят ведь все, идиот!

Вышедший из дома пенсионер остановился, осуждающе посмотрел на помятого типа и сказал, пожав плечами:

— Постыдился бы, пьянь, солнце уже на небе!

Артуро взглянул на небо. Солнце… И правда, день начался… Пора на работу… Черт, какая работа… На работу идти уже не надо. Надо позвонить Паскуале, вот что! Фальшивки должны прибыть сегодня? Точно — в субботу, значит, сегодня.

Выудив из карманов потертых брюк два мобильника, он обнаружил, что оба выключены.

— Э… который час? — обратился он к старику.

Ненормальный какой-то, подумал старик. Вышел из дому, чтобы купить хлеба и «Тирренскую газету» — и на тебе, напоролся на психа. То орет, то время спрашивает… И таращится своими глазищами… наркоман!

— Без четверти семь, — вслух произнес он.

Артуро сглотнул: сейчас Сандра откроет глаза, повернется на постели и обнаружит, что всю ночь проспала одна. О, мамма миа… Жена меня удавит, читалось на его лице.

— Эй, ты что, умом тронулся? — рассмеялся старик.

В одной руке Артуро был вывернутый наизнанку кошелек, в другой — два разрядившихся мобильника, на парапете перед ним лежали десять тысяч пятьсот лир. Хоть плачь, подумал он, вспомнив о посудомойке, о магнитоле и о долгах в чертовом банке «Монте дей Паски».

— Что, кутнул порядком?

— Да уж, мне конец…

— Жена с любовницей застукала? Или в покер проигрался?

А дедок-то догадливый, удивился Артуро и пробормотал:

— Второе. Но деньги на завтрак у меня все-таки остались.

Щеки его слегка порозовели.

Тем временем прилавки рынка заполнялись ящиками с кальмарами, дорадой и лавраком. Лавочники лениво переругивались друг с другом, рестораторы внимательно осматривали жабры тунца.

Не прошло и пятнадцати минут, как город ожил. Около рынка парковались рефрижераторы, и тут и там стрекотали мотороллеры; африканцы лениво мели тротуары; из открытых окон пахло свежесваренным кофе.

Сейчас, когда Сандра наверняка буйствовала в квартире, обклеянной старыми выцветшими обоями, все самые неж ные мысли Артуро были обращены к жене. Ему казалось, что он слышит ее голос:

— Где этот ублюдок? Где он? Где эта сволочь?!

Сандра, конечно, пыталась дозвониться до него, и, конечно, догадалась, что ее муж спустил в покер очередную кучу денег.

С этими мыслями Артуро вошел в кафе «Националь». Старика он пригласил с собой, и тот не отказался.

— Два кофе и два рогалика. Кофе с ликером, парень.

— Как обычно? — уточнил бармен.

— Да, с самбукой. Тебе ведь нравится самбука? — спросил Артуро у старика.

Артуро умел заводить знакомства. На улице он мог заговорить с кем угодно. В помятых брюках, с волосами, склеенными гелем, он, тем не менее, вызывал к себе симпатию.

— Мне все нравится, когда угощают, — ответил старик.

Артуро был убежден, что все еще будет тип-топ. Достаточно нацепить на нос очки «Рей-Бан», облокотиться на барную стойку, выдать очередной анекдот — и ты уже король Пьомбино.

Сандра действительно была вне себя от злости. Алессио только что переступил порог дома и не имел ни малейшего понятия о том, где его отец. Лошадиная доза энергетика вперемешку с «колесами» давала о себе знать головной болью, поэтому слушать крики матери было для него невыносимо.

— Святой боже, угомонишься ты или нет? Помолчи хоть немного! Тебе на работу не пора?

— Я убью его. Клянусь, я его задушууу!!! — Она в ярости швырялась всем, что попадало под руку. — Черт, где же тушь? — Тема сменилась, как всегда, неожиданно.

В коридоре появилась полуодетая фигурка.

— Мама, что случилось? — Анна потерла заспанные глаза.

— Иди спать! — выпалила Сандра.

— Но мама…

— Твой отец идиот! Теперь ты это знаешь и можешь спокойно отправляться в постель, еще рано!

Не сказав ни слова, Анна вернулась в комнату. Ее брат стягивал майку. Он еле стоял на ногах. Вечером в пятницу он всегда отрывался по полной. Светлые волосы, склеенные гелем, торчали в разные стороны.

Анна смотрела на брата с жалостью и любопытством. Что он там делал всю ночь? Она, может, и малолетка, но дурой никогда не была. К тому же, имея такого папашку, рано начала понимать, что почем.

Девочка подошла к Алессио, приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку. Тот вымученно улыбнулся. Ноги его не держали.

Смена начиналась в два, и от этой мысли ему хотелось плакать. После десяти часов оглушительной музыки, таблеток, энергетиков и небольшой драки у него не было сил даже ругаться. Он расстегнул джинсы и бросил взгляд на Анну, которая стояла перед ним полуголая.

Раньше до него не доходило, что сестра уже выросла и стала классной штучкой. О черт… Отныне в этой сумасшедшей семейке именно он должен заботиться о сестре.

Эта мысль задержалась в его мозгу всего на секунду, пока он стаскивал с себя тяжелые ботинки. Метнув их в противоположный угол комнаты, Алессио рухнул на кровать в одних плавках. На то, чтобы поспать, побриться, поесть и выкурить косячок, оставалось всего пять часов. Потом вперед, на кран!

Анна заботливо опустила жалюзи и включила вентилятор, чтобы разогнать духоту. Перевела взгляд со своей розовой постели на большую спину брата на другой кровати.

Мать продолжала орать.

«Может, не стоит? Ни к чему это уже…» — подумала девочка, но тут же отогнала эту мысль и плюхнулась на кровать брата. Прижавшись к Алессио боком, она засунула голову ему под мышку и вмяла нос в горячую кожу. Тело брата было ее скалой, она цеплялась за него, как моллюск.

Прилепившись друг к другу, они заснули, несмотря на жару и свет, проникавший сквозь жалюзи. Сандра ушла на работу, в последний раз от души хлопнув дверью. Оконные стекла отозвались жалобным дребезжанием. Но брат с сестрой не слышали этого. Они уже ко всему привыкли. И именно поэтому, чтобы чувствовать себя спокойно, они иногда спали вместе.

— Чем ты занимаешься, Артуро?

— Я?…

— Ну да, ты.

— Я, ну… — Совладав с путаницей, царившей у него в голове, Артуро прочистил горло и произнес: — Я бизнесмен, продавец произведений искусства.

Перед кафе «Националь» ходили люди в белом с корзинами, полными хлеба.

«Ну да, ты такой же бизнесмен, — подумал старик, — как я Рокфеллер».

В доме напротив, одна за другой, с громким лязгом поднимались железные ставни. Покинув кафе «продавец произведений искусства» обсудил дела житейские с мужчиной в газетном киоске, владельцем мастерской по ремонту велосипедов, старьевщиком, торговавшим на углу нехитрым барахлом. Встретив хорошего знакомого, он пообедал за его счет и затем, без денег и без часов, долго блуждал по улицам, пока не добрел до площади Бовио, где стояла старая телефонная кабина с надписью «Итальянская телефонная компания». На последнюю тысячу лир он попытал судьбу, сыграв в лотерею.

 

7

Только на следующий день, ранним утром, когда Сандра, по его подсчетам, должна была уйти на работу, а дети еще спали, Артуро со всеми возможными предосторожностями пересек двор и проскользнул в подъезд своего дома.

По-хорошему, конечно, приходить не следовало… Ему не хотелось, чтобы кто-то увидел, как он открывает дверь и выносит из собственной квартиры пакет с самым необходимым.

Надо бы не забыть зарядку для мобильника и, если повезет, прихватить сто тысяч лир.

Артуро поднимался по лестнице, озираясь на каждой ступеньке. Выбора у него не было. Через пару дней, уладив кое-какие дела, он сможет вернуться к семье с высоко поднятой головой. Поговорит с женой, обнимет детей… А если дела уладить не получится?

Полный тягостных мыслей, Артуро поднялся на площадку четвертого этажа. Когда перед ним возник Энрико, он еле сдержался, чтобы не вскрикнуть.

Мужчины обменялись взглядами.

Этот тип никогда не нравился Энрико. Во дворе поговаривали, что этот Артуро обделывает какие-то темные делишки. Анна, подружка Франчески, — его дочь. Та еще оторва, пытается заморочить голову его девочке…

От Энрико не ускользнуло, что сосед возбужден. Глазки бегают, и эта улыбка… Клянусь, я здесь ни при чем! — вот о чем она говорит. Но ему на него глубоко наплевать. Сам он идет на работу, отливать сталь, как полагается. И его задача — заступить на смену вовремя.

Буркнув «здравствуйте», он пошел дальше.

Артуро тоже сказал «здравствуйте». Всю жизнь они говорили друг другу «здравствуйте», и только.

Он вновь стал подниматься по лестнице. Перед последним пролетом остановился и принялся охлопывать себя в поисках ключей. На самом деле он просто тянул время, набираясь духу. Перед тем как вставить ключ в замочную скважину, Артуро подумал, что Энрико ему неприятен. Глаза круглые, как у курицы. И абсолютно безмозглый, ну да. Однажды он случайно подслушал его разговор с сантехником: Энрико раз сто повторил одно и то же, чтобы объяснить: сломался счетчик. Оглушенный подобной тупостью, сантехник кивал. Проблема яйца выеденного не стоила: счетчик крутился слегка быстрее, чем нужно. И все же Энрико не смог подобрать нужных слов.

Поворачивая ключ зажигания в белом «фиате-уно», Энрико не думал вообще ни о чем. Вернее, думал — о привычном маршруте: три светофора и два перекрестка с круговым движением. Потом он оставит машину на главной парковке на улице Сопротивления, проштампует карточку, переодется в раздевалке и пойдет к коксовальной установке.

Его взгляд был неподвижный, как у хищника, готового вцепиться в горло жертвы. Он всегда считал, что долг превыше всего, будь то работа или вождение машины. Если надо было закидывать уголь, он закидывал. Если его ставили проверять что-то, он проверял. Отмечать в блокноте показания температуры или махать лопатой — ему было все равно.

Правда, иногда ему было обидно. Куда ни глянь, все считают себя самыми умными. Взять хотя бы соседа, Артуро. Непонятно как пролез в начальники цеха и за все время палец о палец не ударил, только бензин сливал. А эти молодые двадцатилетние придурки! Виснут на тросах, как на лианах. Вместо того чтобы делом заняться, изображают из себя Тарзанов. Куда это годится!

Сам Энрико работать умел. Он внимательно следил за температурой в печи, проверял термометр по три, по четыре раза, чтобы знать наверняка, что все в порядке. Все восемь часов кряду он крутился как заведенный, вдыхая угольную пыль полными легкими.

Внезапно Энрико подумал о Франческе. Дуреха, зачем-то порезала себе вены… Он вспомнил ее полуголое тело на пляже. Франческа ускользала из-под его контроля, выходила за рамки.

Нужно приструнить ее, так дело не пойдет. Если так будет продолжаться, она забеременеет. Моя девочка — и забеременеет от одного из этих ублюдков! Этого не должно случиться.

 

8

Франческа обернулась и прокричала Анне что-то вроде «Как классно!», но слова ее потонули в реве мотора. Шлема на ней не было, в рот все время попадали волосы. Франческа смеялась, ветер щекотал ей спину под майкой и забирался между ног, ловко обхватывавших сиденье скутера. Она сильнее прижалась к Нино, положила голову ему на плечо и потерлась щекой, подражая героине какого-то фильма.

Масси давил на газ как только мог, пытаясь догнать парочку впереди, но новенький «СР» Нино летел со скоростью 90 километров в час — выжать столько же из его «Тайфуна» было невозможно. Анне редко приходилось оказываться в аутсайдерах, и она поддерживала в парне боевой дух, щелкая его по затылку и пихая в спину, — лупила, вместо того чтобы обнять.

Скутеры стрелой неслись прочь от улицы Сталинграда. Анна и Франческа следили за дорогой, затерянной среди тосканских холмов. Даже не следили — просто наслаждались скоростью. Вряд ли их отсутствие кто-то заметит. Отец Франчески на работе, отец Анны непонятно где, а матери… А матери, наверное, думают, что девчонки, как всегда, ушли на пляж.

Анна и Франческа радостно улыбались. Разве не здорово — забыть обо всем в обществе двух красавцев парней? Нино и Массимо… Массимо и Нино… И на горизонте ни облачка, и только дым из труб «Луккини» немного портит картину.

На пересечении с автострадой моря уже не было видно, как и домов, в которых они жили. Перед ребятами выросли заводские корпуса, огороженные рабицей. Нино свернул налево, Масси — за ним. До цели оставалось всего ничего.

Никаких шлемов — вообще ничего, что могло бы спасти в случае аварии. Но стоит ли думать об этом? Во дворе остались одни придурки, море надоело. Зато как здорово лететь на ярких скутерах с усиленным двигателем навстречу приключениям.

Нино еще раз повернул налево, и Масси повторил его маневр.

Через мгновение они оказались в «стальном районе», Котоне, без признаков цивилизованной жизни. Ни продуктовых лавок, ни булочных, ни газетных киосков — только мастерские с закрытыми воротами.

В легкие проникла угольная пыль. Не сбавляя скорости, ребята пронеслись вдоль домов позапрошлого века — теперь в них жили иммигранты.

Кроме двух темнокожих мальчишек, игравших на балконе, людей нигде не наблюдалось. Зато повсюду — тощие бездомные коты. Самые смелые из них так и норовили перебежать дорогу, поэтому приходилось все время быть начеку. Когда-то это место было полно жизни, но явно не теперь. Развешенное во дворах белье казалось серым. Улицы заросли грязью. И как в доисторические времена, у мусорных баков шмыгали крысы.

Нино и Масси ехали вдоль сетки, огораживающей территорию, уже довольно долго. Тридцать лет назад металлургический завод в Пьомбино был одним из крупнейших в Италии. Двадцать тысяч человек — таким был его штат. Затем начались увольнения, объем работ сократился, но размеры завода все равно впечатляли.

Улица Сопротивления, 2 — главная проходная. Над ней вывеска огромными буквами: АО «Луккини».

Девчонки вытаращили глаза. Пока они ехали, было на что посмотреть. Трубы, большие и малые, вагонетки, краны, эскаваторы… Все двигалось. Понять порядок и смысл этого движения было невозможно, особенно если тебе всего тринадцать лет.

Нино затормозил рядом с дырищей в заборе. Дигатели затихли, ребята слезли со скутеров и какое-то время постояли молча. Казалось, что шум цехов отдается вибрацией в костях. У девочек это вызывало благоговейный страх, смешанный с восхищением.

В два часа пополудни красная сухая земля, на которой они стояли, была как раскаленная печь. Здесь не росло ни травинки, из живности — одни лишь невзрачные ящерицы. «Похоже на асфальт», — подумала Анна. Тяжелый запах железа жег ноздри и легкие.

Вокруг не было ни души.

Нино первым пролез в дыру, отодвигая края ржавой сетки; остальные последовали за ним. Они уже сто раз это проделывали: приезжали сюда, когда прогуливали уроки или просто хотели побыть в одиночестве. Во всем Пьомбино только эта четверка зашла так далеко, а может, они просто не знали о других.

В горле пересохло, пот лил градом, каждый из них ощущал себя так, будто оказался в аду. Где-то вдалеке работала доменная печь, небо заволакивали клубы ядовитого дыма. Ребятам казалось, что они плавятся вместе с металлом. Сердца неистово колотились.

Прямо перед ними высился остов трубы, чуть дальше — бесхозный промкорпус, рядом с корпусом — экскаватор со сломанным ковшом, мертвая раскаленная груда металла.

Нино крикнул со всей мочи — просто так, ради забавы, и все четверо стали носиться сломя голову по этому кладбищу, будто выпущенные из клетки звери.

Здесь все было дозволено.

Они играли в салки, залезали на ковш экскаватора, на цементные блоки, непонятно как здесь оказавшиеся, и прыгали вниз. Никто не боялся пораниться о ржавый металл или упасть, споткнувшись о рельсы. Им казалось, что они способны перекричать могучий рык завода, — и хоть и на мгновение ощущали себя сильней его.

Нино схватил Франческу за руку и затащил в темный угол за промкорпусом.

— Теперь ты мне скажешь, что с рукой?

— Говорю же, ничего!

В кромешной тьме едва можно было различить контуры лица. Рассмотреть, что под ногами, было гораздо труднее.

— Идиотка, — буркнул Нино и совсем близко придвинулся к девочке.

— Может, и так, — пробормотала Франческа, отступая на шаг.

Нино представил презрительную гримасу, которая так часто кривила губы Франчески, и кровь ударила ему в голову.

— Ты идиотка… Но я должен тебя поцеловать.

Взяв Франческу за руку, Нино почувствовал, как огонь, перемешиваясь с кровью, стремительно разливается по венам. Он притянул девушку к себе с неожиданной нежностью.

Как же здесь темно…

Франческа отпрянула, отталкивая его, и закрылась, как ракушка, не проронив ни слова.

— Зачем ты так?

— Затем.

— Что ж тогда пришла, если не хочешь?

Франческа почти не дышала, даже сердце не билось, а трепетало, как в летаргическом сне.

Нино снова схватил девочку за руку, ту, которая была перевязана. Он нарочно сделал ей больно.

Франческа издала приглушенный звук и не стала больше сопротивляться.

Оба дрожали, но испытывали совершенно разные чувства.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Слушай, не зли меня, ты мне никогда ничего не говоришь. Что ты сделала с рукой?

Это было сильнее ее. Объятия самого красивого юноши на свете — юноши, которого она знала сто лет, который рос вместе с ней и с которым она встречалась по нескольку раз на дню, — пугали ее. Но… Ей было неприятно притрагиваться к нему. Ей были противны его прикосновения. Франческа слышала, как сильно бьется сердце парня: еще чуть-чуть, и оно продавит ее грудь, — и чувствовала себя не в своей тарелке. Красота Нино была ей ни к чему, она не волновала ее.

Нино приложил свои влажные губы к ее губам, и Франческа не смогла сдержать дрожь отвращения. Нино ей нравился. Он был помешан на технике, и ей приятно было наблюдать, как он возвращается из гаража в голубой робе с перепачканными смазкой руками, как поднимает на дыбы свой скутер, чтобы произвести на нее впечатление. Но когда он целовал ее, как сейчас, в темноте, все внутри нее застывало, мышцы цепенели, а в животе начиналась буря. Приходилось делать над собой усилие, чтобы приоткрыть губы, — должен же он хотя бы немного продвинуться в своих усилиях, во всяком случае, так положено. Анна и Масси уже давно целовались по-настоящему.

Но на этот раз Нино не стал настаивать на поцелуе. Он осторожно взял в ладони лицо Франчески.

Нино был влюблен без памяти. Он переживал единственное настоящее чувство в своей жизни. И он едва не расплакался. На этом бледном лице, которое ему хотелось впитать в себя, ничего не читалось, только глаза пылали.

— Франческа…

Девочка стояла, безвольно опустив руки.

Нино сходил с ума. Он понимал, что Франческа не испытывает взаимности, и не мог с этим смириться. Нужно было сказать что-то — что-то серьезное, потому что он уже не мог сдерживать себя.

Сейчас.

Нет, нельзя.

Вот, сейчас. Сейчас скажу…

— Франческа, я люблю тебя.

Франческа вздрогнула: никто ей такого еще не говорил. На мгновение она очнулась, вышла из оцепенения, даже покраснела. Но ответить на его слова не смогла.

Для Нино, который приложил неимоверные усилия, чтобы признаться в своих чувствах, теперь не существовало никаких преград. Он с силой прижался к маленькой полудетской фигурке. Руки его скользили по плечам, по груди Франчески, гладили ткань ее платья, перебирали волосы. Он с ума сходил от запаха ее кожи.

— Франческа, я… Я буду ждать тебя, я могу подождать… хоть до свадьбы! — Он уже не соображал, что говорит.

Франческа кисло улыбнулась.

Она позволяла себя обнимать этому доброму парню. Он сказал ей «Я люблю тебя», и… И ничего больше. Он старше, хотя и ненамного. Он много чего мог бы сделать, но сумел остановиться, лишь поцеловал ее в лоб.

Франческа уткнулась лицом в его грудь. Из горла вырвался сдавленный всхлип, почти что стон, и Нино не стал ничего спрашивать. Ему было не до этого — он не знал, что делать со своим возбуждением.

Нино не должен видеть следов побоев под платьем, лиловые подтеки гематом, подумала Франческа.

Сама она прекрасно знала, что никогда не сможет полюбить мужчину.

Тем временем Анна и Масси продолжали беситься. Взмокшие, ослепленные солнцем, они соревновались в прыжках с обвалившейся трубы.

Внезапно Анна остановилась и привалилась к перевернутому ковшу экскаватора. Масси стянул с себя майку, швырнул ее на лопнувшую гусеницу и опустился на колени рядом с ней. Ему казалось, что он сейчас умрет — легкие готовы были взорваться.

Какое-то время они молчали, переводя дух и посматривая друг на друга.

Масси был красивый, черноволосый парень, немного похожий на араба. У него были слегка вывернутые колени, выделяющиеся икры, как у футболиста, и не по годам мрачный взгляд.

Пронзительно-белый свет переплавлял землю, приходилось жмуриться изо всех сил, чтобы не резало глаза.

Анна не выдержала и громко расхохоталась. Масси тоже засмеялся.

Если бы его спросили, чем он занимается, он бы сказал, что учится. Возможно, это было и так: время от времени он действительно заходил в свой колледж. Однако в этом году ему не повезло — тотальный провал на экзаменах. Но его это не волновало. Как всегда, он думал только о том, что происходит здесь и сейчас. Веснушки Анны, копна ее темных, всегда спутанных волос сводили его с ума. Анна слегка накрасилась: подвела глаза, — но при этом ее личико казалось совсем детским, и это ему тоже нравилось.

Глухой, монотонный гул завода пробивался будто бы из-под земли. Сухой запах угля перемешивался с запахом ржавчины. Очень хотелось пить. Анна почувствовала, как у нее кружится голова, но не от жажды, нет…

Масси не был ее парнем, для нее он был скорее как старший брат. Она всегда поддразнивала его, и он был не против. Но теперь ее мысли путались. Мышцы расслабились, и кровь быстрее побежала по венам. Анна сняла майку и расстегнула лифчик. Она уже так делала в детстве. Они с Масси забирались в подвал, раздетые стояли в полутьме, рассматривали друг друга и, показывая пальцем на части тела, называли их вслух. Это их очень смешило. Потом они одевались и шли играть во двор.

Масси поднялся. Анна слышала, как он дышит. По ее жилам растекался ужас. Это было приятно. Она забралась в ковш и легла на раскаленное железо, подстелив под спину майку. Ей нравилось лежать с обнаженной грудью и ждать. Она знала, что Масси смотрит на нее.

С годами, и особенно за последние две недели, многое изменилось. Теперь она не знала, как себя вести. Ей уже не хотелось смеяться, когда они раздетые бегали по пляжу. На море оба смущались. Во всяком случае, ей так казалось. Случилось что-то, что было новым для нее.

Видеть обнаженные груди Анны было невыносимо. Масси хотелось смять их, прижаться к ним лицом. Пот струился у него по затылку, стекал вдоль позвоночника.

Парень вытащил мешавший ему ремень и приблизился к Анне. Испытывает ли она то же самое? — подумал он.

Анна не двигалась. Раскинутые ноги под юбкой будто бы говорили: «Ну, давай…»

Масси опустился на нее всем телом и закрыл глаза. Солнечный свет погас. Все погрузилось в туман, пропитанный острыми запахами.

Анна обвила его руками и ногами, и он оказался как в футляре. Выбираться из этого футляра не хотелось.

По-настоящему хорошо Масси чувствовал себя только с Анной. Так было всегда. Гадкая девчонка бросалась в него с балкона водяными бомбочками, но он и не думал не нее сердиться. Своими ужимками, взглядами, выходками он хотел показать Анне, какой он крутой. Когда они с ребятами гоняли мяч, он делал все, чтобы забить гол у нее на глазах. Опять же у нее на глазах ему хотелось выжать все возможное из своего скутера. Но еще больше ему хотелось голышом завалиться рядом с этой девчонкой.

Тело Анны он открыл для себя совсем недавно. Не в прямом смысле. Просто на пляже он обнаружил, что оно здорово изменилось. Не сказать, чтобы он сразу почувствовал желание. Анна была для него как сестра, и к тому же она была такой занозой…

Анна целовала Масси, прислушиваясь к своим ощущениям. Это не любовь, этого не может быть, это игра, хотя и не совсем… Если честно, она не знала, что делать дальше. Его рука проникла куда не следует. Она не должна ему позволять, но… перед тем как заснуть, она и сама иногда делает то же самое.

Всего две недели назад они впервые поцеловались по-настоящему. В последний день занятий Масси появился у их школы на скутере. Был полдень, они немного погуляли, потом присели на скамейку, и… И тут-то все произошло. Масси приоткрыл ей губы, засунул язык внутрь. Анна ужасно испугалась. Потом он крепко обнял ее одной рукой, а другой потрогал между ног. Она почувствовала острое желание сходить по-маленькому и отвесила ему пощечину.

Теперь же она не возражала, чтобы Масси трогал ее. Уже не так страшно, и хотелось понять, что же ее так манит.

Анна открыла глаза. В них читался вопрос: ну и что же теперь?

Услышав, что их зовут, Анна и Масси тут же вскочили, быстро, не глядя друг на друга, натянули мятую одежду и вылезли из ковша.

Франческа и Нино махали им. Перед тем как сесть на мопед, Франческа посмотрела на Анну так, будто хотела поджарить ее на медленном огне. Анна не выдержала и отвернулась.

 

9

— Что ты там делала с Масси?

— Вот зануда… Да не влюблена я в него, успокойся!

— И все-таки, что вы там делали?

Подруги сидели на ступеньках у подъезда. Франческа, глядя на Анну исподлобья, забрасывала ее вопросами, а та хохотала так, что было слышно во всем доме.

— Терпеть не могу, когда ты ведешь себя как идиотка.

Анна тут же перестала смеяться. Ей не нравилось, когда ее называют идиоткой.

— Мы делали то же самое, что и вы.

— То есть целовались.

— Да.

— И все?

— Все.

— Он тебя трогал?

— Нет!

— И ты не влюбилась?

— Да нет же, черт подери! Масси мне по барабану! Я его с детства знаю. — Говоря это, Анна все сильнее раздражалась и наконец повысила голос: — Мы просто дружим, а ты ревнуешь!!!

Она встала, чтобы пропустить в подъезд стайку орущих мальчишек с автоматами наперевес. Сорванцы остановились и наставили на них оружие. В плен, что ли, собрались брать?

— Ничего я не ревную! — Франческа тоже вскочила, готовая разрыдаться от злости.

— Точно, ревнуешь! Ты на меня злишься, и за что? Что, тебе неприятно, что я целуюсь с Массимо?

Малышня с ободранными коленками притихла. И о чем только говорят эти взрослые девицы?

Анна и Франческа стояли, испепеляя друг друга взглядами.

— А ну их, — махнул рукой голубоглазый пацан, и ребятня просочилась в дом, чтобы продолжить войнушку на лестнице.

Франческа была вне себя от ярости. Ей хотелось отлупить Анну! Она прекрасно поняла, что одними поцелуями дело не ограничилось.

— Послушай, — заговорила Анна, стараясь быть убедительной, — если ты целуешься с парнем и я целуюсь с парнем, это ничего не меняет в наших отношениях.

Из открытой двери подъезда потекла струйка: в двух шагах от них, приподняв юбку и прижав к коленкам трусы, на корточках сидела девочка. Справлять нужду там, где никто не видит, считалось в порядке вещей.

Анна выдержала паузу и продолжила:

— Однажды мы обе станем встречаться с молодыми людьми. Не обязательно с Нино или Масси — с парнями, поняла? С ними мы будем проводить много времени вместе, ходить на дискотеку, заниматься любовью, наконец. Потом мы выйдем замуж, нарожаем детей, я буду учиться в каком-нибудь далеком городе, ты станешь «Мисс Италия», и нам, конечно, придется расстаться на какое-то, может даже длительное, время.

Франческа слушала с оскорбленным видом.

— Это произойдет, должно произойти, Франческа. Но мы никогда по-настоящему не расстанемся. Мы не можем потеряться по жизни, ясно?

В обиженном лице Франчески что-то стало меняться. Анна это заметила и снова заговорила, широко улыбаясь:

— Мы с тобой разные, но мы — одно целое. Мы сестры!

Губы Франчески тронула улыбка.

Ей совсем не понравилось то, что сказала Анна. Парни… И то, что они с Анной разъедутся. Внутри у нее все дрожало от этих слов. Но когда Анна произнесла «мы одно целое», она готова было простить всё.

По правде говоря, ей с самого начала хотелось обнять Анну. Анна ведь не влюблена в Масси, ей до него дела нет!

— Франческа, теперь послушай, я тебе скажу кое-что важное. — Анна нежно провела по щеке подруги. — Во-первых, снимать швы с тобой поеду я. Во-вторых, я тебе обещаю, клянусь, что бабуин больше не причинит тебе вреда. Если он тебе что-нибудь сделает, ты станешь жить со мной. И если мой папаша опять начудит, а мать не выгонит его из дому, мы с тобой вместе уедем!

У Франчески защипало в глазах. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать.

— Потому что так нечестно! — выкрикнула Анна. — Нечестно, что нашу жизнь портят два подонка! Два подонка, которые занимаются всякой фигней, а сами никто, пустое место!

Пусть в этом долбаном доме все слышат! И отец Франчески пусть тоже слышит!

Когда Анна вошла в кухню, за столом — неслыханное дело! — сидел ее отец.

— Папа! — вырвалось у нее.

По всему было видать, что здесь только что разразилась буря. Сандра гремела посудой и даже не обернулась, чтобы поздороваться с дочкой. Однако Артуро, как ни в чем не бывало, встал и заключил Анну в объятья.

Начался выпуск новостей. Сандра схватилась за ручки кастрюли и откинула макароны на дуршлаг.

— Сейчас есть будем, — сказала она.

На мгновение Анне показалось, что все налаживается. Стол накрыт, телевизор работает, отец, о котором три дня ни слуху ни духу, сидит и улыбается… Ну да, брата нет, но он на заводе, где ж ему еще быть.

Ей хватило ума промолчать, не задавать лишних вопросов. Она видела: мать вот-вот сорвется, да и отец выглядит… как нашкодивший кот.

Она поцеловала Артуро и села перед дымящейся тарелкой.

Артуро накрутил на вилку макароны и рассыпался в комплиментах по поводу соуса. За едой он немного отошел. Посмеиваясь, комментировал новости, даже рассказал какой-то глупый анекдот.

Анна не любила скандалы. Поэтому, чтобы поддержать видимость семейного мира, она тоже сказала, что соус очень вкусный, но Сандра промолчала, неотрывно глядя в тарелку.

— Ну, дочка, что ты мне расскажешь? Где была? — спросил Артуро.

— Да нигде. Гуляла, — ответила Анна.

— Сандра, передай соль.

Услышав просьбу, Сандра схватила солонку и почти швырнула ее мужу.

— Спасибо, — кивнул Артуро, посолил помидор и снова обратился к дочери: — А на море ты сегодня ходила?

Анна подумала, что все-таки любит отца, несмотря ни на что. Ей нравилось ужинать вот так, вчетвером. То есть втроем, Алессио-то не было. Достойное завершение дня, в конце концов.

— Нет, неохота было. Мы просто гуляли с Франческой.

Артуро всмотрелся в лицо дочери.

— А это что такое? — помрачнел он. — Что, уже начала, да? Уже красишься? — На стол полетела смятая салфетка. — И ты, Сандра, в таком виде выпускаешь ее из дому?

Мир длился ровно четыре минуты. И то хорошо, подумала Анна. Аппетит у нее пропал. Желудок выворачивало от злости, хотелось всех послать к чертовой матери.

— Нет, ты видела? В два пальца грим на морде! Черт, как настоящая шлюха! — Артуро в гневе поднялся.

— Еще раз услышу такое о моей дочери — не знаю, что с тобой сделаю! — взвилась Сандра.

Анна закрыла глаза. Эти двое — как бомбы с часовым механизмом, того и гляди, весь дом разнесут. Макароны в тарелке окончательно остыли.

Теперь ей хотелось крикнуть в лицо отцу: лучше бы ты, подонок, оставался там, где был! Надоело уже — как только приходишь, начинается ор. Какого черта, спрашивается? Мне уже почти четырнадцать! Сволочь такая, только и можешь, что во всякое дерьмо вляпываться, не выступал бы!

Но, конечно, она промолчала. Она была по горло сыта репертуаром своего папаши. То исчезает, то появляется, то улыбки расточает, то устраивает разнос. И за что? Кто дал ему право судить ее?

— Анна!!! — Артуро стукнул кулаком по столу. — Иди умойся! И смотри, еще раз увижу тебя в таком виде… — Он схватил солонку и в гневе запустил в стену. — Вообще из дому не выйдешь!!!

Довольная, что можно уйти, Анна пулей вылетела из кухни.

В ванной, оказавшись один на один с зеркалом, она скорчила гримасу. Даже пожрать не дали! А соус и вправду вкусный был… Черт, эта сволочь появляется, когда ему вздумается, и начинает играть в папочку. Нашел из-за чего мозги компостировать — из-за грамма косметики. Да пошел он!

Она включила воду и засунула голову под кран. Но вопли отца назойливо лезли в уши:

— Пока не стукнет восемнадцать, ты этим дерьмом мазаться не будешь! Не будешь, ясно?!

— Остынь, а, — прошипела Сандра, убирая тарелки со стола. — Если твоя дочь слегка подведет глаза, хуже от этого не будет. Проблема не в этом.

В чем — она не стала утонять.

Умывшись, Анна и не думала возвращаться на кухню. Она прошла в комнату, включила радио на полную мощность и подумала о Франческе. Похоже, им пора бежать… Она представила, как они с подругой тайком пробираются в порт и дожидаются парома на Эльбу. В банданах и темных очках, как в детективе… Ну уж нет, уйти должна не она, а он, отец. И почему мама не даст ему пинка под зад?

Если бы Анна вернулась на кухню, она бы обнаружила своего отца спокойно сидящим у телевизора. Так уж был устроен Артуро: закатив сцену и перебив пару тарелок, он снова становился веселым и приветливым.

Сандра была другой.

Она прошла на балкон, вытряхнула скатерть, надела перчатки и стала мыть тарелки. Она ни разу не обернулась в сторону мужа, который с увлечением смотрел шоу «Ходят слухи».

Затем она подмела пол, взяла пакет с мусором и спустилась во двор, к помойке.

Нужно пройтись, а то я ему шею сверну.

Когда она вернулась, Артуро по-прежнему сидел перед телевизором.

В доме он палец о палец не ударит!

— Послушай, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнесла Сандра, усаживаясь напротив мужа.

На лице Артуро безошибочно читалось: ну все, понеслась.

— Объясни мне, почему ты три дня не приходил ночевать, почему в течение этих трех дней мне постоянно звонят из банка и грозят катастрофическими последствиями и почему на нашем общем счету не хватает трех миллионов? — Она тяжело вздохнула. — И еще объясни мне, как мы выплатим кредит за посудомойку, за автомагнитолу и за… я уже сама не помню за что, не лишившись при этом крыши над головой?

У Артуро кольнуло в груди. Глядя на усталое лицо жены, он ощутил себя полным ничтожеством. Но момент раскаяния длился недолго.

— Хорошо, Сандра. Я тебе все объясню. Если ты мне дашь договорить и не станешь прерывать, я все расскажу, и ты поймешь, что нет никаких проблем.

Сандра приподняла бровь. Даже после двадцати лет брака она была готова слушать его и… и делать вид, что верит.

— Да, я действительно уволился.

Сердце Сандры ухнуло куда-то вниз.

— Но давай посмотрим объективно. — Артуро поднялся и картинно покачал пальцем. — Объективно говоря, я не мог продолжать там гробиться, терпеть всяческие притеснения — и все это за мизерную плату! В общем… — Он сглотнул, чтобы потянуть время и подыскать слова. — В общем, мне представилась возможность… какая представляется раз в жизни! Новая работа, Сандра, настоящая. Клянусь, не работа, а клад!

— И что же это за клад?

— Торговля, Сандра! Антиквариат, произведения искусства — надежная область, гарантированный заработок. Ты же знаешь, я всегда интересовался такими вещами. Торговля — это мой конек, а теперь мне представилась возможность! — Артуро говорил, заражаясь энтузиазмом от собственных слов.

«Боже, он действительно верит в эту хрень», — подумала Сандра.

— Один хороший друг предложил мне войти в дело. Антиквариат! Это развивающийся рынок, рынок, расширяющий границы!

— Антиквариат… — свистящим шепотом повторила Сандра. — И кто же этот твой друг?

Артуро пару раз кашлянул, чтобы прочистить горло, и ответил:

— Паскуале.

Сандра мгновенно побледнела.

— Паскуале?!! — закричала она. Это не тот ли Паскуале, у которого абонемент в каталажке? Который больше времени провел в тюрьме, чем с собственной семьей?!

Артуро снова почувствовал себя последней сволочью. Однако он быстро оправился:

— Да нет же, Санра, ты не поняла. Паскуале — прекрасный человек, добряк, просто ему в жизни не повезло… Антиквариат… ну, то, чем я собираюсь заниматься…

Сандра знаком попросила его замолчать и поднялась со стула.

— На самом деле, Артуро, — сказала она, — на самом деле мне тебя даже жалко. Ты и сам не понимаешь, какие бредни несешь.

Ночью Сандра долго смотрела на спавшего рядом с ней человека. Бедный, бедный Артуро… Она вышла за него замуж, она родила от него детей, и никто, ни сейчас, ни позже, не сможет заменить… Несмотря на это, она всерьез подумывала о разводе.

Жить с Артуро невозможно. В конце концов, она несет ответственность — хотя бы перед детьми. Что она им оставит? Долги? Ждать больше нечего, и развод — единственный выход. И все же она любила этого мужчину…

Сандра зарылась лицом в подушку и закрыла глаза. Сон не шел. Да, надо разводиться, всему есть предел. Тишину ночи разрывали крики с улицы, по дороге на бешеной скорости проносились автомобили.

Хорошо бы все начать сначала и иметь в распоряжении восемь или десять жизней…

Ей вспомнился отец, герой Сопротивления, получивший медаль из рук президента. Он проработал всю жизнь и даже потерял ногу на том же заводе, откуда уволили ее мужа.

Артуро… Она мысленно вернулась в тот жаркий августовский день, когда в сосновом лесу Фоллоники, более двадцати лет назад, впервые встретила своего мужа. Будущего мужа… Тогда она сразу поняла — по тому, как он себя вел, как закуривал, как трепался о каких-то прожектах, — что человек он бестолковый.

Поняла — и дальше что? Разве нельзя ничего изменить? Ведь каждый сам решает, как выстраивать свою жизнь. Один становится вором, а другой — сыщиком, или рабочим, или продавцом в гастрономе «Кооп», или проституткой… Все это личный выбор, и никакой Берлускони не может на него повлиять.

«Завтра же позвоню адвокату, — решила Сандра. — Да, мне хорошо с этим мужчиной в постели. Но я хочу быть другой — настоящей».

 

10

Алессио несся по пустынной дороге, освещаемой редкими тусклыми фонарями. Было одиннадцать вечера. Магнитола грохотала на полную мощность.

Его «пежо» не спутаешь ни с каким другим, потому что на нем три спойлера, как на бэтмобиле. Еще и корпус опущен на целых десять сантиметров — так круче. И все же мечтой Алессио оставался «Гольф GT».

Рядом с Алессио, выставив локоть в окно, сидел Кристиано, друг детства. Оба были не пристегнуты. Разговаривать они не могли: музыка забивала голоса. Впрочем, Алессио не любил болтать.

В десять, когда закончилась смена, он смыл под душем коксовую черноту с тела, проштамповал карточку и прыгнул в машину. Позади были восемь часов сидения на мостовом кране. Другой бы взвыл, а ему хоть бы хны. Какой сон в субботу вечером, да еще летом! На дискотеках полно телочек!

Алессио заехал за Кристиано, потом в придорожной пиццерии съел пару кусков пиццы и, прихватив пиво, понесся на машине в темноту окраин. Следя за дорогой с привычной сосредоточенностью, он промчался вдоль корпусов «Магоны», оставил позади рабочие кварталы и теперь ехал мимо порта.

— Может, в «Джильду» поедем? — прокричал Кристиано.

Алессио не ответил. На сталелитейном заводе он проработал семь лет из своих двадцати трех — какое-то время разгребал уголь, потом чугун, и вот совсем недавно его определили на мостовой кран. Но от работы он не получал такого кайфа, как от вождения. Когда он мчался по дороге под оглушительный рев музыки, кровь быстрее пульсировала у него в венах. Чаще всего Алессио слушал хард-техно, в том числе и на заводе, воткнув в уши наушники МР3-плеера. Сталь цвета крови и навязчивое тынц-тынц в ушах заставляли его чувствовать себя, как на войне.

— Алё! Говорю, может, в «Джильду» махнем?

Алессио свернул с шоссе, и под колесами зашуршал гравий. Фонарей здесь не было, поэтому пришлось сбавить газ.

— Нет, в «Тартану» поедем, — сказал он спустя какое-то время.

Машину тряхнуло на рельсах. Заводские поезда-чугуновозы опасней всего. С центрального поста за ними никто не следит. Один миг — и тебя раздавит всмятку.

На сей раз обошлось. Алессио припарковался под большими параболическими антеннами. Толла — любой житель Пьомбино, кроме, конечно, розовых сосунков, знал, что это за место. Стоя на этом холме, можно было сжать в ладонях весь город целиком.

К счастью, сегодня здесь не было ни парочек, уединившихся в салонах автомобилей, ни подростков, покуривавших марихуану. Им повезло — кроме них, на вершине холма никого не было.

К глубокому сожалению Кристиано, Алессио выключил магнитолу. Теперь тишину нарушал только далекий гул «Луккини».

— Почему ты не хочешь в «Джильду»?

— Неохота платить шлюхам.

— Ух ты, какие мы сердитые! — Кристиано не на шутку разозлился. — Там сегодня и ловить нечего, в твоей «Тартане»! Может вообще ничего не обломиться.

— Да мне по барабану, что там тебе обломится. Хочешь — поедем в «Тартану», не хочешь — вылезай, и свободен.

Кристиано замолк. Он хорошо знал своего друга и понимал, что настаивать нет смысла. Вытащив из кармана дозу, он снял зеркальце заднего вида и в полной тишине приступил к ритуальным действиям.

Алессио даже не взглянул в его сторону. Сквозь лобовое стекло он смотрел на море огней внизу. Он устал и был бесконечно зол.

Кристиано вставил в ноздрю свернутую в трубочку десятитысячную банкноту и наклонился над зеркальцем. Прежде чем втянуть в себя порошок, он подумал о том, что вложил в кокаин всю свою майскую зарплату. Купил и для себя, и на продажу. Конечно, он рискнул, и по-крупному. Но порошок хорош, и навару должно выйти тысяч на шестьсот.

В эту минуту Кристиано хотелось музыки, долбящей в мозг, но он не посмел попросить Алессио включить магнитолу. Краем глаза он заметил, что его друг сидит неподвижно, вперив отсутствующий взгляд в одну точку.

На самом деле Алессио смотрел на башню домны. Он не потянулся, как обычно, за дорожкой кокаина. Он сидел и думал о своем.

С ним точно что-то случилось, решил Кристиано, но спрашивать бесполезно. Алессио ни с кем не делился своими проблемами.

Кристиано передал ему зеркальце, Алессио взял его и снова застыл.

Там полно кошек — вот о чем думал Алессио. Никто не знает, что в подвалах промкорпусов, и в первую очередь под столовой, живут стаи кошек — десятки, сотни кошек. Они никогда не видели солнечного света и не пробовали на зубок траву.

Алессио не понимал, как среди угля и железа могут жить коты. Не просто коты — мутанты, некоторые страшные до ужаса. И морды у них почти человеческие. Кое-кто, в том числе и Алессио, их подкармливал.

А вот Кристиано дела не было до котов. Наркотик подействовал, и перед глазами стояла яркая картинка: блондинка в полупрозрачных трусиках с рекламного щита на въезде в Пьомбино.

Этим вечером ему хотелось поехать в «Джильду» и сразу же снять грудастую светловолосую проститутку. Таскаться по танцполу в «Тартане» за какой-нибудь избалованной девицей вовсе не входило в его планы. Эти сучки все равно не дают. Нос задирают до небес, а как поцелуй, так отлуп. Кристиано хотелось сжать в ладонях огромную сиську. В приватном кабинете за дополнительную плату он бы получил все сполна. А этот придурок рядом бес знает о чем только думает!

В действительности Алессио пытался не думать. Но одна и та же проклятая картина вновь и вновь всплывала у него в памяти.

Накануне, около четырех, один из котов, котенок еще, попал под колеса чугуновоза. И в кабине этого чугуновоза, так получилось, сидел Алессио. На его глазах котенок превратился в комок окровавленной шерсти.

Выйдя из кабины, Алессио принялся яростно пинать все подряд. Начальник цеха, конечно, подлетел к нему: «Какого хрена? Дурак безмозглый!» И Алессио машинально двинул ему прямо по морде.

«Придурок, вот придурок, — твердил теперь парень про себя. — Из-за какого-то кота…» Но дело было не в коте. Просто этот кот напомнил ему о друге, попавшем под поезд два года назад. На глазах у Алессио… Машинист, управлявший поездом, не смог его остановить.

Теперь и котенок, и погибший друг, и начальник цеха слепились в голове Алессио в один сплошной ком.

Кристиано облегчался в кустах ежевики, а Алессио так и не притронулся к кокаину. Он все смотрел на светящуюся домну и надеялся, что его не уволят. Пьомбино довольно большой город, и при желании в нем можно найти работу. Например, в порту, или в авторемонтной мастерской, или, в конце концов, в какой-нибудь забегаловке, стаканы мыть. Но он уже не мыслил себя вне завода. Он стал частью «Луккини». Может быть, когда-нибудь, но не теперь… Это здорово — видеть, как плавится сталь. Самый лучший для него наркотик.

Алессио нагнулся над дорожкой и втянул порошок обеими ноздрями. Кристиано вылез из кустов, сел в машину и вопросительно посмотрел на друга, будто спрашивал: ну и как тебе?

— Кристиано, — вдруг сказал Алессио, — ты когда-нибудь видел лису на коксовальной установке?

Парень удивленно поднял брови. Он работал по подряду на грузовике: вывозил заполнитель на утилизацию.

— Нет, а что? У вас там и лисы водятся? — Плечи его затряслись от смеха.

— Представляешь, — Алессио тоже захохотал, — лисица в яме! Я ее несколько раз видел, но она только в шесть утра выходит.

Коксовальную установку всегда называли ямой — вполне подходящее название, придуманное сталеварами первого поколения.

— Ну что, пришел в себя? — Кристиано дурашливо пихнул Алессио локтем.

— Сегодня я подрался с шефом.

— Да ну! А что ж про это никто не написал?

На заводе до сих пор висела доска объявлений, в центре которой торчал график несчастных случаев, правда, он никогда не обновлялся. Рабочие придуривались и писали на нем всякую ерунду — будто кто-то погиб или что-нибудь типа: «Каток проехался мне по яйцам». Все читали и помирали со смеху.

— Отсюда посмотришь — так она даже ничего.

— Кто?

Алессио показал на море огней внизу:

— Домна. Видишь ее?

— Ну да, настоящая красавица! — буркнул Кристиано.

В пять он обычно выходил с дискотеки и ровно в шесть топал на работу. Времени оставалось не так много.

— Значит, в «Тартану»? Точно не в «Джильду», ты уверен?

— Не нуди, Кристиано, я сказал — нет.

Небо на мгновение осветил красный всполох, похожий на вспышку метеорита. На заводе начали разливку чугуна.

— По-твоему, в этом есть смысл?

— Что? — Кристиано оторвался от дисплея своего мобильника и взглянул на приятеля.

— Есть смысл работать тут всю жизнь?

— Платили бы нам пять или шесть миллионов в месяц, тогда да. Тогда смысла было бы полно!

Кристиано был уже на взводе: ему не терпелось подвигаться, провести как следует субботнюю ночь.

Алессио наконец заметил это и завел машину. Кокаин начал действовать и на него. Он врубил магнитолу, прогоняя из памяти неприятные воспоминания. Requiescat in pace, вспомнилась ему фраза из школьного учебника, — упокойся с миром, друг.

На полном ходу он спустился с Толлы вниз. Нет, никто его не уволит. Набирая скорость, он помчался к автостраде, чтобы слиться с десятками других машин, спешащих к развлечениям субботней ночи. Его манила «Тартана», где было много немок. Он думал о теплой белой груди какой-нибудь разбитной девахи — все равно какой, лишь бы прижаться и окончательно очистить мозги.

Кристиано мотал головой в такт музыки: тынц-тынц-тынц. Везет же парню, такого не прошибешь.

Обгоняя машину за машиной, Алессио думал о девушках. Вернее, даже не о девушках, а о молодых женщинах, которые приносили еду мужу и брали с собой малышей. «Вон папа, вон», — показывали они на чумазых мужчин. Дети своих отцов не узнавали, зато им нравились экскаваторы и погрузчики — они хлопали ручонками, как в цирке.

Алессио их понимал — он бы тоже похлопал, если бы его отец управлял такой машиной. Он бы им гордился. А молодые женщины, может, и не были такими же красивыми, как девчонки на дискотеке, но улыбки на их бледных, ненакрашенных лицах были очень даже. Если бы Элена его не бросила, если бы не пошла в университет, она бы тоже ходила его навещать, приносила бы еду, а он бы показывал своему сыну, каким классным может быть экскаватор.

Алессио со всех сил вцепился в руль. Ему всегда было гораздо проще объясняться на кулаках.

Теплая грудь, к которой можно прижаться, — вот что действительно имело смысл.

 

11

Анна приходила в восторг, как только видела воду.

Она швыряла рюкзачок с полотенцем где придется и с разбегу мчалась в море. В море она заходила все дальше и дальше, пока не становилось глубоко, и только тогда ныряла. Она скользила животом по волнистой поверхности песка и через несколько метров, когда легкие уже готовы были взорваться, стрелой вылетала на поверхность.

Морское дно манило ее. Ныряя, она запускала пальцы в песок, старалась найти красивые камушки и ракушки. Соль жгла глаза, но она не замечала этого.

Франческа, наоборот, выжидала.

Казалось, что на пляже на ее четкий профиль падает больше всего света. Нежась в золотистых лучах, Франческа позволяла жадным взглядам шарить по ее телу. Но эти взгляды не волновали ее.

Она подолгу стояла в полосе прибоя, погружая в песок пальцы ног, потом медленно заходила в воду, смачивая сначала живот, потом руки. Наконец, когда Анна была уже почти у буйков, Франческа ныряла с изяществом русалки.

Сейчас Анна каталась по песку, чтобы, измазав как следует купальник, броситься в море — отмываться. Франческа посматривала на подругу, но не решалась последовать ее примеру.

— Ну же, Франческа, иди сюда!

Смуглая девочка заливисто хохотала. Она вся была в песке и водорослях, но ей это нравилось.

— Анна, берегись!

К ней подбежали ребята. Масси схватил ее за руки, Нино за ноги, и — раз, два, три! — девчонка полетела в воду.

Наглотавшись соленой воды, она, отплевываясь, выскочила на берег и снова стала каталась по песку.

Когда ребята забивали столбы в прибрежный песок, чтобы поиграть в футбол или волейбол, обе девчонки были тут как тут.

Семнадцати-, восемнадцатилетние парни с улицы Сталинграда не сводили с них глаз. «Мне, мне! Сюда, сюда!» — вопили черненькая и беленькая. Захваченные борьбой, кроме мяча, они, казалось, ничего вокруг не замечали.

Ровесницы Анны и Франчески, подобно Лизе жарившиеся на пляжных полотенцах с картами в руках, смотрели на все это с завистью. Лиза так вообще чувствовала, что в душе ее поднимается волна бешенства. Проститутки, думала она, носятся за парнями, на их глазах приспускают лифчик, делая вид, будто сам слетел. Конечно, играть в карты не слишком-то весело, но… не уподобляться же этим!

Лиза прекрасно понимала, что ей-то уж точно не быть в центре внимания парней. Ее удел — сражаться не на жизнь, а на смерть с собственным отражением в зеркале. А Анна с Франческой… эти разбитные девицы постоянно, каждую секунду, доказывают, что они — лучшие, что они — победительницы, сейчас и навсегда.

Доната тоже была на пляже. Она наслаждалась зрелищем моря и ничего не имела против двух девиц, что метались среди мальчишек. Сидя в инвалидном кресле, она могла только смотреть. Вряд ли кто-нибудь предложит искупать ее. Ее просто забывали под пляжным зонтиком, но Доната не чувствовала себя забытой — она наблюдала и размышляла. Она не желала зла красивым девочкам — ни Анне, ни Франческе. Если бы не болезнь, она бы хотела быть такой же, как они.

Выйдя из воды, Анна прошла мимо Лизы и ее подруг, таких же каракатиц, не удостоив их и взглядом. И все же, наступив на полотенце толстой Рафаэлы, она не удержалась от гаденькой ухмылки. Ах, бедняжки! Потом она приветственно махнула Донате рукой.

Не обязательно быть еще и жестокой, если ты красивая, подумала Лиза. Если бы Анна упала со скалы и ее лицо покрылось шрамами, это было бы правильно. Справедливость восторжествовала бы, если бы у Франчески вдруг нарушился обмен веществ и ее ляжки распухли, как у коровы.

Подумаешь, смотрят на них! Если все время тереться о парней, скакать у них на шее и трясти сиськами, рано или поздно кто-нибудь на это точно поведется. Даже если ты и не самая красивая.

Нино бросил мяч и помчался за Франческой в сторону душевых кабинок.

— Молодец, Франческа, что и говорить, — сквозь зубы пробормотала Лиза. — Похлопаем Франческе! Что ты скажешь на конкурсе «Мисс Италия»? «Я — простая девушка, девчонка из соседнего двора…»

— Поменьше бы хвост распускала, — буркнула подруга Лизы с полотенцем на слишком полных бедрах.

Франческа залезла под душ и начала свое представление.

— Так нельзя, — смеялся Нино, — с мужчинами так не поступают!

— Нет, гляньте на этого козла! — исходили желчью дурнушки. — Уже спекся!

Франческа терла ноги, чтобы смыть с них соль, и посматривала на Нино сквозь струю воды. Нино сдерживался из последних сил. Наконец его терпение лопнуло. Он шагнул под душ и поднял Франческу на руки.

— Дурак, на нас все смотрят! — Франческа, смеясь, вытолкнула парня из открытой кабинки.

Но вообще-то она была рада. Ей нравилось, что Нино ползает у ее ног. Ну разве не кайф?

После душа она снова побежала в море, к Анне. И бедняга Нино за ней, как верный пес.

Каждый день повторялось одно и то же: Франческа с Анной носились по пляжу: в море — из моря, в душ — из душа, опять в море, в бар и так далее. И парни везде следовали за ними. И за всем этим наблюдали каракатицы, у которых тоже начинало меняться тело.

И если вы не забыли, за этим броуновским движением наблюдал еще кое-кто: мужчина с биноклем в руках с четвертого этажа дома номер семь.

В этот час бар был переполнен. Парни постарше устраивались вокруг пластиковых столов фирмы «Альджида» и потягивали пиво. Их подруги пили холодный коктейль.

Были здесь и друзья Алессио. Мария, сидевшая так, как ей удобно, закинув длинные ноги на стол, уже давно наблюдала за Анной и Франческой.

— Если вон те две будут продолжать в том же духе, через год у них пузо начнет расти, — закурив, изрекла она.

— Да ладно! — ухмыльнулась Джессика. — Братишка того бедолагу сразу уроет.

— Пусть кто-нибудь ей скажет, что ли! Смотри, что она выделывает с Массимо.

Кристиано оторвался от стакана и с улыбкой прикрикнул на подруг:

— Разошлись, ведьмы! Хватит уже, дайте детям пожить спокойно! Вы-то сами что вытворяли пару лет назад, а? Помню, помню!

Все рассмеялись.

Среди ребят была и Соня — та самая девица, которая время от времени смотрела с Алессио порнофильмы в его комнате. Она положила ногу на ногу — лоскуток парео не мешал разглядеть кое-какие интересные подробности под ее купальником. Если можно так выразиться, Соня была экс-Франческой улицы Сталинграда. Теперь она работала продавщицей в магазине чулок «Кальцедония», и никто уже не помнил те времена, когда она была очень красива.

Вся компания ждала только его.

И наконец это случилось — он явился в полпятого вечера, когда жара немного спала. В светлых волосах тонна геля, голубые глаза прячутся за очками «Рей-Бан». «Алессио 24 см»…

Джессика и Мария чуть не умерли от счастья. Соня опустила глаза. Кристиано поднялся и в качестве приветствия от души хлопнул друга по плечу.

Алессио был без майки, в полурасстегнутых джинсах с выставленной напоказ резинкой трусов, на шее — стальные цепочки.

Опустившись на стул, он посмотрел из-под очков на свою стаю и глубокомысленно произнес:

— Эх, тяжела жизнь.

Алессио вел себя как царь царей. Он был хорош собой, и знал об этом. У него водились деньги — в основном от продажи кокаина. И в родном квартале у него была куча баб.

Анна увидела брата, когда плавала возле буйка. Она за полминуты преодолела расстояние до берега, как ураган промчалась среди зонтиков и сумок-холодильников и, визжа, повисла у него на шее. За ней, как всегда, следовала Франческа.

— Анна, ёшкин кот! Сегодня я не собирался купаться!

— Алессио, — насела на него девочка, — скажи, что я могу пойти на вечеринку сегодня вечером!

— Чего она подлизывается, кто-нибудь понял? — Алессио со вздохом обернулся к компании.

— Сегодня на площадке для роликов будет праздник, ты обещал!

— Сегодня вечером я работаю. Никаких праздников.

— Но ты обещал… — заныла Анна. — Ну, Алессио!

— Нет, — отрезал брат.

— Да отпусти ты ее! Что там может случиться? — вмешалась Соня. — Мы за ней присмотрим.

Анна косо глянула на нее, будто хотела сказать: ты-то, дура, чего лезешь?

— Я сказал — нет. Сходишь на эту вечеринку в августе, на Феррагосто*, когда у меня будет отпуск. Все равно они будут повторять этот праздник.

* Феррагосто, или «августовские каникулы», отмечается с 15 по 22 августа. Праздник восходит к древнеримским консуалиям — дням, когда заканчивалась жатва.

— Но Феррагосто еще когда будет! — со злостью возразила Анна.

— Слушай, я без сил, спал всего час и только пришел. Не приставай ко мне — скройся с глаз.

Анна надулась и ушла. Франческа была довольна: подруга вечером останется с ней, а не пойдет на эти танцульки.

«Не приставай ко мне» — эта фраза брата заставляла Анну втаптывать в песок чужие полотенца, переворачивать детские ведерки и ломать замки из песка.

Может, это тебе пора оставить меня в покое?

Какой-то карапуз расплакался, когда башня, построенная с таким старанием, рассыпалась от удара ее ноги. Но Анна, ослепленная яростью, даже не остановилась.

Значит, решил посадить меня в клетку? Когда мне уже почти четырнадцать? Вот через месяц возьму твой мопед — тогда посмотрим. Посмотрим, как ты запоешь, если я уеду и найду себе мужика в два раза старше тебя. И ни ты, ни твой папаша ничего мне не сделаете! Вы все никак в толк не возьмете, что я уже выросла, что мозги у меня уже варят, что я запросто могу поступать по-своему!

— Какой ты строгий, Алессио, — улыбнулась Соня.

— Я не строгий, я просто знаю, как дела делаются. Если бы мне не надо было работать, я бы тоже пошел на площадку. Но я не могу за ней присмотреть — поэтому будет сидеть дома.

— Да что она там такого может натворить? — спросила Джессика.

— Она — ничего, этого еще не хватало. Но ты меня знаешь — если я узнаю, что кто-нибудь ее лапал, раздавлю, как Бог черепаху. Ее папаша о таких вещах вообще не думает… Поэтому мне приходится разбираться.

Кристиано пустил по кругу косячок с травой. Все столики были заняты. Справа и слева от них болтали, пили, смеялись, лапали за задницу девиц, которые специально дефилировали в купальниках, облизывая фруктовый сок на палочке.

— Черт, классная девка эта Франческа! — брякнул Кристиано ни с того ни с сего.

Все обернулись, чтобы посмотреть на девчушку. Точеная фигурка, светлые волосы… Даже дряхлые старики в панамках в изумлении провожали ее взглядом. Франческа была звездой улицы Сталинграда — такие красотки редкость для рабочего района. Она шла, положив Анне руку на талию и прижавшись щекой к ее плечу.

— Знаешь что, Алессио? Поедем-ка в Баратти, попроверяем кошельки у немцев! Туристы хреновы, — сказал Кристиано и смачно сплюнул.

На улицу Сталинграда, само собой, туристы никогда не заглядывали.

Но у Алессио, который поглаживал под столом бедро Сони, были совсем другие планы. Он ничего не ответил, взял Соню за руку, едва потянул, и девушка легко поднялась из-за стола. Кристиано тут же все понял.

Вообще-то Соня была Алессио до фонаря. Но чтобы закрепить за собой славу первого парня, нужно иметь много телок. Нужно метить территорию, без этого никак. А Соню можно было поманить — и она послушно, с желанием шла за кабинки.

— Эй, Алессио! Давай покажи класс! Мы хотим вас слышать!

Алессио прижал Соню к скрипящей стенке на самом проходе, на виду, оттянул вниз ее парео вместе с ниточками трусиков, мгновенно расстегнул молнию — и приступил к делу. Кучка ребятишек с водяными пистолетами застала парочку в самый разгар фрикций, но никто не смутился. Дети завернули за угол и дали взрослым возможность завершить начатое.

В тот день на пляж вышла и Сандра. Был четверг, но ей не нужно было идти на работу. Многие женщины принесли из дому складные стульчики и уселись посплетничать.

Розы, однако, среди них не было. Она, как обычно, проводила время в кресле перед телевизором. Лицо ее было бледным, ноги отекли, но она упорно сидела в душной каморке на четвертом этаже. Ее муж тем временем стоял на балконе, и она прекрасно знала, что он там делает.

Сандра поискала Розу глазами и с досадой подумала, что соседка к ней так и не зашла. И она понимала почему.

Э, да ладно… Устроившись поудобнее, Сандра развернула сегодняшнюю «Республику». Из всех женщин квартала только она читала серьезные газеты, и на нее смотрели с подозрением.

Внимание Сандры привлек заголовок: «Берлускони цитирует „Алису в Стране чудес“». Сандра нахмурилась, но продолжила читать. «Председатель Совета министров напоминает, что Италия — не Зазеркалье, а он не Алиса…» Так-так…

Она просматривала колонку комментатора, когда перед ней появилась нахмуренная Анна. Раз — и выхватила газету у нее из рук. Оппозиция выстоит. Меньше чем за год они свергнут это правительство.

Анна начала ныть, что все равно пойдет на праздник, что бы по этому поводу ни думал ее брат.

— Слушай, а по шее не хочешь? — Сандра потеряла терпение и забрала газету обратно.

Не слушая бранные слова дочери, она снова погрузилась в чтение, перелистывая страницы послюнявленным пальцем. Анна смотрела на мать и думала: «Война так война! Они у меня еще посмотрят. Я им всем покажу, на что способна. Из дома сбегу! Такое устрою, чтобы вы ко мне больше не цеплялись! Меня больше не удержишь!»

В злости она побежала к морю. Но не нырнула как обычно, а села на песок, надув губы. Тогда Франческа схватила ее за щиколотку и, смеясь, потащила в воду.

Франческа… Обнимая под водой лучшую подругу, Анна немедленно забыла и о вечернем празднике, и о своей идиотской семейке.

Наплававшись, они снова принялись бегать среди парней, игравших в волейбол. У них с Франческой была целая тактика. Например, они могли прыгнуть на Масси как раз в тот момент, когда ему передавали мяч. Или…

На мгновение Анна остановилась, чтобы отдышаться. Под зонтиком она увидела Донату. Анна с удовольствием отвезла бы ее к воде, но ей не хватало духу. Рядом эта жаба, Лиза, ела мороженое.

Затем она отыскала взглядом мать. Та отложила газету и оживленно беседовала с другими женщинами. Папашу носило невесть где — лучше бы он вообще не возвращался.

Алессио в баре не было, Кристиано вешал лапшу на уши какой-то девице.

На пляже было полно народу. И была Франческа — лучшее, что у нее есть, подруга номер один. Франческа только что прошлась колесом по воде, подняв ворох брызг, и теперь радостно улыбалась Анне.

Да, она ей как сестра. Больше чем сестра…

Если бы Анна подняла голову и вгляделась вдаль, возможно, она бы заметила человека, стоящего на балконе четвертого этажа.

Энрико наводил объектив бинокля на купальник своей дочери и обливался потом. На этот раз он видел достаточно. Он видел, как его дочь сидит на шее парня, грязного ублюдка из дома напротив. Он видел, как этот парень тискает Франческу. Он видел, как они вместе пошли в душ.

Вот именно, в душ… Руки Энрико дрожали, жилы на шее готовы были лопнуть. В тот момент он едва сдержался, чтобы не броситься на пляж. Но через пару минут они вернулись.

Ладно, он подождет. Он дождется, когда дочь вернется домой, и перед десятичасовой сменой объяснит ей по-хорошему, а может, и по-плохому, что она не должна вести себя как шлюха.

На этот раз он объяснит ей все как следует — и ей, и ее подруге-потаскушке, которая сбивает его малышку с пути истинного.

Ты посмотри, как они тискаются. Что же они творят?! Что же они, черт побери, творят?!!

Бинокль выпал из его рук.

 

Часть вторая

Водоросли

 

12

В полночь 13 августа 2001 года Алессио забрался на проржавевшую опору старой линии электропередачи, закрепив на поясе веревку для страховки. Он залез туда с ловкостью кота — в робе и привычной кепке «Чикаго Буллс». С такой высоты был виден весь мыс Пьомбино, уходящий в маслянисто-черное море.

Впереди, на третьей по счету опоре, в майке и шортах сидел Кристиано; потрясая арматурными ножницами, он подавал приятелю знак приступать. Кристиано просто обхватил столб ногами — у него не было с собой даже страховочной веревки. Но он ничего не боялся — в груди бешено колотилось сердце и теснились привычные эмоции, как у тринадцатилетнего хулигана.

Ночь была тиха и пустынна. Друзья были уверены, что поживятся без проблем. В венах Алессио бурлила кровь, смешанная с кокаином, — как всегда, когда они с Кристиано проникали в частные владения с дурными намерениями.

Они находились на огороженной колючей проволокой территории предприятия «Дальмине-Тенарис», посреди поля, поросшего тростником, напротив оазиса, принадлежащего Всемирному фонду защиты дикой природы. Рядом высились башни энергетического колосса «Энель». Луна подсвечивала испарения из болотистых низин, и это было красиво. Чуть поодаль росли чахлые кустарники, низенькие каменные дубы и ежевика. Потом было море, и больше ничего.

Вокруг шмыгала пара лисиц и летали тучи комаров. Парни неспешно делали свое дело. Фонариков у них не было — хватало серебристого лунного света, к тому же им не хотелось привлекать внимание охранников «Дальмине».

Домна была видна и отсюда. Огоньки ее невозмутимо мерцали над мысом, соревнуясь с маяком. Время от времени внизу, будто во сне, проплывали расцвеченные гирляндами круизные лайнеры.

Неподалеку на пляже сидели стайки подростков вокруг костров. Близился Феррагосто, почти никто не работал, и многие предпочитали выползти на Королевский пляж с пивом и травкой. Была там и тусовка с окраин — молодежь улицы Сталинграда. В отсутствие Алессио и Кристиано девушки скучали — им и в голову не могло прийти, что ребята вообще-то здесь, рядом.

Алессио смотал первую катушку медной проволоки и показал ОК на пальцах. Все шло как по маслу.

В ответ Кристиано изобразил, что скачет верхом на столбе, как на дикой лошади. Выглядело это похабно. «Вот придурок!» — подумал Алессио и неодобрительно покачал головой.

Несколько дней назад в заводской столовке кто-то проговорился, что в парке «Дальмине» полно меди. Парень не знал, что его слушают те, кто уже давно испытывает к меди повышенный интерес. «Там старую линию электропередач еще не до конца демонтировали», — сказал малохольный, и друзья немедленно уловили идею. Более того, они не стали откладывать ее реализацию.

В тот же вечер на машине с погашенными фарами они подъехали к заводу по производству стальных труб по грунтовой дороге, проложенной по полю для дрессировки охотничьих собак. Потом выбрали место, где тростник пониже и болото помельче, продрались сквозь колючую проволоку и наконец попали на территорию. Продажа меди считалась прибыльным делом, ради этого стоило и рискнуть.

Время от времени они посматривали по сторонам, чтобы убедиться, не засек ли их кто. Но вокруг было тихо и пустынно.

Примерно через час Кристиано заметил какое-то движение среди кустов и замер. Кто-то направлялся прямо к ним. Застыл и Алессио.

Через заросли тростника медленно ехала машина со включенными ближними фарами. «Полиция!» — мелькнуло в головах обоих парней. Вслушиваясь в шорох шин, они затаили дыхание.

Двигатель вскоре заглох, но из автомобиля никто не вышел. Друзья не знали, как поступить. Спуститься и дать деру?

Прошли еще минуты две, и фары погасли. Машина начала раскачиваться — тихо-тихо, взад-вперед, как кресло-качалка.

Алессио не сдержал улыбки, а Кристиано сделал характерный жест. Придурки! Кругом сплошные пляжи, что, другого места не нашли?

Тем лучше — это точно не полицейские, и вызывать полицию парочка из машины уж точно не станет. У них дела поважнее, надо так понимать…

Автомобиль неспешно качался, и парни снова принялись срезать провода. Не сказать, что это было легко. Оба обливались потом. Майки липли к телу; от моря поднималась влага, проникала в рот и в нос, затрудняя дыхание.

Внизу, на автостраде, машины с черепашьей скоростью двигались в порт. С такой высоты Кристиано видел лишь бесконечную вереницу желтых фар. Отпускники надеялись попасть на Эльбу первым утренним паромом. Кристиано ни капельки не завидовал этим городским выскочкам, которые будут отмечать Феррагосто в шикарном отеле или на пляже с белоснежным песком. Люди обеспеченные жили в другом мире, другой жизнью, и эта жизнь была скучна. Здесь же полно адреналина: совсем рядом кто-то занимается любовью, с минуты на минуту могут подскочить охранники, роятся комары, и, главное, перед ними целая прорва меди — куча денег, что ни говори.

Кристиано с хитрой улыбкой глянул вниз на своего друга детства, который, спрыгнув со столба, сматывал толстенный провод.

Все правильно: когда им было по двенадцать, они пробирались на стройплощадку вдоль главной автострады и ждали, пока отойдет намеченная жертва. «Иди отлей, придурок!» — мысленно подгоняли они работягу, и когда тот действительно отходил, начинали считать: «Раз, два, три!» На счет «три» они залезали в кабину экскаватора или погрузчика — тех гигантских штуковин, которыми им предстояло управлять через какие-то пять-шесть лет. Но тогда даже посидеть в кабине было в кайф.

Алессио поднял голову и, взглянув на машину, с усмешкой сказал:

— Что, до сих пор? Вот молодцы!..

Стерев пот со лба, он полной грудью вдохнул ночной воздух. Его так и подмывало расхохотаться во весь голос.

Воровать медь в ночи — будет о чем рассказать девчонкам! Он прекрасно знал, что в определенный момент на их глупеньких личиках появится особая улыбка. Губы еще поджаты, но на самом деле готовы к поцелую. На что ему эти девчонки? Алессио нравились девушки, которые, может, и влюбляются в проходимцев, но потом выходят замуж за банковских служащих.

Интересно, банковские служащие имеют возможность повеселиться за своей конторкой? Если когда-нибудь — и этот день обязательно наступит! — он встретит Элену на улице, он скажет ей: «Так и надо, молодец! Выходи за этого занудного упыря из „Юникредит-банка“! А я горжусь тем, кто я есть. Потому что я не протираю задницу, а живу по-настоящему».

Водитель автомобиля наконец завел двигатель, и через минуту машина скрылась за поворотом, скрипя гравием.

— Приятно было познакомиться! — рассмеялся Кристиано.

Алессио сделал вид, что аплодирует.

Взглянув на часы, друзья поняли, что на шутки времени не остается. Они снова принялись резать, превозмогая боль в руках. Успокаивало осознание того, что меди они успели набрать в промышленных масштабах.

Так, с резаками в руках, они просидели на столбах почти пять часов. На заре им хотелось проораться, чтобы прочистить легкие. Не так-то легко обмениваться фразами вполголоса, а то и просто молчать из страха потревожить охрану, из опасения, что кто-то из водителей грузовиков на парковке при входе проснется и начнет сигналить. А ну их ко всем чертям!

Когда все было кончено, они окончательно взопрели и не чувствовали ни рук, ни ног. Вокруг никого не было, даже машин на шоссе не наблюдалось. Вскоре, однако, закончится смена, и рабочие начнут разъезжаться по домам, на автобусах и автомобилях приедут их сменщики.

Чавкая по илу резиновыми сапогами, парни отнесли к машине Алессио последние мотки проволоки. Часть добычи засунули в багажник, остальное, что не влезло, положили на заднее сиденье. Под весом меди кузов заметно просел.

Алессио вел машину аккуратно, стараясь объезжать рытвины. В салоне было слышно, как квакают лягушки, а чертовы комары доставали и здесь. Кристиано сидел и почесывался.

Выехав с территории «Дальмине», Алессио прибавил скорость. Кристиано с торжествующим видом треснул кулаком по лобовому стеклу и врубил магнитолу на полную мощность.

I’m blue, da ba dee da ba die… I’mblue, ifIwasgreenIwoulddie… — орало радио, и парни издали победный клич, не в силах больше сдерживать эмоции.

— Три тысячи лир за кило помножить на…

— На… Сколько у нас там? — спросил Алессио, бросив взгляд в зеркальце заднего вида.

— Полтонны, не меньше! — восторженно выдохнул Кристиано.

— Нормалёк…

За одну ночь они срубили бабла на месячную зарплату в «Луккини».

— Вот и я говорю — нормалёк. Повезло нам — сигнализация не сработала.

— Ну да, а охрана дрыхла или порнушку гоняла…

— Алессио, послушай-ка… — Кристиано уставился на друга красными от усталости глазами. — Завтра вечером едем в «Джильду» — и никаких «нет», понял?

Город еще спал, кроме «пежо» Алессио, не было ни одной машины.

Парни въехали на улицу Сталинграда и, поглядывая на окна, переложили медь в гараж. Затем пересекли двор, и каждый скрылся в своем подъезде.

Кристиано прислушался. На втором этаже за дверью плакал ребенок. Это был его ребенок, но он не спешил в этом признаваться. И тем более не собирался жениться на матери новорожденного. Погуляли, и хватит. В конце концов, она сама виновата…

Младенец не умолкал.

Кристиано постоял под дверью. Возьмет она его наконец на руки?! Хотелось позвонить, но не хватало духу.

Парень повернулся и в два счета преодолел оставшиеся ступеньки до третьего этажа.

Алессио изо всех сил старался не шуметь. Он догадался снять ботинки и не стал включать свет. Однако просочиться в комнату не удалось — как назло, в потемках он налетел на табурет. Грохот был оглушительным. Немедленно послышался щелчок выключателя, и в коридор вышла заспанная Сандра.

В грязной робе Алессио чувствовал себя вьетконговцем из фильма «Апокалипсис сегодня».

— Ну-ка объясни мне… — укоризненно проговорила Сандра. Зевок помешал ей закончить фразу. На лбу под прозрачной кожей дрогнула жилка.

Алессио взглянул на мать — сутулая женщина в халате, измотанная, бледная, сильно постаревшая в последнее время. Жалко ее… Тянет семью из последних сил, а на папашу никакой надежды. Был бы он хорошим сыном, сделал бы ее счастливой…

— Мама, — сказал он с неожиданной нежностью в голосе, — возвращайся в кровать и, пожалуйста, ни о чем не спрашивай. Клянусь, ничего такого не произошло.

Сандра продолжала молча стоять.

— Мама, прости, я весь грязный…

С этими словами Алессио обнял мать, чего не делал уже тысячу лет.

— Я и так ни о чем не спрашиваю, — пробормотала Сандра, качая головой, — но обещай мне…

— Шшш… тихо, — Алессио поднес палец к губам, — не надо, мама.

— Обещай мне, — продолжила Сандра и, не выдержав, улыбнулась. — Обещай, что сегодня ты в последний раз бродил ночью по неизвестно каким делам.

Алессио рассмеялся и кивнул.

Так они и стояли, обнявшись, когда из комнаты вышла Анна. Этакий ангелочек босиком и в летней пижамке. Во все глаза она смотрела на самых дорогих для нее людей. Лицо матери, прижатое к плечу брата, было счастливым.

 

13

В воде плавали водомерки и еще какие-то насекомые. Теплый, густой бульон просто кишел живностью.

Анна и Франческа, в закатанных до колен спортивных штанах, с кедами в руках, брели сквозь заросли камыша. Ногам было щекотно, но девочкам это нравилось.

Франческа повернула к подруге хорошенькое личико:

— Анна, ты точно меня не разлюбишь на следующий год?

— Вот зануда!..

При каждом порыве ветра над болотцем поднимался снегопад из пыльцы. Солнце застряло на полпути к земле, раздулось, раскалилось и не желало заходить.

Зачем только они принимали душ, ведь все равно испачкались!

Пахнущие шампунем волосы мало-помалу вбирали в себя другой запах — тяжелых, душных испарений. Пыльца заставляла кожу зудеть, казалось, будто они сквозь мотки шерсти пробираются.

Девочки приходили сюда каждый вечер после ужина уже много лет подряд. К десяти их уже ждали домой.

Сначала они перелезали через забор, затем, заткнув нос, преодолевали канализационный сток, потом вот это болотце и наконец попадали на пустынный пляж между двумя огромными валунами. На пляже они начинали носиться туда-сюда. Вокруг не было ни души, и можно было раздеться догола или вопить всякие непристойности.

Вокруг было полно разбитых лодок — рыбаки свозили их сюда, чтобы не платить налог на утилизацию.

Прибрежная полоса казалась черной от водорослей — разложившиеся до состояния кашицы, они пахли мочой, хлебом и йодом.

Сжимая в руках бумажный пакет с остатками ужина, Анна проворно шагала вдоль берега. Она с радостью думала о Феррагосто, о завтрашнем дне и, прищурившись, смотрела на красный солнечный диск. Ей казалось, что все в ее власти.

Франческа топала сзади. За ужином она дала себе слово, и его, пожалуй, стоило сдержать. Правда, ее одолевали некоторые сомнения. «В самый подходящий момент мне, конечно, не хватит духу», — думала она.

Анна остановилась, засунула два пальца в рот и громко свистнула.

— А вдруг кого-нибудь из них не будет? — сказала она, и девочки замерли в ожидании.

Они давно уже договорились никому не рассказывать о пляже. В третьем классе Франческа предложила: «Пусть это будет только наше место». И Анна сразу же согласилась: «Давай! Только ты и я…»

Через пару минут к ним стали сбегаться коты, жившие под лодками.

— Раз, два, три, четыре… — считала Франческа. — Ура, все пришли!

Девочки кормили кошек, почесывали их, не опасаясь подцепить блох. Какие блохи, если рядом море!

Больше века назад здесь был порт. Ну, не порт, а причал, от которого удобно было подниматься к рыбному рынку. А потом про него все забыли.

Здесь, на побережье, можно было найти кучу интересных вещей. В «археологических раскопках», как они это называли, особенно преуспевала Франческа. Ей нравилось отыскивать следы других людей. Обнаружив в песке керамический черепок, она была уверена, что это осколок сосуда древних римлян. Нахальная надпись «Made in China» ее не смущала.

Но сегодня Франческа была рассеянна. Она села на кучу камней, поросших плющом, и задумалась.

Место самое подходящее. Может, завтра? Нет, завтра будет слишком поздно.

Девочка подняла голову и пристально посмотрела на Анну, свою лучшую подругу. Анна стояла в окружении куцых хвостов.

Нужно сказать ей сейчас, решиться… и сделать это.

Анны наклонилась и почесала за ушком серую кошку. Кошка легла на спину и подставила брюшко. Анна засмеялась.

Под кожей Франчески пульсировала горячая кровь. Анна гладила кошку, и Франческа вдруг подумала, что ее подруга здорово изменилась. Она стала женственной, и это волновало Франческу. Когда она смотрела на Анну, в ее собственном немного угловатом теле будто цветок распускался. Нино в ней таких чувств не пробуждал.

Нужно набраться храбрости и сказать ей… Скрывать больше нельзя…

В детстве они были одним целым, но теперь все больше отдалялись друг от друга. Анна строила наполеоновские планы: «Я стану судьей, адвокатом, сенатором», — а Франческа ни о чем таком даже не мечтала. Хотя вроде и дурой не была…

Наигравшись с кошками, Анна села на проржавевший остов лодки и стала смотреть на море. В закатных лучах море казалось огненно-бурым. Франческа уселась рядом и обхватила руками свои коленки.

— Франческа, — сказала Анна, не глядя на подругу, — моя мать полностью разочаровалась в жизни. Она думает, я ничего не замечаю, а я все вижу! Может, я покажусь тебе последней сволочью, но… я хочу уехать отсюда. Я хочу славы!

Франческа сглотнула и проговорила:

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

Но Анна ее не слушала. Она всматривалась в зубчатые очертания Эльбы, и по ее глазам читалось, что она далеко отсюда.

— Я не хочу стать неудачницей… Соня, Джессика, да хотя бы мой брат — всю неделю работают, а потом отрываются в выходные. Перспектив никаких. Женятся, нарожают детей и в конце концов помрут. И что? Кто-нибудь их заметит? Да никто!

— Значит, нужно на телевидение устроиться…

— Да нет же! Все эти шоу-гёрлс — кто они? Какой-нибудь Фабрицио Фрицци с первого канала — разве он войдет в историю? — Анна яростно махнула рукой. — Ну да, телеведущий… Но разве он серьезный человек?… Ты что-то хотела мне сказать? — вдруг спохватилась она.

Франческа слушала подругу, пожирая ее глазами. Изнутри ее жгло одно вполне определенное слово, но Франческа не решалась произнести его вслух.

— Нет, ничего, — ответила девочка и лишь сильнее побледнела. — Хотя послушай… Тот, кто родился здесь, где даже приличного кинотеатра нет, тот, кто вырос в этом дерьмовом квартале, по-твоему, может войти в историю?

— Нет, ты не понимаешь. Ты пессимистка до мозга костей. Представь, что я стану профсоюзным деятелем, как следует разозлюсь на «Луккини» и устрою здесь такую забастовку, что придется даже домну погасить, а? Круто, правда?

Франческа пожала плечами. По поводу «Луккини» она думала только то, что, если бы ее отец однажды не вернулся со смены, она бы вздохнула с облегчением.

Анна говорила о Милане и Риме, о юриспруденции, о том, что ей хотелось увидеть и узнать, — видимо, без подруги. В конце концов Франческа поймала себя на том, что ей хочется придушить Анну, чтобы она замолчала… крепко прижать к себе и держать, держать…

Она тоже стала смотреть в сторону Эльбы. Там, кажется, есть железорудные карьеры? Вот в такой карьер она бы и спрятала Анну. Чтобы ни-ко-му…

— Франчи, я хочу стать кем-нибудь, понимаешь? Но у меня словно крылья подрезаны. Я даже не верю, что завтра нас наконец отпустят на праздник!.. Упс, кажется, все меняется!

Она уедет. Оставит меня одну. И что я без нее буду делать?

«Анна» — это слово Франческа научилась писать сразу же после слова «мама».

На самом деле Франческа не слушала подругу — она пыталась подавить в себе… Что? Вот именно, притворяться было бесполезно. И сдерживаться тоже. Дни, месяцы, годы — сколько еще это может продлиться? Так больше нельзя…

— Я хочу добиться чего-нибудь в этой жизни, но хочу, чтобы и ты добилась.

Когда быстрый язык Анны произнес это самое «ты», Франческа дрогнула.

— Ты, — сказала Анна с восхитительной улыбкой на лице, — ты для меня самый важный человек в мире.

Бум!

Мир рухнул. Франческа закрыла глаза.

Ты должна это сказать, должна…

Она приоткрыла рот и ощутила послевкусие пыльцы, перемешанной с водорослями.

Ты должна произнести эти слова.

Франческа медлила.

Ты должна сказать всю фразу целиком: сначала местоимение, потом глагол и еще одно местоимение. И потом сделать это. Иначе тебе не жить.

Вернувшись домой, Анна тут же бросилась в ванную чистить зубы. Она орудовала щеткой с такой силой, что на деснах проступила кровь. Потом, подняв глаза к зеркалу, она наконец решилась взглянуть на себя. Лицо перемазано зубной пастой, глаза расширены от ужаса…

«Я нормальная, совершенно нормальная, ничего плохого не случилось, я абсолютно нормальная! — уговаривала она себя. — Франческа больна. Нет, не может быть! Ничего еще не потеряно… Да ладно, ты прекрасно знаешь, что так не проигрывают! И что ты тогда психуешь из-за какой-то глупости? Успокойся, иди спать. Завтра Феррагосто, праздник. Во всем ее папаша виноват, это чудовище!»

Как следует прополоскав рот, Анна вытерла лицо и попыталась улыбнуться своему отражению. Мятой пахнет… Ну вот и все, все позади…

Но уже в кровати она снова стала мучиться сомнениями. Сердце неистово колотилось, кровь прилила к щекам. Хватит, прекрати немедленно!

С улицы доносились гудки автомобилей. В комнату просачивался лунный свет, но сна не было ни в одном глазу. Заснешь тут…

Всего несколько часов — и завтра все будет по-другому. Но почему же тогда, черт побери, она больше не радуется предстоящему празднику? Почему не трепещет от мысли о мальчиках и громкой музыке, почему лежит тут и думает совсем о другом?

Да уж, молодец, такая крутая, хочешь стать президентом Италии — и в штаны наложила от страха.

Франческа лежала с закрытыми глазами и перебирала в памяти события двухчасовой давности.

Про себя она поклялась: ничего не случилось, и говорить об этом она никогда больше не будет. Но… в темноте своей комнаты она могла снова и снова переживать это ничего.

Все-таки это случилось. Анна разозлилась потом и даже оттолкнула ее, но сначала… Франческа широко распахнула глаза, и по потолку в бесконечном повторе побежали волнующие кадры.

На кухне что-то разбилось, отец Франчески начал орать.

Франческа не была бойцом. Она не хотела завоевать мир, как Анна. Она и не была такой, как Анна. Она отличалась от всех девочек квартала, от девочек вообще. И она с этим смирилась еще в первом классе школы. Этот мир ей не нравился.

Но она любила Анну.

Франческа заткнула уши. Ей не хотелось слышать крики и тупые звуки ударов — отец опять бил мать. Господи, как все это надоело… То, что она сделала, не может быть ужасным. По крайней мере, она была честна. И думать об этом ей никто не может запретить. Если надо, она будет сдерживать свои чувства, скрывать их, как скрывает синяки, поставленные бабуином…

Вскоре наступила тишина, и в голове Франчески снова замелькали яркие кадры.

Холодное молоко с мятой в высоком стакане; длинная ложечка, которая приятно позвякивала, когда содержимое стакана размешивали. Полдник с Анной много лет назад.

Тот день, когда они впервые набрели на пляж с разбитыми лодками. Анна тогда воскликнула: «Ооо!»

Земляная черепаха.

Пятно на трусиках, которое нужно прятать.

Ну вот, она уже засыпает…

Ракушка, которую восьмилетняя Анна подносила к уху и делала вид, что говорит по телефону: «Помолчи! Море мне рассказывает что-то очень важное».

Франческа любила представлять, как они с Анной садятся на первый утренний паром на Эльбу, как, стоя на носу, она прижимает Анну к себе, глядя на приближающийся остров. Если бы это осуществилось… Франческа надела бы самое красивое платье, положила бы в сумку маску для подводного плавания, ласты и даже ролики. Она бы все продумала: стала бы и готовить, и стирать, и нашла бы, куда сходить потанцевать. И жили бы они в маленьком доме у железорудного карьера…

Анне никак не удавалось заснуть. Вся в поту, она без конца ворочалась и молилась, чтобы все это наконец прекратилось. Голова гудела, как вентилятор, включенный на полную мощность; Анна злилась на простыни, била подушку. В какой-то момент она включила ночник и схватила первый попавшийся учебник: «История итальянской литературы. Часть 3». Открыв книгу наугад, она прочла: Джованни Пасколи.

Она прекрасно относится к Франческе. Вряд ли она встретит человека, к которому будет так же относиться, просто потому… потому что. Потому что они росли вместе, всё и всегда вместе делали и знали друг о друге каждую мелочь. Однако было одно «но».

«Наперстянка пурпурная». Из сборника «Первые стихотворения», белые стихи.

Анна пыталась читать, чтобы не возвращаться к тому, что произошло на пляже. Но вместо строчек в книге видела совсем другое. Солнце, наполовину спрятавшееся за остров, Эльба, живая и черная. Там, на пляже, у нее перехватило дыхание, а потом в нос проник запах Франчески — запах фундука, миндаля и кошачей шерсти. Над морем поднимался пар…

Проанализируйте стиль произведения. Проанализируйте текст.

Сидят и смотрят друг на друга.

Одна светловолоса, одета просто и глядит открыто;

Другая…

«Нет, этого не может быть на самом деле, — думала Анна. — Франческа сказала те самые слова, а потом сделала то, что сделала. Но я-то, я… Почему я ответила на это? Не понимала, что происходит? Нет, прекрасно все понимала. Но любопытство взяло верх…»

Анна вспомнила светлые глаза Франчески. Нет уж, я тоже отчасти виновата.

Там, на пляже, на них смотрели коты. Или не смотрели, получив свою порцию ласки?

Потом Анна наконец опомнилась и помчалась прочь сломя голову. И Франческа тоже побежала, но в противоположную сторону. Обе оставили кеды на песке.

Анна успела обо всем сто раз подумать, пока мчалась с расширенными от ужаса глазами, не обращая внимания на осколки стекла, впивающиеся в ступни. То она думала, что ненавидит Франческу… что любит ее… что никогда в жизни больше с ней не заговорит…

В конце концов, выскочив на шоссе, она увидела Франческу, которая стояла в свете фонаря, согнувшись в три погибели и переводя дыхание. Она ждала Анну.

Джованни Пасколи написал стихотворение «Ноябрь» в тысяча девятьсот…

Они молча шли по дороге вдоль облупившихся гаражей. Их дома были уже рядом. Сотни светящихся окон перекликались друг с дружкой, будто говоря: «Вы в безопасности». Девочки изо всех сил старались не смотреть друг на друга.

Во дворе Нино, возившийся со скутером, приветственно махнул им рукой. Кристиано, как обычно, вопил: «В „Джильду!“ В „Джильду!“» — и сопровождал свои выкрики неприличными жестами. В глубине на скамейке кружком сидели взрослые девицы — чесали языками и стреляли глазками. Звезды, будто веснушки, усыпали все небо, но Анна и Франческа, казалось, ничего не замечали.

— Значит, завтра в два…

Голос Анны был на удивление спокойный.

— Да, в два, но никакого моря. Платья померяем — и все.

На лице Франчески застыла вымученная улыбка, расширенные глаза лихорадочно бегали.

Больше котов они кормить не пойдут — в этом Анна была уверена.

Она захлопнула книгу, закрыла глаза и подумала, что, в конце концов, коты и без них прекрасно обойдутся.

Побаливали исцарапанные ноги.

Жалко кеды — почти новые были.

 

14

Около полуночи Анна и Франческа наконец заснули. Но их родители не спали.

Роза смотрелась в зеркало и тампоном, смоченным в спирте, прижигала рану на скуле; под глазами у нее было черно.

В соседней комнате Энрико, растянувшись на диване, смотрел повтор передачи «С-кварк». Лицо его ровным счетом ничего не выражало.

Сандра тоже смотрела телевизор — журналистское расследование о несчастных случаях на производстве. Включенный вентилятор дул ей прямо в лицо. Барабаня пальцами по подлокотнику кресла, она судорожно вспоминала, кому бы могла позвонить. Сорок четыре года, а ей приходится субботим вечером сидеть дома в одиночестве… Сандра злилась на Артуро, но и скучала по нему. В глубине души она надеялась, что хотя бы на Феррагосто муж вернется.

Тем временем Артуро разговаривал по мобильному телефону у стойки бара в Сан-Винченцо. На запястье у него появились новые часы, и дела, судя по всему, шли неплохо. Артуро был обаятельным мужчиной, и на него с интересом поглядывали многие женщины, однако назвать его ходоком было бы преувеличением. Более того, Артуро с удовольствием вернулся бы домой, к Сандре. Он сказал бы ей: «Давай одевайся!» — и отвел бы на танцы. Но момент был неподходящий. Артуро попал в струю, и на этот раз его жизнь, кажется, по-настоящему менялась. Сандра попросит развода? Что ж, пусть так. Он даст ей развод и снова сделает ей предложение. И они поженятся на Капри или в Позитано.

Еще больше Артуро хотелось позвонить сыну. Внутри просто все зудело — так хотелось услышать голос Алессио, убедиться, что у него все в порядке. Артуро был здорово привязан к упрямцу, который продолжал ишачить на «Луккини», в этой дыре. Кроме того, дома его ждала малышка Анна…

Наконец он решился. Откинул крышечку одного из двух мобильных телефонов и набрал номер. Губы его тронула мечтательная улыбка.

Но телефон Алессио, лежавший на заднем сиденье «пежо», звенел впустую. Трель потонула в реве магнитолы.

Парни припарковались на краю сосновой рощи в Фоллонике. У каждого в заднем кармане джинсов торчал кошелек, набитый выручкой от продажи меди.

На Кристиано была оранжевая флюоресцентная рубашка, которую было видно за километр. «Я прямо как супермен!» — подумал он, надевая ее: со вкусом у него всегда было плоховато. Глотнув спиртного для храбрости, он собирался навестить сынишку перед выходом, но ему не хватило духу. Теперь он и не вспоминал о нем, предвкушая удовольствия.

Алессио, как всегда, был неотразим. Одетый в стильную белую приталенную рубашку, он шел впереди Кристиано. К хорошему или к плохому, но вчера двое полицейских в одном из баров Пьомбино сказали ему: «Сходил бы ты, парень, на кастинг на Пятый канал, чем краденую медь продавать. За дураков нас держишь?»

Между деревьями уже просматривалось неоновое пятно, по мере приближения приобретавшее очертания вывески. Некоторые буквы не читались, но название и так все знали наизусть.

На вход стояла очередь.

Кристиано недовольно фыркнул, а Алессио, похлопав себя по карманам, обнаружил, что мобильник оставил в машине.

Какого-то молокососа в стороне нещадно рвало. Из дверей вывалился четырнадцатилетний пацан, спустил трусы и заорал: «Я порнозвезда! Я Рокко Сиффреди!», — но никто даже бровью не повел.

Это был единственный «секс-клуб» от Гроссето до Ливорно. Табличка на входе предупреждала о фривольном содержании программы заведения и не рекомендовала входить тем, «кто считает подобные представления оскорбительными для морали». Прочитав объявление, Алессио криво усмехнулся.

Отстояв полчаса в очереди, парни заплатили за вход тридцать тысяч лир и наконец попали внутрь.

Воздух внутри был таким плотным, что они почувствовали себя втиснутыми в корзину с грязным бельем. Воняло потом, рвотными массами и дезинфицирующим средством. Thesummerismagic. Oh, oh, oh… Thesummerismagic… — в полную мощь ревели динамики.

Прокладывая себе дорогу локтями, парни пробрались к бару и между двух лысых голов увидели стриптизерш. У стального шеста на краю сцены извивалась восхитительная брюнетка: металлический блеск стрингов и коричневые кружки сосков… о-ох! Рядом, у второго шеста, работала стройная блондинка в боди, напоминающем змеиную чешую.

Парни уселись за шаткий столик, вытянули ноги и заказали два «Негрони».

Кристиано прикинул размеры бедер и грудей стриптизерш — будто оценивал туши, вывешенные на скотобойне. Классные девки, заключил он.

Никто не обращал внимания на осыпающуюся с потолка штукатурку, на черную плесень, цветшую по углам. Никого не смущали продавленные, в прямом смысле видавшие виды диваны. Впрочем, нет. Один эстет все-таки нашелся. «Интересно, уборщики когда-нибудь заходят в эту дыру?» — брезгливо подумал Алессио. Он никогда не любил «Джильду». На его взгляд, брюнетка крутилась у шеста нехотя, все ее движения были предсказуемы. Ей было явно за тридцать, и под толстым слоем тонального крема на лице просвечивала угреватая кожа. Заметно было, что перед выходом на подиум она сунула под язык таблетку экстази. Улыбки девушек-зайчиков, занимавшихся консумацией, были кислыми, тратиться на них не хотелось. Тем не менее Алессио отпускал плоские комментарии, посмеивался — только ради друга.

А дружок уже был хорош…

В какой-то момент Кристиано заметил в толпе своего работодателя, вскочил со стула и принялся размахивать руками. Шеф, шестидесятилетний тип в гавайской рубахе, под которой угадывалось брюшко, как раз запихивал доллар в боди блондинке. Когда Кристиано окликнул его по имени, тот обернулся и прокричал ему: «Эй, иди сюда!» — и Кристиано помчался на зов, как верный пес.

Оставшись в одиночестве, Алессио со скучающим видом продолжил посматривать по сторонам.

Кристиано и его шеф о чем-то возбужденно говорили. Потом толстяк хлопнул парня по плечу, и тот сел рядом с ним за столик. Белокурая девушка продолжала лениво извиваться у шеста. Она была молоденькая, даже слишком. Скорее всего, славянка. Алессио подумал, что блондинка чем-то похожа на Франческу. От этой мысли его бросило в дрожь.

Девушка закончила танец, и работодатель Кристиано поманил ее волосатым пальцем. Она подошла. Он что-то сказал ей, и она кивнула. Мужчины встали и вслед за девушкой пошли в сторону приватного кабинета.

Алессио вскочил. Ему ли не знать, что последует дальше. Сейчас это неземное создание устроит перед ними стриптиз. Снимет свое боди, и…

Острое чувство отвращения заставило Алессио двинуться к выходу. Он бы с удовольствием сдал полиции подонков, заставляющих работать в этой грязной дыре несовершеннолетних девочек из Восточной Европы. Но… разве его это дело?

На улице Алесссио вывернуло. Давненько с ним такого не случалось. Реакция, как у четырнадцатилетнего придурка после школьной вечеринки…

Очередь перед входом рассосалась. Улица была пуста, стрекотали цикады, в ночном небе мерцали звезды. Постояв немного, Алессио побрел в рощу.

Там он уселся на скамейку. Воздух был чист, время от времени на землю с тихим стуком падали шишки. Сейчас он посидит пару минут и уедет. Без друга. А ну его… Пусть топает пешком или ждет утреннего автобуса — его проблемы. Представив Кристиано перемазанным дешевой помадой,

Алессио сморщился. Снова подступила тошнота, но на этот раз он справился с собой.

Уходить не хотелось. Алессио прикрыл глаза и расслабился. Перед глазами замелькали картинки из его жизни. Школа, девчонки, завод…

Вдруг его обожгло огненным жаром.

Алессио увидел самого себя стоящим под чистым, неправдоподобно голубым небом. Светлые волосы взъерошены, лицо перепачкано чугунной пылью. На нем оранжевые штаны с люминесцентными полосками и грязные рабочие башмаки.

На заводе обеденный перерыв, и он только что вышел из столовой. Сердце бьется сильно и ровно.

Главная улица города, наводненная прохожими. Алессио как вкопанный стоит перед витриной ювелирного магазина. Полдень. Молодая мамаша задела его коляской, и он вдруг повернулся и сказал «Простите», чего совсем от себя не ожидал.

Это было 12 июля 1998 года. Солнце не жгло, а щедро заливало все вокруг. В витрине, будто живые, сверкали драгоценности. Алессио смотрел на них как загипнотизированный, комкая в руках бейсболку, ту же самую — «Чикаго Буллс». Он смущался, как ребенок.

Так продолжалось, пока владелица магазина не вышла на порог и не спросила с дружелюбной улыбкой: «Вам помочь?»

В тот момент Алессио не помешали бы костыль, чтобы удержаться на ногах, и добрая порция виски, чтобы успокоиться.

Так он и вошел в магазин — в рабочей одежде, весь красный от смущения. «Мне нужно кольцо», — вполголоса сказал он синьоре…

Роща тихо шумела, словно хотела успокоить парня. Ладно, не надо… Алессио сидел не двигаясь. Он прекрасно знал, что от этого воспоминания никуда не уйти, да и приходит оно не в первый раз. Но отчего же так жжет в груди?

Элена… Она сидит перед ним в ресторане «Старый причал». Каштановые волосы собраны в хвост, веки чуть тронуты голубыми тенями. Ей есть чем гордиться. Она получила шестьдесят баллов из ста на выпускном экзамене. На ней белое хлопчатобумажное платье с небольшим вырезом. Платье простое, но очень ей идет.

Элена во всех подробностях рассказывает, как проходил экзамен. Она без запинки читала по-гречески, но споткнулась на аористе. Он даже помнил, что речь шла об аористе — это какая-то хренотень, связанная с грамматическими временами. Вообще-то Алессио все это было до лампочки, и он в сотый раз спрашивал себя, как ему удалось подцепить такую девчонку, как она, которая говорит сложно и не проглатывает согласные в словах.

Элена была дочерью главврача из больницы Пьомбино, а он — простой парень с окраины. Ну и что? Социальная пропасть не мешала им заниматься любовью. Везде — даже в школьном туалете и между шкафчиками в раздевалке спортзала. Алессио был у нее первым и единственным, и их по-настоящему тянуло друг к другу.

Элена говорила, говорила и говорила, ее было не остановить. Она не прерывала фраз, не делала пауз… Но в какой-то момент он положил свою руку поверх ее.

«Слушай…» — сказал он.

Вскоре она поступит в Пизанский университет, чтобы изучать менеджмент на предприятии, снимет квартиру вместе со своей школьной подружкой и в Пьомбино будет приезжать все реже и реже. Но тогда он этого не знал.

«Ну, это, — продолжил он, — я что хотел сказать…»

Элена взглянула на него с удивлением. Возможно, она уже начинала подозревать, что он так и останется работягой, классным парнем, но…

«Я уже давно… Наверное, это непросто… Но все-таки это… Ну, мы с тобой вместе уже давно, еще со школы, и я подумал, что… ну… Если ты согласна, то я бы… Я что хотел сказать… Черт! — Алессио выдавил улыбку, улыбка получилась кривой. — Ну, в смысле, ты закончила школу, а я ни черта не закончил, ну и все-таки…»

Элена молчала, давая ему возможность высказаться.

«Мне надо тебе вот что сказать…» — Алессио засунул руку в карман и извлек оттуда бархатную коробочку.

Потом он открыл эту коробочку, и она вздрогнула.

Алессио думал, что никогда в жизни не справится, не сможет произнести эту дурацкую фразу. И все же — на тебе! — все-таки выговорил ее, придурок.

«Элена… — Пауза. — Ты выйдешь за меня замуж?»

Кто-то толкнул Алессио в спину, и он вернулся в реальность. Воспоминания мгновенно улетучились. Не двигаясь, он раздраженно произнес:

— Даже видеть тебя не хочу!

— А, значит, это точно ты! — сказал кто-то, но явно не Кристиано. — Что ты тут рассиживаешь? «Джильда» не по нутру?

Алессио резко обернулся и остолбенел. На его лице расцвела искренняя улыбка.

— Не может быть! Не верю! — Он бросился обнимать подошедшего парня. — Сколько времени я тебя искал, придурок ты этакий!

— Ну вот, — засмеялся парень. — Ты, смотрю, чувствительным стал. Ты что тут сидишь, а? Девки из «Джильды» совсем заездили?

— Черт, где ты все это время пропадал, а? Совсем про меня забыл, сукин сын!

— Да я тебя со спины разглядел. А ты говоришь — забыл!

Парни снова обнялись.

— Ты совсем не изменился, — сказал Алессио. — Так где же ты пропадал?

— Если скажу, не поверишь.

— А ты скажи! — Алессио хлопнул приятеля по плечу.

— В России. Черное море бороздил.

— Черт побери, да ты ненормальный!

— Слегка, — усмехнулся парень. — Но теперь вот вернулся. Кстати, ты так и работаешь на «Луккини»?

— Приходится.

— И где?

— В последнее время на мостовом кране.

— Молодец! А я, — парень с улыбкой подмигнул Алессио, — новый оператор проволочной заготовки. Со следующей недели.

— Клааас! — Алессио чуть не подпрыгнул. — До этого момента вечер был просто дерьмовый, настолько, что меня даже выворотило! А тут ты появляешься, да еще говоришь, что мы вместе будем работать. Слушай, что ж ты тогда исчез, а?

Парень сделал неопределенный жест рукой:

— Давай не будем вспоминать, темная история. Ты-то как? Как Элена? Она знает, что ты тут прохлаждаешься?

Алессио изменился в лице:

— Не упоминай…

— … всуе. Ладно, молчу. Захочешь — расскажешь.

— Не захочу. Слушай, не порти мне вечер. Кристиано уже постарался! — буркнул Алессио.

— О, Кристиано! Этот кретин еще жив?

— Этот кабан еще нас переживет.

Маттиа Алессио не видел с 1998 года. Он исчез из его жизни в 1998-м, примерно в то же время, что и Элена. Алессио даже стреляться собирался. Не всерьез, конечно, но тряхнуло его здорово.

— Слушай, гад, — сказал он, — сейчас ты поедешь со мной — и никаких отговорок! И спать тоже останешься у нас. Это самое малое, чем ты можешь искупить…

— Слушаюсь, шеф! Я к тому же без колес. Но… А Кристиано твой как?

— Перебьется, — махнул рукой Алессио. — Пошли к машине.

Парни росли вместе. Маттиа тоже жил на улице Сталинграда. В шестнадцать у него начались проблемы с правосудием: недоказанное участие в краже со взломом. Потом, в 1998 году, Маттиа попался еще на чем-то и был вынужден бежать за границу. Как совершеннолетнего его прямиком отправили бы в тюрьму Ливорно. Работать в российскую транспортную компанию ему удалось устроиться каким-то чудом.

И все же Маттиа нельзя было назвать безнадежно плохим человеком — это следует уточнить.

— Ты уверен, что хочешь оставить его за бортом? — спросил он, усаживаясь в машину. — Кристиано ведь психанет.

— Да пусть психует, придурок! — сказал Алессио, поворачивая ключ зажигания. — Раньше надо было думать. Друг, который трахает несовершеннолетнюю в компании своего шефа, — как тебе такой расклад? Пусть спасибо скажет, что я ему морду не набил.

На заднем сиденье чирикнул мобильный телефон.

Алессио взял его и увидел на экране надпись: восемь вызовов без ответа.

Папа.

Алессио переключил передачу, и машина рванула с места.

 

15

В полусне Анна покрутила головой. Растрепанные кудряшки дрогнули. Потом повертела ступнями, маленькими и изящными, с ноготками, накрашенными лиловым лаком. Затем с закрытыми глазами схватилась за край простыни и откинула ее.

На ней была белая хлопковая пижама с клубничками. Вырез слегка приоткрывал грудь.

Из этой пижамы она давно выросла: вполне взрослые очертания бедер с клубничками сочетались плохо — или чересчур хорошо.

Шли минуты, а она ничего не замечала. В ее комнате был гость, мужчина. Он сидел совсем близко с кроватью и наблюдал за ней. Свет вливался в комнату сквозь щели в ставнях; смешиваясь с пылью, он напоминал сахарную пудру.

Было девять часов утра. Маттиа смотрел на Анну уже с полчаса. Стараясь не шуметь, он внимательно ловил каждое ее движение и не мог оторваться.

Ей бы очень пошла комбинация беби-долл, подумал он, из полупрозрачного черного кружева. И тут же решил, что в комбинации ее красота была бы другой. Более взрослой, что ли. А так, в спокойном утреннем свете, девушка была чиста, как ангел.

От нее исходил запах молока. И он с наслаждением вдыхал этот запах.

Что-то ее беспокоило: она почесала сначала живот, потом спину. Потом неизвестно чему улыбнулась и наконец приоткрыла заспанные глаза.

Но его она еще не видела. Сев в кровати, Анна тряхнула гривкой, посмотрела на будильник и только после этого перевела взгляд на Маттиа.

— Ой, — вскрикнула она.

Карие глаза с желтыми прожилками. «Веснушчатые, как щеки», — подумал Маттиа и улыбнулся Анне. Он был ослеплен ее красотой.

Но Анна уже не улыбалась. На стуле у ее кровати сидел незнакомец и таращился на нее хитрыми глазищами. Было от чего растеряться!

— Ты кто? — спросила Анна и немедленно натянула на себя простыню. Однако краешек груди так и остался обнаженным. Разумеется, Маттиа это заметил и улыбнулся еще шире. Он сознательно медлил с ответом: растерянность девушки его забавляла.

Бросив взгляд на кровать брата, Анна обнаружила, что его там нет. Тогда, сбитая с толку, она вопросительно уставилась на незнакомца.

— Меня зовут Маттиа, — наконец сказал парень. Он протянул Анне руку, но та глянула на нее косо. — На самом деле, мы уже знакомы, но ты меня наверняка не помнишь — ты тогда совсем маленькой была, лет восьми-девяти.

Анна вся залилась краской, она так и не заметила, что у нее полгруди торчит наружу.

— Мамааа! — крикнула она, не выдержав напряжения.

— Мамы нет дома, — покачал головой парень. — Ты попалась!

Поняв, что он над ней подтрунивает, Анна немного успокоилась.

— А куда мама пошла? И где Алессио? И ты что тут делаешь? — спросила она.

Маттиа провел пятерней по своим темным кудрявым волосам и стал прохаживаться по комнате. Он знал о своей привлекательности и хотел произвести впечатление на эту девушку-ребенка. С наигранным интересом он рассматривал постер Бритни Спирс на стене — артистизма ему было не занимать.

— Твоя мама пошла по делам. Кстати, она пригласила меня на обед и была со мной очень любезна! — Маттиа оторвался от постера, чтобы взглянуть на Анну, которая сидела разинув рот и крутила край простыни.

— Брат твой внизу дерется с Кристиано, — продолжил он. — А я — друг Алессио. Так получилось, что жизнь нас развела, но, все, как видишь, меняется.

— То есть как это дерется с Кристиано?

— Ну, фигурально выражаясь. В общем, они выясняют отношения. Достаточно оживленно, — со смехом пояснил Маттиа.

Он вышагивал от стены к стене, и Анна следила за его передвижениями, крутя головой, как в мультяшке.

— Когда же ты пришел?

— Около пяти утра.

— И где ты спал?

— Здесь. Вот на этом стуле, — сказал Маттиа, указывая на стул с предельно серьезным выражением лица.

— Значит, ты подсматривал, как я сплю! — воскликнула Анна и снова зарделась.

Маттиа это заметил и, хитро улыбаясь, с чувством прошептал:

— Уверяю, ты была очаровательна.

У него были изумрудно-зеленые глаза, красиво очерченные губы и роскошные волнистые волосы.

Анна соскочила с кровати, босиком подбежала к окну и подняла жалюзи. В полном смятении она уставилась на лицо этого загадочного парня, который теперь нахально растянулся на ее кровати.

Маттиа полной грудью вдохнул ее запах, исходящий от простыней.

— Может, я и вправду тебя знаю… Не помню точно, но я действительно где-то тебя видела, — сказала Анна, стоя перед ним навытяжку и жестикулируя гораздо активнее, чем обычно.

Маттиа подумал, что у нее отличные ноги и что для тринадцати лет она очень высокая и прекрасно развитая.

— Да ты сто раз меня видела, но не замечала — слишком была занята своими Барби и подружками, — усмехнулся он.

На носу Анны выступили капельки пота. Вместе с солнечным светом в комнату проникла жара, и ей отчаянно хотелось раздеться. За окном царствовал раскаленный август, и внутри нее тоже словно топку включили. Ни один мужчина, за исключением отца и брата, не видел ее в пижаме, а тут… Анне казалось, что она идет голой по многолюдному проспекту, ей иногда снилось такое.

Она уже успела разглядеть, насколько этот парень красив. Взрослый, уверенный в себе… Смуглое лицо с высокими скулами казалось высеченным из мрамора. В глазах читалась властность. Росту в нем было под метр девяносто.

А плечи… Да на таких плечах можно целую планету таскать!

— Где ты живешь? — Анну распирало любопытство.

— Здесь недалеко. Живу один.

— И почему?

— Мне нравится одиночество, — соврал он и, покашляв для пущего эффекта, добавил: — Я морской волк.

— Ооо!.. — восхищенно протянула Анна. Недавно она читала Хемингуэя и теперь видела перед собой одного из его героев. Сильного и мужественного…

— Я недавно вернулся в Пьомбино. Провел три года в России, на Черном море.

Анна наконец сообразила, что стоит полуголая, в идиотской пижаме. Стараясь скрыть смущение, она бочком пробралась к шкафу и вытащила оттуда первый попавшийся свитер — теплый, зимний, который совершенно не вязался с одуряющей жарой на улице. Но Анна уже не понимала, что делает. Вся пунцовая, она натянула свитер на себя.

Маттиа конечно же отметил ее смущение и подавил приступ неудержимого смеха. Ему не хотелось пугать девушку еще больше. Она ему определенно нравилась — такая милая, такая неопытная…

— А ты чем занимаешься?

— Хожу в школу, — пробормотала Анна. Коленки у нее подгибались, и она решила присесть на кровать.

Маттиа, будучи на десять лет старше Анны, с легкостью просчитывал каждый ее шаг, но этот спектакль нравился ему все больше и больше.

Он придвинулся к ней на пару сантиметров.

— В сентябре пойду в классический лицей.

— Ни х… рена себе… Так ты, значит, умница!

— Мне нравится учиться.

— Правильно, не на Алессио же равняться. Кстати, что-то он долго… — Маттиа недоуменно посмотрел на часы.

Увидев это, Анна почувствовала, как по ее спине пробежал холодок.

— А ты где-нибудь учился? — поспешила спросить она, будто хотела задержать парня.

Но Маттиа не надо было удерживать — он с удовольствием начал рассказывать:

— Да, я закончил училище. Правда, я там скорее штаны протирал… Э… — спохватился он. — Знаешь, мне всегда нравились стихи.

Это, конечно, было сказано, чтобы произвести впечатление. Какие там стихи — смешно даже! Но девчушка была совершенно очарована.

— Стихи? Такие, как у Пасколи? — спросила она.

— Точно! Пасколи, потом Кардуччи, Бодлер, Данте, — стал перечислять Маттиа, выскребая из памяти имена наугад. — Я часто читал их стихи во время плавания, перед сном.

Анна представила, как Маттиа, лежа на куче мешков в полумраке трюма, при свете свечи взахлеб читает какой-нибудь сборник сонетов. Сердце в ее груди забилось еще сильнее.

Анна сидела со скрещенными по-турецки ногами, Маттиа лежал, сцепив руки на затылке. Оба изучающе смотрели друг на друга. Она удивлялась новым для себя ощущениям — волнительно-приятным. А он удивлялся, насколько ему нравится сестренка друга. Анне хотелось дотронуться до него, чтобы убедиться, что он настоящий. А ему хотелось поцеловать ее в затылок.

«Вот черт, — сообразила Анна, — это же и есть любовь с первого взгляда!»

Ей не удалось продолжить свои размышления, потому что в комнату ворвался ее брат.

— Придурок, вот придурок! — вопил Алессио.

Он не обратил никакого внимания на то, что эти двое находятся в опасной близости друг от друга. Он подлетел к кровати, рывком поднял Маттиа и пальцем показал на свой оплывающий глаз:

— Нет, ты посмотри, как он меня отделал! Сейчас спущусь — и урою его, клянусь!

— Приложи лед, — спокойно сказал Маттиа. — Да ладно, вечером разберетесь!

— Ну да, буду я с ним еще разговаривать! Шутишь, что ли? Я для него вместо такси. Катаю каждый день за бесплатно! Один раз не подвез — и что? Он мне по морде дал!

Анна ровным счетом ничего не понимала и злилась из-за того, что Алессио появился не вовремя. Что же теперь — он уведет с собой Маттиа?

— Представляешь, что он мне заявил? Ты, говорит, сам никогда не ездил на шестичасовом автобусе! Ничего себе! Да я тысячу раз так катался!

Вспомнив, что мама пригласила Маттео на обед, Анна воспряла духом. Алессио пошел за льдом, Маттиа последовал за ним, но, прежде чем закрыть дверь, как опытный соблазнитель, подмигнул Анне.

Едва дверь захлопнулась, Анна схватилась за голову и принялась бормотать:

— Черт, черт, черт, черт!

Потом она запрыгала по комнате и наконец стянула с себя дурацкий свитер. Нужно немедленно рассказать обо всем Франческе — это была первая разумная мысль, пришедшая ей в голову.

Но мгновение спустя, когда Анна уже натягивала кроссовки, чтобы бежать к подруге, она вдруг передумала. Нет, Франческа не должна ничего знать.

Анна плюхнулась на кровать и, улыбаясь, стала смотреть в потолок. Маттиа — мужчина ее жизни, решила она.

До обеда нужно было переделать кучу дел. Закрыться в ванной и перепробовать всю косметику, потом выбрать подходящее платье — она не может ударить в грязь лицом. Ах да, сегодня же праздник… Это значит, что и он может появиться вечером на площадке. Ну да — обязательно, непременно появится!

От счастья у Анны голова шла кругом.

Франческа… Этот случай вчера вечером… Нет, не сейчас! Анне не хотелось об этом думать. Часы показывали начало одиннадцатого, и она, вынув из шкафа всю свою одежду, разложила ее на кровати. Удивительно: такой парень, взрослый мужчина, и так на нее смотрел… И видел, как она спала! О боже, а вдруг я храпела?!

Пока Алессио и Маттиа разговаривали на кухне, Анна не меньше десяти раз прошлась в ванную и обратно, украдкой поглядывая на нового знакомого. Стоило Маттиа бросить взгляд в ее сторону, она стремглав летела назад в комнату.

— Какого черта! Что это с моей сестрой? Шпионит она за нами, что ли? — нахмурил брови Алессио.

— Мат-ти-а, — закрывшись на ключ в ванной, пропела Анна. — Мат-ти-а…

«Идиотка», — тут же одернула она себя и включила музыку на полную мощность. Me and you… La la la la, la la la.

Отрепетировав около пятнадцати выражений лица, она решила придать форму бровям и взялась за пинцет.

Затем, не прекращая пританцовывать, по очереди накрасила губы красной, розовой, кирпично-коричневой и лиловой помадой.

Потом опробовала тени — зеленые, золотистые, голубые и фиолетовые.

Потом она выудила из косметички матери тушь.

В конце концов, взглянув на свое лицо в зеркале, Анна решила, что оно безобразно.

Она забралась под душ и удивилась тому, что острая радость не проходила. Такого с ней никогда еще не бывало.

Перед обедом она раскрыла дневник и огромными буквами, во всю страницу, написала «МАТТИА», а чуть пониже «15 августа 2001 года». Далее следовало многоточие длиной в километр.

Невероятно: с половины одиннадцатого утра, нет, даже раньше, она жила совершенно другой жизнью.

Ровно в два часа дня Франческа позвонила в дверь. Войдя, она поздоровалась с Сандрой, братом Анны и молодым человеком, которого никогда раньше не видела. Она сразу заметила, что Анна одета совсем не по-домашнему и ее глаза подведены.

Никто и представить не мог, с каким волнением Франческа ждала этого момента.

Ночью она почти не спала, и около четырех утра даже встала, чтобы остудить покрытый испариной лоб. После завтрака она без дела просидела в комнате четыре часа. Покрывая ногти лаком, она пыталась представить, что Анна думает о ней, как встретит ее днем — с каким выражением лица, с какими интонациями. Пальцы дрожали, и лак растекался.

Франческе было наплевать и на Феррагосто, и на вечерние танцы. Она представляла Анну холодной и отстраненной. Наверное, стоит объясниться, но ей конечно же не удастся подобрать слова. Вдруг Анна скажет: «Франческа, да ты больная!» Или обнимет, и они снова поцелуются, как вчера…

Ничего подобного не случилось. Анна вела себя как обычно: взяла Франческу под руку и потащила ее в свою комнату, нашептывая на ухо всякую ерунду про юбки и заколки.

Но зачем она надела это короткое розовое платьице? И зачем глаза накрасила? Чтобы выйти к обеду?

Франческе никто не мешал спросить между прочим: «Что это ты так вырядилась?» Но она промолчала. Более того, сделала вид, что так и надо.

Она едва удостоила взглядом незнакомца и втайне надеялась, что и розовое платье, и возбуждение Анны связаны с ее приходом.

Почти всю вторую половину дня девочки провели в закрытой на ключ ванной, примеряя наряды. Окно, как обычно, было распахнуто. И писали они, как обычно, по очереди. Не было даже намека на ссору.

И все же… В поведении Анны было что-то непривычное. Франческа так и не поняла, что случилось с ее подругой. Но что-то случилось — это очевидно. И пока день клонился к закату, она задавалась вопросом: как жить дальше?

В какой-то момент Франческе пришлось сделать над собой усилие, чтобы не заплакать.

 

16

Как только Анна ушла, Сандра сняла резиновые перчатки, вылила в унитаз грязную воду из ведра и вышла на балкон. Там она закурила и стала смотреть в сторону Эльбы.

К острову плыл паром. За ним, описывая широкие круги, летели чайки.

Внезапно на острове зажглись огни. Это было очень красиво. Сандра представила нарядные витрины магазинов, гуляющие по улицам пары, представила гомон туристов на набережной. Все рестораны забиты, играют уличные оркестры… Сколько же денег надо иметь, чтобы жить такой жизнью: путешествовать, бронировать номера в дорогих отелях, сидеть в ресторанах?…

Сандра была на Эльбе только один раз, когда ей было двадцать.

Едва сойдя с парома, Артуро стал названивать своему другу, некоему Паскуале, которого хотел увидеть во что бы то ни стало. Переубедить его не удалось, и весь день они провели сначала в подсобке какого-то склада, а потом в кафе, набитом игровыми автоматами. До самого возвращения Сандра просидела в углу и не увидела ничего, даже дома Наполеона.

Стало темнеть, и Сандра швырнула окурок за перила. Ей предстояло развесить целую гору белья.

Она прошла в ванную. Шаркаю, как старуха… Ей было сорок четыре года. Прошло то время, когда мир казался открытым для любых свершений. Стоит только подрасти — и все получится… И куда все эти мечты ее привели?

Хватит, о другом надо подумать. Пора заняться организацией праздника Коммунистического преобразования и на следующей неделе пригласить сенатора Мусси, чтобы тот прочитал лекцию о семейном положении.

Было без пятнадцати девять вечера.

Анна и Франческа шли по улице. Большинство семей все еще ужинали. В открытых окнах светились голубые пятна телевизионных экранов.

Миновав пустую парковку перед супермаркетом, затем квартал Саливоли, девочки оказались в районе, похожем на тот, где они жили: такие же огромные серые дома-коробки и залитые цементом дворы. Вскоре дома сменились деревянными бараками и огородами. Ветви персикового дерева за невысокой оградой гнулись под тяжестью плодов. Анна сорвала два персика и один протянула Франческе.

С тех пор как девочки вышли из дому, они и парой слов не обменялись. Впрочем, проходя мимо здания старого детского сада, Анна улыбнулась Франческе, и та взяла ее за руку.

Тем временем солнце почти израсходовало запас своих лучей. Не было ни машин, ни прохожих. В редкой для города тишине приятно было думать, что весь этот квартал принадлежит им. Франческа вдруг остановилась и жестом указала подруге на площадку с каруселями.

— Помнишь? — улыбнувшись, спросила она.

Девочки, не сговариваясь, пересекли газон. Ржавые карусели были в таком состоянии, будто стояли здесь со времен этрусков.

«Сколько же лет прошло?» — подумала Анна. Погладив ржавый поручень, она толкнула карусель, и та со скрипом стала вращаться.

— Иди сюда! — окликнула подругу Франческа.

В глубине площадки все еще стоял полуразвалившийся деревянный домик. Девочки подошли к нему.

Внутри все было перемазано землей, плюс ко всему трухлявые бревна облюбовали муравьи. Но по-прежнему пахло сырой древесины — этот запах так нравился им раньше. Чтобы протиснуться внутрь, девочкам пришлось согнуться в три погибели, а ведь еще совсем недавно этот домик казался огромным. Посмеявшись, они выбрались наружу и стряхнули с себя труху.

— А помнишь, мы с тобой собирались здесь жить! — сказала Анна.

— Ну да, только для этого теперь надо уменьшиться в два раза, — улыбнулась Франческа.

Обменявшись заговорщическим взглядом, девочки направились к качелям. Франческа не стала раскачиваться, а Анна, наоборот, взлетела к самой перекладине.

На минуту им показалось, что они вернулись в детство. Правда, оно было не таким уж безоблачным. Даже на эту площадку они набрели не от хорошей жизни. Все дело в том, что однажды они решили убежать из дому. Франческа уже тогда боялась отца, и Анна сказала, что знает хорошее местечко, где можно спрятаться от родителей. Им было лет по шесть, и они впервые зашли так далеко — добрались до квартала Диаччони и обнаружили вот этот райский уголок.

Потом они часто приходили сюда. Играли в домике, где еще не было никаких муравьев, готовили куклам еду, стирали, развешивали кукольные платья, воображая себя семейной парой. Так продолжалось до тех пор, пока Сандра, мать Анны, не забила тревогу: дети куда-то уходят и возвращаются не раньше восьми вечера, а вокруг бродят толпы педофилов! Им тогда всыпали по первое число.

— Вот это да! — сказала Анна. — Посмотри, сколько здесь ежевики! Слушай, тебе не кажется, что здесь еще лучше стало?

Франческа сорвала травинку и сунула ее в рот.

— Да, ты права, — сказала она задумчиво. — А еще мне кажется, что это место настолько наше, что сюда никто и не заходит, будто оно заколдованное. Глупо, конечно. — Она села на скамейку и стала смотреть в небо. Где-то высоко над ними летел самолет. — Как подумаешь, время такая странная штука… В смысле — как быстро все меняется.

— Ты говоришь как старушка! — Анна засмеялась и толкнула подругу в бок.

— Я совсем не хочу взрослеть, — серьезно сказала Франческа.

Анна подсела поближе. Их волосы переплелись: светлые и темные. Они были и похожи, и не похожи друг на друга. От одной пахло абрикосом, от другой — каштаном; у одной — впадинка на подбородке, у другой — ямочки на щеках; и оттенок кожи разный, и цвет глаз, а вот маленькие носы и веснушки почти одинаковые.

Правда, у Анны веснушек было больше. Франческа однажды сосчитала — восемьдесят семь. Жаль, что она не умела рисовать, ей так хотелось запечатлеть эти черты. Анна меняется, взрослеет, но для Франчески она всегда останется идеалом. Совершенством…

— Анна, — прошептала Франческа, — давай потремся носами, как в детстве…

Анна кивнула и потерлась носом о нос подруги. Ближе Франчески у нее никого не было. Она знала о своей подруге все — и любила ее. Да, именно любила. Разве можно не любить существо, которое смотрит на тебя с таким участием, с таким обожанием? Но даже не это главное — они росли вместе. Нет, «росли» не точное слово — они срослись за эти годы. Они — одно целое. Анна и Франческа, черненькая и беленькая.

— Анна, — пробормотала Франческа, — не знаю почему, но я хочу тебя поцеловать.

Анна наклонилась к лицу подруги и едва-едва притронулась губами к ее губам. Ей нравилось ощущать, как теплое дыхание Франчески смешивается с ее дыханием, как слюна Франчески смачивает ее губы. Это было приятно, и она не могла этого не признать.

Франческа закрыла глаза.

— Нет, мы не можем, — сказала Анна, но от подруги не отодвинулась. — Это нехорошо.

— Почему? — спросила Франческа, открывая глаза.

— Потому что мы больше не дети. Если мы целуемся, это совсем не то, что было в младших классах. Это значит совсем другое. — Анна слегка смутилась, но продолжила: — Со мной происходит кое-что такое, что не должно происходить, когда я… с тобой.

— Но со мной это происходит, только если я с тобой! — Франческа улыбнулась так, как никогда не улыбалась. — Мне не нравится Нино, мне нравишься ты!

Имя Нино, внезапно прогремевшее в маленьком раю, отрезвило Анну, которая тут же вспомнила о Маттиа, о празднике и обо всем остальном.

Франческа взяла Анну за руку и задала вопрос, который не решалась озвучить весь день:

— Тебе понравился этот новый парень, так? Парень, который с вами обедал?

— Да я его совсем не знаю! — буркнула Анна.

Ее голос звучал неестественно, но Франческа уцепилась за эту ложь.

— Но я тебе не нравлюсь, так ведь? То есть не нравлюсь в том самом смысле?… — почти прошептала она.

Возможно, на Анну так повлияло это заколдованное место, но она вдруг ответила:

— Франческа, я, наверное, тебя люблю. Но с этим невозможно жить. Это разрушит все мое будущее. И даже если здесь и сейчас, пока я тебе это говорю, это правда — как только мы уйдем отсюда, я пойму, что этого не может быть, пожалею о том, что сказала, и мне будет до смерти стыдно…

Только тут обе заметили, что сгустились сумерки. Совсем близко слышалась ругань парней, направляющихся на праздник. Анна кусала губы. Ей уже расхотелось куда-то идти. А у Франчески было одно желание: добраться до порта, сесть на паром до Эльбы и никогда больше не возвращаться.

Девочки обнялись и зарылись лицом в волосы друг друга. Таким было их последнее «прощай».

Праздник устраивали на площадке для катания на роликах. Подобраться к ней было непросто. Тротуары занимали брошенные скутеры, водители автомобилей судорожно искали место для парковки. Рядом с площадкой девочки заметили машину «скорой помощи», на капоте которой с недовольным выражением лица сидели двое парней из службы спасения. Какой-то тип мочился, прислонившись к дереву.

Но разве это имеет какое-то значение? Чудесный, долгожданный миг настал — они впервые как взрослые будут отмечать Феррагосто. Сколько раз они обсуждали это! В маленьком домике на детской площадке, на пляже, в школе и дома. «Когда мы вырастем…» — шептались они, строя самые смелые планы. И вот сбылось… Сбылось наконец!

Зажатые толпой, девочки продвигались маленькими шажками. Их окружали пропотевшие майки и расстегнутые рубахи. И запах пива. Сверху на бесчисленные головы лился белый свет прожекторов. Музыка грохотала так, что можно было оглохнуть.

Каждая понимала, что через несколько минут им придется расстаться, чтобы самостоятельно пойти навстречу своему будущему, но пока они держались за руки.

Их появление на роликодроме не осталось незамеченным. Маттиа, к примеру, болтавший с кем-то, на мгновение потерял дар речи. Он знал, что Анна должна прийти, но до последнего не верил в это.

Все были в сборе: Массимо вместе с Нино; разумеется, Соня, Мария и Джессика. На трибуне сидела Лиза в окружении своих каракатиц, без Донаты. Шестнадцатилетняя Эмма с огромным пузом явилась в сопровождении мужа. Алессио и Кристиано устроились в баре, позже к ним присоединился и Маттиа.

Девочки пристроились в хвост длиннющей очереди за роликами. Им казалось, что они попали в сказку. Но если бы здесь была Сандра, она бы подметила совсем другое.

Площадка находилась в аварийном состоянии. Никаких ремонтных работ здесь не проводилось с тех самых пор, как ее открыли. Усилители для музыкальных колонок хрипели — понятно, что их надо было даже не менять, а просто выбросить. Бар, где за две тысячи лир можно было купить пиво, а за три — что-нибудь покрепче, смахивал на большую будку для собак. Гирлянды, украшающие трибуны, напоминали самодельные декорации школьной вечеринки. Но Сандра в это время смотрела телевизор, на городские праздники она не ходила уже больше двадцати лет. А молодежь… ей все равно.

Алессио пил пиво у барной стойки. Пиво было теплое, но на другое в собачьей конуре смешно было рассчитывать.

Народу все прибывало. Кто-то катался на роликах, кто-то ждал своей очереди. С правой стороны от трибун грохотала дискотека. В глубине бара какая-то компания лениво перекидывалась в картишки. У самой стойки сидел беззубый старик, притащившийся на праздник непонятно с какого бодуна. Глядя на него, Кристиано скривился.

— Слушай, — предложил он в какой уже раз, — может, свалим отсюда, а?

Парня можно было понять — после двух таблеток амфетамина его тянуло на подвиги. В «Джильде».

Голова Алессио была забита другим, но он ни с кем не собирался делиться своими мыслями.

Кристиано мрачнел на глазах. Какого лешего смотреть, как малолетки катаются на роликах! Им-то что, а ему завтра горбатиться с самого утра. Э… кажется, он во вторую смену. Или послезавтра?

— Еще раз повторяю: может, пора сваливать?

Алессио ни на секунду не выпускал из виду Марию, Джессику и Соню, которые сидели на скамейке под чахлым деревцем, обвитым плющом.

Кристиано между тем перешел на виски, и Маттиа сообразил, что дело плохо.

Не сказать, чтобы Маттиа был в восторге от праздника. Многие приперлись сюда, ожидая чего-то необычного, но необычной была только толкотня. Хорошо было только молодняку, впервые вырвавшемуся на ночную вечеринку. Вот они с удовольствием кружились на роликах, выписывая умопомрачительные пируэты. Особенно старались девушки — почти девочки, такие как Франческа с Анной. Они были уверены, что находятся в нужном месте — посреди катка, в самом сердце праздника.

Вокруг девчонок увивались юнцы и парни постарше. И те и другие с пропитанными гелем волосами, с кубиками пресса под расстегнутыми рубахами, с ожерельями из колючих ракушек на шее.

В стороне сидела только Лиза и злилась на весь белый свет. Впрочем, она была не одна, а в компании двух уродин. Но как раз это раздражало ее еще больше. Ей казалось, что сейчас она рухнет в пропасть.

Лиза тоже впервые была на празднике. Весь день она провела перед зеркалом, но добилась лишь того, что увеличила число комплексов. В конце концов она натянула бесформенные джинсы и растянутую майку. Скромная черная стрелка на глазах давно размазалась, и видочек у нее был еще тот.

Исподлобья взглянув на своих подруг, она и подумала, что с такими, как они, ей всегда быть на обочине жизни. «Никакая я не неудачница», — повторила она про себя, как учил школьный психолог. Но какой-то придурок на входе назвал ее жабой, и теперь ей хотелось умереть. Пусть она не красавица, но она живой человек и тоже хочет кататься на роликах, и танцевать, и целоваться. Пусть она одета, как пугало, но внутри она прекрасна. Как… как Анна. Как Анна, которая стояла в десяти метрах от Лизы. Там, где у нормальных людей бывает майка, у Анны бросалось в глаза что-то яркое, не больше квадратного сантиметра, а там, где положено быть юбке, наблюдался символический розовый лоскут!

Распаляясь все больше, Лиза подумала о сестре. Доната уж точно не стала бы кипятиться. Если бы только Лиза собралась с духом и привезла сестру на праздник, Доната повеселилась бы от души. Она бы припевала, шевелила руками, вертела бы головой на своей инвалидной коляске. Но Лиза не взяла с собой Донату, потому что в очередной раз постеснялась своей больной сестры — без Донаты ей было гораздо спокойнее.

Лиза не отводила глаз от длинных ног Анны и от злости прокрывалась пятнами. Доната сидит дома, а она киснет тут в углу, вместо того чтобы кататься на роликах. И почему? Потому что мир несправедлив к дурнушкам? Но кто сказал, что дурнушки не имеют права на свой кусочек счастья?!

Не вытерпев, Лиза вскочила на ноги. Весь вечер она покрывалась плесенью на этой чертовой скамейке, и теперь, в половине одиннадцатого, с нее было достаточно! Вся ее сущность восстала против этого сволочного мира, и в частности против гнусного типа, который обозвал ее жабой на входе. Да, она толстая и страшненькая — ну и что? Ведь внешность не самое главное в жизни!

Собрав всю свою смелость, Лиза решительно заявила подругам:

— Знаете что? Я пошла кататься!

Впервые в жизни она со всех ног бросилась к яркому свету, туда, где, как ей казалось, ключом била жизнь. Стянув резинку с волос, она быстро натянула ролики, чтобы не растерять ни грамма своей храбрости.

Потом она выехала на площадку, где кружились ее ровесники, и влилась в общий поток, стараясь не думать о своей неуклюжести.

Маттиа тоже хотел покататься, но вместо этого, как дурак, сидел в кошмарном баре и плоско шутил, чтобы развеселить Алессио и заодно присмотреть за Кристиано — парень вот-вот сорвется с катушек, и лучше бы этого не допускать.

На них посматривали девчонки — как же, такие кадры пропадают, — но парни прочно приросли к шатким стульям.

— Мать твою… Издали кажется, что телок полно. А как подойдут — хоть мешок им на голову натягивай, — вздохнул Кристиано. — Отстой, а не вечеринка.

Маттиа с надеждой глянул на Алессио, но тот и бровью не повел. Бог знает, что за мысли роятся у него в голове.

— Алессио, послушай, может быть, действительно стоит… — начал Маттиа издалека.

— Нет, мы еще долго здесь будем торчать? — прервал его Кристиано. — Мы, конечно, подождем, тачка-то твоя!

Алессио бросил взгляд на скамейку под деревом. Джессика, Мария и Соня все так же оживленно трепались. Правда, Соня бросала на него тревожные взгляды, но в этом не было ничего необычного.

Затем Алессио посмотрел на Кристиано. Ну и рожа, точно кирпича просит.

— Шел бы ты в задницу, Кристиано! — сказал он.

Кристиано не обиделся, просто покрутил пальцем у виска. С самого начала он не хотел ехать на каток — он, как обычно, собирался в «Джильду». Сюда его притащил Алессио, обещал, что оторвутся на полную катушку, а сам уже больше часа сидит и таращится на чертову скамейку. Зная его, можно предположить, что парень что-то задумал. Точно, будет буза…

Маттиа ерзал как на иголках. Ему неприятно было сидеть тут, но ради Алессио он готов был потерпеть. В этой дыре ничего не меняется — ни люди, ни завод, который выматывает всех по полной. Все было таким же, как до его побега, — за исключением Анны.

— Предупреждаю, я могу и рассердиться! — ни с того ни с сего буркнул Алессио.

Кристиано рассмеялся ему в лицо:

— Да ладно, сбрось пар, все равно эта фифа не появится!

Что за фифа? Маттиа перестал что-либо понимать.

Лицо Алессио исказилось.

— Убирайся, — прошипел он сквозь зубы.

— Да, а куда? Надеюсь, ты меня подвезешь?

— Убирайся, сказал! — взревел Алессио.

Кристиано, чье отупевшее от «колес» лицо ничего не выражало, не сдвинулся ни на сантиметр.

Беззубый старик, наблюдавший за ними, крикнул:

— Да врежь ты ему!

«Шутки кончились», — промелькнуло в мозгу Маттиа.

— Да не явится она! — развязно завопил Кристиано. — Я что, должен себе праздник испоганить из-за того, что эта твоя потаскушка никак не приедет? Она сейчас на другом скачет, ты что, не догоняешь?

Вскочив, Алессио схватил Кристиано за шею и стал душить. Он бы его убил, если бы не Маттиа.

— Кончайте, придурки, ведь сейчас точно кто-нибудь карабинеров вызовет!

Кристиано, потирая шею, попятился.

— Правильно! Отваливай, никто тебя не держит! — крикнул ему Алессио. — Вместо того чтобы со шлюшками развлекаться… вместо того чтобы заделать ребенка очередной пятнадцатилетней, ты бы лучше зашел посмотрел, как твой собственный сын выглядит!

Сын.

Кристиано побледнел. Губы его задрожали. Глядя на него, Алессио пожалел о своей вспышке. В другое время он бы никогда такого не сказал. Просто он заметил, что к трем грациям на скамейке присоединилась четвертая. Дженнифер. Та самая Дженнифер, которая забеременела от Кристиано в пятнадцать лет. Она пришла позже, потому что не с кем было оставить маленького Джеймса, но потом ее родители сжалились и отпустили юную мать погулять.

Та, которую втайне ждал Алессио, все-таки появилась на празднике. Она подошла к скамейке, на которой сидели девушки, и легонько похлопала Марию по плечу.

— Привет, — вежливо сказала она.

У нее не было ничего общего с ними. Она никогда не носила джинсовые юбки по самое не могу, массивные клепаные ремни и килограммы дешевой бижутерии на шее. Садясь, она не раздвигала ноги, разговаривая, не использовала бранные слова. Даже глядя на ткань, из которой было сшито ее лиловое платье-футляр, можно было определить, какая неодолимая пропасть лежит между ее миром и миром девушек с улицы Сталинграда.

Она еще до школы умела читать и считать до ста. Ее родители привили ей любовь к книгам и объяснили, какие существуют профессии. В пять лет она не шаталась без присмотра по улицам, в одиннадцать — не пряталась в подвалах, чтобы сделать первую затяжку и первый глоток крепкого спиртного. Она не позволяла себя лапать, и ей никто никогда не залезал под юбку за просто так.

Однако сегодня вечером она появилась на роликодроме, и ее лицо лучилось обезоруживающей улыбкой.

Она дружелюбно сказала, что не могла не подойти поздороваться. Но… ее уже ждут, поэтому, к сожалению, она не может присесть, чтобы поболтать.

По отношению к ней девушки испытывали сложные чувства. Что-то среднее между ненавистью, завистью и восхищением. Тот день, когда он впервые привел ее в их квартал, все отлично помнили. Она осторожно ступала по асфальту, стараясь не попасть каблучком-шпилькой в щель канализационного люка. Тогда ее дружно высмеяли. За глаза, конечно. Еще бы, ведь эта цаца церемонно протянула им руку и сказала: «Добрый вечер, рада с вами познакомиться!» Добрый вечер? Рада познакомиться? Да не то что местный почтальон — даже врач из поликлиники никогда так не выпендривался!

Но она оказалась проще, чем они думали. Вот и сейчас она стояла и терпеливо отвечала на их расспросы. Да, приехала на каникулы. Да, в сентябре она будет искать работу, может быть, в Пизе или даже в Пьомбино. Понятно, что ее работа будет не такой, как у них. Она не станет за мизерную плату пробивать чеки в супермаркете. И на завод она не пойдет.

Мария под конец все же решилась прошептать ей на ухо, что он тоже здесь. Она с удивлением и тревогой глянула в указанном направлении и сразу заметила его белокурую голову.

— Как он поживает? — спросила она.

— А ты как думаешь? — ухмыльнулась Соня.

— А Анна?

— Прекрасно! Уже хвостом крутит…

— Да что ты говоришь… — Она попыталась улыбнуться, но красивое лицо исказила кислая гримаса.

— Пошла в лицей, как и ты.

— В лицей…

Она всегда надеялась, что эта милая девочка не окажется, как другие, за стойкой бара, где все кому не лень будут щипать ее за упругую попку.

— Кстати, Анна должна быть где-то здесь, — сказала Джессика и осмотрелась. — Надо бы присмотреть за ней, а то ее братец нам голову оторвет. Пойдем вместе, поздороваешься!

— Я правда не могу. Простите. Передавайте ей от меня привет.

— Даже к нему не подойдешь? — брякнула Соня.

Она грустно улыбнулась и отрицательно помотала головой. Потом сказала:

— Увидимся в сентябре, когда я вернусь.

— Без проблем! Ты нам открытку пришли.

В тот самый момент, когда она отошла, Алессио совершенно случайно посмотрел в сторону скамейки — и побелел. Решив, что другу плохо, Маттиа стал трясти его за плечи.

— Не надо, — рявкнул Алессио и, работая локтями, стал пробиваться сквозь толпу. Увидев это, Соня нахмурилась, а Мария подумала: «Да, это покруче, чем в кино…»

Алессио с ужасом думал о том, что может потерять ее из виду. Он хотел окликнуть ее, но не мог — язык не поворачивался.

Она уже была за воротами, у парковки. Алессио обливался холодным потом, опасаясь, что она уедет.

Девушка шагавшая впереди… это действительно была она. Это была ее походка, ее тонкая талия, ее спина, ее икры…

Водитель автомобиля с работающим двигателем конечно же ждал именно ее. Как только она приблизилась, дверца распахнулась. Она уже готова была сесть, когда в темноте громыхнуло ее имя:

— Элена!

Она замерла. В сгустившемся воздухе повисло эхо последнего «а».

— Элена… — теперь уже шепотом повторил Алессио.

Она медленно, будто ее тянули на веревочке, обернулась, и наконец прямо перед ним оказалось ее лицо, обрамленное каштановыми волосами. В памяти Алессио волосы были гораздо короче. Они слегка вились и на затылке были скреплены ажурной заколкой. Она стала старше… И еще красивее…

Он совсем обессилел, не чувствовал ни рук, ни ног. Стоял столбом, как дурак, посреди парковки. Все слова испарились, в горле было суше, чем в пустыне. Разве мог он хоть что-нибудь сказать, когда его сердце и легкие вот-вот собирались отказать.

Элена чувствовала примерно то же. Она не слышала окриков из машины. Колени ее дрожали. Она думала, что он ослепительно красив. Что прошло уже три года. Что она сделала свой выбор. Что она была права. Что она приняла дурацкое решение. Что она все сделала не так. Что… что… что…

Они смотрели друг на друга не замечая ничего вокруг. Потом Алессио улыбнулся. Его улыбка была какой-то детской. Элене вдруг показалось, что эти три года в разлуке не имеют никакого значения, что все еще можно изменить.

Но тут раздался настойчивый гудок клаксона.

Элена пришла в себя. Неправда, уже ничего не изменишь. И завтра ей уезжать…

Через силу, превозмогая себя, она махнула Алессио рукой и села в автомобиль… Ее спутник дал по газам. В воздух поднялся столб пыли. Затем все стихло, только сосны шумели.

Алессио, ничего не видя перед собой, сделал пару шагов, сел на бордюр и обхватил голову руками.

Неподалеку, среди деревьев, точно так же держался за голову Кристиано. Он думал о своем сыне Джеймсе и не отрываясь смотрел в одну точку.

Казалось, что на роликодроме собрался весь Пьомбино.

Колонки извергали знакомую мелодию. Франческа с Анной сто раз танцевали под нее в закрытой на ключ ванной.

You can feel the, you can feel the…

Но как же классно, когда за тобой не наблюдают старые ублюдки с улицы Сталинграда! Раньше им не приходило это в голову. В слепящих лучах прожектора каждая девчонка, каждый парень чувствовали себя неотразимыми. Франческа откинула назад белокурую копну и подмигнула Анне.

Lift your hands and voices, free your mind and join us… You can feel it in the air.

Здесь девушки вместе закричали:

— Ooh, it’sapassion! — уверенные в том, что их дружбе ничего не грозит.

 

17

В бар забрел какой-то тип: то ли священник, то ли доброволец Службы спасения или, скорее всего, отставной учитель религиоведения. Неодобрительно качая головой, он громко разглагольствовал вслух:

— Что мы можем предложить этим ребятам? Чему мы их учим? У них ничего нет! Они вообще ни о чем не думают! — Палец новоявленного миссионера показал на катающуюся молодежь.

Маттиа, который остался один, вынужден был все это выслушивать.

— Только наркотой и интересуются. Коммунистов на них нет!

— Так, мать твою! — охотно поддержал его беззубый сморчок.

Маттиа скривился и заказал рюмку самбуки. «Что я тут вообще штаны просиживаю? — подумал он. — Алессио ушел, этот придурок Кристиано тоже…» Ему показалось, что его посетила первая здравая мысль за весь вечер. Залпом выпив самбуку, он решительно встал и, насвистывая под нос что-то бодрое, вышел из бара. Поглядывая на симпатичных девушек, он быстро вернул себе прекрасное расположение духа.

Маттиа не любил копаться в собственных переживаниях. Ему было одинаково наплевать и на государство, и на самого Господа Бога. Он ни разу не ходил голосовать, а когда в вечерних новостях говорили о стихийных бедствиях, войнах или погибших в криминальных разборках, тут же переключался на другой канал.

Таким уж был Маттиа, но не злым — это точно. Конечно, если бы вдруг приличным людям стала известна причина, по которой он бежал три года назад, его бы закидали камнями. И все же ограбление почты да парочка разбитых радаров еще не говорят о том, что он отъявленный злодей.

В поисках вдохновения он бродил вокруг катка. Кататься он не собирался, и уж тем более танцевать. Маттиа нравилось наблюдать. Однажды он где-то услышал занятную фразу: «Дьявол кроется в деталях» — и взял ее на вооружение.

Он облокотился на перила, там, где народу было поменьше, и стал следить за катающимися. Вообще-то, у него была определенная цель… Едва он закурил и пригладил пятерней растрепанные волосы, как тут же увидел ее, Анну. Она и была его целью.

Анна лихо промчалась перед ним — один раз, второй, третий. Каждый раз ее смешная юбчонка, развеваясь на ходу, приоткрывала бархатную кожу бедер. Очаровательная попка раскачивалась из стороны в сторону, когда девушка энергично отталкивалась, чтобы не сбавлять скорость. Лучи прожекторов высвечивали то ее правую ногу, то левую, то копну волос, то веснушчатый нос, то задорную улыбку.

Он успевал сосчитать до десяти — за это время она проезжала примерно полкруга.

Сама Анна не замечала, что Маттиа на нее смотрит: она совершенно забыла о нем. Ей хотелось всех обогнать. Если кто-то делал сложный пируэт, она тут же повторяла фигуру, и у нее получалось гораздо грациозней. Как только кто-то решался на прыжок, она прыгала еще выше. Войдя в соревновательный раж, она не обращала внимания на парней, нахально пытавшихся схватить ее за руку или за попку.

Маттиа узнавал и не узнавал в этой фурии застенчивую девчонку, которую утром застал в пижаме с клубничками. Каждый раз, когда розовая юбчонка взлетала вверх, он ощущал волнение, как прыщавый тринадцатилетний пацан.

Если бы кто-нибудь сказал ему, что он западет на школьницу, он бы не поверил. На Черном море, в перерыве между плаваниями, Маттиа жил с женщиной гораздо старше себя. Ему действительно приходилось спать в трюме, как в романтических мечтах представляла Анна. Еще ему приходилось здесь, в Италии, в чужом саду отбиваться от карабинеров, натравлявших на него пса…

Воспоминания проносились в его мозгу как кадры фильмов Тарантино. Но о чем бы он ни подумал, любые образы вытеснял образ Анны. Впечатление было такое, будто его жизнь началась только сейчас, а раньше не было ничего — одна пустота.

Маттиа в три затяжки прикончил сигарету. Эта шебутная девчонка занимала его мысли уже более двенадцати часов, и теперь он просто не мог сдерживаться. Оттого что он все время смотрел на Анну, предвосхищая ее движения, резало глаза. Что же в ней такого необыкновенного? И кого она так сильно напоминает? Не его мать, это уж точно, и не девушку-славянку… Да какая разница, на кого она похожа! Ищи, не ищи объяснения, но брюки красноречиво топорщатся в энном месте.

Что же делать? Тот еще вопросик. Окликнуть ее или по-быстрому смыться и завязать со всем этим? Угостить ее выпивкой, пригласить прогуляться в сосновой роще? Ну да, конечно, пойдет она гулять в рощу, жди!

Была еще одна проблема, и серьезная: Алессио.

Братец его бревном поперек спины перетянет. Или еще круче — утопит в котле с раскаленной сталью! Это, конечно, перебор, но разозлится он точно, надает по морде и заставит обходить любимую сестричку стороной.

Да уж, дела… Если сейчас он ее позовет и она согласится пойти с ним куда-нибудь, ему несдобровать.

Подуставшая Анна уже начала сбавляла скорость.

Она слишком нравилась Маттиа, и с ним творилось что-то непонятное. Он постарался убедить себя в том, что у него нет коварных планов, что он всего лишь хочет познакомиться поближе, поговорить, выяснить, чем занята эта юная головка, может быть, пару раз обнять ее, и все. От этой удивительно привлекательной малышки ему ничего больше не нужно… Не нуж-но!

— Эй, кудряшка! — крикнул он.

Замедлив бег, Анна обернулась.

Черт, ее любопытная мордашка была обалденно хороша!

Пусть так, он снесет все тумаки, но попробует объяснить ее братцу, что с ним творится. Потом перетерпит вторую порцию тычков и снова начнет объяснять…

Анна наконец увидела его, узнала и резко затормозила.

Маттиа. Мат-ти-а… Он стоял у перил, красивый, как Брэд Питт в фильме «Тельма и Луиза», как Риккардо Скамарчо на обложке журнала «Кто»…

Сначала Анна растерялась, потом обрадовалась, как первобытный дикарь при виде добычи. Опомнившись, она стала двигаться по направлению к перилам, но это оказалось не просто: навстречу ей непрерывным потоком мчались роллеры. Анне приходилось уворачиваться, чтобы не грохнуться прямо на глазах у Маттиа!

Минуты три они так и стояли, разделенные катающимися. Анна пыталась сделать шажок вперед, но тут же отступала, шутливо отдуваясь.

— Ну наконец-то! — сказала она, когда добралась до перил.

— На катке ты как рыба в воде! — улыбнулся ей Маттиа.

Что говорить дальше, Анна не знала. Однако она понимала, что с ней случилось самое важное — то, чего иным вообще не удается познать за целую жизнь!

Слова не шли на язык, потому что ей неудержимо хотелось поцеловать этого парня, но не было ничего страшнее, чем решиться на поцелуй.

— Ужасно хочется пить.

— Может, пойдем в бар?

Маттиа хитро улыбался, как улыбаются преступники в гангстерских фильмах — хорошие преступники, конечно.

Анна легко перемахнула через перила, и Маттиа не смог удержаться, чтобы не бросить взгляд на ее трусики.

— Нет, в бар я не пойду, в баре мне не нравится, — сказала она, усаживаясь на газон, чтобы снять ролики. — Я вообще хочу отсюда уйти.

— Да? И куда же? — с удивлением спросил парень.

Анна скорчилась в три погибели, ролики никак не расстегивались, а ее умопомрачительная юбчонка задиралась все выше. Интересно, что в таком возрасте может знать девушка-итальянка из рабочего квартала: славянки, к примеру, в вопросах любви не по годам продвинуты, это-то всем известно, подумал Маттиа.

— Ну, так куда ты хочешь пойти?

— Да все равно куда! — воскликнула Анна, поднимаясь на ноги.

Босиком она была ему по плечо.

— И ты вот так вот доверишься первому встречному?

— Но ты же не первый встречный, — хихикнула она.

Маттиа удивленно покачал головой: он никак не ожидал от девчушки такой предприимчивости. Хотя… Анна совсем еще ребенок, может, она и не хитрит.

— Если ты будешь плохо себя вести, я расскажу брату!

Конечно же Анна шутила, но улыбка Маттиа вышла натянутой.

— Нет, ты правда думаешь, что я пойду жаловаться Алессио? — расхохоталась она, и парень успокоился.

Эта девчонка пьянила, завораживала его своим весельем, своей непосредственностью. И своими совсем не детскими сиськами. Поэтому, отправив к чертовой бабушке угрызения совести, он протянул Анне руку и произнес:

— Что ж, принцесса, пойдемте! Я отведу вас, куда только прикажете!

Анна снова рассмеялась, и Маттиа взял ее под руку. Ему казалось, что он сбросил лет десять и снова стал хулиганом из рабочего квартала. Прежним Маттиа.

— Подожди, мне нужно обуться! Я свои туфли там оставила. — Она махнула рукой в сторону трибун.

Маттиа остановился, посмотрел на ее босые ноги, и не успела она и рта раскрыть, как он подхватил ее на руки со словами:

— Мадемуазель, я не допущу, чтобы ваши нежные ножки ступали по грязной земле.

Так Анна впервые оказалась в объятиях Маттиа. Ошеломленная, она судорожно обхватила могучую шею. Пока он нес ее к трибунам, она утратила способность соображать. Ее грело исходящее от него тепло, она с наслаждением вдыхала пряный запах никотина, алкоголя и еще чего-то, похожего на… водоросли.

С восхищением и испугом она следила за ровными движениями его мышц. Ее и отталкивала, и одновременно привлекала густая темная поросль на его груди. Все ее существо таяло от близости к Маттиа. Мат-ти-а…

Франческа их видела.

Она все видела: как Анна притормозила и покатила навстречу парню, тому самому парню. Она тут же остановилась, чтобы перевести дыхание, а потом подобралась поближе, но так, чтобы остаться незамеченной, и в результате оказалась в двух шагах от парочки. Франческа видела, как Анна перелезла через перила, сняла ролики и бросилась на шею незнакомцу.

Сердце у нее перестало биться, лишь желудок судорожно сжимался, как если бы в него насосом накачивали воздух, а потом откачивали обратно, оставляя пустоту.

Франческа проследовала за ними к трибунам, где они с Анной оставили свои сандалии. Она чудом держась на ногах — ролики пробуксовывали на гальке. Теперь ее сердце колотилось в таком темпе, что запросто могло выскочить из груди.

Ей невыносимо было смотреть, как эти двое перешучиваются, как он надевает ей сандалии на ноги, то есть делает вид, что надевает, а сам щекочет Анне ступни, и она так смеется, что ей, Франческе, становится тошно.

Франческа следила за ними до самого конца, пока они не скрылись в темноте сосновой рощи. Именно тогда она окончательно расклеилась.

У ворот Франческу настиг первый приступ тошноты, затем второй, третий… Она зажала рот ладошками и помчалась к туалету.

Очередь в туалет была бесконечной, и ей пришлось умолять, чтобы ее пропустили. В полном отчаянии она дождалась, пока открылась кабинка, и, забежав внутрь, склонила голову над унитазом.

Ее рвало; она шумно хлюпала носом и плакала навзрыд, стоя на квадратном метре, залитом чужой мочой.

Снаружи стучали в нетерпении, какой-то придурок принялся пинать дверь с криком:

— Пошевеливайся, малохольная!

Но Франческа вышла не скоро.

Добравшись до трибун, она уселась в самом темном уголке, где ее никто не мог увидеть, обняла колени руками, положила на них голову и подумала, что с этого момента Анна для нее умерла.

Алессио брел, ничего не замечая вокруг. В конце концов он споткнулся и упал лицом вниз. Чтобы встать, ему пришлось сделать над собой усилие. После долгих блужданий в темноте он увидел Кристиано и сел на камень рядом с ним.

Несколько минут прошли в тягостной тишине. Наконец Алессио поднялся, отряхнул джинсы и, глядя в сторону, сказал:

— Ты прав, дружище, она действительно шлюха.

Кристиано мотнул головой:

— Не смей так говорить! Элена такая девушка… она лучшая из всех. У тебя таких никогда не было.

— То есть лучшая из всех, кто меня бросил? Ты это имеешь в виду?

— Вот увидишь, она вернется, клянусь тебе, — с воодушевлением продолжил Кристиано, прижав руку к груди. — А то, что я наговорил…

— Да брось, ерунда все это!

Дружба была восстановлена.

— Вот ты прав: я никудышный отец! — буркнул Кристиано и со злостью ударил по бревну.

— Откуда ты знаешь — ты ведь еще не пробовал им быть, вдруг получится?

Парни обнялись и похлопали друг друга по спине.

Кристиано достал банковскую карточку и насыпал на нее кокаин.

— Все, это в последний раз. Больше ни-ни: с завтрашнего дня заделаюсь отцом!

— Я тоже завязываю. С завтрашнего дня… И гори все синим пламенем!

Парни нагнулись и втянули в себя дорожку.

— Нет, но что за имя — Джеймс. По-моему, никуда не годится! — сказал Кристиано, подняв голову.

Его лицо расплылось в нежной улыбке. Он подумал о том, что где-то есть маленькое существо, которое… которое зависит от него. И этого пацана он, папаша, будет учить стоять, потом ходить, а потом и гонять на мотоцикле.

На самом деле в роще они были не одни. Если бы Алессио знал, что происходит буквально в полусотне метров, он бы не стоял спокойно.

До фейерверка оставалось с полчаса. Франческа задремала на ступеньке трибуны. Обрывки снов перемежались с реальностью, время от времени она встревоженно открывала глаза. Сумбурный кошмар повторялся вновь и вновь: ее отец молча сидит в кресле, потом вдруг поднимается, идет на кухню и начинает рыться в ящике стола. Каждый раз, когда отблеск света падал на широкое лезвие ножа, Франческа просыпалась.

— Франческа, Франческа, — кто-то тряс ее за плечо.

С трудом разлепив глаза, она разглядела смутно знакомую фигуру.

Проморгавшись, Франческа сообразила, что это Лиза.

Лиза?

Накатавшись, Лиза вернулась на трибуну и сразу заметила Франческу. По ее позе она поняла, что стряслось что-то неладное. Лиза подошла поближе и обнаружила, что от Франчески дурно пахнет — блевотиной и мочой. Вот тебе раз…

Франческу, которая вялыми пальцами терла глаза, было не узнать. Она что, дозу приняла?

— Эй… ты как? — спросила Лиза.

Франческа молча продолжала тереть глаза. Из уголка ее рта сочилась слюна.

— Может, позвать врача? Здесь у входа стоит «скорая», я видела…

— Нет! — внезапно сказала Франческа, как будто вынырнув с глубины на поверхность, и огромными пустыми глазами уставилась на Лизу.

Лизе казалось невероятным, что такая красивая девушка — красивая даже сейчас, с перевернутым лицом и потекшей тушью, — может страдать.

Лиза едва сдержалась, чтобы не обнять ее.

— Может, тебе что-нибудь принести? Хочешь воды? — смущенно спросила она.

— Нет, мне уже лучше, — ответила Франческа.

Ее голос звучал глухо, но видно было, что она постепенно возвращается к жизни.

— Позвать Анну?

Этот вопрос представлялся Лизе совершенно логичным. Она даже поднялась на ноги и принялась высматривать в толпе розовую юбчонку. Однако в ответ прозвучало «Нет» — ледяное, безразличное и оттого еще более невероятное.

Лиза в изумлении взглянула на Франческу.

— С Анной что-то случилось? — спросила она. О том, что подруги могли поссориться, она и подумать не могла.

— Вот что, Лиза, — ледяным тоном произнесла Франчесска. — У меня к тебе просьба. Если ты ее увидишь, если она появится здесь, предупреди меня. Я не хочу с ней пересекаться. Понятно?

Лиза кивнула, хотя на самом деле она ничего не поняла.

Девочки сидели рядом, не зная, что делать дальше.

— Сколько времени? — спросила Франческа.

— Скоро полночь. Тебе нужно домой?

— Нет, отец на работе сегодня.

В этой коротенькой фразе не было ничего особенного. Но в то же время она говорила о многом. Лиза себя не помнила от счастья: Франческа ей доверяет… Неужели это правда?

Правда или нет, но Франческа, которая все больше приходила в себя, искоса поглядывая на Лизу, думала, что та ее совсем не раздражает. Она даже была рада тому, что эта каракатица оказалась рядом. И кстати, никакая она не каракатица, если приглядеться.

— Я знаю, мы никогда не дружили, — неожиданно заговорила Лиза, — но если захочешь поговорить — я с радостью тебя выслушаю.

Это был поступок — предложить Франческе свою помощь.

— Мы друг друга знаем еще с детского сада… — добавила она и сглотнула.

Моргнув от удивления, Франческа повернулась к Лизе; она не ожидала, что та способна поддержать ее. Оказывается, способна…

А Лиза тихонько ущипнула себя за руку — неужели ей это не снится?

— Франческа, ты точно ничего не хочешь рассказать? Ты что, поссорилась с Анной?

— Мы больше не дружим, — лаконично ответила Франческа. — И я не хочу об этом говорить.

Лиза молча кивнула. Должна быть какая-то очень серьезная причина, чтобы эта крутая девица, которая в ее сторону даже не смотрела, а если и смотрела, то с усмешкой, теперь разговаривает с ней.

Какое-то время девочки помолчали. Лиза ощущала себя так, будто влюбилась. А Франческа пыталась собрать мысли в кучку.

Лиза — нелепая девица с огромным носом, угрями и жирными ляжками…

Лиза — катающая по двору инвалидную коляску с Донатой…

Лиза — зануда каких поискать, не вылезающая из школьной библиотеки…

В сентябре она должна была пойти в тот же класс, что и Анна…

Эта деталь стала решающей.

— Давай дружить, — решительно произнесла она.

Анна променяла ее на красивого парня — что ж, она нашла ей замену. Лучше и быть не может!

Лиза оторопела: дружить? Мне — и дружить с Франческой? Конечно, она была согласна.

Они просидели коленка к коленке до тех пор, пока не начался фейерверк, сдержанно обмениваясь впечатлениями от праздника. Лиза сказала, что никогда не видела ничего подобного, а Франческа заметила, что ей нравится музыка.

Видела я, чем вы под эту музыку занимаетесь в ванной…

Разумеется, эта фраза осталась непроизнесенной.

Разговор зашел о школе. Лизе не терпелось узнать, в каком лицее будет учиться Франческа, и с разочарованием она услышала, что родители записали ее в профтехучилище и что ей самой наплевать, где она продолжит образование. Лиза поспешила сменить тему, но новой не нашла.

В пять минут первого фейерверк закончился. Все ожидали большего, но и на этом спасибо.

Еще через десять минут трибуне появились Нино и Массимо. Лиза от смущения залилась краской. Парни здорово удивились, увидев ее рядом с Франческой. Они спросили, куда подевалась Анна, на что Франческа, не моргнув глазом, ответила: «Она с другими ребятами» — и тут же добавила, что теперь, после полуночи, можно и потанцевать.

Парни разинули рты от удивления. Как это так? — читалось в их глазах. Франческа вскочила, схватила Лизу за руку и потащила ее на танцпол. Она казалась вполне искренней, от прежнего высокомерия не осталось и следа.

В пятнадцать минут первого неудачница Лиза Кавини отплясывала на дискотеке вместе с Франческой Морганти, Массимо Риги и Нино Греко.

В пятнадцать минут первого 16 августа 2001 года Лиза, со всей очевидностью, заняла место Анны.

Анну искали повсюду. Алессио, вне себя от ярости, кричал:

— Куда она, черт побери, запропастилась? — и ругал на чем свет стоит Соню, которая обещала присматривать за его сестрой.

Кристиано без конца набирал номер Маттиа, но в трубке раздавалось незменное: «Абонент в данный момент недоступен или находится вне зоны действия сети».

Алессио с ума сходил, но все еще не догадывался сложить один плюс один.

После часу ночи народ начал расходиться.

Соня уговаривала Алессио не беспокоиться, повторяла, что Анна где-то поблизости и вот-вот появится. Но Алессио не желал ничего слушать.

— Франческа! Она же все время с тобой была! — обратился он к девочке.

Франческа, сидевшая на скамейке рядом с Лизой, неопределенно покачала головой. Она сочла за лучшее сделать вид, что ничего не знает.

— Может, она в роще? Я могу сходить… — предложил Массимо.

Отсутствие Анны его здорово тревожило, и к тому же он хотел произвести впечатление на Алессио.

— В роще? Какого лешего ее понесло в рощу! Если с ней что-то случится, если хоть один волосок упадет с ее головы, я…

Он не успел договорить, как из темноты появилась улыбающаяся Анна. Как ни в чем не бывало, она заявила:

— Не нужно крайностей! Вот она я, живая и невредимая.

А за ее спиной стоял…

Анна продолжала улыбаться, но Алессио было не до улыбок. Впрочем, как и Маттиа.

Нино подумал, что сейчас будет драка и он конечно же поддержит Алессио. До Масси дошло, что Анна никогда не станет его невестой. Соня и ее подруги решили, что Анна натворила дел, но губа у нее не дура. Даже Лиза начинала что-то понимать.

— Вот дерьмо… — в смятении пробормотал Кристиано.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, Маттиа? — произнес Алессио тоном, не оставляющим никаких сомнений в его намерениях.

— Не здесь. Пойдем в машину, — ответил Маттиа и первым направился к парковке.

Компания сделала вид, будто ничего не происходит.

Кристиано понял, что ему опять придется добираться до дому самостоятельно. Но на этот раз он ничего не имел против.

Алессио повернулся и зло бросил Анне:

— Ты сейчас поедешь домой и не ляжешь спать, пока я не вернусь, ясно?

Анна и бровью не повела.

— Яснооо?!!! — взревел Алессио.

Анна кивнула.

Алессио зверем глянул на Маттиа и сел в машину. Маттиа тоже сел. Зажглись фары, и «пежо» рванул с места.

Франческа даже не думала подходить к Анне. Она сидела рядом с Лизой и в упор смотрела на бывшую подругу с мерзкой улыбочкой на губах.

Анна побледнела. Едва она открыла рот, чтобы сказать хоть что-то в свое оправдание, как Соня силком потащила ее за собой.

 

18

Неделю спустя, в три часа дня, Роза позвонила в квартиру, где жила семья Соррентино, и Сандра, стягивая резиновые перчатки, пошла открывать дверь.

Был день рождения Анны, но самой Анны не было дома, и Сандра меньше всего ожидала подобного визита. За все эти годы Роза ни разу не зашла ее навестить, несмотря на многочисленные приглашения и уговоры.

Теперь Роза стояла на лестничной площадке, на коврике с надписью «Welcome», и не решалась переступить порог. Она даже не позвонила, чтобы предупредить, что зайдет.

Сандра с улыбкой пригласила ее войти и извинилась за беспорядок. Только раз взглянув на соседку, она поняла, что это не просто визит вежливости.

— Садись, — сказала Сандра, указывая на стул в кухне. — Будешь кофе?

Роза кивнула и, слегка стесняясь, присела на самый краешек.

Вокруг действительно царил беспорядок.

— Ты уж извини, я в два часа вернулась с работы и, пока то да сё, даже посуду не успела помыть.

Роза жестом дала понять, чтобы хозяйка не беспокоилась. Сама она не работала, и в ее доме всегда был идеальный порядок. Не успеет Энрико грохнуть что-нибудь об пол, а она уже собирает осколки шваброй.

Сандра поставила турку на огонь, по-быстрому вымыла две чашечки из тех, что скопились в раковине. Она стояла к Розе спиной, но могла безошибочно сказать, что написано на ее лице. И зачем она пришла, Сандра тоже знала. В доме все об этом шушукались.

Положив на стол пару салфеток и пополнив сахарницу рафинадом, Сандра, чтобы снять напряжение, закурила. Затем разлила кофе по чашкам.

— Спасибо, — пробормотала Роза. Это было первое слово, которое она произнесла.

Сандра пила кофе маленькими глотками, раздумывая, стоит ли начать разговор первой. Но этого делать не пришлось. Глядя в открытое окно, Роза заговорила сама.

Она говорила спокойно, почти не прерываясь.

— Сандра, — начала она, — ты, конечно, догадываешься, почему я здесь. Я больше не могу этого терпеть, и сегодня я решила, что должна с кем-нибудь поговорить. С этим нужно что-то делать, дальше так продолжаться не может. Я это не для себя делаю, поверь. Мне всего тридцать три года, но меня считают старухой. Да плевать мне на это, я за свою дочь беспокоюсь…

В глазах Розы светилось отчаяние, и Сандра прониклась к ней состраданием.

— Ты знаешь, девочки ходили на праздник, — продолжила Роза. — Я разрешила Франческе туда пойти и ничего не сказала ее отцу, потому что Энрико никогда бы не позволил. Он работал в ту ночь сверхурочно и ушел из дому часов в шесть. Я сказала Франческе, чтобы она шла на праздник и не беспокоилась, я ее прикрою, и отец никогда не узнает…

Роза прикрыла глаза и немного помолчала. С улицы доносился гомон бегающих по пляжу ребятишек.

— Не хочу, чтобы Франческа стала такой же, как я, чтобы повторила мою судьбу. Я хочу, чтобы она развлекалась, как все нормальные девушки. Чтобы училась дальше, хорошо училась, чтобы когда-нибудь смогла уехать отсюда. Чтобы нашла достойную работу и человека, который ее полюбит. Я сама ни разу не была на празднике, представляешь?

Сандра кивнула. Эта бедная женщина наконец-то решилась на бунт.

— Этим утром он обо всем узнал… Не знаю как — наверное, кто-то ему сказал. Он вернулся с работы в шесть утра и разбудил нас. Со мной он даже разговаривать не стал — просто закрыл в ванной на ключ. Потом я услышала, что он прошел в комнату Франчески… — тут Роза сжала кулаки, — а я ничего не могла поделать.

Сандра придвинулась поближе, но Роза, казалось, не заметила этого.

— Я слышала грохот падающих вещей. Слышала звук ударов. Знаешь, Франческа никогда не плачет, ни слова не говорит. В этом она на меня похожа… Все это продолжалось до семи утра. И ни разу — ни разу! — я не слышала голоса Франчески. Потом он меня выпустил, надел куртку и ушел.

Ветер равнодушно трепал белую занавеску.

— Я пошла в комнату и увидела Франческу лежащей на полу. Ее лицо было в крови — он сломал ей нос. Я подняла ее с пола, а она даже не взглянула на меня, Сандра! Ты не представляешь, каково мне было…

Сандра взяла соседку за руку, и на этот раз Роза не отстранилась.

— В восемь утра мы сели в автобус и поехали в травмопункт. Там нас засыпали вопросами! Я все говорила Франческе: «На этот раз мы на него заявим, точно заявим!», — но она повторяла: «Нет, он нас убьет!» Конечно, она испугалась. Но я уверена, что в травмопункте не поверили нашим объяснениям: они пошлют к нам социальных работников. Они точно пошлют к нам соцработников, и знаешь что? — Роза подняла на Сандру глаза, в которых теперь горел огонь. — Я буду только рада, если они до нас доберутся.

— Роза, ты должна на него заявить. Если хочешь, я схожу с тобой в участок — сегодня, завтра, когда скажешь!

— Франческа была совершенно белая, и я не решилась пойти в полицию. Но я это сделаю, Сандра. И если он меня убьет…

— Что ты такое говоришь! Полиция защитит тебя!

— Таких, как я, никто не защитит, — горько усмехнулась Роза.

Щеки Сандры загорелись. Она прекрасно знала, что Роза права, что муж может забить свою супругу до смерти — и никто ни слова не скажет. Да, они живут в Италии, но Италия — никудышная страна.

— На себя мне плевать, я только хочу, чтобы Франческа была в безопасности. Поэтому я хочу тебя попросить… Когда я пойду на него заявлять, а я точно пойду, клянусь! Так вот, когда я туда пойду, Франческа может побыть у вас? Можно, она останется с вами, если возникнут проблемы?

— Конечно, не стоило даже спрашивать!

— Спасибо, Сандра!

Роза тяжело поднялась со стула. Она была еще красива; в ее возрасте многие женщины еще не замужем — работают, путешествуют, ходят в кино, в рестораны и на танцы…

Садра подошла и обняла соседку.

— Ты очень храбрая, — сказала она и погладила Розу по голове. — Я схожу с тобой в участок — увидишь, станет полегче!

Роза вдруг сказала:

— Знаешь, в моем возрасте, наверное, уже смешно об этом говорить, но… ты первая, кого я могу назвать настоящей подругой.

Сандра едва сдержалась, чтобы не расплакаться.

— Заходи в любое время. И еще раз повторю: как только захочешь, я схожу с тобой в участок.

Роза кивнула и пошла к дверям.

Кто знает, решится ли она на этот поступок, сможет ли написать заявление на самого важного после отца человека в ее жизни. Рассказать, что она годами скрывала от всех, даже от самой себя. Уйти из дому, найти работу, воспитывать Франческу одной. Если все получится, она еще может встретить мужчину, с которым построит свое счастье…

Это непросто, но необходимо, подумала Сандра. Хотя… Разве она может советовать? Она старше Розы, и ее жизнь, тоже далекая от идеала, уже не сложится по-другому. Ее удел — стареть в одиночестве.

Мыть посуду не хотелось. Сандра подошла к окну и долго стояла, устремив взгляд на море.

Ничего, сегодня дом побудет в беспорядке. Она сняла трубку и быстро, пока не передумала, набрала номер адвоката. Это было правильным, достойным решением, и сделать это следовало ради детей. И неважно, что дети уже взрослые.

 

19

Двадцать второго августа был четырнадцатый день рождения Анны.

Маттиа смотрел на ее задок, перекатывающийся под белоснежным парео, и спрашивал себя, куда она его ведет.

Солнечный свет резал глаза.

Они встретились в два часа в подъезде. Анна стояла на грязном полу босиком. Обдавая его запахом цветочной пыльцы, она шепнула ему на ухо:

— Пойдем, я знаю одно классное местечко!

Он шагал без майки, в джинсах, завернутых до колен, и сходил с ума, глядя на жаркие изгибы ее бедер.

Над головой вились комары. Под ногами чавкало болотце.

«Куда она, черт побери, тащит меня?» — с удивлением думал Маттиа, мечты которого не распространялись дальше подвала, запертого на ключ. Или, на худой конец, пляжной кабинки.

Наконец они вышли к морю. Прямые солнечные лучи упирались в толщу песка. Везде валялись пустые канистры из-под бензина. И лодки, проржавевшие разбитые лодки, под которыми прятались коты.

Маттиа ожидал совсем другого: он думал, что девушки, когда это случается в первый раз, предпочитают полумрак. Физиологические подробности их почему-то пугают…

Это был самый жаркий день за все лето. Влажность воздуха достигала девяноста пяти процентов, даже дышать было трудно.

Анна сняла парео и швырнула его на песок.

— Я знаю, там есть пленка, — сказала она. — Она полупрозрачная и может растягиваться. Я пробовала, но так и не сумела разглядеть ее у себя.

Она зашла в воду и зарылась ступнями в песок. Ей нравилось провоцировать Маттиа.

— Я искала этот глагол в словаре: дефлорировать — вот как это называется. «Сорвать цветок» — странно, правда?

Купальник был ей тесен, одна из ягодиц обнажилась. Стоя против света, она задумчиво смотрела на остров вдалеке.

Маттиа стянул с себя джинсы и положил их на камень. Пахло ржавчиной, солнечные лучи обжигали лицо. В два часа дня все сидят по домам, особенно в такую жару…

Он подошел к Анне.

— Давай поплаваем, — предложила она.

Маттиа смотрел, как она нырнула и потом разлеглась на поверхности воды. Он волновался как мальчишка. Его первый сексуальный контакт произошел, когда ему было… тринадцать или четырнадцать? Они вместе лежали в спальном мешке. Была ночь, и он ничего не увидел. Неподалеку его приятели курили марихуану и ждали, когда он закончит.

Теперь они с Анной плыли рядом. Море было похоже на спину спящего зверя.

Маттиа не был обделен женским вниманием. Секс со студентками на групповой экскурсии; с женщиной средних лет на капоте автомобиля; в вонючем приватном кабинете «Джильды», обитом красноватым плюшем; в туалете ресторана; у шкафчиков в раздевалке спортзала — обо всем этом Анна даже не подозревала.

Они плыли рядом, синхронно загребая руками, качались на волнах, пересекали холодные и теплые пятна. Анна ныряла на глубину и трогала водоросли-ламинарии, похожие на бороду, а он смотрел на нее сквозь толщу воды, как загипнотизированный.

Когда они лежали на спине, Анна открыла Маттиа свою тайну: перед сном она засовывает пальцы в трусики и испытывает маленький оргазм.

Он чуть не утонул, услышав это.

— Скажи мне, с кем ты сюда приходила?

Анна посмотрела в сторону пляжа и почему-то подумала о котах. Кто им теперь приносит поесть? Помнят ли они ее? Ждут ли остатков макарон, которые она приносила в пакете?

— Ни с кем, — услышал он ответ.

— Не верю.

Это было совсем не то место, куда приходят играть в казаки-разбойники…

Солнце слепило. Маттиа искал под водой маленькие ступни Анны. Она умела выманивать осьминогов из скал, умела убивать их гарпуном с небольшого расстояния. Она умела выжидать.

— Тебе нравится рыбачить?

— Да, — ответила Анна.

— А еще что тебе нравится?

— А ты не догадался?

Он приблизился и стал ласкать ее близко к паху.

— Да, — улыбнулась она.

Маттиа под водой отодвинул край ее трусиков, и Анна зажмурилась.

— Ой, подожди, мне нужно пописать.

Маттиа, совершенно ошарашенный, смотрел, как она отплывает.

— Не приближайся, — засмеялась она, — а то у меня не получится.

Когда они вышли из воды, Маттиа растянулся на перевернутой лодке. Все его тело горело от нетерпения. Он ждал, что Анна вот-вот подойдет. Она сама этого хотела, сама привела его в это место, сама…

Но Анна, вместо того чтобы идти к Маттиа, принялась гонять ящериц, потом бродила по пляжу и что-то собирала.

Во рту Маттиа стоял привкус ржавого железа. Он повернулся на бок, чтобы наблюдать за ней. Солнце немилосердно палило, в висках стучало. Было невыносимо смотреть, как она кружит, будто мелкий хищник, — конечно же нарочно.

— Иди сюда, — сказал он.

Алессио в два вышел на смену и будет работать до десяти. У Кристиано свои дела. А эта маленькая засранка тащит из моря медузу на веточке, чтобы посмотреть, как она будет таять среди камней!

Краем глаза посматривая на Маттиа, Анна едва сдерживала убийственную улыбочку.

Ох уж эта улыбочка… Представляя ее, он до изнеможения онанировал по утрам.

Для Анны все это было игрой. Она хотела опередить своих подруг, и Маттиа давно это понял.

Но… он потерял голову из-за этой девчонки, из-за ее аппетитной попки, выглядывающей из купальника…

— Оставь ее, она уже растаяла.

Анна предвкушала удовольствие. Ей и в голову не приходило, что Маттиа может сделать ей больно. Она уже получала удовольствие…

— Иди сюда! — сказал он, теряя терпение.

Анна подошла и, увидев выпуклость, образовавшуюся под его плавками, расхохоталась.

Над головой жарило солнце, а завтра Маттиа ждал чертов завод, где нужно сгружать и разгружать проволочные заготовки.

— Ну же, — повторил он, — оставь медузу в покое, иди сюда.

На этот раз Анна послушалась, легла рядом и уставилась на него своими огромными глазищами. Ей не хотелось больше заигрывать, она поняла, что время пришло.

Маттиа потянул вниз трусики от ее купальника. Теперь он отчетливо ощущал ее тревогу. Ему даже пришлось удерживать ее, когда он навалился на нее своим тяжелым телом.

Солнце палило ему спину. Ему хватило ума не спешить. Сдерживая свою страсть, он ласкал ее там, внизу. Ласкал и рассматривал жадными глазами: каштановый пушок на ее лобке, ее розовое лоно… Запах лона напоминал запах водорослей, но был более терпким.

Он приложил руку к животу Анны и почувствовал ее страх. Чтобы помочь ей преодолеть этот страх, он нежно поглаживал ее, роняя капли пота.

Анна была в подходящем возрасте, ее тело уже сформировалось. Но она еще не была готова и, как на осмотре у врача, просто позволяла себя трогать.

Маттиа ввел член и стал медленно, постепенно продвигаться внутрь. Был день ее рождения, ее день.

Ни к чему было искать определения в словаре, думала Анна. Цветок? Какой цветок? В реальности все гораздо проще. Больно было, как от укола шипом или тупым предметом, который не разрезает плоть, а только продавливает ее. И вот уже пленка, будто фрукт, треснула пополам.

Анна смотрела на Маттиа, как ребенок, который решил спросить совета у плохого дяди. Она ни с кем еще не была настолько вместе. И ей это нравилось. Она полностью отдавалась новым для нее острым ощущениям. Непрерывное движение Маттиа почему-то напоминало ей покачивание колыбели.

В ночь Феррагосто Маттиа давал клятву ее брату, утирая кровь с разбитой губы. Но какое это имеет значение? Алессио далеко и ничего не узнает. Его сестра восхитительна, Маттиа ни с кем не переживал подобное. Она быстро уловила нужный темп и сама стремилась к наслаждению.

Маттиа знал ее едва ли не самого рождения. Он видел, как она росла, как играла в куклы вместе со своей белокурой подружкой. Он помнил, как она пошла в школу с ранцем за плечами и в фартуке в розовую клеточку. Он видел, как она купалась в школьном бассейне на крыше вместе с другими ребятишками.

А теперь она кончает на его глазах.

Глаза Анны будто выцвели, на мокром от пота лице светилась ее знаменитая улыбка. Она внезапно почувствовала, как в недрах ее тела будто зашевелился гигантский муравейник, и, обессиленная, замерла.

Маттиа хотел взорваться у нее внутри, но в последний момент вышел и кончил ей на живот. Сердце бешено колотилось, он ничком повалился на белую грудь с острыми сосками.

Прости, Алессио…

Когда Маттиа с Анной стали отряхиваться от песка и водорослей, Роза как раз звонила в квартиру Сандры…

Когда Анна пошла смывать с живота белую жидкость, Алессио втягивал в себя очередную порцию кокаина, сидя в кабине крана…

Им не хотелось уходить с пляжа. Они сидели рядом в тени лодки. Солнце адски палило, на Эльбе, на горе Капанне, горел лес. Анна забрасывала Маттиа вопросами, а тот, вместо того чтобы отвечать, целовал ее в макушку.

Кристиано тоже видел дым, поднимающийся над Эльбой. Он терпеть не мог островитян: горят и горят, пёс с ними.

Он сидел на пластиковом стуле под зонтиком. В свой первый семейный выезд они с Дженнифер отправились на Соляную Гору, пляж, расположенный между «Энель» и «Дальмине-Тенарис».

Народу было много. Мужчины, оживленно жестикулируя, обсуждали пожар. Кристиано даже сделал погромче радио, чтобы послушать последние новости о футболе.

Дженнифер загорала, растянувшись на полотенце. Ее бедра и ягодицы после родов расплылись; она вообще здорово подурнела — от хрупкой пятнадцатилетней девчонки, которая отдавалась ему под лестницей или в кабинке на пляже, не осталось и следа.

На руках Кристиано агукал сын, которому он подарил модные позолоченные кеды «Найк». На эти башмаки он потратил кучу денег, и они, к тому же, были слишком большие. Но откуда Кристиано мог знать о детских размерах?

Кристиано смотрел на сопли под носом Джеймса — вот имечко то! — и не знал, что ему делать. В конце концов он все же достал из сумки платок и вытер сыну нос.

Признаться, его смущал взгляд маленьких глаз. Все это было непросто. Ему совсем не хотелось стать таким же, как эти пузатые сорокалетние мужики с сумками-холодильниками, набитыми водой и пивом. Черт, вот уже битый час толкуют, что Эльба горит каждое лето.

Но разве ему светит что-то другое? Чего он сможет добиться в Пьомбино, вкалывая каждый день на смене, а по воскресеньям отправляясь с семейкой на пляж?

Ограбление — вот выход. Нужно поговорить об этом с Маттиа. Набраться адреналина, ворваться в здание почты с пистолетом в руках — все на пол, руки за голову! — а потом исчезнуть и шиковать в каком-нибудь крутом местечке.

Кристиано улыбнулся и, поглаживая лысую головку Джеймса, шепнул ему на ушко:

— Папа отвезет тебя в Бразилию — посмотришь на карнавал!

Но шестимесячный Джеймс ни с того ни с сего разревелся. Кристиано пришлось орать, чтобы перекричать музыку в наушниках Дженнифер. Он не знал, как успокоить ребенка.

 

20

Вернувшись домой, Анна даже не поздоровалась с матерью и сразу бросилась в ванную. Она уселась на унитаз, спустила трусики и стала пристально разглядывать их. Действительно, осталось маленькое пятнышко.

Схватив мыло, она с остервенением стала оттирать кровь. Это пятно никто не должен увидеть… Но… Ей было немного жаль, что оно светлеет… Светлеет, но не отходит, и ей совершенно не хотелось весь день его отстирывать. Поэтому она скомкала трусики и бросила их под кровать.

Когда Анна вошла в кухню, было очевидно, с ней что-то происходит. В другой день Сандра заметила бы это. Чего уж тут не заметить: о парне, вернувшемся из России, судачили все во дворе, и, если понаблюдать за Анной, задачка решалась просто.

Сандра сидела за столом, развернув газету, но не читала ее. Услышав шаги дочери, она подняла голову и увидела песок на только что подметенном полу.

— Сколько раз я тебя просила мыть ноги после пляжа?

Анна схватила из вазы с фруктами персик и вгрызлась в него.

— Кошмар какой, — вздохнула Сандра, качая головой. — Ты прямо с кожицей его ешь?

— Угу, она ворсистая и вкусная, — ответила Анна, не прекращая жевать, а потом выплюнула косточку прямо в раковину. Сандра уже хотела сказать что-то вроде «Разве я тебя этому учила?», как дочь уставилась на нее и нахально спросила:

— И когда же вернется твой муж?

Как всегда, она застала мать врасплох и теперь смотрела на нее вызывающе.

— Не знаю я, когда твой отец собирается возвращаться! — Сандра в сердцах отшвырнула газету. — Он вчера звонил, что-то там вякал, просил передать привет и получше следить за тобой.

Анна криво улыбнулась:

— Хорошо же вы за мной следите.

Сандра схватила веник и принялась заметать песок на полу.

— Но у него все хорошо? — спросила Анна.

— Хорошо, плохо… — буркнула Анна. — Я-то откуда знаю? Жив-здоров. У него, знаешь ли, дела, произведения искусства! Как же иначе! Занятой человек! Я даже знать не хочу, чем он там занимается. Кстати, сказал, что завтра приедет.

Услышав слово завтра, Анна ощутила неожиданный прилив радости, но попыталась это скрыть.

Тем временем Сандра перерывала ящики в поисках сигарет.

— Я думаю, вряд ли он приедет. Ему и так хорошо, он прекрасно устроился! Мне говорили, что видели его в Сан-Винченцо! — Тут Сандра остановилась, подумав, что не стоит говорить подобные вещи при дочери. — Я, конечно, надеюсь, что он вернется, и поскорее, иначе… — пошла она на попятную, но ее хватило ненадолго, и она снова сорвалась — Иначе не знаю, что будет! Твой брат — идиот, вот что! Он пошел и внес залог за «Фольксваген Гольф» — взял кредит на автомобиль! Нет, и почему только я всегда должна надрываться, а? Разве нельзя хотя бы немножко головой соображать?

Каждый раз, когда речь заходила о деньгах, Анна приходила в подавленное, угнетенное состояние духа. Ей совсем не хотелось грустить, но настроение все равно испортилось. Хорошо бы отец действительно приехал…

Ей нужно было подумать, хотя она еще не совсем четко представляла: о Маттиа, о заброшенных под кровать трусиках или об отце, который больше месяца не появлялся дома? Анна уже подходила к двери, как вдруг Сандра сказала:

— Подожди, мне нужно с тобой поговорить.

Девушка с тревогой оглянулась. Она вдруг испугалась, что все раскроется: история с трусами и все остальное.

— Сегодня приходила мать Франчески… Мне нужно кое-что тебе сказать, сядь на минутку.

Анна послушно присела. Сердце бешено колотилось.

— Не знаю, говорила ли тебе Франческа, рассказывала ли… о своем отце, — выдохнула Сандра.

Анна побледнела, на ее лице было написано: «Знаю, продолжай».

— В общем, Энрико узнал, что вы ходили на праздник, и избил Франческу, сломал ей нос. Похоже, он ее и раньше бил…

Анна принялась ковырять край столешницы.

— Роза хочет заявить на него, и я ее полностью поддерживаю. Я готова сходить с ней в участок, дать показания — да все что попросит!

Сталкиваясь с несправедливостью, Сандра не молчала. Об этом необходимо рассказать на собрании партии. Нужно затронуть проблему домашнего насилия. Не обсуждать бесконечно бродяг-румын, а поговорить о том кошмаре, который происходит под носом у всех.

Она немного успокоилась и продолжила:

— Роза хочет, чтобы Франческа побыла у нас какое-то время. Ее можно понять: она боится, что, узнав о заявлении, Энрико натворит дел. Еще бы: утром ей пришлось отвести Франческу в травмопункт.

Это оказалось последней каплей. Анна вскочила, ее захлестнуло чувство вины. Она была сама себе отвратительна. Пару секунд она смотрела на мать, затем бросилась в коридор, распахнула входную дверь, выбежала из квартиры и стремглав помчалась по лестнице.

«Сволочь! Сволочь!» — без конца твердила она, перескакивая через две ступеньки. Вот бы надавать самой себе по морде! Как, черт побери, она могла оставить Франческу одну, почти целую неделю притворяться, что не замечает ее! Из-за чего? Из-за того, что Франческа стала дружить с Лизой?

И потом… Она сделала это с Маттиа, и где! На их с Франческой месте! Она предала Франческу, предала все, что было раньше, и теперь у Франчески сломан нос. Бабуин ее избил!

Анна была уверена, что только она может спасти Франческу… Но… как? Анне хотелось свалиться с лестницы, испытать физическую боль, которая затмила бы собой тот ужас, что раздирал ее сердце.

К дьяволу Маттиа, я его брошу, от всего откажусь, лишь бы обнять Франческу, лишь бы никто не причинил ей зла! — клялась она.

Анна изо всей силы надавила на кнопку звонка. За дверью было тихо. Плевать, вы мне все-таки откроете! — Она стала колотить в дверь кулаками.

Черт, черт! Хватит уже! Теперь Франческа будет жить с ней, как родная сестра. Они потеснятся, ничего страшного. Она с Франческой будет спать в одной кровати, они будут вместе завтракать, вместе ездить в школу на скутере, а после занятий она будет ждать ее у выхода из училища.

Я отсюда никуда не уйду, не сдвинусь с места, пока не увижу Франческу. И она пойдет со мной, а это чудовище отправится на нары и там сдохнет! Я его убью, если мне сейчас не откроют!

Послышались шаги, щелкнул замок, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы видно было, кто стоит на площадке.

Из полумрака квартиры на Анну смотрел Энрико.

Анна в испуге отступила назад и еле слышно пробормотала:

— Франческа дома?

Налитое кровью лицо Энрико ничего не выражало.

— Франчески нет. Я не позволю Франческе водиться с дурной компанией, — сказал он и захлопнул дверь.

Анна в ужасе закрыла рот рукой, повернулась и побежала вниз.

Во дворе она все-таки разрыдалась — громко, в голос. Соня и Мария пытались успокоить ее, но тщетно. Оттолкнув девушек, Анна пошла к скамейке, на которой розовым маркером были написаны их с Франческой имена. Она села и уткнула лицо в ладони, плечи ее тряслись.

Из своего окна, из-за занавески, Франческа смотрела на Анну и плакала сама.

Она слышала, как Анна стучала в дверь, слышала, как отец пошел ей открывать.

Ее мать сидела в гостиной, а Франческу отец запер в комнате. Она была вся в синяках, и нос здорово болел. Когда послышался голос Анны, ее сердце сжалось.

Но теперь, глядя на подругу, Франческа плакала не из-за отца и не из-за побоев. Она плакала потому, что во всем была виновата Анна.

 

21

Лето подходило к концу, дни становились короче.

Начался сентябрь. Анна ходила заниматься любовью в маленькую, темную и захламленную квартирку Маттео в конце улицы Сталинграда.

Алессио в конце концов сдался. Сначала он устроил им обоим хорошую выволочку, а потом сказал:

— Ладно, ребята, благословляю вас. Но никаких глупостей, пока она не станет совершеннолетней!

И Маттиа поспешил с ним согласиться:

— Конечно, конечно, шутишь ты, что ли?

Теперь Анна встречала своего парня у проходной завода или ждала дома, когда он заедет за ней.

Алессио предпочитал думать, что эти двое только за руки держатся. Но они занимались любовью повсюду: на мятой постели, в ванной, на унитазе, в душе и даже в коридоре у входной двери.

Алессио смотрел, как веселая Анна садится в машину его друга, целует Маттиа, включает радио — и автомобиль срывается с места. Не сказать, что его это радовало, но изменить что-либо он был не в силах.

Однажды Маттиа рассказал Анне, что его мать умерла от рака мозга, а отец в то время находился на другом краю света, но не с ней. Это было не единственным его признанием. После секса Маттиа курил и говорил, говорил… Он не стал скрывать, что с законом у него были напряженные отношения, но пообещал, что больше не переступит черту.

Слушая его, Анна тоже потихоньку начала курить.

Подруги так и не помирились. Франческа, завидев Анну, быстро проходила мимо, опустив глаза. Десять дней подряд Анна дожидалась ее во дворе, пытаясь поговорить, и пару раз даже пробовала взять ее за руку. Но Франческа не хотела ее выслушать. Теперь она дружила с Лизой.

Правда, однажды, не застав Анну на привычном месте, она почувствовала неприятный холодок внутри, и это ощущение не покидало ее целый день.

Пока Анна проводила время с Маттиа, Франческа сидела у Лизы, играла с ней в дурака или они вместе слушали музыку. Франческа научила Лизу краситься, сходила с ней на рынок и помогла выбрать одежду поприличней. Лиза подолгу рассказывала о Донате, которая лежала под простыней в соседней комнате. Донате стало гораздо хуже. Она уже не могла шевелить ни руками, ни даже губами. В этом доме никто и никогда не упоминал об Анне. И в том доме никто не говорил, что Доната умирает.

В начале сентября, второго или третьего числа, Анна поехала с матерью в «Кооп», чтобы купить школьные принадлежности.

Маттиа сидел в уличном кафе и пил коктейль.

Он курил, смотрел в чистое небо и смаковал свой «негрони». В этот утренний час в кафе почти никого не было. Столик для игры в кикер пустовал, старик в больших очках и с огромной сигарой во рту читал «Тирренскую газету», молодой араб безуспешно дергал за ручку «однорукого бандита». Даже радио не работало.

Тут Маттиа увидел, что к нему направляется Кристиано, и подумал: «Какого черта?»

Кристиано, по своему обыкновению, был в широченных штанах, с серьгой в губе и с килограммом геля на голове — вылитый трудный подросток. Без всякого сомнения, он шел именно к Маттиа.

Этого только не хватало, вздохнул Маттиа, когда Кристиано уселся за его столик и заказал виски; ему бы посидеть в тишине, подумать о своем, а тут этот раздолбай.

Но Кристиано, напротив, жаждал общения.

— Я сегодня в ночь, — сказал Маттиа, чтобы не обижать парня. — Пока работаю с проволочными заготовками, но, похоже, скоро меня переведут на конвертер.

— Другое дело! — уверенно заявил Кристиано. — Там вообще ни черта делать не надо.

— Как малыш поживает? — спросил Маттиа, он терпеть не мог разговоры о «Луккини».

— Это ужас какой-то! — воскликнул Кристиано. — Джеймс плачет каждую ночь: только я решу потрахаться — он плачет! Каждый раз, представляешь? И эта всегда к нему встает. Пусть бы поплакал, от него бы не убыло!

Маттиа смотрел на Кристиано, но не слушал его.

— Но вообще-то мелкий меня не так уж сильно донимает. Он вырастет, будет сам по себе. Он даже прикольный, я бы сказал. Вот Дженнифер меня задолбала! Зря я к ней переехал, там еще ее родители! Ее предки — это полный отстой…

Он не смолкал еще минут пятнадцать.

Попивая «негрони», Маттиа рассеяно посматривал на мальчишек, покупавших жетоны для кикера, дорожных рабочих, забегавших в бар чего-нибудь перехватить, стариков, которые, сидя за соседним столиком, громко обсуждали достоинства «Виагры». Араб в грязной майке все еще сражался с «одноруким бандитом».

Кристиано продолжал взахлеб рассказывать о своих проблемах. Достал уже! Маттиа полез в задний карман джинсов, чтобы достать кошелек и расплатиться, как вдруг Кристиано, понизив голос, сказал:

— Слушай, я ведь зашел, чтобы кое о чем с тобой потолковать… — У него было непривычно серьезное выражение лица.

«Вот те раз», — подумал Маттиа и, сделав над собой усилие, все же решил выслушать парня.

— Ты же знаешь, на меня можно положиться, если надо помолчать — я могила, и потом… За мной ведь тоже кое что числится. Ну, несколько партий кокаина, то да се… — Кристиано криво усмехнулся.

— Говори уже, что хочешь! — потребовал Маттиа, начиная терять терпение.

— Ну, в общем… Я слышал, ты завязан кое с кем из Фоллоники…

Маттиа изменился в лице.

— Слышал, что эти люди — профессионалы, да и ты парень не промах. Мне рассказывали о грабеже в девяносто восьмом — дельце обстряпали как надо. Маттиа, такая жизнь не по мне… Ну, работа эта гребаная, шеф, который три шкуры сдирает за минуту опоздания, — в общем… В общем, хочу кое-что предпринять. И я знаю, что ты можешь мне в этом помочь.

— Не представляю, о чем ты говоришь.

— Да ладно, Маттиа! Все знают, не строй из себя! Я всего лишь хочу сделать работенку с тобой на пару. Я не чайник, крутиться умею!

— Кристиано, я не занимаюсь такой работой, тебя неправильно проинформировали.

— Черт, я же тебе сказал: мне можно доверять!

— Послушай, я никого не знаю в Фоллонике! — отрезал Маттиа; он уже начинал нервничать.

— Мне только и нужно, что номер телефона и ствол!

«Ствол? Да он спятил! — подумал Маттиа. — Окончательно свихнулся от своей дури. Этот тип, пожалуй, последний из всех, кто в состоянии по-тихому грабануть кого-нибудь…»

— Брось ты эту затею, — сказал он вслух, собираясь поставить точку. — Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Все я прекрасно понимаю! — завелся Кристиано. — Может, ты и сдрейфил, но могу тебе сказать, что я в теме! Я даже знаю, что отец твоей девчонки — местный наводчик, главный по Пьомбино!

Маттиа замер.

— Только прошу, не говори ничего Алессио — сам знаешь, на что он способен, если ему вожжа под хвост попадет. Мало не покажется!

Маттиа сидел белый как мел.

— А я думал, ты знаешь… Уверен был…

Маттиа встал, расплатился и, похлопав Кристиано по плечу, сказал:

— Как друг тебе говорю: оставь эту затею.

Кристиано надулся, как ребенок, которому не купили дорогую игрушку.

Маттиа сел в машину, в сердцах хлопнул дверцей и поехал домой, чтобы дождаться Анну. Он искренне надеялся, что слушок про ее отца — именно слушок, и ничего более.

Анна бродила вдоль стеллажей и складывала в тележку канцелярские принадлежности. Сандра тут же смотрела на ценники и половину из них возвращала на полки.

Начинался учебный год, и Анна ждала от него только хорошего. Она научилась ездить на мопеде брата: Маттиа позанимался с ней на заброшенной парковке, и теперь за ней было не угнаться. Она тайком сходила в женскую консультацию и получила рецепт на противозачаточные таблетки. Анна ничуть не сомневалась, что скоро все станет как раньше, что пройдет совсем немного времени — неделя, не больше, — и Франческа позвонит в ее дверь.

 

22

Дикторша по телевизору как раз обещала температуру на четыре-пять градусов выше климатической нормы, когда в дверь позвонили.

Сандра и Анна, сидевшие за завтраком, застыли с печеньем в руках и недоуменно переглянулись.

«Приятного вам воскресенья!» — с улыбкой пожелала дикторша.

С предчувствием чего-то необычного Сандра поднялась и пошла открывать.

Послышались энергичные шаги, и вошел Артуро. На нем был шикарный черный костюм в полоску, очевидно только что из химчистки. Под мышкой у него был светло-серый плащ; в руках он держал пакет со сладостями.

— Добрый день, — сказал Артуро.

Анна и Алессио будто приросли к стульям. Сандра в домашнем халате прислонилась к дверному косяку.

— Прекрасно выглядите! — заявил Артуро, как будто и не бросал их на произвол судьбы почти что на целое лето.

Он бросил плащ на диванчик в углу и уселся, закинув ногу на ногу. С такими талантами ему бы в театре работать!

— Ну же, налетайте на конфеты! — воскликнул Артуро, чувствуя себя Санта-Клаусом.

Сандра изо всех сил пыталась сдержать ехидные вопросы. Откуда у него такая одежда? И эти безукоризненно отглаженные брюки — кто ему их наглаживал? Она не сомневалась: ее муж как был, так и остался проходимцем.

Сквозь белую занавеску лились яркие солнечные лучи. Анна робко потянулась за конфетой. Зазвучали позывные программы новостей. Со стороны картинка была мирной.

— Я вернулся, чтобы остаться, — произнес Артуро и громко сглотнул.

У Алессио пропал аппетит.

— Это все еще мой дом? — спросил Артуро, но ответом ему была мертвая тишина.

Тогда он засунул руку в карман пиджака, уверенный, что теперь-то по-настоящему всех удивит. Этого момента он ждал всю жизнь. Как в сцене из фильма, которая постоянно прокручивалась у него в голове, он извлек из кармана красную бархатную коробочку. На его свежевыбритом лице сияла радостная улыбка. Сандра поджала губы, Алессио нахмурился. Только Анна затаила дыхание.

Артуро открыл коробочку и вытащил изумительной красоты кольцо. Это была самая дорогая вещь, которую когда-либо видела Сандра.

— Я вернулся, чтобы остаться, — повторил Артуро, — чтобы обеспечить вам такую жизнь, какую вы заслуживаете.

Сандра была потрясена. Она собиралась держаться до последнего, но благими намерениями, как известно… На мгновение забыв о своих партийных убеждениях, выкинув из головы строки песни «свистит ветер, воет вьюга, прохудились башмаки, но вперед иди, иди», она надела на палец бриллиант.

— Спасибо… — Шейный платок ее мужа издавал восхитительный аромат.

Алессио встал, резко отодвинув стул. Все это его раздражало.

— Куда ты? — с тревогой спросил отец.

— В сортир. — На лице парня читалось отвращение.

Алессио всегда был слишком вспыльчивым… Сын упрекает его в чем-то? Артуро не умел читать мысли.

— Потерпишь. Там, внизу, стоит твоя машина, — сказал он с интонациями фокусника, который сейчас вытащит зайца из колпака. — Вот ключи. — Артуро поиграл брелоком с символом «Фольксвагена». — Машина оплачена. Она твоя.

Алессио обернулся, на этот раз на его лице читалось недоумение.

— Я припарковал ее рядом с мусорными бачками.

Алессио все еще ненавидел отца, но уже не так, как раньше.

Артуро подбадривающе улыбался.

Парень какое-то время медлил, разрываясь между желанием немедленно спуститься вниз и… гордостью.

Артуро смотрел на него исподлобья, но с нежностью. Ему приятного было играть роль щедрого отца. Вообще-то он всегда мечтал таким быть.

— Ну что же ты, хоть посмотри на нее!

И Алессио не удержался. Схватив ключи, он побежал во двор.

Пока Артуро стоял у окна, наблюдая за сыном, Сандра в уме прикидывала размеры его богатства. Голова ее работала, как калькулятор, высчитывая и округляя суммы с большим количеством нулей. Она понятия не имела, сколько может стоить бриллиант, — если, конечно, он купленный.

Впрочем, она не хотела знать подробности, ей было все равно.

В последующие дни Артуро заплатил долг по квартплате, а он был немаленький, и закрыл все кредиты — на посудомоечную машину, на автомагнитолу… И Сандра, глядя, как он отсчитывает деньги, ничего не спрашивала.

— Ты счастлива? — спросил Артуро жену на следующий день после своего триумфального возвращения, и она молча кивнула.

Вскоре Сандра перезвонила адвокату и сказала, что передумала разводиться. Блудный муж вернулся, у них появились деньги, но разве в этом дело? Ей хотелось верить в то, во что нельзя поверить.

В первый же день, после обеда, Алессио повез отца кататься на новом «гольфе».

На зеркале висел ароматизатор, источавший дорогой запах. Алессио строго соблюдал скоростной режим. Артуро в темных очках, с ослабленным узлом галстука удобно расположился на кожаном сиденье. Всю дорогу они говорили о машинах и женщинах.

Поглаживая руль, Алессио внимательно прислушивался к звуку двигателя. Он был увлечен дорогой; солнце светило сбоку, заднее стекло было затонировано, как бывает только у крутых. Шины неслышно скользили по асфальту, мягкая обивка салона приглушала звуки.

Глядя в окно, Артуро любовался сочными красками сентября. Как же он давно мечтал об этом… Они проезжали парк, в котором резвилась детвора, сидели на скамейках парочки, выгуливали собак пенсионеры. Мирные картинки воскресного семейного отдыха.

Так и должно быть: на капоте новенького, блестящего автомобиля должны отражаться облака, деревья и дома. Чувство удовлетворения приходит, когда ты, обдуваемый кондиционером, сидишь и смотришь на прохожих из окна не самой плохой машины, несущейся по проспекту Маркони.

Алессио, молча оценивая характеристики своей мечты, выехал на шоссе, которое добрых десять километров тянулось вдоль заводской ограды. Поглядывая искоса на отца, он испытывал некоторую неловкость и, чтобы скрыть это, охотно откликался на его шутки.

Артуро включил стереосистему «Кларион», и в салоне тихо зазвучала музыка. Справа мелькали трубы, над ними поднималась громада домны.

— Почему ты продолжаешь работать в этой дыре?

— У меня нет выбора.

— Я тебя не понимаю, Алессио. Ты бы без проблем мог заняться чем угодно! — воскликнул Артуро, глядя на сына сквозь стильные стекла «Рей-Бан».

Алессио обгоняли спортивные машины с миланскими и флорентийскими номерами. Богатенькие папики и их сынки возвращались домой с уик-энда, проведенного на Эльбе, — недавно причалил паром.

— Я могу пользоваться интеграционной кассой. И мне гарантированно платят каждый месяц, — сказал Алессио, переключая передачу. Ему вдруг захотелось позлить «БМВ-Х5», который сел ему на хвост.

Артуро, опустив стекло, закурил, и в салон ворвался заводской гул.

— Нет ничего хуже, — заявил он, с презрением глядя в окно, — чем работа на заводе.

— Не знаю, чем еще я мог бы заниматься.

— Тебе не хватает предприимчивости, не хватает смелости пойти на риск!

По радио Джанна Наннини пела «Бульварный роман». На самом деле Алессио не хватало Элены: он пропадал без нее. Кроме того, он с трудом сдерживался, чтобы не ляпнуть: «Не так-то легко простить тебя, отец».

— В твоем возрасте я был полон идей, у меня была мечта, было желание все изменить! — с улыбкой продолжал свою речь Артуро. — И это желание до сих пор со мной. Ну и, конечно, чем бы ты ни занялся, это будет лучше «Луккини».

Алессио свернул по направлению к Сан-Винченцо, завод остался позади. Как он понимал, мечты отца нашли свое выражение в квартире площадью в восемьдесят квадратных метров на пятом этаже муниципального дома, которую к тому же дважды закладывали.

За окном потянулись холмы. У обочины стояли щиты с надписью: «Дыни и арбузы по 2000 лир».

Артуро выбросил окурок и посмотрелся в зеркальце. Он был доволен собой. А вот его сын, став рабочим, приобрел мировоззрение неудачника. Он платит налоги, позволяет каждому вытирать о себя ноги да еще готов благодарить за это.

— Поедем в Баратти, — предложил Алессио.

— Я бы на твоем месте попытался.

— Попытался?

— Ну да. Поменяй работу, сынок, — повысил голос Артуро. — Займись торговлей, прояви смекалку, придумай что-нибудь! Или так и будешь жить? Состаришься к сорока годам, заработаешь себе рак… чего лучше! Если, конечно, дотянешь до сорока…

Он с досадой треснул кулаком по бардачку.

Алессио был мрачнее тучи.

Свернув направо, он поехал по направлению к Популонии. Туристы брали штурмом груду камней под названием «Этрусский некрополь». Уже начался сентябрь, но люди все равно стояли в очереди, чтобы посмотреть на захоронения никому не известных типов, живших три тысячи лет назад. Вот чудики!

— Мы с тобой разные, папа, — заговорил Алессио. — Успокойся, а? Мне нравится, когда об меня вытирают ноги, мне нравится работать на заводе и быть полным лохом. Ведь ты это хотел сказать? Зато мне не нравится опускать других людей.

Стрелка спидометра метнулась от шестидесяти к ста километрам.

Артуро молчал, укрыв глаза за стеклами очков, но слова сына его задели. Это было видно по тому, что он нервно ковырял обивку кресла.

— Вот что ты такого сделал, чтобы машину мне купить? — жестко бросил Алессио.

Артуро не ответил, хотя внутри него бушевал целый океан невысказанных слов.

Вечером он особенно внимательно следил за региональным выпуском новостей. Он ждал конкретной информации, и она прозвучала. Среди ночи Артуро позвонил по телефону первый раз, потом, едва превозмогая сердцебиение, второй — и больше в ту ночь уже не заснул.

 

23

Франческа крошила на тарелку кусочек хлеба, хотя не собиралась его есть. Она скатывала маленькие комочки, напоминавшие пластилиновые шарики. Краем глаза она наблюдала, как руки ее отца управляются с маленькими детальками. Движения были точные и размеренные, даже не верилось, что это его руки.

Энрико чинил соковыжималку, в очках он казался гораздо старше. Перед ним стоял ящичек с инструментами, в котором каждый предмет лежал в своем отделении. Он вынимал из ящичка то отвертку, то ключ и затем не глядя клал их на место.

Франческа сидела рядом с ним на кухне, расположенной так, что солнца там почти не бывало. Проснувшись, она надеялась услышать от родителей что-нибудь вроде поздравления с «первым днем учебы», но вместо этого увидела лишь привычные, молчаливые кивки.

Отец поднялся и вставил вилку в розетку: соковыжималка не работала. Тогда он сел и снова ее разобрал. В том, что касалось работы, его терпение было безграничным.

— Оставь ее, купим новую! — прошелестела Роза, но ее голос заглушило бряцание гаечного ключа.

Франческа ненавидела завтрак — то, как безупречно он был сервирован. Салфетки, вставленные в держатель, чашечки на блюдцах, высокие стаканы для сока — все это вызывало у нее раздражение. Франческа еще не доросла до того, чтобы спокойно относиться к мелочам. Когда начинался учебный год, у нее пропадал аппетит. И особенно в те дни, когда ее отец не работал по утрам, с шести до двух.

По телевизору шло утреннее шоу с поваром Лука Джурато, который демонстрировал, как нужно отделять куриное мясо от костей. Его голос был единственным живым в тишине квартире. Франческа, потупив взор, ела порционный джем и наблюдала за отцом с матерью.

Не происходило ровным счетом ничего.

Роза, как всегда, сидела в своем кресле.

Впрочем, недавно ее мать попросила котенка. Однажды утром она проснулась и впервые в жизни потре