Планета матери моей

Алибеков Джамиль Адил оглы

Часть вторая

КАК В САМОЙ ЖИЗНИ

 

 

#img_4.jpeg

 

1

Как давно я не взбирался на перевал Атадага! От многочасового сидения за рулем машины мышцы одеревенели, тело затекло. С наслаждением прыгаю на землю, поднимаю крышку радиатора. Пар вырывается со стремительностью птицы, обретшей свободу, он слегка обжигает мне лицо, что вконец прогоняет утреннюю сонливость. Я приближаюсь к краю обрыва. За спиной остается верный грузовик, который шел без передышки из самого Баку и теперь, подобно усталому волу, предается отдохновению.

На мгновение ощутил сожаление, что один любуюсь раскинувшейся внизу долиной, что нет со мной приятеля-горожанина, которому можно показать с высоты родное селение, рассказать о каждом его жителе. Впрочем, последнее едва ли возможно. Даже небольшое селение — целый мир со своими законами и страстями. И как же я тоскую временами по этому оставленному мною родному мирку!

Всякий раз, покидая селение — в начале войны, когда уходил на фронт, а потом перебравшись в город, — я думал, что надолго и до отказа напитался видом родных мест. Однако многие мелочи постепенно улетучивались из памяти. Даже очертания Эргюнеша как-то расплылись перед внутренним взором.

Зато всегда живым и неизменным звучал во мне материнский голос.

С волнением я следил с высоты за извилистым течением Дашгынчая. Отсюда был хорошо виден весь путь реки до ее впадения в Аракс. В детстве мне чудилось, что Аракс и есть край света. А гусиные стаи, которые с гоготанием проносились над головой, есть небесные тропинки, по которым можно, не касаясь земли, перевалить гору и сразу очутиться по другую сторону хребта.

В моем воображении одна за другой оживали картинки детства, проведенного у подножья Каракопека.

Осень… Луга в пожухлых травах, жнивье желтеет. С опаской заглядываю в овраг, который казался когда-то бездонным. Но как со временем уменьшаются холмы, так мельчают и пропасти! Раньше, чтобы дотянуться до гнезд синиц, которыми испещрены края глинистого обрыва, мы, мальчишки, громоздили пирамидой плоские камни да еще взбирались друг другу на плечи. Теперь, встань я хоть на дно оврага, до края не так уж и высоко. Что же случилось? Холмы словно присели на корточки, а пропасти засыпались?..

Было жаль детских впечатлений, я поспешил уверить себя, что дело просто в ракурсе: я стою слишком высоко над селением. Вот и кажется, будто горы постепенно тают.

Но ведь и мать моя словно бы тает! Сгорбилась ее спина, не так проворен шаг. Мать — самое неизменное, что у меня есть. Если ее черты истончились, а вся она пригнулась к земле, почему то же самое не может случиться с горами? Говорят, старея, жемчужина медленно истаивает. Не трескается, не раскалывается, а именно тает, уменьшается в размере. Этого не заметить человеческому глазу. Но остановить ее исчезновение нельзя.

Неужели в грустном увядании матери виноват именно я? Может быть, ее гложет постоянная тоска по старшему сыну? Принять мой городской быт она не в силах. Ей душно и невыносимо в городе, она брезгует покупной едой, смотрит с подозрительностью на толпы людей, заполонивших улицы.

А если мне самому вернуться навсегда к родному очагу? Сидеть, как когда-то, на расстеленном паласе подогнув ноги, принимать еду из материнских рук, вести немудреные беседы с соседями и, наконец, жениться по материнскому выбору на девушке, которую она облюбует для меня. Станем ли мы оба от этого счастливее?

Много раз, наверно, менялся лик окружающей местности. Материнская забота о сыновьях остается прежней. Из века в век они оделяли детей лучшим куском, стелили постель в самом сухом и теплом углу, сватали им красивейших невест. Их добрые наставления достойны того, чтобы, подобно самоцветным серьгам, никогда не расставаться с нашими ушами. Материнское терпение — залог мира и благоденствия на земле.

Однако, как далеко ни уводили меня общие размышления, проблемы реальной жизни не могли разрешиться сами собой. Если бы дело заключалось лишь в том, чтобы вернуться из города обратно в селение и сменить не любимый матерью автомобиль на допотопную арбу, — все решилось бы двумя-тремя словами. «Мама, я снова здесь, — сказал бы я, появляясь на пороге. — Весь в твоей власти. Поступлю, как ты велишь».

Но будет ли она довольна таким поворотом дел? Примет ли подобную жертву? Кивнет ли согласно: «Вот и хорошо, мой разумный мальчик. Бросай город, бросай все. Живи потихоньку, как жили предки…»? Нет, таких слов она не произнесет ни за что! Моя мать вовсе не чуралась нового. Разве не из ее рассказа я узнал о появлении в селении первого трактора?

Вот как это произошло. Артель только что организовалась, и на общий двор каждый тащил что мог. Кто гнал волов, кто вел на веревке яловую корову. А у других не было за душой ничего, кроме сохи да старого хомута. Люди не стыдились бедности. Ими владела вера, что сообща можно прожить лучше, чем порознь. Дружно посеяли, подоспела на артельном поле и жатва.

Вскоре разнесся слух, что в помощь колхозникам из города присылают машину-самоход. Это в селение, где железный плуг и то был до сих пор в диковинку! Само слово «трактор» знало всего два-три человека из местных всезнаек. Встречать «самоход» вышли далеко за околицу, с любопытством сгрудились вдоль дороги. Ох как всполошил всех рев мотора! Словно небеса разверзлись или началось землетрясение. Трусоватые прятались за чужие спины. С писком разлетались из-под железных колес скворцы и воробьи. На следующее утро комсомольцы говорили: «Это только первый трактор, будут и другие машины. Советское правительство обещает помогать колхозам, таково завещание товарища Ленина. Он говорил, что трактора всех перетянут на сторону коммуны!» Один из противников колхоза Шафигула стал настырно расспрашивать: «Говорите, что без волов и без коней передвигается? А где человек? Наверху сидит? Что же, он плетью машет или голосом пугает, чтобы «железка» ехала?» Ему разъяснили, что тракторист поворачивает руками небольшое колесо, величиною с сито. Куда повернет, в ту сторону и колеса едут. Шафигула расхохотался: «Так я и знал! Хитрость шайтана. Под железкой спрятан обыкновенный бык; парень в него тычет, вот бедняга и тащится куда велят».

Пришлось подогнать трактор к самому порогу. Сзади прицепили арбу, куда полным-полно набилось детишек, и среди них затесался седобородый дед, из самых бесстрашных. Старику так понравилось катанье, что он, сидя в тележке, заявил о желании вступить в колхоз. К трактору постепенно привыкли. Лишь упрямый Шафигула никогда не называл его иначе как «железякой шайтана».

Когда мой младший брат Амиль, размечтавшись, сказал матери, что станет летчиком, и обещал поднять ее на самолете выше седьмого неба, она лишь улыбнулась: «Меня летающей машиной, как Шафигулу трактором, не испугать. Любую машину делали человеческие руки, значит, она подвластна человеку. Твой старших брат водит грузовик. Если у тебя больше ума, поднимись на самолете. Я не прочь, чтобы соседки считали меня счастливицей».

Если матери была не по нраву моя шоферская профессия, то скорее всего из-за запаха бензина, от которого ее мутило, и от вечных пятен машинного масла на моей одежде. «Жил бы дома, я хоть смогла бы обстирать тебя», — сокрушалась она.

Я успокаивал ее как мог. Заверял, что теперь у меня специальность механика: свободно могу разобрать и собрать весь автомобиль по винтику. А если по-прежнему сижу за рулем, так это потому, что люблю быструю езду и смену впечатлений. К тому же на новом месте хорошо начинать с низов, чтобы все видели, что я не страшусь никакой работы.

Мать при мне несколько раз хвалила трактор: ячменя он не просит, не упадет в борозде как загнанный конь, две арбы тащит и не охнет. Я это тоже оборачивал себе на пользу: мой грузовик, говорил я, родной брат твоему трактору!

И все-таки моя мать постоянно удивляла меня.

Помню, как-то в детстве, когда еще было в новинку смотреть на работающий трактор, мы, мальчишки, бежали за стальным трезубцем его лемеха, который рыхлил пашню, вырывая с корнем колючки, и собирали эти корешки, потому что знали, что жарко горят они зимой в печи.

Мать окликнула меня. Я поискал ее глазами за пыльным облаком. «Иди сюда, — позвала она. — Наглотаешься дыма, будешь кашлять. Колючки соберешь после. — Подумав, добавила: — Давай-ка возьмем несколько длинных корней, посадим у нас во дворе».

Я понял так, что она хочет, чтобы колючки росли вдоль забора, как добавочная ограда. Чем менять каждые два-три года высохший кустарник, пусть колючки станут нашим вечно живым забором. Но, к моему удивлению, мать велела посадить колючки посреди двора, ровными рядками, как саженцы яблонь.

— Зачем нам эти колючки? — спросил я недоуменно. — Другие их выбрасывают, а мы привечаем, будто важных гостей?

Прищурившись, она посмотрела куда-то вдаль, поверх моей головы.

— С тех пор как мы здесь живем, на этом поле всегда росли колючки. Они поднимались вместе с первыми всходами и часто глушили их. Жнецы, собирая колосья в снопы, ранили себе руки и тратили время, вытаскивая из ладоней иглы. Но ведь трактор подрезает кустики под корень. Через год-два ни одной колючки здесь больше не останется.

— Ну и пусть! — сердито воскликнул я. — Ты хочешь, чтобы надо мною смеялись товарищи, что я развожу дрянь и мусор?

Мать покачала головой.

— Совсем не мусор. Из отвара колючек готовят лекарство при кожных болезнях. Если что-то вылезло из земли, нельзя его истреблять с корнем, сынок, запомни. Каждое растение чем-нибудь полезно и может понадобиться в свой час. Отвар колючки хорошо добавлять в краску, тогда шерстяная нить впитывает цвет накрепко. Случается, что палас уже истрепан до дыр, а краски его по-прежнему свежи. Уничтожить очень легко. Трудно уберечь.

Я слушал мать, невольно соглашаясь с нею. Разве не видел сам, что в недоступных переплетениях иглистых стеблей вили гнезда иволги? Накормив птенцов, сладкоголосая птичка вспархивала и заливалась трелью. Под шатром колючки, прильнув к корням, спокойно дремали днем зайцы. А если от стада отбивалась овца или теленок, их владелец бежал к нашему деревенскому доморощенному чародею Фати-киши и тот «завязывал волку пасть».

Я спросил у матери:

— Как он это делает? Не ловит же волка?

Мать подумала. На каждый мой вопрос она отвечала с серьезностью.

— Потеряв корову, человек сильно переживает. Ночью помочь делу ничем нельзя, и добрый Фати-киши своим наговором просто старается успокоить встревоженного владельца. Но если корова забрела в заросли колючек, серому не так-то легко к ней подступиться. Она становится задом к колючкам и выставляет вперед рога. Вполне может защитить себя.

После нашего разговора я стал относиться к колючим кустикам с почтением. Насмешки соседских мальчишек больше не задевали. Мне всегда хотелось научиться смотреть вокруг себя такими же внимательными и умными глазами, как мать.

Одно мне казалось тогда странным: почему мать не велела дышать чадом от трактора? Чем он мог навредить мне? Разве мы сызмала не привыкли к дымным очагам? Каждая вязанка хвороста дорого ценилась в морозную зиму, никто не хотел выпускать наружу вместе с дымом тепло и без жалоб терли слезящиеся глаза.

Много лет спустя, когда на лекции в техникуме преподаватель начертил химическую формулу ядовитого выхлопа, я лишний раз подивился правильному чутью матери. Как догадалась она, неграмотная селянка, что дымом от сухих корневищ колючек можно дышать без вреда, а тракторный выхлоп опасен?..

Я немного отдалился от матери за последнее время. Город меняет людей, здесь все делаешь в спешке, мысль не успевает угнаться за вереницей дел. Немудрено, что мать ощущала себя временами одинокой. Когда она приезжала навестить меня в город, я не хотел, чтобы в наши отношения вмешивались посторонние, и избегал задушевных разговоров.

Не заходила у нас речь и о Халлы. Я даже не знаю, по-прежнему ли они дружны? Может быть, скрытая ревность подтолкнула мать на внезапный приезд и знакомство с Халимой?

По понятиям моей матери, если девушка приходит в дом к мужчине, она решается на опрометчивый, даже зазорный поступок. Я и сам прежде так смотрел на вещи. Но с тех пор многое изменилось. Город приучил меня к иным нормам поведения. Мужчины и женщины обращаются здесь друг с другом более вольно, не вкладывая в это никакого постыдного смысла. Сколько раз я брал Халиму под руку, что вовсе не накладывало на меня особых обязательств. Напротив, если бы я не поступил так, то обидел бы девушку и выглядел в глазах горожан сущим невежей. Не возьми я ее на улице под руку, мы могли бы просто-напросто потеряться в толпе…

Я ехал из Баку в родные места, но теплая радость от скорого свидания с ними понемногу остывала, как тускнеет вынутый из горна раскаленный кусок железа. Так случалось уже не впервые. Я спешил, умирая от нетерпения, а возвращался поникшим и разочарованным. Все чаще меня вместо радости переполняли досада и печаль.

Кажется, стало бы легче, если бы домашние встретили меня без всякой приветливости. Мать в сердцах крикнула бы, что ей не нужен неблагодарный сын; старшая сестра не поспешила бы со мною повидаться; Амиль ехидно процедил бы, что, мол, хорош любимчик, возле которого мать не смогла прожить трех дней и поскорее отправилась в обратную дорогу, длинную, как ее подол; а младшая сестренка Садаф, сморщив нос, не захотела бы даже полить мне на руки воды.

Я признавал свою вину: не помогал заработком семье и ушел из селения, потерявшего за войну столько рабочих рук. Со стороны мои поступки выглядели не очень-то красиво: отвернулся от прошлого и ищет выгод только для себя.

Как хотелось по-прежнему вбежать во двор, обнять мать сзади, пропищав тоненьким голоском: «Угадай, кто?» Впрочем, она не любит плоских шуток. Но намерение подкрасться оставалось. Мне хотелось знать, как она коротает без меня дни. Ведь никогда не пожалуется в глаза, будет твердить: «Всего у нас вдосталь, не тревожься». Ее заботы только о других.

Однажды, еще в первую зиму войны, я пришел с работы, и она попросила: «Знаю, что ты устал, сынок, но прошу, зайди к соседке Ханпери, наколи дров. Возле нее не осталось ни одного мужчины в папахе, как управиться одинокой?»

Пока я рубил дрова, мать набрала полный подол щепок, разожгла соседке печь. Опуская возле очага охапку, я вежливо осведомился о вестях с фронта.

— Шафигула нигде не пропадет, — отозвалась Ханпери о муже. — Чинит в тылу дороги, лица войны еще не видал. Зато прислал фотографию с шашкой на ремне!

— А ваш сын Гашим?

У женщины навернулись на глаза слезы.

— Он такой мерзляк! Весь холод мира словно ждал его в эту зиму на фронте! Кто упомнит подобные морозы? Как просила: возьми, сынок, толстые шерстяные джурабы, пригодятся. А он ушел налегке. Любит пофорсить, бедняжка. Боюсь, как бы ног не отморозил…

Мать делала мне знаки, чтобы я приободрил плачущую женщину. Я принялся шутить, хоть и не очень складно:

— Лучше представьте, тетя Ханпери, что он сидит сейчас в землянке у теплой печки. Да не один, а с кудрявенькой медсестрой. Я тоже на днях ухожу в армию. Может быть, встречусь с Гашимом… А вы уж, пожалуйста, утешайте мою мать, если долго не будет писем, как она сегодня утешает вас.

Пригласив нас в дом, Ханпери хотела поджарить яичницу, но я отказался.

— Наверно, у вас припрятаны где-нибудь сушеные абрикосы? Охотно бы полакомился.

Тетушка Ханпери понемногу развеселилась.

— Попроси мать, чтоб сосватала тебе ордубадскую девушку: там растут лучшие абрикосовые деревья. А уж приготовить из них варенье — дело пустое!

Когда мы уходили, она снова завздыхала:

— Кажется, близка оттепель? Хоть бы моему Гашиму не мерзнуть…

На обратном пути мать сказала:

— Единственный он у нее. Как не сокрушаться? Проклятые фашисты отняли сыновей, загасили наши очаги…

Она живет в постоянном беспокойстве обо мне: где сплю, что ем, не устаю ли на работе? Разве просто управлять тяжеленным грузовиком! Еще опасение: на ком женюсь? Родителей будущей невесты она не знает: станут ли они друзьями или побрезгуют деревенским родством?..

 

2

Крупная автобаза, на которой я теперь работал, находилась в прямом подчинении у Министерства автотранспорта. Во время войны машины обслуживали нефтеразведчиков. От банки консервов до гигантских вышек — все перевозилось на наших колесах.

Службу нефтеразведки расширяли и после войны. Нефть стала еще необходимей для страны. Недаром фашисты изо всех сил рвались к нефтяным скважинам. Нефть качали всю войну, снабжение ею армии на две трети шло из Баку.

Нынче буровики вели поиск по всему Азербайджану. На цветущей земле Гянджи, на привольной карабахской равнине возникали палатки геологов, а следом за ними шагали нефтяные вышки. В самые отдаленные места буровое оборудование доставлял автопарк нашей базы. Вблизи моего родного селения тоже приступили к разведке. Толки об этом начались тотчас по окончании войны. Были они самыми разноречивыми. Кто-то сетовал, что придется ходить по уши в мазуте, дворы провоняют и запакостятся. Демобилизованные солдаты, повидав свет, напротив, обрадованно твердили, что нефть приведет нас к благосостоянию. Селение полностью преобразится, к нему проложат хорошие дороги: уже не придется зимой вязнуть по колено в грязи, пока выберешься на большак. Сельские дети присмотрятся к нефтяному промыслу, освоят новые профессии.

Мать, как всегда, рассудила здраво и разумно.

— Землю, полную сокровищ, люди научатся лучше беречь, — задумчиво сказала она. — Пусть и у нас откроется такое потаенное окошечко в глубь земли! За войну женщины научились самостоятельно управляться с полевыми работами. Что же, их мужьям сидеть теперь по домам, как кули с мукою? Надо находить новую работу для рук.

У подножья Атадага дорога раздваивалась. Узкая спускалась к нашему селению, более наезженная, огибая холм, вела к Ахар-гелю, где я должен был выгрузиться, а потом уже со спокойной душой заночевать дома.

Но сколько я ни вглядывался, не мог разглядеть знакомых примет: над дорогой висела сплошная пелена пыли. Каждая проходящая машина оставляла за собою густой серый хвост, словно невидимое стадо взрыхлило и истолкло копытами землю.

У одинокого раскидистого дерева я свернул влево, в сторону Карабахской равнины. За все время пути навстречу мне не попались ни пешеход, ни арба. Лишь на бережку арыка промелькнули молодые зайцы, уже притерпевшиеся к постоянному фырканью моторов, да на проводах электроопор, которые вели в сторону разведочных скважин, сидели, будто частые бусины, иссиня-черные галки.

Стосковавшись по живому лицу, я очень обрадовался, завидев издали юркие фигурки буровиков. С этого расстояния их можно было отличить от высоких железных бочек с черными тенями на песке только по движению.

Меня окружили, стали расспрашивать о столичных новостях, под навесом шалаша угостили чаем. Когда я уже взобрался на подножку кабины, собираясь в обратный путь, ко мне протолкался плотный парень, на ходу вытирая о тряпку черные руки. Его рукопожатие оказалось слишком долгим, он никак не хотел выпускать мою руку, тряс ее и прижимал к пухлой груди. Такая сердечность заставила меня приглядеться к нему повнимательнее. Лоб, брови, даже щеки были в пятнах мазута и глины. Естественный вид сохраняли только белые, как молоко, зубы. Один глаз он хитро прищурил, словно нацелился им в меня. Второй показался мне несколько косоватым.

— Не узнаешь, дядя Замин? — весело вскричал он. Потом с некоторым сомнением добавил: — Ведь ты Замин, сын тетушки Зохры?

Я кивнул и спустился на землю.

— Мы-то думали, Замин станет большим начальником и нас возьмет под свое крыло. А он даже не здоровается!

— Не сердись. Скажи, чей ты? Я ведь давно ушел из селения.

— Ладно, не утруждай память. Гашим я, сын Ханпери.

Мы обнялись.

— Конечно! Как сразу не сообразил? Мне хорошо запомнилось: ты подстригал себе волосы на лбу и отхватил бровь. Но почему назвал меня дядей? Разве ты младше меня? На фронт мы ушли почти одновременно. Как поживает тетушка Ханпери?

Гашим странно взглянул на меня прищуренным глазом.

— Поезжай в селение и сам ее спроси. Заодно собственную мать не позабудь проведать.

Последние слова хлестнули меня наподобие пощечины. Вспомнилось, что приезжавшие в Баку земляки при самой беглой встрече тоже не забывали ввернуть словцо о моей матери: давно ли навещал ее да чем помог?

Я виновато пробормотал:

— Заработался совсем. Рейсы без передышки. Только-только за место зацепился. Надо было показать себя с лучшей стороны…

— Я и толкую про зацепку, — многозначительно подхватил Гашим. — Нашел, кого нужно? Принимаете меры?

— О чем ты?

— В самом деле ничего не знаешь или притворяешься?

Сердце у меня упало. Во рту стало сухо.

— Сельчане ее не оставят, — продолжал Гашим. — Как говорится: дома и стены помогают.

— Да что случилось? Говори же! — Меня напугал собственный хриплый голос.

— Ну если не знаешь… Сель у нас прошел, поля задел краем, зато начисто смел куроферму, где работала твоя мать. Составили акт. Только не все сходилось. Ты ведь знаешь тетю Зохру? Старательная, неугомонная. Пестовала колхозных кур — ну и достаточно с нее. Трудодни идут. Нет, стала приставать к председателю: купи несколько хороших гусей. Река под боком, корм они сами себе найдут… В общем, к осени от этих гусей стало бело на берегу! Расплодилось гусиное стадо величиной с хорошую отару. Никто не догадался тогда их переписать. А тут сель, беда. В одну ночь все подчистую подмел. Кур-то собрали со всего селения: от кого петух, от кого пара цыплят… А с гусями явная недостача. Ее покрыла из собственного кармана будто бы учительница Мензер. Уж больно она обхаживает твою мать. Не знаешь почему?

— Уголовного дела не открыли?

Гашим обиделся:

— За кого ты нас принимаешь? Честь свою в землю втопчем, что ли? Тетя Зохра хотела корову продать, соседи и то не позволили. Надо будет, по домам соберем. — Он переменил тон: — Хороший урожай в этом году! На трудодень еще по полпуда пшеницы начислили. Благодать! Свадьбы одну за другой играют. Из наших сверстников в холостяках один ты да я.

— Ах, Гашим, не обо мне речь. Бедная мама! Столько страдала в жизни, теперь еще это…

Гашим сочувственно вздохнул:

— Не унывай, братец. Говорят, аллах прибавляет бед тому, кто жалуется. Надо перетерпеть, и все переменится, придет постепенно в норму. Сегодня папаха на голове у Али, завтра — на голове Вали… Так-то.

Гашим хлопнул широкой ладонью по бочке.

— Вот моя работа! Видишь эти холмики словно из толченого кирпича? Не одну тонну перекидаю за день. «Ох» не скажу. Ищем для страны нефть, черное золото. Неделю копаю без передышки, потом в материнском доме неделю отлеживаюсь и отсыпаюсь.

Я слушал его вполуха. Гашим положил руку мне на плечо.

— Возвращайся домой, Замин. Денег можно у нас сейчас заработать побольше, чем в городе. К чему суетиться? Или городскую подружку завел? Тогда молчок. Понимаю.

Я сердито сбросил его руку. Он сверкнул белыми зубами на чумазом лице.

— Задел за живое? В селении кто-нибудь тебя дожидается? В общем, нужна будет помощь, деньги, то да се — помни, у тебя есть друзья. — Он снова переменил разговор: — Говорят, бакинским шоферам сотенные уже складывать некуда? Возят левые грузы на московские базары — зелень, фрукты. Продают втридорога.

— Откуда ты это взял?

— У пьяного секреты выпытывают в кабаке, у шофера можно узнать всю подноготную возле бензоколонки. Повадились они к нам сворачивать с дороги, за бесценок баки наливать доверху. А потом шастают по сельским садам, загружаются яблоками, грушами, всякой скороспелкой. Хочешь, и тебе левый бензин устрою?

— Благодарю покорно, — едко отозвался я. — Нефть еще не нашли, а бензин государственный уже разбазариваете?

Гашим обиделся:

— Лучше, по-твоему, на землю выливать, как делают многие шофера?

— Зачем же выливать?

— А вот считай. Отсюда до города километров пятнадцать. Привезти-отвезти рабочих — всего тридцать. Сколько заплатят за такой мизерный прогон? И какой болван останется тогда здесь работать? Вот в путевках и записывают километраж в пять-шесть раз больший. Соответственно выдается и бензин. Если шофера вернутся с полным баком на базу, вся эта шитая белыми нитками махинация станет явной. Понял теперь, грудной сосунок достопочтенной тетушки Зохры, как устраиваются умные люди на белом свете?

— Интересно… Лиса стала начальницей над курами? Но это же форменное воровство!

— Полегче! Знай себе помалкивай в тряпочку. Сколько людей этим кормится. Не вздумай отнимать хлеб у сирот.

Я уже катил по проселку, оставляя за собой облако плотной пыли, а из мыслей все не выходил оборотистый сверстник. В школе был застенчивый мальчик, проказничал исподтишка, натворит что-нибудь, а сам в стороне. Когда отхватил ножницами с чубом левую бровь, от стеснительности перестал ходить в школу. А нынче бойко держится. Когда рассказывал об истории с селем, а потом хвастался своим трудом и предлагал дармовой бензин — все будто ждал от меня одобрительного жеста, движения готовности…. Неужели он смотрит на старую дружбу как на базарную сделку? Или попал под влияние опытных аферистов, для которых нет ничего святого, а смысл жизни в купле-продаже?

Тяжесть на сердце словно передавалась моим рукам, которые судорожно сжимали руль. На повороте у подножья Атадага руль словно сам собою крутанулся влево, и грузовик свернул в сторону Эргюнеша.

 

3

Я затормозил у ворот. Едва вошел во двор, как сразу увидел мать. Она ступала как-то неуверенно, путаясь в длинной юбке. Головной платок соскользнул на плечи. Заприметив меня, привычным движением прикрыла волосы и лоб.

— Неужели застеснялась собственного сына, ай, нене? — шутливо спросил я.

— Да стану жертвой той благословенной дороги, которая привела тебя к дому! Словно ясное солнце выглянуло…

Мы обнялись на полпути. Разнимая ее руки, я бросил взгляд через плечо. Мать тоже повернулась к воротам.

— Ты ездишь теперь на таком большом грузовике? Пусть служит он тебе исправно до конца дней! Поздравляю, сынок, с хорошей машиной.

— Груза действительно берет много.

Мать покачала головой:

— Но и ты этой машине отдаешь без меры свою силу, сынок. — Она невесело усмехнулась уголком бледного рта, — Говорят, каждому великану свою пищу. Твой рост, вся стать словно для такой громадины созданы. Да ведь кости еще не окрепли…

Пес Алабаш сперва не узнал меня, кинулся с лаем под ноги. Я отпрянул. Мать поспешно сказала:

— Позови его. Вот дурачок, отвык совсем.

Услышав знакомый голос, пес признал свою ошибку и стал покаянно ластиться, прыгал, бодал кудлатой головой, в полном восторге возил мордой по траве, сбивая верхушки пырея, снова начинал прыгать, цепляя лапами одежду.

— Ну, ну, пошел прочь, — растроганно бормотал я.

— Погладь его, — посоветовала мать. — Соскучился.

Повелительным жестом маленькой руки она указала Алабашу на конуру. Тот нехотя возвратился на свое место.

Наш двор был заполнен курами. Они бежали следом за матерью, цыплята клевали юбку, петухи дрались, чтобы вырваться к ней вперед. Куры были сплошь белыми. Издали казалось, будто двор полит простоквашей, в которую вкраплены пестрые зернышки: это попадались беспородные хохлатки, собранные со всего селения.

— А у тебя, вижу, куриное пополнение, ай, нене? Разбогатела?

Мне хотелось из ее уст услышать историю, рассказанную Гашимом.

— Если у богатства крылышки, как у этих, оно, глядишь, и упорхнет, — уклончиво сказала мать. — Еще не все здесь. Одних несушек собрала. Остальные на жнивье.

— Как все произошло? Я ведь кое-что слыхал.

Мать всполошилась:

— Это кто же куска не съел, голову к подушке не приклонил, помчался к тебе со сплетней? Люди любят слухи распускать. Неужели из-за кур переживать, сынок? Курица, она и есть курица. На дорогу тебе всегда курятины хватит. И дома накормлю досыта. Расскажи лучше, как твои дела идут? Как квартирные хозяева? Как их здоровье?

— Шлют тебе поклон. — Видя, что она избегает откровенного разговора, я не настаивал. — Ты к воротам вышла на шум машины?

Мать лукаво усмехнулась.

— Я тебя еще вчера вечером выходила встречать. И обед был готов. Сегодня тоже крышку с казана не снимаю с самого утра. Говорю: пока Замин не приедет, скатерти не расстелю.

— Откуда ты могла знать, что я собираюсь приехать?

— Лучше помолчи. Как бы я не попала снова на острый язычок твоего брата. Вечером Амиль растрещал на всю округу, что, мол, у нашей матери дар объявился, стала ясновидящей. Сидя в селении, знает, что делается в Баку. Несите ей кто петуха, кто барашка, живо будущее предскажет.

— Но я никому не обмолвился о приезде. Если хочешь знать, выезжая из Баку, еще не решил окончательно, попаду к вам или нет. Как же ты?..

— Я сон увидала. Позавчера проснулась посреди ночи, сердце колотится. Не удержалась, разбудила Амиля. Послушай, говорю, я сейчас во сне твоего брата видела. Будто подъезжает на фаэтоне, том самом, что когда-то Селима возил, и останавливается у подножья Каракопека. Машет нам рукой. Я громко отозвалась и проснулась от своего крика.

— А где Амиль сейчас?

Мать объяснила, что он на новом карьере. Раскопали там камень, белый как яичная скорлупа. Старшеклассники его рубят и возят для новой школы. Фундамент уже заложен.

Мать продолжала оживленно:

— Теперь детям незачем будет ездить в город. Из трех окрестных сел соберем учеников. Видишь, сколько камня навезли? Для четырех школ хватит.

Я спросил о сестре.

— Садаф часто ночует у учительницы Мензер. Вчера чуть свет вбегает ко мне запыхавшись: «Нене, а где гага?» Сердце как у птички трепыхается. Пожалела девочку, не сразу сказала, что ты не приехал. Всех мое глупое сновидение всполошило! А тут и учительница пожаловала. Тоже торопилась, дышит тяжело. Так разочарованные и ушли обе. А потом, смотрю, двинулись в сторону карьера. Мензер одних ребят надолго там не оставляет. Девочкам тоже нашла дело: собирают по склонам оврага сухие корни и ветки, дрова на зиму для школы.

Мать говорила и одновременно хлопотала вокруг стола под тутовым деревом. Расставила табуретки, сработанные руками Амиля. Расстелила скатерть в крупных красных цветах, вышивка была ее собственная. На траве раскинула палас с несколькими пуховыми подушечками и подушками-мутаке, чтобы подложить под бок. Палас был новый, я его раньше не видал.

Проследив мой взгляд, мать с гордостью пояснила:

— Это Садаф для тебя выткала. Погляди с изнанки, — она приподняла край паласа, где было обозначено мое имя и дата выделки ковра. — Золотые руки у девочки! Теперь ткет для второго брата. Только имя его не хочет поставить. Может быть, этот палас, говорит, станет подарком для невесты Замина? «А тебе еще рано о женитьбе думать». Амиль хотел ее стукнуть, да она увернулась. Ссорятся все время. Не знаю, как их унять?

Мне почудился в последних словах матери скрытый упрек. Трудно ей с детьми, а старший сын от домашних забот совсем отступился.

— Амиль скоро кончает школу. Какие у него планы? — спросил я. — Захочет учиться дальше, возьму с собою в город. Неплохо бы ему получить высшее образование.

— Все образуется в свое время, — уклончиво отозвалась мать. — Каждый займет предназначенное ему судьбою место. Зачем прыгать выше головы? Слава аллаху, вы все уже выросли. Пусть никогда не вернутся черные дни! О хлебе насущном беспокойства у меня нет…

Мать говорила, а сама озабоченно поглядывала на соседский дом. Наконец издалека помахала кому-то рукой.

Я перегнулся через подоконник, заглянув в наше низкое окно. Все было на старых местах, вещи знакомые. Вот дряхлый шкаф, вернее высокий фанерный ящик. В нем когда-то привезли в школу приборы для уроков физики. Я сам прибил полочки, сделал перегородку. С одной стороны мать ставила посуду, по другую хранила запасы чая и сахар. Верхнюю полку отвели под мои книги, застлали газетой. Вместо дверцы, чтобы книги не пылились, мать сшила занавеску из дешевого атласа. Края газеты были теперь в узорах, искусно вырезанных ножницами. На стене висело множество фотографий.

За спиной раздался голос матери:

— Почему так робко заглядываешь в окно? Входи в свой дом. Чем богаты, тем и рады. Твоя сестренка всю бумагу вчера извела: вырезала узоры, застилала полочки. Хижину бедняка украшает опрятность.

Я ответил ей в тон:

— И поэтому, когда бедняк возвращается домой, он находит его более красивым, чем оставил. Не знал, что Садаф такая рукодельница. Надо будет ей привезти каких-нибудь ярких лент, пусть занимается.

— Что ж, привези, сынок. Только-только начинаем от войны душой отходить, вот и хочется, чтобы вокруг все стало ладным и красивым. Но особенно в голове подарков не держи. Не в вещах счастье. Мирское — оно и остается в миру! Богачи прежде все гребли и остались на пустом месте. А те, кто болел за общее дело, не жалел себя, выдвинулся вперед. Это справедливо. Доброе дело у потомков откликнется. Оно подмога всем людям и в светлые, и в черные дни.

Внезапно раздались прерывистые звуки клаксона. Кто это сигналит без толку? Вот тебе на! И кабина, и кузов были полны детворы. Но я не стал их прогонять. В памяти всплыло собственное босоногое детство, когда я бежал за фаэтоном дяди Селима.

Воспоминания детства не всегда безболезненны, хотя и неотвязны. Занятый другими, взрослыми делами захлопнешь перед ними дверь, а они заглядывают с крыши сквозь печную трубу. Как шалунишек за ухо, выведешь за порог — они вырвутся и все-таки бегут следом, балуются, загребают ногами пыль, не отстают. Их нельзя обнять, как ровесников, но нельзя и оттолкнуть, сбросив под гору, словно докучный камень.

Эх, детство… Лишь ненастная погода была нам помехой для игр. Однажды, когда все селение накрыл густой туман, один из мальчишек предложил взобраться на верхушку холма. Там обязательно увидим солнце, уверял он, наиграемся всласть. А надоест, так спрыгнем в туман, будто на мягкую подушку, он и опустит нас прямо к собственным домам. «Нет, — со смехом возразил другой. — Лучше будем стоять на горе и сматывать туман по ниточке, как клубок шерсти. А потом затолкаем в мешок и накрепко завяжем, чтобы всегда было ясное небо!»

Эта история с туманом пришла мне на ум потому, что вспомнился дядя Селим. В какой промозглой мгле затерялась его судьба? Жизнь принуждает нас проявлять бесконечное терпение. Тяжкую беду может одолеть и пересилить только выносливость.

Свою любовь я тоже приучил к терпеливости. Разве так уж невозможно, что дядя Селим может еще объявиться? Я знал подобные случаи. И в послевоенные годы продолжали приходить вести о потерявшихся фронтовиках. Некоторых превратности плена забросили в дальние страны, они там обжились, завели новые семьи… Лишь сердце по-прежнему тянуло их на родину, забыть родину можно, только забыв самого себя. Как земля вращается вокруг солнца, так помыслы человека сосредоточены вокруг Родины.

На фронте я очень маялся разлукой с отчим краем. Как живые вставали перед внутренним взором то чинара над родником, то кусты тальника вдоль берегов Дашгынчая или запруженный ручей, куда я забрасывал удочку, либо крутые тропы Каракопека и первые весенние бабочки среди молодой травы, за которыми гонялись мальчишки. Родной край на всю жизнь сохраняет неистребимую притягательность! Если дядя Селим жив, он рано или поздно вернется к родным горам.

А если не вернется? Тогда полноправной хозяйкой останется его тень. Старуха Гюльгяз будет упрямо охранять потухший очаг. Мензер тоже не изменит строгому долгу. Сколько преград перед моей любовью! Одну можно преодолеть, другую, поднатужившись, разрушить, в третьей проделать узкую лазейку. И что же? Все равно запнешься на четвертой, на пятой… Я могу сделать попытку растопить уговорами затвердевшее сердце Халлы, но как унять ярость пылающих очей старой Гюльгяз?!

— Сынок, о чем задумался? Смотришь в одну точку, как, бывало, в детстве. Не проходит у тебя эта привычка. Я тут завозилась с дровами, а ты голоден. Скинь пиджак, умойся, ты весь в дорожной пыли. Пока набегут соседи, поешь спокойно и отдохни. У тебя глаза от недосыпа красные.

— Скажи, нене, благополучна ли бабушка Гюльгяз? И все другие?

— Ох, сынок, один край селения под боком, а второй у дальних холмов. Сразу обо всех не расскажешь. Кого захочешь навестить, туда и сходим. О тебе многие справляются, любят тебя… Ну, скидывай ботинки, носки. Дочка соседки Пакизы, Шафаг, ты ее знаешь, принесла из родника свежей воды. Здешняя вода как лекарство. Скажешь, постарела твоя мать? Кувшин воды и то ей приносят чужие девушки-невесты, а?

Я промолчал, чтобы не углублять опасного разговора.

Солнце клонилось к закату, постепенно удлиняя тени. Хотя стоял уже сентябрь, цикады по-летнему звонко стрекотали в траве.

Я то и дело поглядывал на дорогу. Видел, как возвращались односельчане с городского базара, кое-кто уныло гнал непроданный скот, а другие, напротив, были нагружены покупными товарами. Двигались поодиночке и группами, каждый сообразно своему нраву и привычкам. Я высматривал арбы с белым камнем. Жаль, что сразу не догадался узнать у матери, когда обычно возвращается домой Мензер-муэллиме. Не выдержав, проговорил в пространство:

— Парни в карьере допоздна работают, что ли?

Мать поняла и забеспокоилась:

— Разве ты торопишься?

— Лучше бы уехать с вечера. Утром нужно быть на работе.

— Ох, что за спешка? Ты и не отдохнул толком.

— Не праздник завтра, обычный рабочий день. Только не хочется уезжать, не повидав детей. Съезжу-ка я сам на карьер.

Мать не возражала. Навстречу мне то и дело попадались знакомые. Некоторые махали рукой, пробовали даже вскочить на подножку. Но я не останавливался.

С каким удовольствием я поговорил бы с каждым из них, дружески похлопывая по плечу! Соскучился по прибауткам, подначкам, по открытому беззлобному смеху своих земляков.

Но грузовик двигался все вперед, не выражая желания притормозить. Медлительный караван воспоминаний не мог растрогать железное нутро. Закон автомобиля — движение. Возможно, он был уверен, что любовь тоже таит в себе неведомую коробку скоростей. А выигрыш лишь у того, кто не тянет время, у кого мечты без задержки переходят в поступки.

Завернув к горе Кекликли, я сразу увидел, как навстречу вереницей движутся груженые арбы. Притормозил на обочине, вглядываясь в лица возчиков. Может быть, с кем-нибудь из них едет и Халлы? Тогда встреча оказалась бы почти случайной.

Арбы двигались медленно, сверкая обломками камня, похожего на огромные головы сахара. Издали я узнал самого крупного колхозного буйвола по кличке Тепел. Его рога загибались не в разные стороны, как у его собратьев, а назад, к затылку, наподобие оленьих. Пока он был бычком, его лоб украшало белое пятно, но с годами оно все больше желтело, зарастало косматой шерстью и теперь едва различимо. Если подъем слишком крут, Тепел сгибал колени и почти вползал на гору, но не пятился назад, не останавливался.

Я видел, как он недовольно дергал головой: впряженный с ним в пару норовистый буйволенок то и дело наклонял ярмо. Вихрастый парень, который сидел за аробщика, нахлестывал старого буйвола кнутом. Ах, паршивец! А если тебе самому обвить ноги тугой веревкой? Понравится? Мало надо ума, чтобы обижать понапрасну бессловесное животное.

Когда арба поравнялась со мною, я с трудом узнал в погонщике собственного брата. Запорошенный белой крошкой, раздавшийся в плечах, Амиль выглядел совсем взрослым.

Он погонял и погонял упряжку, не поворачивая головы в мою сторону. Не обратил внимания на грузовик? Или же самолюбиво не хотел признать, что стыдится допотопной повозки?

— Амиль!

Он встрепенулся, на мгновение замер, потом, опершись руками о круп старого буйвола, проворно спрыгнул на землю. Обнимая меня, он по-детски потерся щекой о мой лоб. Меня кольнуло отросшей щетинкой. Вот как! Братишка бреется? Маленький Амиль становится усатым мужчиной.

— Недаром мать видела тебя во сне! — весело вскричал он. — Ждет каждый день. Уверяет, что любит нас поровну, но я-то знаю, что в сердце у нее ты, гага.

— Как дела, малыш?

Он солидно отозвался:

— По выходным дням возим камень для школы. У меня последний класс. Окончу школу и пересяду с арбы за штурвал самолета! Вот увидишь.

Я спросил о Садаф. Амиль надулся, проворчал:

— Не балуй ее, пожалуйста. И так всем надоела. Скоро на голову сядет.

— Вот уж не ожидал таких слов от тебя. Она же наша сестра. Младшая!

Я видел, что мать права, жалуясь на их нелады. Попробовал отшутиться:

— Ну и грозен ты, братишка! Не стыдно обижать девочку?.. Ладно. Скажи лучше, Мензер-муэллиме тоже едет с вами?

— Она на последней арбе.

— Тогда трогай, не держи напрасно буйволов под ярмом.

Амиль проворно вскочил на дышло.

В следующей арбе никого из мальчиков я не узнал в лицо. Они были совсем маленькими, когда я уходил на фронт. Еще в школу не ходили, наверно.

Наконец со мною поравнялась последняя арба. Она была нагружена не камнем, а дровами. Девочки сидели поверх поклажи. Все в красных платьях, и между ними одно черное пятно. Словно горный мак с багряно-алыми лепестками и пестиком посредине. Садаф сидела отдельно, рядом с возницей, свесив босые загорелые ноги.

Я выбежал на дорогу и, раскинув руки, преградил путь арбе.

— Замин! — раздался протяжный крик Халлы.

Нет, это был не зов или нетерпеливый оклик. Халлы будто торжествовала и спешила всем сообщить: это моя находка! Только моя! Не протягивайте рук. Я не стану ни с кем делиться.

Легкая как пушинка, Садаф спрыгнула с арбы, повисла у меня на шее. Она никак не хотела разомкнуть объятий. Тонкие пальчики сошлись на моем затылке. Она захлебывалась счастливым смехом.

— Гага! Дорогой гага!

Увертываясь, как мог, от копны пушистых волос сестренки, я упорно искал глазами ту, которая раньше всех выдала себя радостным возгласом. Но ее не было среди девочек в красных платьях. Лепестки остались без пестика. Место посредине опустело.

Вдруг я почувствовал: Халлы за моей спиной.

Видимо, она недавно умылась и расчесала влажные косы. Рядки от гребешка еще виднелись на черных тугих волосах. Щеки ее были свежи, румяны. Глаза молодо искрились, подобно живой струе родника.

— Добрый день… Я не сразу узнал вас, Мензер-муэллиме!

— А я узнала. Догадалась по машине. В нашем районе таких мощных грузовиков нет.

Садаф, все еще нежно теребя меня, проворно обернулась:

— В районе нет и такого парня, как мой гага! Мой родной, мой единственный гага!

Возница-сверстник подначил:

— А что скажет Амиль?

— Гага отлупит его хорошенько, вот и все.

— Пожалуй, я тоже могла бы не узнать, если бы мы столкнулись в толпе, — продолжала Мензер, не отводя от меня задумчивого взгляда. — Твой гага очень возмужал, Садаф!

Мне хотелось ответить, что она, напротив, заметно помолодела и ничем не отличается от старшеклассниц, как глаза увидели черный пиджак, накинутый на ее круглые плечи. Мне он показался до боли знакомым, хотя изрядно выгорел и потерся. Только пятнышко на левом лацкане хранило прежний цвет, словно значок откололи совсем недавно. Мне и значок вспомнился: дядя Селим носил изображение пропеллера.

Мензер проследила мой взгляд, скосив глаза на грудь. Как в прежние времена, ее лицо и даже шея залились густым румянцем.

— Не хочу вас задерживать, — поспешно сказал я. — Садитесь, пожалуйста. Охотно подвезу всех.

Садаф первая завизжала от восторга:

— Девчонки! Залезайте в кузов! Гага нас покатает.

Все заспешили, стали толкаться плечами и локтями, сгрудились, словно овечья отара на узкой дороге. Возница с завистью проводил их взглядом и сердито хлестнул волов. Мы посторонились. Арба важно проехала мимо.

Я старался не смотреть больше на Мензер. Опустив голову, почти бездумно, я разглядывал странные фигуры, которые образовывало переплетение многих следов на мягкой дорожной пыли.

— Замин, почему ты замешкался? Девочки ждут.

Мы шли рядом, и, почти бессознательно, я взял ее за руку. Дрожь прошла по ее телу. Она зябко засунула обе руки в карманы пиджака.

Раздался звонкий голос Садаф:

— Братик! Ты идешь очень медленно. Догоняй нас!

Они пустились по дороге вслед за арбой, подымая серое облачко пыли. Обиженный их легкой изменой, молодой возница не захотел остановить упряжку и продолжал нахлестывать буйволиные крупы. Девочки со смехом и визгом гнались за ним.

Мы шли молча, не прибавляя шагу. Наконец Мензер заговорила:

— Раз ты снова сел за руль, мог бы вернуться домой. У тебя нет такого желания?

— Еще не обдумал хорошенько.

— Об истории с селем слыхал?

— Спасибо, муэллиме, даже не знаю…

— Чего не знаешь?

— Как выразить благодарность за помощь!

— Ты привез недостающую сумму?

— На этот раз нет… Я совсем недавно на работе.

— Эх, Замин. Разве об этом речь?

— Сколько мать задолжала колхозу?

— Почему ты решил, что это только ее долг? Когда у тебя портится деталь в машине, разве ты покупаешь новую за свои деньги?

— Но машина государственная!

— А ферма колхозная.

— И все-таки прошу вас, муэллиме, — потупившись, настаивал я. — Когда первая стрела послана, лук не прячут. Вы начали этот разговор, пожалуйста, договаривайте.

— Ты уже стал называть меня на «вы», Замин? Я для тебя только школьная учительница? Неужели придет пора, когда окликнешь по фамилии?

— Что ты говоришь, Халлы!..

— А вот этого прозвища я больше не заслуживаю. Знаю, как виновата перед тобою. Из-за меня ты покинул родной дом. Бог знает где скитаешься…

И я начинаю понимать кое-что. Но не все.

— За тебя есть теперь кому подумать. Люди солидные, с чинами… Твоя будущая теща послала недостающую сумму. Ты не мог об этом не знать.

— Но я действительно не знаю! Какая еще теща?!

— Садаф решила обо всем написать тебе, но не знала точного адреса. Направила письмо директору техникума, как раньше, когда ты еще учился там. А конверт, видимо, вскрыли. И тотчас переслали всю сумму. Мне удалось утаить это от тети Зохры, для нее непереносимый удар принять помощь от людей, которые ей не нравятся.

Не помня себя, я схватил Мензер за плечи, принялся в бешенстве трясти. Она отшатнулась, пыталась вырваться. Глаза ее стали круглыми от изумления и испуга, в них промелькнуло выражение трогательной женской беспомощности перед гневом мужчины. Но и нечто мстительное, злорадное пополам с нежностью и состраданием.

— Да что же это! Не может быть… — Простонал я, словно опомнившись и бессильно уронив руки.

— Садаф сохранила почтовую квитанцию, Замин.

У меня язык не поворачивался расспрашивать о подробностях.

— Прости, Мензер, за грубость.

— Не думай об этом… Ну и силушка у тебя, Замин!

— Ну уж на тебя-то у меня сил хватает, — усмехнулся я.

— А вот не хватит!

Она шутливо толкнула меня в грудь. Я тотчас обхватил ее обеими руками, крепко прижал к себе. Как благоухали ее волосы! Поздней ромашкой, спелыми колосьями. Будь моя воля, никогда не разомкнул бы объятий.

Я очнулся от подавленных всхлипываний. Халлы плакала и пыталась освободиться. Арбы давно исчезли из глаз, пыль улеглась, и в предзакатной прохладе жаворонки выбирались вприпрыжку из кустов, склевывая на колеях раздавленных колесами кузнечиков.

— Уже поздно, Замин. Тетя Зохра станет тревожиться.

— Не беспокойся. Арбу мы обгоним в любом случае!

 

4

Я возвратился в сумерках, и мать даже слышать не захотела о немедленной обратной дороге. Поразмыслив, я решил отправиться на рассвете.

Снова мирный вечер, будто я перенесся в далекое детство. Он начинается по обычаю с мычания стада, возвращающегося с пастбища. Затем сгустившийся мрак пронизывает искры из разожженных очагов, а тишину нарушает редкий лай сторожевых псов.

Наш дом так плотно набили соседи, что я потерял счет гостям. То и дело раздавалось:

— Совсем возвратился?

— Нет, почему оставляешь надолго Зохру?

— Не молоденькая твоя мать, послушай нас, дорогой! — Если в городе у тебя молодуха, решай, либо там оставаться, либо сюда переехать.

— А наши чем хуже? Прежде губы, а потом уж зубы!

В каждом упреке был скрытый намек, не всегда мне понятный. Я оглядывался с надеждой, но учительница Мензер не пришла.

Правда, когда я посадил ее в кабину, она не обмолвилась ни словом, что собирается заглянуть к нам вечером. Едва спустились с Каракопека, она велела притормозить у моста.

— Загляну на стройку. Проверю, кончили ребята разгружать камень или нет?

Я не решился возразить, подавив настойчивое желание завести разговор начистоту. Мы говорили о чем угодно, только не о самом главном для нас. Надо было что-то решать, неопределенность, недоговоренность измучили меня. Следовало спросить в упор: согласна она переехать ко мне в Баку? Если да, тогда наша жизнь началась бы сначала. Мы не стали бы справлять шумной свадьбы: когда вдова вновь выходит замуж, у нас это не принято. Будь она многодетной матерью или проживи с мужем всего один день — это не меняет дела. Два-три родственника проведут ее в потемках к новому избраннику без всякой торжественности. На этом свадебный обряд можно считать законченным.

Если я просто посажу Халлы в кабину и увезу, никто тоже не удивится.

Мне хотелось верить, что за время нашей последней разлуки она все обдумала хорошенько. Живые давно возвратились с полей войны. Те, кого нет, мертвы. Даже матери собственными руками развязывают заветные мешки с сыновней одеждой и оделяют ею родичей. Если матери перестают ждать, то должны ли их невестки, «чужие дочери», быть упорными в своей печали?

Пиджак дяди Селима не покидал моих мыслей. Как пришло в голову молодой женщине, такой гордой, такой независимой, как Халлы, донашивать одежду погибшего? Нет ли в этом воли бабушки Гюльгяз? Молчаливого признания, что ее сын мертв? Ведь у старухи не осталось ни внуков, ни племянников, а раздать чужим сыновние вещи рука не поднимается. Пусть носит невестка — и Мензер не в силах была ей отказать…

Но если так, то у Гюльгяз нет больше причин относиться ко мне с неприязнью. Когда к Мензер придут сваты с соблюдением всех обычаев, какие-нибудь пожилые дальние родственники, она не станет возражать против нового замужества невестки. А мы ее, разумеется, не оставим. Будем аккуратно посылать часть своей зарплаты…

Гости понемногу расходились. Садаф с таинственным видом поманила меня из комнаты.

— Нене во дворе. Хочет тебе что-то сказать.

Во дворе, за полосой света, падающего из окон, было так темно, что я не сразу разглядел фигуру матери под тутовым деревом. Она стояла, завернувшись в шерстяную толстую шаль, словно собралась в путь.

— Зайдем, сынок, к соседке. Навестим Мензер-муэллиме.

У меня промелькнула мысль, что наш приход станет возобновлением добрых отношения с Гюльгяз-арвад. Время смиряет даже кровных врагов, а ведь я ничего плохого ей не сделал.

— Дочка, принеси тот сверток, — сказала мать. — Да скажи тем, кто еще остался, что твой гага скоро воротится.

— Неудобно идти в дом с пустыми руками, — неуверенно проронил я.

— Ты проездом, кто от тебя ждет подарков? Да мы отнесем твои гостинцы: пачку чая, конфеты.

От легкого покачивания электрического фонарика, который Садаф повесила на ветку, заколебались тени листьев, и почудилось, будто все вокруг пришло в движение…

Чем ближе подходили мы к дому дяди Селима, тем неохотнее двигались мои ноги. Я почувствовал сильную тяжесть за долгий день, веки отяжелели, руки стали вялыми.

Чтобы предупредить наш приход, мать громко сказала у порога:

— Не отставай, сынок, входи.

Дверь распахнулась, и целый поток света хлынул в темноту двора. На секунду дверной проем заслонила фигура Мензер. Она шагнула навстречу, обняла мою мать, и так, обнявшись, они вступили в комнату.

Жилище дяди Селима… Вновь я увидел старинный граммофон с изображенной на его ящике длинноволосой красавицей… В рамке висел портрет самого хозяина. Я молча посмотрел на него. Это было раскрашенное и увеличенное изображение с какого-то плохонького давнего снимка. Фотограф в порыве вдохновения пририсовал дяде Селиму яркий галстук, которого тот никогда не носил. Лишь глаза на портрете оставались почти живыми и очень похожими. Проницательные, темные, с широкими зрачками, они внимательно глядели на меня со стены. Он и при жизни смотрел на человека прямо, спокойно и доброжелательно, слегка запрокинув лицо, выставив вперед раздвоенный подбородок. Казалось, он вот-вот шевельнет губами, скажет ровным благожелательным голосом: «Садись, Замин. Я тебя слушаю…»

— Садись, Замин, — раздался голос Мензер, и я невольно вздрогнул.

Не заметив этого, она заботливо подвинула для моей матери подушку-мутаке, чтобы той удобней было облокотиться.

Садаф поспешно убрала со стола учебники и набросила поверх нарядную скатерть. Я проследил глазами ее движение к комоду, куда она сложила стопку книг, и мой взгляд наткнулся на знакомое старинное зеркало в серебряной раме. Сейчас оно было завешено белой тканью.

— Прости, дорогая, что Замин не высказал соболезнования. Он не знал о кончине твоей свекрови. Что делать, нас всех ждет вечное пристанище. Грустно лишь, что ее гроб не нес на плечах сын…

Мензер молча вздохнула. Подобно запоздалому дождю среди зимы, без молний и грома, из ее глаз закапали тихие слезы.

— Почему не сообщили? — пробормотал я.

— Все произошло слишком внезапно, сынок, — мягко отозвалась мать. — Гюльгяз была бодра, ни на что не жаловалась. Только просила, чтобы ее отвезли в Баку. Твердила: возьму Замина за руку, и вместе пройдем по тем местам, где сражался сын. Хоть какой-нибудь след отыщем…

Мензер тихо добавила:

— За день до ее кончины какой-то болтун разнес по селению слух, что погибшим на войне поставят общий памятник и что имя Селима тоже включено в список. Пришла она, бедная, вся как в лихорадке. Я ее уложила, накрыла потеплей. Потом мы с тетей Зохрой растирали ей руки и ноги, заварили чебреца, напоили горячим… При крике первых петухов она очнулась, попросила фотографию Селима. Прижала к сердцу и испустила дух.

Мать кивнула Садаф:

— Посмотри, разогрелся ли самовар? — Она спешила перевести разговор на другое: — А ты видел, сынок, новую школу, которую строит Мензер?

— Так ведь еще не закончили! — подхватила Халлы, оживляясь. — Реку надо перейти, а потом хвалиться.

Я уже заметил, что стоило завести речь о школе, как все другое переставало для нее существовать.

— Доброе дело начинается с доброго намерения, милая, — сказала мать. — Все тебе низко поклонятся за твой труд. Эх, Замин, если бы ты задержался на денек, то сразу перевез бы столько камня, сколько арбы за месяц не осилят! Тогда бы все увидели, что ты по-настоящему болеешь душой за родное селение.

— Что вы, тетя Зохра! Замин теперь горожанин.

— Вовсе нет! — возразил я. — Нене права: нельзя забывать, что мы земляки. Я остаюсь на завтра! — неожиданно вырвалось у меня.

Решение созрело мгновенно. Понимая, что прогуливаю целый рабочий день, я все-таки не мог отказать землякам в помощи. Особенно Мензер-муэллиме.

— Дядя Рагим пришел к нам! — крикнула от порога Садаф. — Ждет тебя, гага! А с ним еще гости.

Я вопросительно взглянул на Мензер: уходить на середине разговора, не обидит это ее?

Видно было, что Халлы огорчена. Она пододвинула мне стакан чаю, потом смущенно отвела руку, стала расправлять концы скатерти, завертела в руках сахарницу. Ее тревога передалась мне.

При имени дяди Рагима — отца Халлы — в душе поднялась давняя обида. Она дремала годами под спудом похороненных воспоминаний, но сейчас прошлое словно взбрызнули водой и оно причиняло прежнюю боль. Ведь это благодаря ему, Рагиму, мы так несчастны с Халлы! Если бы можно было забыть, перекроить судьбу иначе!

Но узник утраченной любви не ищет забвения. Он вновь и вновь ныряет в пучину собственных мук. И если какой-нибудь милосердный страж распахнул бы окованные железом двери, сказал: «Ты свободен. Живи отныне без боли и страданий», — то добровольный узник лишь усмехнется в ответ бледной улыбкой, не переступив порога своего многолетнего каземата.

Но кто эти люди, которые разрушают чужое счастье? Если я мысленно выстрою их в общий ряд, первым среди них окажется дядя Рагим. Как часто, уминая большим пальцем трубочный табак, округлив рот под пышными усами и вскинув бровь в деланном безразличии, он упрямо гнул свое, подчиняя дочь недоброй воле. Поэтому я продолжал сидеть, не двигаясь с места. Халлы тоже бросила всего два жестких слова:

— Пусть ждет.

Мать несмело скрипнула стулом. Халлы принялась убирать стаканы, нервно дребезжа стеклом. По народному обычаю, в том доме, где траур, нельзя вставать из-за стола раньше, чем будет убрана посуда. Простодушная Садаф поспешила помочь своей учительнице и унесла сахарницу.

Мензер тотчас положила на освободившийся стол тетрадь с чертежами.

— Вот проект новой школы. Хочу, чтобы ты его посмотрел, Замин.

Мать поднялась с виноватым видом и направилась к двери.

— Прости, дорогая. Я должна все-таки пойти принять твоего отца. А вы не спешите, раз Замин решил остаться. Вечер длинный. Садаф, доченька, подкинь угольков в самовар.

Мать набросила на плечи шаль, и только сейчас, в ярком свете, я увидел, как к лицу ей мой подарок. Под шалью не видно ни сгорбленной спины, ни старушечьей кофты, которая стала слишком просторна для хрупких плеч.

Провожая мать до дверей, я увидел в полосе света на растянутой во дворе веревке пиджак дяди Селима. Значок в виде пропеллера снова был приколот к лацкану.

— Замин, почему ты все время смотришь на этот пиджак? — с запинкой спросила Мензер. — Он в самом деле принадлежал Селиму. Я достала его, чтобы проветрить, да и надела, когда поехала с ребятами на карьер. Он немаркий. Более подходящей одежды не нашлось.

— А ты, однако, проницательна. Значит, голова занята не только школой?

— Моя наблюдательность тоже профессиональная привычка. В поведении детей, чтобы правильно их понять, приходится замечать любую мелочь. Им выпало трудное детство. Отцы у многих погибли, пришлось рано становиться взрослыми. Это совсем другое поколение, Замин, во многом отличное от нас. Они не так охотно следуют чужим наставлениям.

— Может быть, это к лучшему? Им будет легче отбросить обычаи, которые тяготели над людьми веками.

— Не надо так спешить расставаться с обычаями!

Она что-то не договаривала, но я предпочел перевести разговор на другое:

— Твой отец захотел со мною повидаться… Зачем?

— Мы давно не дети, Замин. Нам надо поговорить откровенно. Твоя мать поняла, что я задержала тебя не случайно.

— Так поговорим!

— Отец не дает мне последнее время покоя. К нему то и дело засылают сватов, даже из города. Для девушки это нормально, она, по поговорке, ореховый куст, на который каждый прохожий стремится накинуть петлю, пригнуть до земли. Но моя юность уже миновала. Я вдова. А про вдову можно распустить любые слухи. Особенно после смерти Гюльгяз-арвад, когда я живу одна.

— Что советует тебе моя мать?

Халлы поняла мою мысль. Слегка пожала плечами:

— Твоя мать авторитет для нас обоих. Единственно, чего она хочет, это чтобы я не ссорилась со своими родными. Иногда я по неделям не приходила к отцу. Тогда она брала меня за руку и мирила с ним. А мне советовала: «Ведь ты грамотная. Пошли еще один запрос о Селиме. Вдруг отыщется след?» Вот я и написала недавно.

— И что же?

— Пока ничего определенного. Обещали навести справки в архивах. Ну а отец… По правде, он уже давно ждал тебя.

— Халлы! — вскричал я. — Поверь, я ни в чем не изменился! Моя жизнь идет однообразно, взваливаю на себя побольше обязанностей, как будто нанялся у черта таскать мешки. Живу и не живу. Жду тебя…

— Ах, Замин, Замин… Я признаю, ты много повидал на свете, стал по-настоящему взрослым. Но есть одна область, где всегда темно и легко заблудиться. Это наше собственное сердце.

— Я не понимаю тебя. Почему мы не можем построить жизнь по собственному желанию?

Она сидела, положив руки на стол, негромко постукивала пальцем. Я ощутил себя беспомощным мальчуганом за ученической партой. Словно в чем-то провинился и сейчас последует нагоняй. Даже звонок на переменку не в силах спасти меня от выговора. Никакие оправдания не будут приняты!

Учительницу Мензер, должно быть, смягчил мой понурый вид. Она слегка улыбнулась.

— Только птички небесные вьют гнезда где вздумается. Но они не отбивают друг у друга любимых! Сходятся в пару по взаимному расположению, а потеряв супруга, не могут больше утешиться. Таково, по крайней мере, народное поверье. Война разметала людей, будто голубков и голубок… Много ли вдов в нашем селении обрели вторых мужей? То-то и оно. Знаешь поговорку? Попал на базар, видишь, все щурятся, и сам сощурься.

Нечто подобное я мог бы услышать от Гюльгяз-арвад, от своей матери, от седобородых старцев и шамкающих старух, ревнительниц старины. Но и тогда ловкие сваты нашли бы разумные возражения. Война принесла зло, сказали бы они, отняла отважных соколов, но в чем вина наших бедных женщин? Некоторые из них едва успели выйти замуж, еще занавеска перед постелью не была отдернута… И их мы теперь хороним заживо! Разве это не стало бы новым злодейством?

— Когда обрывалась жизнь одного брата, о его семье заботился другой брат, а вдова старшего становилась женой младшему.

Гримаска иронии и досады возникла на лице Мензер. Она сказала не без яда:

— Ты мастер все оборачивать себе на пользу. Когда старый обычай мешает, готов зарядить им пушку и выстрелить неведомо куда. А если на руку, то объявляешь святыней и хранишь под стеклянным куполом.

Пока Халлы оберегала честь дяди Селима, я не только досадовал и ревновал, но и гордился ее стойкостью, словно она поступала так ради меня: верная нелюбимому, она словно обещала в будущем еще большую верность избраннику своего сердца.

Когда Халлы обрушивала на меня упреки за то, что я не там учусь, не ту работу выбираю, я внутренне радовался: за сотню километров она не оставляет меня в своих мыслях. Я не безразличен ей!

Я опасливо поднял глаза на Халлы. Она сидела опустив голову, уставив глаза в одну точку.

Осенний ветер, клонивший к земле деревья, со скрипом распахнул дверь, и в полосе света вновь стал виден пиджак дяди Селима, раздутый, как черный парус, с маленьким ярким значком на лацкане. В ушах прозвучал его давний голос: «Смотри, Замин, мне дали его за готовность защищать Родину…»

Тяжелые мужские шаги раздались во дворе. Кто-то неведомый, грозный готов был прервать нашу уединенную беседу. Халлы с напряжением вглядывалась в темноту. Ее взгляд стал влажным…

На пороге возник рослый, с отвислыми усами и заячьей губой дядя Рагим. Он заботливо прикрыл дверь. Я тотчас поднялся ему навстречу, хотел протянуть руку, но он меня опередил и обнял. Держа тяжелые ладони на моих плечах, слегка откинулся и внимательно оглядел с ног до головы. Потом отошел в глубь комнаты, поиграл плечами — и пиджак внакидку, похожий на старомодный архалук, слетел с его плеч точнехонько на спинку кровати с никелированными шарами на спинках.

— Садись, садись, — добродушно пророкотал он. — Ты стал по виду совсем столичным жителем. Наверно, в мыслях держишь и Зохру с ребятами перетащить к себе? Что ж, это правильно. Теперь пора городов. А я пришел взглянуть на тебя… Понимаю о чем говорите. Наш мир — мир скорби и утрат. Так, так…

Мензер, едва отец вошел, тотчас склонилась над остывшим самоваром, отворотила встревоженное лицо. Он ласково обратился к ней:

— Доченька, у Зохры сейчас Фати-киши, добеги до него, попроси щепотку табаку для меня.

И, пока дочь ни скрылась в темноте, не открывал рта.

— Я вот зачем пришел, — начал он и запнулся. — Твой отец был достойным человеком, Замин. И мать у тебя пользуется всеобщим уважением, к ней охотно идут за советом… Да… Вот моей дочке не повезло. Может, и моя в том вина, что было, то было. Человеческие ошибки только сырая земля прикроет. Возможно, я поторопился с замужеством Мензер. Но не одну же ее накрыло с головой несчастье! Как быть теперь? Завтра о том, что вы провели вечер наедине, заговорит все селение. Рты не заткнешь. Станут колоть глаза: мол, следи получше за дочкой, прикрывшись вдовьим платком, она втихомолку сына Зохры привечает.

Я вскочил с места. Мы стояли лицом к лицу. Он с вызовом крутил сизый ус.

— Да, я искал тебя, чтобы потребовать: оставь мою дочь! Откажись навсегда от Мензер. Ей пора устроить свою жизнь и есть для этого подходящий человек с хорошим положением.

— Я не стою на дороге вашей дочери.

— То есть как? — удивился он.

— Зашел ради памяти Гюльгяз-арвад.

— Ты и ей убавил дней, — пробурчал он. — Но меня тебе не осилить, так и знай.

Он не знал, как теперь держаться. На всякий случай запальчиво воскликнул:

— Был бы ты мужчиной, честь вдовы вашего благодетеля стала бы тебе дорога, как целомудрие собственной сестры!

Я повернулся и пошел к дверям. Это обескуражило его. Он не считал разговор оконченным, с угрозой зачастил мне в спину:

— Если ты желаешь, чтобы твоя мать спокойно доживала свои дни в нашем селении, а сестра Садаф не вернулась однажды домой опозоренной, ради всего, что свято и дорого любому, заклинаю тебя: оставь Мензер! Если она еще хоть раз упомянет про тебя, я должен буду сбрить свои усы от позора…

Не оборачиваясь, я холодно и раздельно произнес:

— Решаешь не ты, старик, а твоя дочь. Она выйдет, за кого пожелает.

Дверь передо мною с шумом распахнулась, и я очутился нос к носу с Халлы. Она гневно сузила глаза и была похожа сейчас на степную змею, которая встала во весь рост, готовясь к прыжку.

— Ну, сговорились? Совершили полюбовную сделку? Кому ты снова готов меня продать, отец? А какова будет цена? Дороже, чем за козу? Чей карман ты нацелился теперь опустошить? Гашиму, сыну гадалки? Замин, я слышала твои слова, ты прав: выйду за кого хочу. На сорок дней закачу свадебный пир, стану разъезжать с гостями по всему району! Пусть все видят, как веселятся вдовы защитников Родины!.. Что, прикусили языки?! И почему ты, отец, решил, будто твоя дочь несчастна? Разве это несчастье — блюсти честь погибшего героя? Знаю, я ничем не связана: ни ребенка, ни даже старой свекрови. Люди меня не осудят, если найду нового супруга. Но я первая женщина селения, которая получила высшее образование, и неужели именно мне пристало растоптать старинную женскую честь ради нового брака? Глядя на меня, к мимолетным усладам потянутся и другие женщины; зазорное перестанут осуждать, постыдное сделается привычным… Нет, мои дорогие. Горе войны равно пало на мужчин и женщин. Мои сверстницы обездолены. Пройдет десять лет, и брешь затянется, подрастет новое поколение. Но утраченный благородный обычай не вернуть потом и за тысячу лет!

В голосе ее уже дрожали рыданья. Чтобы не видеть слез своей любимой, я переступил порог и побрел в сад по узкой тропинке света, падавшего из дверей…

 

5

Меня пробудил петушиный хор. Громогласное кукареканье неслось со всех сторон. Мать поджидала, когда я открою глаза. Она тотчас подошла ко мне.

— Сынок, тебя ждет длинный день. Чем раньше начнешь его, тем лучше. Завтрак уже готов.

— В Баку поеду только к вечеру, как решил.

— Тебе виднее. Тогда, может, еще подремлешь? Дай я подобью подушку. Ты так ворочался, что одеяло на полу.

— Ах, нене, ты, видно, не раз его уже поднимала, сторожила мой сон?

— Боюсь, что разбудила своими шагами… Хочу спросить, пока никого нет. Где тебя встретил сын Ханпери?

— На буровой. Я привез груз для бурильщиков, а он нанялся к ним землекопом. Разве Гашим уже в селении?

— Когда ты был у Мензер, он заходил… Не думай, сынок, что я тебя учу, ты сам уже взрослый. Но не откровенничай с ним! Как и его мать, они оба болтуны, разносчики сплетен. Нагородил всяких глупостей. Будто ты нехорошо отозвался о Мензер: мол, зачем она лезет с непрошеной помощью? Говоришь: отвезу машину яблок на какой-нибудь русский базар, сразу все долги погашу!

— Это он сказал?!

— Успокойся. Никто ему не поверит. Но длинным языком он может повредить тебе на работе. Дойдет до твоего начальника…

Садаф окликнула мать. Я проворно оделся. К завтраку опять набралось несколько односельчан, которые не повидали меня с вечера.

Амиль ерзал, порываясь вскочить. Наконец не выдержал.

— Гага, ты обещал ехать с нами на каменоломню? Ребята уже собрались возле школы. Ждут тебя.

Я встал из-за стола.

— Что ж, не будем терять времени. До обеда успею сделать три-четыре рейса. Только грузите, не зевайте.

Амиль обрадованно подхватил:

— Бензин председатель колхоза обещал дать. И деньгами, сказал, оплатит тебе, если захочешь.

— Ты, братик, от моего имени, вижу, действуешь?

Тот залился краской, но тотчас овладел собой.

— Учительница Мензер хотела в Баку позвонить, на твою работу. Она собирается попросить райком, чтобы тебя откомандировали к нам на неделю. Тогда мы живо весь камень перевезем, и стройка не задержится.

— Лучше пусть председатель расстарается насчет нового грузовика и возьмет на него Замина. Чем на других работать, лучше землякам порадеть, — бесцеремонно вмешалась соседка Ханпери, зашедшая в гости.

— Кто же это чужие? — недовольно сказала мать. — Разве твой Гашим трудится для чужих? Мы живем в Советском государстве сообща, у нас чужих нет.

— Может, так до войны и было, соседка, — возразила Ханпери с ухмылкой, — а нынче каждый норовит набить собственный карман. Копит про черный день.

— Зачем же ждать непременно плохого? — Меня обуревала досада. — Черные дни кончились, впереди хорошие дни.

— А я что, миленький, возражаю? Хорошие так хорошие. Только почем нам знать, что еще случится?

Мать решительно прервала бесцельный разговор. Протянула мне аккуратный сверток:

— Вот, сынок, это тебе вареные цыплята на дорогу. От нашей собственной наседки. Два съешь сам, а пару передай матери Билала вместе с моим поклоном. Она, бедняжка, мается в городе. Не захотела сына отпустить одного, будто он без нее науки не одолеет.

Амиль лукаво бросил:

— Ай, нене, что ты так заторопилась провожать брата? Уже насмотрелась на него, что ли?

Лицо матери помрачнело. Неуместные слова Амиля ей не понравились.

— Я делаю свое. Ты понимай как хочешь.

Я заспешил к машине. Ее вид приятно поразил меня. Борта блестели как новенькие, стекла кабины были протерты, а зеркальце лучилось солнечным отражением. За зеркальце был засунут букетик полевых цветов, перетянутый ленточкой.

— Амиль, это ты постарался? Ну и молодец!

— Я? Вовсе нет. Ты же не велел мне подходить к машине. Считаешь, что я годен только для буйволиной арбы… Мать нашу благодари. Она поднялась с зарей.

— И нарвала цветов?

— Не только. Мыла грузовик. Прямо как младенца его купала. И, подозреваю, обтерла моим полотенцем, потому что я его утром не нашел. Гага, нет ли в Баку свободного места для инженера? Устрой нашу нене, она тебя не подведет. Ее так и тянет к технике.

Все добродушно рассмеялись. Я уже заметил, что мать вовсе не обижается на зубоскальство младшего сына. Ее радовала неистощимая веселость Амиля. Но сейчас она была чем-то внутренне озабочена. Может быть, мать обидело, что я явился в родной дом «гостем одной ночи»?

— Ай, нене, ты нас совсем забаловала! Рубашку мою за ночь выстирала, на ботинки навела блеск.

Садаф простодушно вмешалась:

— Ты еще не все знаешь. Разбудила меня ранним утром, послала за утюгом к Мензер-муэллиме. А у той окна занавешены, спит. Я стучаться не посмела.

Амиль насмешливо подхватил:

— Вот-вот, гага. Если речь идет о нарядах, она в полночь вскочит. Утюг Мензер-муэллиме двенадцать месяцев в году у нас живет. Все складки на кофте прожгла.

Они продолжали азартно пикироваться, а я обошел грузовик со всех сторон. Заслоненный его кабиной, бросил быстрый взгляд на окна Халлы. Голодные куры с кудахтаньем взлетали на перила, толкались у самой двери, ожидая запоздавшего корма. Видимо, дома никого не было.

Гора Кекликли хоть и недалеко, но все-таки за окраиной селения. Если взглянуть на хребет Малого Кавказа с нашей стороны, то от Эргюнеша до Кирсе он видом напоминает ломоть арбуза, у которого вырезали сладкую сердцевину. Края огромной арбузной корки высоки, а посередине впадина. Вот в этой впадине и расположилась гора с плоской вершинкой — Кекликли. На ней не было высоких деревьев, дуплистые дубы засохли, липы отстояли далеко друг от друга. Зато на горной поляне росла замечательная земляника. Аромат у нее был как у садовой розы. Более мелкая, чем лесная, она была слаще и душистее. Кто ее попробовал хоть раз, уже не мог забыть.

К осени скот перегоняли пастись к подножью Кекликли. Сюда забредали лишь охотники, гоняясь за выводками куропаток, которые бродили по отрогам скал и были почти неотличимы от камня своими серо-коричневыми крыльями и лапами под цвет хны.

Я поставил свой грузовик в хвост очереди. Но вот первые арбы отъехали, я поднялся на склон горы, плоский как аэродромное поле. С визгом огромные пилы кромсали каменный пласт. От мелкой крошки в воздухе висел белый туман, будто пар над кастрюлей с молоком. Нагружая пиленый камень, каждый норовил выбрать плиты поцелее, без трещин и пятен. Все кашляли, чихали, но азарт не убывал.

Карьер стал самым главным промыслом района. Повсюду в селах вырастали белоснежные каменные стены…

Передо мною стояла еще одна машина без шофера. Я заглянул в кабину и увидел пришпиленную фотографию двух похожих друг на друга кудрявых мальчишек с глазами-виноградинами. Разница была лишь в том, что одного аппарат запечатлел с гримаской плача, а другой весело смеялся. Мне очень понравились малыши. С невольной завистью подумалось: кто же отец пригожих близнецов?

Водитель впрыгнул в кабину. Алы-киши! Вот уж поистине счастливый случай! Я пропел первые строки так полюбившейся ему когда-то газели.

— Валлах! Глазам своим не верю! Дорогой, это ты?

Он то хлопал меня по спине короткопалой ладонью, то тискал в медвежьих объятиях.

— Как твои дочки, Алы-киши?

— Со старшей распрощался, выдал замуж. Видишь, теперь у меня два внучонка, опора старости, радость дома.

— Да… побелел ты, дядя Алы. Одно слово: дед!

Он снял кепку, обил пыль о колено, взъерошил остатки кудрей.

— Ничего, дорогой, я еще не обеднел: еще чернеется волос в шевелюре! Внуки меня омолодили… Ну а ты обзавелся детишками?

Я покачал головой.

— Быть не может! Небось просто скрываешь, раз на свадьбу забыл позвать, негодник. Хоть учишься?

Я кивнул.

— Садись за руль, двигай. Наша очередь подходит. — И снова восторженно хлопнул ладонью о ладонь. — Пусть к добру будет наша встреча! Но как ты сюда попал? В Баку пытался про тебя разузнать. Большой город, все-таки поклялся, что отыщу. Сегодня после обеда у меня туда рейс.

— Вместе и поедем. Что повезешь?

— Отработанные моторы в капитальный ремонт. Их ждут не дождутся. Никто сложа руки сидеть не хочет. Того гляди, на другую автобазу шоферов переманят.

— Обидно ехать порожняком. Я тоже взял бы попутный груз.

— Чего лучше? Мои моторы и повезешь. Нагрузим вдвойне. Мастеров в Баку без работы не оставим.

Я взглянул на него настороженно.

— Ай, дорогой, — с укоризной отозвался он. — Неужели ты думаешь, я предлагаю тебе левую сделку? Что, я настолько изменился? Все будет по закону, с накладными. Деньги за провоз поступят на счет твоей автобазы.

— Это было бы хорошо, дядя Алы. У нас по тонно-километражу план хромает.

— Мы снова с тобой в паре, вроде родственников: троюродный муж двоюродной тетки! — Он залился смехом, закудахтал, как куропатка. Но тотчас спохватился: — Подвигайся, очередь подошла.

Мы условились встретиться на исходе дня возле транспортной конторы.

Я еще успел трижды съездить к горе Кекликли и воротился с полным грузом. Пиленый камень складывали возле фундамента. Я помогал выгружать, каждую плиту несли осторожно. Нарочно мешкал, поглядывая на окна школы, не выглянет ли Мензер-муэллиме. Руки протягивались к камню, а глаза ночевали на школьном дворе.

Дождался звонка на перемену. Дети высыпали наружу, принялись гоняться друг за другом, старшие теснились у турника. Девочки ходили обнявшись и секретничали. Но ни один учитель не показался во дворе, хотя обычно они тоже охотно выбираются из полутемного помещения на теплое осеннее солнышко.

Я спросил у Амиля:

— Это ведь большая перемена?

Прежде чем ответить, он поглядел на тени кипарисов на склонах Каракопека. Казалось, что шелковая голубизна неба над горой это купол парашюта, а кипарисы — его стропы. Наш холм сброшен прямо с небес, как драгоценный груз.

Согласно старинному преданью, здесь некогда существовал прекрасный город. Река текла молоком, а бьющие из-под земли родники звенели, словно хрусталь. Все сокровища мира украшали чудесный город. Завистливые соседи решили завладеть его богатством и стали стягивать войска. Дождем посыпались стрелы на осажденных, грозно засверкали наконечники копий. Жители поднимались все выше по склонам Каракопека и отбивались сверху камнями. Тогда враги придумали коварную ловушку. Они запрудили Дашгынчай так, чтобы вода окружила холм со всех сторон. Сорок дней и сорок ночей шло сражение. Горожане тайно вели подкоп и, переправлялись в лес. Один только глупый щенок задержался на вершине. По ночам он громко выл, и от этого воя вражескому полководцу становилось не по себе. Стрелы не доставали до щенка, он продолжал одиноко сторожить гору. Наконец враги не выдержали и отступили. Они поверили, что Черный щенок (Кара копек) не простой, а волшебный. Что он покровитель здешних мест, и победить его немыслимо.

Когда я рассказал однажды эту легенду Халлы, она задумчиво отозвалась:

— Я слышала совсем иначе. Будто название произошло от других слов: старуха-собака. Изменницу-жену зарыли в землю, и каждый, кто оставался верен своей любви, бросил по горсти песка. Так вырос холм…

Пока я мечтал, перемена окончилась. Звонок вновь созывал за парты. Амиль и старшеклассники, разгрузив камень, принялись готовить раствор для кладки.

Когда я привез пиленый камень в последний раз, школьный двор был пуст. Мне передали запечатанный конверт.

— Это вам, Замин.

— Я должен отвезти его кому-нибудь?

— Этого сказать не могу. Он от Мензер-муэллиме.

Солнце давно перемахнуло верхушку Эргюнеша, тени от деревьев стали густыми и длинными, их стрелы указывали на восток.

Я еще раз проехал мимо школы и даже посигналил, будто хочу согнать с дороги небольшую отару. Овцы с блеяньем сбились на обочину. Но ни одно лицо не показалось за закрытыми окнами.

Зато мать сразу узнала звук моего клаксона. Она выглянула из-за ворот.

— Припозднился, сынок. Устал?

— Ничего, нене. Хотелось перевезти побольше камня. Как говорится, раз испачкал руки, так уж меси глину до конца!

— Обед готов.

— Если не обидишься, я не стал бы задерживаться. Нужно попасть на автобазу до конца рабочего дня.

Мать согласно кивнула. Ей всегда было по нраву, если человек беспокоился прежде всего о работе. К воротам высыпали соседи и обе мои сестры, Шарафат и Садаф. Подорожник, который приготовила мать еще с вечера, вырос в объеме вдвое.

Мать шепнула:

— Сверток побольше для директора техникума. Не позабудь.

Я переложил конверт от Мензер в нагрудный карман. Меня провожали напутствиями и добрыми пожеланиями:

— Чтобы твой приезд не стал для нас редким, как приезд хана!

— Помни о родичах! Не забывай мать!

— Позови на свадьбу! Авось деревенскими башмаками не истопчем городских полов!

— Ай, что говоришь! Разве перевелись здешние невесты, чтобы брать засидевшихся в городе?

Моя старшая сестра Шарафат тоже ввернула словцо:

— Может случиться, что невестка придет в дом прежде, чем мы об этом узнаем.

Кто-то намекнул более открыто:

— Зачем искать далеко? Не первый год его здесь ожидают…

Мать недовольно оборвала:

— Хватит пустой болтовни! Сам разберется. Сынок, у тебя нет в кармане рубля?

Просьба матери была неожиданной. Я загремел горстью мелочи, но потом спохватился и полез во внутренний карман, где хранилась заначка на непредвиденный случай.

— Столько не надо, — замахала мать руками. — Дай рублевку.

Но все-таки взяла червонец и через мою голову протянула Садаф:

— Агыз, доченька, отнеси соседке Ханпери. Не хочу быть у нее в долгу.

Мы расстались. Омытый слезами взгляд матери сопровождал меня всю дорогу. Я старался разгадать смысл ее последней просьбы. Бормоча заклинания против дурного глаза, она трижды обвела денежной бумажкой вокруг моей головы. И почему эти заговоренные деньги надо было потратить не на подарок какой-нибудь сироте (после войны у нас в селении их было достаточно), а отдать вздорной бабе, жене хитреца Шафигулы, матери толстого Гашима, который сам с наглостью предлагал мне любую сумму взаймы?

Скорее всего, она хотела… Ладно, это неважно! Молодец нене! Однажды она бросила в лицо Ханпери без всякого стеснения старую поговорку: кто привык побираться, тот и сидя на мешке с золотом станет коситься, что у другого в горсти…

Как хорошо я сделал, что поддался порыву сердца и на развилке дорог свернул к нашему селению! Вновь вдохнул живительный аромат детства, почувствовал душевную нерасторжимость с матерью и, наконец, видел Халлы, говорил с нею. Не так уж важно, чем закончился наш разговор… Да и закончился ли он вообще?! Мое сердце переполняли самые смешанные чувства: радость встречи, сожаление о прошлом, опасение новой долгой разлуки…

 

6

— Ты уже обогнул земной шар, племянничек?

Я пожал плечами.

— Не понял вопроса? Скажу иначе. Сколько километров намотал на колеса машины?

— Не считал.

— Зря. До нас работал где-нибудь шофером?

— Пробовал.

— За пределы Баку выезжал? Куда именно?

— В Мардакяны.

— И кто же тебя, бедолагу, толкнул в пасть к здешним акулам?!

Вот такой разговор произошел у меня на вторую неделю работы в автобазе.

Я готовился к поездке и, подняв капот, проверял мотор. Руки у меня были в масле, я пошарил вокруг глазами и пошел искать ветошь. Возвращаясь, я увидел, что под капот с головой залез крупный мужчина с висячим подбородком, похожим на складчатый воротник. У него были обнаженные руки толщиной в полбревна, а подмышки заросли пучками грубых волос, наподобие свалявшейся верблюжьей шерсти.

На шум моих шагов он проворно вынырнул из-под капота. Пухлые щеки маково пламенели, кудрявые пряди, взмокшие от пота, прилипли ко лбу. Лишь глаза смотрели с невинностью ребенка. На вид ему было где-то между тридцатью и сорока.

Вот он-то и накинулся на меня со своими странными вопросами. Затем представился:

— Афрасияб Икрамов, начальник ремонтно-механической мастерской. Я здесь тоже новенький.

Теперь, когда я узнал, кто он такой, его отзыв о собственном предприятии заставил меня задуматься: «Кто толкнул тебя в пасть к здешним акулам?»

Первое впечатление о новом месте работы у меня несколько заколебалось. Наша транспортная контора находилась в стороне от магистрали, ведущей в глубь Апшеронского полуострова. С большого тракта не видны ни гаражи, ни крыши. Автобаза в ложбине между двумя вытянутыми холмами. Местность носила название Шорлу-дере. Слив технической воды образовал маленькое озерцо, оно омывало безжизненные серые склоны холмов с редкими пятнами чахлой травки на берегу. В этом искусственном озерце не водились даже головастики, откуда же взяться акулам?

Ясные глаза Икрамова невольно располагали к себе.

— Простите, что не сказал правду сразу, — повинился я. — Имею неплохой стаж работы. Всю войну провел за баранкой.

Икрамова признание обрадовало.

— В самом деле? Отлично! Более того, великолепно! Где воевал?

— Керченский пролив прошел по понтонам. А вернулся из Европы.

— Давай условимся. Если тебе еще зададут подобный вопрос, отвечай: исколесил страну вдоль и поперек. Да еще несколько зарубежных стран прихвати для солидности.

— Зачем?

— Не торопись, племянничек. Надо.

Не очень понимая, я усмехнулся.

— Вы сделали заключение, будто я неопытный новичок, из тех, что даже не запасаются тряпкой? Видите, я привык к армейскому порядку. В военных гаражах было под рукой все что требуется.

— И здесь заведен железный порядок, — подхватил Икрамов с нескрываемой иронией. — Вот только какой? Вопрос! Тридцать лет Советской власти… Гитлера разбили… — Он бубнил не очень разборчиво. — Спасовать перед паршивой «банда-базой»? Ну нет. Прищучу, как пить дать прищучу!..

Едва вернувшись из поездки в родные места, первым я натолкнулся в гараже на Икрамова. С ним стояли еще трое: охранник и слесарь с механиком. Еще на дворе я услышал гул, похожий на гудение пчелиного улья. Слесарь с механиком возились под машиной. Икрамов, присев на корточки, указывал им на что-то и объяснял. Увидев меня, он поднялся и, слегка нахмурившись, отвел в сторону.

— Племянничек, — прогудел он негромко. — А ведь ты снова утаил от меня правду? Сознайся: ты тоже заодно с этими паршивыми акулами?

— Не понимаю вас.

— Когда я тебя спросил в упор, ты только ресницами захлопал, как чересчур скромная девица. А теперь мне кажется, что ты из тех, кто жаждущих охотно повезет к воде, но и обратно вернет, никого не напоив.

— Напрасно вы обо мне так плохо думаете.

— Тогда отвечай, где пробыл три дня? — Он считал, что огорошил меня вопросом.

— В районе. Меня посылали.

— Но ты должен был вернуться еще позавчера!

— Это получилось потому…

— Молчи. Объясняться будешь с Галалы. И на лапу ему дашь… или как это у вас называется?

— Да что вы, в самом деле! — вскипел я. — Я брал попутный груз, чтоб не идти порожняком, вот и задержался.

— Что ж, верю. Сам служил в транспортной части, у нас именно так полагалось. — Икрамов говорил уже без подозрительности и подковырок.

Икрамов, кажется, удовлетворился кратким ответом. Он лишь спросил:

— Как дела с разведкой нефти в Карабахе? Будет замечательно, если отыщут. В Гяндже она уже фонтаном бьет.

— Я насмотрелся на их труд. Нелегкий, круглосуточный. Надолго оторваны от родного дома. Они заслужили всенародный почет. Вот только мне не понравилось… — Я замялся, вспомнив опрометчивое обещание толстяку Гашиму не выдавать тамошних плутовских проделок.

— Что именно? Договаривай, — насторожился Икрамов.

— Наша шоферская братия нашла поживу: бензин продают на сторону. А если не найдут покупателей, просто сливают на землю.

— Кто же так распорядился?

— Конечно, никто. Просто им так выгоднее. Неправедным рублем пятнают и себя и других.

Мое возмущение смягчило Икрамова. Он подошел ко мне поближе, повернул лицом к фонарному столбу.

— А ну-ка, — скомандовал он, — посмотри мне в глаза!

— Спрашивайте, что хотите.

— Спрошу. Сколько ты уплатил, чтобы устроиться на эту базу?

— Товарищ Икрамов… как вы могли подумать?! Я окончил с отличием техникум, у меня диплом механика!.. Пришел по направлению, вот и все.

— Товарищ Вагабзаде, — сказал он официально, как ко мне еще не обращались, — сегодняшний воробышек вчерашнего воробья чириканью не учит! Меня сюда послали из райкома партии и то тянули с оформлением. Я знаю, что со здешними акулами мне не ужиться, но, пока жив, буду бороться с мошенниками. И тебе обрадовался как товарищу и единомышленнику. А ты темнишь, виляешь.

— Я не виляю. Только зачем мне связываться с начальством? Сижу за баранкой, делаю свое дело…

— Ты на фронте был?

— Вы же знаете.

— Сомневаюсь. Куда девался твой боевой дух? Не смотри на мои размеры, я весь латаный-перелатаный, у меня семнадцать ранений… — Он оборвал себя, вернулся к прежней мысли: — На фронте мы сражались за справедливую жизнь на своей земле. А нам снова мешают. Придется, племянничек, и на этой базе жить по военным законам! Или мы их скрутим, или сами бесславно вылетим.

Икрамов грохнул пудовым кулаком по железному столбу. Тот загудел, лампочка мигнула, но не погасла.

— Так почему выливают бензин на землю?

— Чтобы записать лишние километры пробега. Говорят: и шоферам надо жить! Они ведь нас тоже считают «дашбашниками».

— Естественно. Вор уверен, что вокруг него все воры.

— Поэт Сабир хорошо их пригвоздил: «Душа моя к вам лишь стремится, о деньги!»

Икрамов сорвался с места и, переваливаясь тяжелым телом, поспешил к своему портфелю, оставленному около машины, где возились слесарь и механик. Она стояла над ремонтной ямой — «окопом»; оттуда, словно острые копья, били вверх узкие лучи света.

— Ну-ка, повтори еще раз, племянничек. Да буду я жертвой твоего языка, прекрасно сказано!

В руках у Икрамова оказалась ученическая тетрадь. На ее обложке с пятнами мазута было старательно выведено фиолетовыми чернилами: «Дневник». Видя, куда направлен мой взгляд, он пояснил чуть не застенчиво:

— Веду дневник с первого дня войны. Чьих только имен в нем нет! Услышу что-нибудь интересное и записываю. Много тетрадей уже накопил.

— Стоящее дело, — одобрил я. — Жалею, что мне не пришло это раньше в голову. Казалось, память удержит все до мелочей. А теперь вижу: нет, годы сильнее памяти.

То, что я похвалил его дневник, привело Икрамова окончательно в хорошее настроение.

— Никогда не обманывался в своем чутье. Ты мне понравился с самого начала. Прости, что устроил тебе небольшую проверку. Теперь вижу, совесть в тебе есть. Так что ты привез? Груз от нефтеразведчиков или левые фрукты?

— Ни то и ни другое. Поврежденные моторы в ремонтные мастерские Азэнерго.

— Накладная с собой?

Я протянул. Он близко поднес бумажку к глазам, сощурился, вчитываясь.

— Все правильно. Молодец, племянник! Ты очень мне помог своей инициативой. Я ведь еще и председатель местного комитета. Пытаюсь доказать руководству, что мы не выйдем из прорыва, пока не наладим транспортировку грузов в обе стороны. Ты начал большое государственное дело!

Я несколько растерялся от такой оценки. Ничего подобного мне не приходило в голову. Хотел подсобить старому другу, вот и все.

— Товарищ Икрамов, это было предложение Алы-киши. Мы часто так делали с ним на прежней работе…

— Вот и я твержу: кто поумней, давно догадался. А они уперлись: нет условий, нет инициаторов… Теперь докажем, что есть!

Вдруг небо вспыхнуло, как на фронте, когда взрывалась осветительная ракета и щупальца прожекторов принимались обшаривать темную землю, отыскивая одну-единственную машину…

Широкий луч, который сейчас полоснул небо, до нас не дотянулся, не задел двор автобазы. Он вонзился в склон холма и стал похож на поток прозрачной воды, омывшей сухие пыльные травы.

Икрамов заторопился, согнул тетрадь пополам, засунул в карман.

— Завтра же донесут, что мы с тобою шептались. Глаз с меня не спускают, я у них в печенке сижу!

— А что дурного мы говорили?

— Ничего. Но у них хорошее поменялось местами с плохим. Пока что не распространяйся о нашей беседе. Прощай!

Открывая ворота, охранник покосился на свертки, которые мне дала с собою мать.

— Давно у нас работаешь? Что-то в лицо не узнаю.

Я положил свертки на землю и полез за удостоверением.

— Не надо, — отмахнулся охранник. — Что несешь?

— Ничего.

— Ничего в газету не заворачивают.

— Это просто подорожники. На двоих.

— Вот и давай один мне.

Я рывком вытащил удостоверение, сунул ему под нос:

— Я здесь работаю.

— Ну и что из того? Заглядывая в пропуска, детей не прокормишь, парень. Лучше пошарь у себя в кармане. Сменюсь, еще успею на вечерний базар.

Наконец-то я его понял и вытащил горсть мелочи:

— Видишь? Все мои капиталы.

— Как же так? Ты не из бани вышел, а груз привез… — Со злостью добавил: — Пусть провалится тот, кто еще раз отомкнет тебе ворота! После семи часов вечера я не обязан впускать машины, запомни это. — Вдруг он заметил куриную ножку, прорвавшую газетную обертку. Умильно проговорил: — Сама в руки просится, голубушка…

Я отдал ему одного цыпленка.

— Ладно, парень, когда я на дежурстве, рассчитывай на меня. Поладим.

 

7

— Вы меня вызывали, товарищ начальник?

— Проходи.

Сохбатзаде не взглянул в мою сторону, и я решил, что он забыл, как приветливо встретил в первый раз. Или ему уже напел Галалы, который накануне грозил: «Прогулял один день — по советскому законодательству можем уволить!» Я не очень удивился, если бы Сохбатзаде встретил меня криком, швырнул под ноги трудовую книжку: «Пиши заявление и убирайся!» Но он продолжал заниматься делами.

Я сделал шаг вперед, поглядел в окошко. Сохбатзаде поднял голову.

— Садись. Знаешь, зачем позвал? Буду с тобой ругаться.

От его спокойного, даже ласкового тона на душе у меня полегчало.

— Если бы за дело, товарищ начальник.

— Конечно, за дело. Я несу ответственность за несколько сот человек. Мне шутить некогда. Так где ты болтался с машиной почти трое суток?

— Ездил по командировке, к бурильщикам.

— Тебя направили от силы на полтора дня. А остальное время?

— Разрешите, расскажу все по порядку.

— Сначала подсчитай и скажи: трое суток это сколько часов?

— Сорок восемь.

— Однако ты не силен в арифметике.

— Один день был выходной.

— Вижу, подготовился к оправданиям.

— Хочу дать точную информацию.

— Здесь не бюро погоды, нас не надо информировать о прошлогоднем снеге!

— Помните, когда я поступал на работу, вы пожаловались, что план по тонно-километрам не выполняете? Вот я и решил…

— Считаешь, что дорос решать самостоятельно?

Он казался мне не столько рассерженным, сколько огорченным. Я начал верить, что в самом деле совершил проступок, прихватив груз.

— К сожалению, у каждого человека мозг не более килограмма…

— А сердце с кулак, так ведь? Ну хватит состязаться в острословии… — Он приподнялся, словно собираясь с силами, чтобы сообщить мне свое решение.

В этот момент дверь приоткрылась и секретарша почтительно проговорила:

— Извините.

Я и не знал, что у нее может быть такой сладкий голосок. Грубо и недовольно она только что пыталась выяснить, зачем какой-то шоферюга прется к начальству. Потом разыскала в своих небрежных записях, что я пришел по вызову, и, как говорится, прикусила язык.

Секретарша мягким движением взяла грушевидный стаканчик-армуду из-под чая, неслышно испарилась.

Начальник вышел из-за стола. Сидя, он казался крупным мужчиной, на самом же деле был низкого роста, с очень широкими плечами и непропорционально большой головой, которая сидела впритык к туловищу на короткой шее. В движениях он был вкрадчив: двигался мягко, будто скользил.

Эта неслышная походка невольно насторожила меня. Вспомнилось мамино выражение: приближению мужчины должен предшествовать звук его шагов. Впрочем, времена переменились. Если раньше была в почете сила мышц, то теперь важнее сила ума.

Он уселся напротив, и секретарша явилась вовремя, чтобы подать каждому по полному стаканчику чая. Она несла их на вытянутых руках, вихляя бедрами.

— Итак, за какую инициативу ты ратуешь?

— Инициатива — это слишком громко… Просто подумал, что попутный груз плану не повредит, ведь так? А вот и оплата. — Я снова достал бумагу.

— Хорошая мысль!

У начальника автобазы, видимо, пропало желание меня пушить или наказывать. Хотя возможность увольнения меня отнюдь не испугала. В глубине души я даже ощутил радость, словно сама судьба указывает обратный путь в селение. Живя там, я избавлял Халлы от ревнивого беспокойства. Да и вид односельчан на этот раз приободрил: все стали одеваться чище и моднее. В районе появилось много машин; опытному шоферу всегда бы нашлось приличное место.

Единственно, не хотелось возвращаться с плохой характеристикой. Даже если промолчу, худая молва рано или поздно достигнет родных мест. Неудобно было бы и перед директором техникума, который так хлопотал, так пекся обо мне. Его жена немедленно преподнесет эту новость Халиме, та тоже искренне огорчится.

Сохбатзаде молча ждал моих пояснений. Я продолжал, обдумывая каждое слово:

— Здесь нет никакого открытия. Нужна некоторая организационная работа, вот и все. Нашей автобазе следует договориться заранее с предприятиями тех районов, по которым планируются рейсы. Тогда каждый шофер работал бы по четкому графику: знал, какие грузы повезет в Баку на обратном пути. Это должно значиться в его путевке.

Сохбатзаде проследовал своей бесшумной походкой к железному сейфу, достал географическую карту Азербайджана, расстелил на столе. На ней были нанесены красным карандашом многочисленные кружочки.

— Видишь? Это объекты, которые мы обслуживаем по республике. Да если хотя бы из половины мест наладить попутный подвоз ранних овощей и фруктов… Знаешь, что получится? Мы перевыполним план раза в два-три по всем показателям!

Он воодушевился и никак не мог угомониться, все ходил и ходил по кабинету, горделиво выпятив грудь и заложив руки за спину.

— Представляешь, что означал бы такой рывок для предприятия? Премии, слава, почетное место в президиуме!.. Когда план перевыполнен, никому и дела нет до недочетов: пусть хоть десятки грузовиков простаивают без дела, пусть готовая скважина вступит в строй на полгода позже… кого это интересует? Зато, если план не выполнен, любая брошенная на дороге шина ставится в счет: выговоры, акты…

Он то замедлял, то убыстрял свой бег, а то выкрикивал слова мне в ухо.

— Вы правы, выполнение плача очень важно. Сколько надежд возлагалось человечеством с самых древнейших времен на грядущее! Оно всегда мыслилось более светлым, чем сегодняшний день. Сводить план только к объему обыденных работ неправильно. Усилия и чаяния человека тоже должны быть включены в наши планы.

— Полностью согласен с тобой, Вагабзаде! — поспешно подхватил начальник, не столько вдумываясь в смысл моих слов, сколько гордясь самим собою: вот, мол, какие у него в подчинении грамотные шоферы! Он пригладил седоватые жесткие кудри, словно находился на трибуне. — Все для человека, все во имя человека! Благосостояние людей — краеугольный камень советского общества!

Слова звучали механически, давно затверженные наизусть. Крупное лицо не выражало никаких чувств, шевелились одни губы.

Мне хотелось надеяться, что моя поправка все-таки задержится в его сознании и всплывет в памяти если не сейчас, то позже. Ведь ему приходилось иметь дело не только с цифрами, но решать бытовые проблемы, вмешиваться в судьбы людей. Я попробовал вернуться к своей мысли.

— Вы отличаетесь от других, товарищ начальник.

— Чем же? — Он с удовольствием повернулся ко мне на каблуках, прислушиваясь к скрипу паркета. Даже слегка пристукнул подошвой, словно проверяя крепость пола.

— Произнося слово «план», вы не забываете при этом о людях.

— Моя кандидатская диссертация целиком посвящена проблеме советского человека в новых послевоенных условиях.

— Интересная тема. Война оставила нам слишком много горестных вмятин. — И я рассказал вчерашний случай с охранником у ворот автобазы. — Видимо, тот польстился на чужую курицу не из чувства стяжательства, — добавил я. — Просто после долгих лишений люди не могут почувствовать сытости.

Начальник сначала посмотрел на меня с лукавством, потом прыснул в кулак, а под конец откровенно расхохотался:

— Ну ты прост, парень! Я вчера вечером заехал на автобазу, надо было срочно отдать распоряжение об отправке ранним рейсом машин в Казанбулаг. Сам слышал из окна: этот охранник рассказывал своему сменщику, как он тебя нагрел.

Он обтер вспотевшее лицо носовым платком, посмотрел на меня с добродушной усмешкой.

— А твою куриную ножку он швырнул псу. «Эй, говорит, сгрызи подачку от дурака!»

С каким легким сердцем я ушел вчера с автобазы. Лег натощак, но считал себя почти счастливым, что поделился подорожником от матери с другим человеком, который, видимо, отрывает от себя кусок, чтобы накормить семью. Я уже фантазировал, как этот охранник, сытый благодаря мне, не сидит, по обыкновению, сиднем в своей караулке, а бодро расхаживает по двору. Вот он замечает злоумышленника, который пытается перемахнуть забор, и поднимает тревогу. Народное добро спасено, охранник получает награду из рук начальника…

— Вот оно как… — неопределенно пробормотал я.

Когда вошел Икрамов, он поначалу раздвоился. Потом из-за его мощной спины вынырнула вертлявая секретарша в коротковатой юбке с голыми икрами. Все понемногу возвращалось на прежние места. Моя обида постепенно улеглась, перестало болезненно сжиматься сердце. Единственным желанием осталось незаметно исчезнуть.

Икрамов стоял перед столом начальника, не произнося ни слова. Его взгляд в сторону секретарши был достаточно выразителен. Та презрительно поджала губки и с неудовольствием убрала остывшие стаканы. За разговором мы не отпили ни глотка чаю. На поверхности держалась застывшая пленка, которая от резкого рывка сначала пошла волнами, а потом растрескалась, как накипь ила, повторяя в малом размере вселенские катастрофы.

Видя, что секретарша мешкает, то переставляя посуду, то смахивая невидимую пыль с телефонного аппарата, Икрамов резко сказал:

— Хочу переговорить с вами с глазу на глаз.

Я поспешно поднялся, но Икрамов тяжелой лапищей надавил на плечо и заставил меня снова опуститься в кресло.

Секретарша продолжала сновать по кабинету.

— Заварить свежего чаю?

С некоторой неловкостью Сохбатзаде проговорил как бы про себя:

— По десять стаканов пью… С ног сбилась, бедняжка.

— За такую зарплату я тридцать выпью, — язвительно ввернул Икрамов.

— Ты не пропустишь, чтоб не уколоть начальство!

— На то и птицы, чтобы долбить арбузы на бахче.

Оба вежливо усмехнулись. Но не в характере Икрамова было долго дипломатничать.

— Я пришел, чтобы выразить решительное несогласие как председатель месткома.

Сохбатзаде пытался сохранить тон приятельского подтрунивания.

— Вся твоя профсоюзная деятельность и есть постоянный протест. Я не в обиде: месткому положено блюсти интересы трудящихся.

— А вы чьи интересы соблюдаете?

— Мы? Конечно, государства.

Забредать в дебри демагогии Икрамов не имел охоты. Да и не совладать ему было с отлаженным красноречием начальника-диссертанта. Он развел руками, обращаясь ко мне:

— Товарищ Сохбатзаде известный у нас оратор. Попробуй не угоди ему на работе, попадешь на острый язык во время политзанятий. Куда уж мне с ним с неполным-то средним тягаться! Я и о «Капитале» до сих пор знаю с чужих слов. Хотя пролетарскую его суть понимаю.

Сохбатзаде добродушно подхватил:

— Когда цензор прочел несколько первых страниц «Капитала», он отложил рукопись со скукой и сказал: «Если я тут ничего не понял, то рабочие подавно не поймут!»

Икрамов насупился.

— Да я не о вас, товарищ Икрамов.

Лицо Сохбатзаде поскучнело, приняло официальное выражение.

— Слушаю вас.

Как всякий искренний, легко возбудимый человек, Икрамов не сразу нашелся с чего начать. С видом ученика, который боится растерять заранее припасенные слова, он поводил глазами из угла в угол и лишь затем задал свой вопрос:

— Заведующий отделом эксплуатации Галалы велел всему гаражу работать в выходной день. Приказ от вашего имени. Это правда?

— Конечно, — спокойно отозвался Сохбатзаде и потянулся к бумагам на столе, считая разговор законченным.

— Этого никак нельзя допустить, — настойчиво проговорил Икрамов.

— Почему же? У нас не выполнен план.

— За план отвечает руководитель. Не рабочие.

Сохбатзаде хотел возразить, но передумал. Повернулся коренастым телом ко мне.

— Подождите говорить столь категорично, товарищ Икрамов. Вот здесь один из передовиков нашего предприятия товарищ Вагабзаде. Он грамотный, сознательный парень. Пусть выскажет свое мнение, мнение простого рабочего человека, что лучше: сорвать план или поработать сверхурочно?

Я отозвался уклончиво:

— План, конечно, не ждет. Выходной можно, пожалуй, перенести и на другое число…

Икрамов на мгновение потупился, количество складок на подбородке увеличилось, потом резко вскинул голову. Добрые глаза навыкате потемнели от гнева.

— Тебе рано говорить за всех, — отрезал он.

— А вот это уже не дело, товарищ Икрамов, — вмешался Сохбатзаде, рассеянно поглаживая бархатный подлокотник. — Зачем так грубо обрывать рабочего человека? Мы обязаны со вниманием выслушать товарища Вагабзаде. Пусть поделится тем, что у него на душе.

Икрамов набрал побольше воздуха в грудь, выдохнул с шумом. Возможно, он устыдился своей несдержанности, потому что продолжал уже более спокойным тоном:

— Пусть делится, не возражаю. Это ничего не изменит по сути. Мы только что собрали местный комитет. Кроме Гуси Медведя, все выразили единодушное несогласие с вашим распоряжением.

— Ну что ж, — Сохбатзаде решительно поднялся. — Согласие, несогласие — это лирика. За план отвечаю я. Оставайтесь, Икрамов, хорошим человеком, заявляя свой протест, а я побуду в плохих, ратуя за план.

— В своем отделе выполнять ваш приказ не стану, — упрямо повторил Икрамов. — Пусть это делает Галалы. Ему не впервой лизать начальству мягкие места.

Сохбатзаде начал заметно волноваться.

— План не моя прихоть. Это государственный закон!

— Наши законы не могут быть направлены против интересов труженика! — Икрамов тоже повысил голос.

Я решил вмешаться:

— Зачем горячиться? Вы оба по-своему правы.

Сохбатзаде с видимым облегчением откинулся на спинку кресла. Мое вмешательство он понял как поддержку себе. Икрамов несколько раз провел ладонью по подбородку, словно приказывая себе: «Спокойнее, Икрамов. Ты оказался в одиночестве. Здесь тебя не поймут. Против тебя даже этот симпатичный парень, недавний фронтовик, которого ты так чистосердечно предостерегал от хищных акул».

— Конечно, с воскресным днем у каждого были связаны свои надежды и намерения. Теперь придется от них отказаться. Но это меньшая потеря, чем провал плана, когда будет нанесен ущерб общему делу.

— До каких же пор постоянно проваливать план? — Икрамов наливался яростью, тряс висячим подбородком. — Этому придет конец?!

— Придет, когда в транспортном управлении будет большинство таких работников, как Вагабзаде, — миролюбиво отозвался начальник. — Вы еще не знаете, он выдвинул ценное предложение: составить график попутных грузов. Настоятельно советую местному комитету поддержать начинание. Если решим проблему попутной загрузки, то и выходные дни останутся в неприкосновенности.

Икрамов повернулся ко мне так, чтобы начальнику не видно было выражение его лица. Слегка подмигнул.

— Вы хотите серьезно осуществить свое предложение? — спросил он. — Или сказали не подумав, чтобы пустить пыль в глаза?

— А вы помогите ему! — повеселел Сохбатзаде. — Озеро собирается из ручейков.

— Непременно поможем. А пока разрешите направить Вагабзаде в Гянджинское управление нефтеразведки. Им срочно нужны запасные части. К тому же тамошний горисполком просил направить опытного шофера для особо важного поручения. Думаю, Вагабзаде лучшая кандидатура и для того и для другого.

Получив согласие, Икрамов указал мне кивком на дверь, и мы оба вышли.

 

8

Я никогда прежде не бывал в Гяндже. Древность города будила воображение. При въезде остановился возле мавзолея Низами, знакомого по многим красочным открыткам. Осмотреть замечательную гробницу мечтал еще с той поры, когда сидел за школьной партой, а в районный город добирался на своих двоих, не имея иного транспорта.

Священные стены мавзолея, ровные и гладкие, возвышались над сухой, выгоревшей землей. Серая полынь на глинистой почве напоминала пятнистую скорлупу яйца кобчика. Редкие заросли крапивы, не имея защиты от ветров — ни холма, ни деревца, — превратились своими стеблями в жилистые веревки, которые мотало то в одну, то в другую сторону. Лишь у самого горизонта, где равнина сливалась с небом, виднелось немного живой зелени.

Поставив машину на обочине, я вошел в низкие ворота. Отсюда, с невысокого пригорка, хорошо просматривались окрестности. Пологие холмы возникали только в северной стороне. Желтоватые, словно слепленные из просяной муки, они растрескались от жары; русло небольшой речки пересохло; дальние горы до половины закутало облаками.

Вокруг мавзолея кое-где видны были вросшие в землю могильные камни с надписями из полустертых арабских букв.

Странное сожаление шевельнулось в моей душе: почему так мертво, так бесприютно это древнее место? Да еще под самым боком современного города! Неужели мы стали забывать свою историю? Вдоль дороги на Гяндж тянулись возделанные поля, хлопковые плантации, гранатовые сады… Здесь же только жесткие травы пустыни. Может быть, подземное сокровище вернет легендарной земле ее прежнюю позолоту?..

В транспортном отделе управления нефтеразведки меня встретили поначалу не очень радушно. Главный инженер, коротко объяснив, где я должен разгрузиться, добавил с кислой миной:

— Это вы прибыли по просьбе исполкома?

— Я нахожусь прежде всего в вашем распоряжении.

Мой ответ понравился. Главный инженер бросил кому-то из своих помощников:

— Обеспечьте товарища местом в гостинице. — Повернулся ко мне: — Не бывали в наших краях?

Я развел руками:

— Смешно получается: проехал половину Европы, а в Гяндж попал только сейчас.

— Ничего. Это поправимо.

Следующим утром ровно в восемь я был в управлении. Возле ворот толкались местные водители, к моему удивлению они бросали на меня недружелюбные и насмешливые взгляды. Один в огромнейшей кепке — «аэродроме» даже присвистнул, проходя мимо.

Встретившись вторично с главным инженером, я стал кое-что понимать. Все его называли Фикрет-гага, и я был вынужден обращаться таким же образом, по-домашнему. Главный инженер был добродушным, приветливым человеком, он не делал различия между своими и «пришлыми».

— Огромная благодарность тебе, что так оперативно доставил запасные части к оборудованию. Буровики ждут их не дождутся. Но, видишь ли, в чем загвоздка… — Он замялся и продолжал, растягивая слова: — Дорога туда крутая, наши машины не всегда могут одолеть подъем. Надо подняться в гору.

— В гору? Разве ваша буровая на горе?

— Не совсем так. Есть задание поважнее, чем развозить запчасти нефтяникам. Но наши шоферы не берутся.

— За что именно? Может быть, и я не сумею.

— Все дело в мощности машины.

— Но зачем подниматься в гору?

— На Кяпаз нужно доставить водяные трубы большого диаметра.

Я счел дальнейшие расспросы излишними. Задание было слишком неожиданным. Прежде чем решить что-то определенное, следовало осмотреть груз и познакомиться с дорогой. Когда я сказал об этом главному инженеру, он вздохнул с видимым облегчением.

— А что, братец, ты и озеро Гейгель не видал? Красивые места, скажу тебе!

Во дворе меня снова окружили водители. Теперь их недружелюбие сменилось откровенным любопытством. Они наперебой заговаривали со мною:

— Хочешь, подвезу в гору на своей «Победе»?

— Сначала перекусим. Отведай фирменный каймак, братец!

Мне не хотелось никого обижать, но терять время в праздной болтовне было недосуг.

— Спасибо, ребята. Спешу. В следующий раз угостимся. Поеду я на своей машине. А вот если кто возьмется показать дорогу, это будет кстати. — Я повернулся с ожиданием к парню, стоящему рядом.

На меня обрушился целый град смешков и возгласов:

— Больно много у тебя фасону! Не раздувайся, а то лопнешь!

— Клянусь бабушкой, ты и с пустым кузовом не вползешь до Аджикенда!

Хороши напутствия! Я молча залез в кабину. Фазиль — его имя я узнал по дороге — сел рядом.

Мы ехали между рядами старых чинар. Воображение уносило в те времена, когда они были только посажены, может быть, по велению самого Низами.

— Чинары как женщины, — сказал Фазиль, — когда стареют, их кора становится бледнее, выступают голубые жилки и темные родинки… А листья чинары похожи на отпечаток перепончатой лапы лебедя. И утренний туман над нашим городом как лебединые стаи…

Я все оглядывался, пытаясь представить эту оголенную равнину в цветущей зелени, как во времена Низами. Едва ли он предполагал умирая, что ему придется веками лежать среди сухой полыни. Люди перестали заботиться о деревьях, и те, обиженные, ушли в горы. Подымались все выше и выше, чтобы пить досыта влагу облаков и закутываться в снежные шубы…

Миновав район Багбанлара с его высокими заборами, над которыми лишь едва-едва выглядывали черепичные крыши, заросшие мхом, мы поднялись на зеленые холмы предгорья. Одинокие деревья сменились кустарником, а затем и редким лесом. Подъем сказывался дребезжаньем забытого насоса в кузове, но мотор работал ритмично, и во мне росла уверенность, что я смогу провезти тяжелые трубы. «Черный богатырь не подведет!» — любил повторять дядя Алы.

Аджикенд, Гейгель… Узкая дорога принялась так петлять, что я был вынужден остановиться и выйти, не выключая мотора. Местность очень красива, но я-то здесь не для прогулок. По зигзагам крутого серпантина порожняком и то пробираешься с оглядкой. Обидно, но придется, кажется, возвратиться в Баку. Наши ребята сегодня вкалывают по приказу Сохбатзаде. Представляю, сколько было воркотни жен («Один выходной и то не сидишь дома!»), обиженного хныканья детишек, которые пытались загородить ручонками выходную дверь («Не отпустим! Обещал в кино…»). А мне, пожалуй, уже не найти груза на обратный путь. Выходной день пропал задарма…

Оглядываюсь. Озеро Гейгель так безмятежно, будто поблизости спит младенец. Тарахтенье мотора может разбудить его. Я выключаю мотор — и сразу наступает первозданная тишь.

— Фазиль, — зову я. — Поедем.

Фазиль у самой воды. Разве можно оторвать исконного гянджинца от голубых волн Гейгеля? Мой голос подхватывает эхо, уносит к другому берегу. Вскоре слышу такой же многоступенчатый ответ Фазиля. Он манит меня к себе, и я не могу воспротивиться соблазну.

Мы бродим по берегу, углубляемся в заросли; извилистые тропинки то поднимают нас на холм, то опускают в сырую ложбину. На крутом спуске мы цепляемся за ветки кустарников, нас осыпает дождем роса, шуршат желтые листья, подошвы скользят по траве.

— Чей это рев, Фазиль? Разве поблизости скотоводческие фермы?

— Это же марал! Отбился от стада. Осенью между самцами разгораются битвы, и побежденный целый год бродит одиноко. Слышишь, сколько обиды и ярости в его реве?

О том, что я откажусь от попытки поднять трубы, мы не говорим. Это ясно без слов.

В Кировабаде я первым делом завожу разговор о попутном грузе. Фикрет-гага хмурится.

— Значит, вы решили все-таки вернуться?

Я отвечаю несколько обиженно:

— Не могу брать на себя такую ответственность, боюсь загубить трубы и машину. Странная у вас мысль тянуть водопровод с вершины Кяпаза! Ведь рядом течет Кура. Такой дороги мне еще не приходилось видеть: передние и задние колеса описывают круг диаметром в несколько метров. Как тут развернешь прицеп? Наверняка он сорвется с кручи.

Фикрет-гага слушал меня как бы вполуха, с полным безразличием. Даже глаза наполовину прикрыл, вот-вот задремлет. Встряхнувшись, нехотя встал из-за стола.

— Что ж, пойдем к начальнику, посоветуемся.

В это мгновение дверь распахнулась и незнакомый молодой человек запросто протянул мне руку.

— Халил, — представился он.

Фикрет-гага пояснил:

— Главный архитектор города. Институт кончал в Ленинграде. Автор гениального плана перестройки Гянджа.

Халил поспешно прервал:

— На бумаге чертить легко! Поговорим, когда чертеж воплотится в дело. Полностью это не только одному, а и десятку архитекторов не под силу.

Я не удержался, чтобы не упрекнуть их обоих:

— Вы живете в таком замечательном городе, на родине великого Низами. И что же? Мавзолей поэта запущен, вокруг полынь да колючки. Но даже если посадите десяток деревьев вокруг гробницы, это не значит еще чтить старину.

Фикрет-гага согласно кивнул:

— Это и мои мысли. Есть два варианта: перевезти древний мавзолей в город или же протянуть окраинные улицы до самой гробницы. Второе предпочтительнее. Но тут мы уперлись в проблему воды.

— Городу не хватает воды?

— Вот именно. Вода — это жизнь, без нее невозможна современная культура. Мы было начали подготовительные работы перед войной, а теперь снова оказались на пустом месте. Вот почему торопимся переправить трубы на Кяпаз.

— Я осмотрел дорогу туда. Это невозможно.

— Почему? — вскричал архитектор с юношеским нетерпением. — Что вас пугает?

— Крутые повороты и обрывистые спуски. Если колеса заскользят, тяжелые трубы неизбежно потянут машину в пропасть.

— А если некоторые, особо рискованные, участки мы расширим? Тогда возьметесь?

— У меня путевой лист на три дня. Что вы успеете за такой срок?

— Ну это не разговор. Командировку продлим на сколько потребуется. Председатель исполкома сегодня же позвонит в министерство. — Халил попутно обругал формалистов, когда дело касается такого поистине всенародного дела, как вода для Кировабада. — Если откладывать до тех пор, пока каждый бюрократ подпишет входящие и исходящие, то однажды откроем глаза не в городе, а посреди пустыни. И это под боком у голубого Гейгеля! Вот тогда будет самое время глотку драть с трибуны: «Превратим родину в цветущий сад!..»

Я отшутился старой поговоркой:

— Говорю дочке, а невестка пусть слышит, так? У нас ведь тоже полно своих проблем. Апшеронская нефть истощается. Приходится бурить все в новых и новых районах. Вот и колесим по всему Азербайджану.

— Потомкам, как наследство, передают города, а не буровые вышки, — запальчиво возразил архитектор.

— Не все сразу, — отозвался Фикрет-гага. — Предки воздвигли гробницу Низами, мы протянем в Кировабад воду, а уж потомки пусть займутся цветущими садами.

Пока шел этот разговор, я твердо решил про себя: во что бы то ни стало впервые трубы на Кяпаз доставлю сам. Покажу пример насмешникам в «аэродромных» кепках!

Уже к середине дня мне отыскали устойчивый прицеп и для начала погрузили две трубы. Местные водители сбежались как на потешное зрелище. Я выехал за ворота под рукоплескания, но аплодировали отнюдь не мне. Так наградили давешнего свистуна, который и теперь провожал меня, засунув два пальца в рот.

Не успел я проехать и ста метров, как за спиной раздались лязг и грохот. Зеваки шарахнулись в разные стороны. Одна из труб скатилась на землю и рухнула в арык на обочине дороги.

Не успел я вылезти из кабины, как кепка-«аэродром» уже тряс меня за ворот.

— Решил покичиться? Мы глупее тебя, да? Да наши парни такого, как ты, пополам согнут и в карман засунут… Здесь тебе не по бакинским асфальтам кататься!

Обтерев со лба холодный пот, я лишь хрипло спросил:

— Никого не зашибло?

Кепку оттолкнул Фикрет-гага. Взобрался рядом со мною в кабину.

— Не волнуйся. Ничего страшного не произошло. Давай пока вернемся в гараж. Нужно подумать, как переоборудовать кузов. Снарядили тебя в путь несколько легкомысленно.

Когда мы сидели уже в его кабинете, вошла невысокая женщина с засученными рукавами. Протянула стакан воды:

— Выпей, братец. Да не оставит тебя в бедах аллах! Ты взялся помочь в святом деле — провести воду. Предки были бы тобой довольны. Представляешь, хожу за ведром воды чуть не на другой конец города!

Она поклонилась мне и вышла из комнаты.

Фикрет-гага посматривал исподлобья. Кажется, он опасался, что я снова суну руку в карман за путевым листком: мол, подпишите — и до свидания, возвращаюсь. Но и я, в свою очередь, мог ждать от него резких слов: машину за ворота вывести не можешь! Называется лучший водитель из Баку! И кого только посылают?! Хорошо, что никого не покалечило, а то тебя камнями бы забросали…

Ничего этого мы не сказали друг другу. Просто стали прикидывать, какие поставить закрепки на кузов и буксир, чтобы трубы впредь не соскальзывали.

Председатель исполкома, когда мы вошли к нему, встал навстречу. Он дружески потрепал меня по плечу:

— Мне уже передавали, что вы готовы нас выручить. У города оставался последний выход: попробовать послать на гору трактора. Но это намного замедлит дело, да и сам трактор тяжел, после двух-трех рейсов размолотит узкую дорогу… — Озабоченно заглядывая мне в лицо, спросил: — Что могу сделать для вас лично? Какая нужна помощь? Есть ли просьбы? Готов выполнить.

Я поблагодарил и ответил, что быть полезным такому прекрасному и знаменитому городу, как Гяндж, для меня уже честь.

Председатель исполкома оживился.

— Если понравился наш город, переезжай насовсем, дорогой! Работой обеспечим. Намечено построить большой завод…

Халил, памятуя о недавнем разговоре, ввернул:

— Замина больше волнуют древние памятники. По его словам, мы совсем забросили гробницу великого Низами.

— Что ж, он дело говорит. Можем предоставить занятие и по этой части. Городу давно нужен хороший музей. А сколько новых школ у нас запланировано!

При слове «школа» я встрепенулся.

— Достаточно ли у вас педагогов?

Председатель исполкома не мог скрыть удивления: странный вопрос для водителя грузовика!

— Родственница окончила педагогический…

— Да хоть пятерых родственниц возьмем на работу!

Мы расстались на том, что сегодня я возвращусь в Баку, но по ходатайству исполкома получу командировку на длительный срок, чтобы организовать доставку водопроводных труб к высокогорному озеру.

Я был настолько озабочен своим обещанием, что, еще не миновав городской черты, уже дважды нарушил дорожные правила: проскочил на красный свет и сделал обгон без предупреждения. Помню, когда я впервые сел за руль, мне даже громко сигналить казалось неловким: вдруг внезапным звуком отвлеку задумчивого пешехода от каких-нибудь важных размышлений или спугну его сладкие мечты? Вздрогнув, он сорвет раздражение на неповинном человеке, а потом будет скверно спать ночь, недовольный собою…

Я никак не мог сосредоточиться на дороге. Почему-то вспомнились слова студента Билала, сына моих квартирных хозяев, что машины в конце концов подчинят нас себе, мы будем действовать только по их указке. Машины не склонны к рефлексии, их команды категоричны: зажигая сигнал, изволь уступить дорогу; вспыхнул светофор — остановись…

Прошло некоторое время, как я вернулся в Гяндж, и в течение недели жил в постоянном напряжении. Косые спуски, извилистый серпантин, изгибы горной дороги… С гор внезапно сползали волокна туманов, и я лишь чутьем тормозил в нескольких метрах от обрыва, спасая себя и трубы. Однажды чья-то легкомысленная легковушка чуть не наскочила на меня сзади и не напоролась на длинную трубу с незамеченным красным флажком. Я услышал детский визг и рванул вбок, рискуя сорваться в пропасть. Вышел из кабины на трясущихся ногах. Пятеро детишек тискали отца, считая, что это он так ловко затормозил и спас им жизнь.

В другой раз, съезжая по крутому спуску, почувствовал, как качнулся прицеп. Нажал на педаль, но машина продолжала скользить, будто на полозьях. Успел переключить скорость, остановился, потом попятился назад. Пронесло.

Нервы у меня были натянуты до предела. Раньше преодоление препятствий вызывало радостный подъем. Теперь я злился, скрипел зубами и, лишь проскочив опасное место, переводил дух, поглаживая усы дрожащими пальцами.

Но вот и эти опасные рейсы остались позади. Шоферская профессия вырабатывает у человека способность стремиться вперед, не оглядываясь на вчерашнее. Когда-то меня поражало, с какой стремительностью убегают назад столбы и деревья. Но постепенно я привык относиться к иллюзиям дороги хладнокровно и вообще меньше предаваться раздумьям. Может быть, прав Билал, говоря, что человек изобретает машины, а те взамен формируют его характер?

Впервые я так редко думал о матери и о Халлы. Напряжение трудной работы вытеснило все посторонние чувства. Неужели я стал черстветь? «Достаточно ли у вас педагогов?» — вот и все, что вырвалось у меня невпопад и даже несколько рассеянно.

Я очень хорошо понимал, что оставил Халлы на распутье, без определенного решения, в тягостных раздумьях. Вспоминался горький упрек ее отца: «Ты сделал мою дочь несчастной!» Неужели это правда? И, противясь вторичному замужеству, она на самом деле сопротивляется лишь своему давнему чувству ко мне? От меня защищает честь Селима? Возможно, никакой другой искатель ее руки не вызывал бы столь пламенных и противоречивых чувств. Ведь отказывая мне, она стремится сохранить мое уважение, удержать мою любовь. Ей по-прежнему хочется быть в моих глазах самой достойной из женщин.

Понемногу мысли о Халлы стали осаждать меня с прежней настойчивостью. Для чего, в сущности, я расспрашивал о работе для нее? Разве она собиралась менять место жительства? Ведь возможные перемены в ее жизни плодило лишь разыгравшееся воображение!

Однажды, когда я добрался до Аджи-дере, уже наступил вечер. В прощальных лучах невидимого солнца золотилась горная вершина. Она возвышалась над сумрачной дорогой, будто зажженная свеча. Но и этот отраженный огонь тускнел и гас на глазах.

За поворотом я нагнал целый караван легковых машин, которые шли с празднично зажженными фарами. Головная машина была украшена алым полотнищем с длинными красными лентами. Наподобие уздечки, они тянулись от фар до стекла кабины. Везли невесту!

Мне захотелось остановиться, поздравить молодых и их родителей: «В добрый час! Пусть счастливо проживут всю жизнь и состарятся вместе!» У нас в селении я так бы и поступил. Но тут постеснялся преграждать путь свадебному поезду и пропустил его мимо, оставив добрые пожелания в глубине души.

Невеста, видно по всему, была горожанка, а жених сельский парень. Это направило мои мысли по другому руслу. Как ни сильны еще предрассудки, как ни цепляются за них темные фанатики, жизнь идет в ногу со временем, вытесняя старое новым. Молодые женщины не хотят следовать унылым канонам, которые веками пригибали их сестер пониже к земле, а вместе с ними унижали весь народ. Реки знают, куда им течь! Их не заманишь в мертвую ложбину со стоячей водой.

 

9

Приближались Октябрьские праздники. Икрамов просил остаться нескольких парней помоложе после работы, чтобы написать лозунги и смастерить транспаранты. Город спешил украшаться.

Сам Икрамов отнесся к нашей задаче со всей страстью увлекающейся натуры. «В народном празднике каждый должен участвовать по мере сил», — твердил он и сам сочинял лозунги и призывы, по многу раз меняя то или другое слово. Достав из кармана заветную тетрадку, он вычитывал подходящие случаю изречения, причем не забывал педантично добавлять: «Это я слышал такого-то числа от такого-то человека… Это сказал попутчик в вагоне… А вот слова нашего политрука на фронте. Огневой был мужик!»

Я замечал, что Икрамов завоевывал все больше симпатий на нашей автобазе. Вначале к его дневнику шоферня относилась с усмешкой, как к безобидному чудачеству, но понемногу стали прислушиваться внимательнее и с большим сочувствием. Чужие изречения, как в зеркале, отражали собственное благородство Икрамова, чистоту его души. Когда он начинал читать вслух страницу за страницей, недостатка в слушателях не было.

Правда, в оценке людей он признавал лишь два полюса: хорошие и плохие. Записав какую-нибудь короткую историю, он тотчас давал ей оценку. Кто-то спросил не то в шутку, не то всерьез:

— А что, средних людей вовсе не существует?

— Мой отец любил повторять, что из нашего села не выходило середнячков: либо герой и храбрец, либо темная личность, скупец и трус. Должно быть, мне запало это в голову. Услышав начало какой-нибудь истории, я не записываю ее, пока человек не проявит себя в ней полностью. У меня хватает терпения подождать.

Тот же любопытствующий парень ввернул каверзный вопрос:

— А нашего начальника Сохбатзаде вы уже «досмотрели» до конца?

Все рассмеялись. Икрамов веселее других. Когда он смеялся, тело его начинало качаться, а тройной подбородок трясся, увеличивая складки. На цыпочках он подошел к двери и, приоткрыв ее, с комическим испугом просунул голову в щель. Весь его вид говорил: «Ай, вдруг подслушивают? Не сносить мне тогда головы». От беззвучного хохота толстый живот подскакивал и опадал.

— Клянусь, еще ничего не записал. Держу место пустым. Хотите, покажу, — и он тыкал пальцем в чистые страницы. — Вы, ягнятки, зубоскальте, да знайте меру. А то некоторые любимчики наклюются ваших шутливых слов, как прожорливые цыплята отравы, и побегут передавать их в уши, кому не надо.

Самый старший из нас Сафар-киши произнес с насмешкой:

— О горы, моя опора! И вы ушли под снег?.. Я-то думал, что после семнадцати ранений товарища Икрамова ничто не устрашит. А он шарахается даже от тени.

Икрамов воспринял упрек с полной серьезностью.

— Никогда не был подхалимом, не хоронился под крылышком у начальства! Не побоюсь дула у виска и никогда не откажусь от сказанного мною.

— Почему тогда избегаете записей о начальнике?

— Э, дорогой. Это тетрадь моей души. В нее попадает лишь то, что отстоялось. Можешь перелистать: ничто не стерто, не вымарано, не подчищено. Здесь события таковы, какими они были на самом деле, когда я их полностью осмыслил. — Внезапно он переменил тон: — Перекур окончен, продолжаем работу!

Одному из молодых людей показалось рано прекращать интересную беседу. Он нашел предлог заговорить:

— Я переписал все, что вы отчеркнули в газете. Больше лозунгов не будет?

Икрамов ходил между расстеленными полотнищами с осторожностью слона в посудной лавке.

— Очень хорошо! Молодец! Теперь нужен призыв, который непосредственно касается нашей собственной работы. — Он обернулся ко мне и раздельно произнес: — Поддержим инициативу товарища Вагабзаде по перевыполнению плана в тонно-километрах!

Я первый усмехнулся, но Икрамов вовсе не хотел, чтобы его слова были восприняты как шутка.

— Это не просто выдумка. Я прежде посоветовался в райкоме, и меня там поддержали. Пока у нас нет своей партийной организации — всего ведь два члена партии, Сохбатзаде и я, — местный комитет отвечает за общественно-политическое воспитание коллектива. Смело пиши!

— Прошу вас, товарищ Икрамов, не делайте этого. Я новичок на автобазе, зачем выпячивать мое скромное имя? На автобазе есть работники с большим стажем. Их начинания и распространяйте.

— Если бы было что, с удовольствием распространил бы.

Кто-то проворчал:

— Выходит, мы до него и плана не выполняли?

— Речь идет не о простом выполнении плана, а о совсем новом подходе к делу. — Икрамов выпрямился и заговорил с убедительностью, словно держал речь: — Зачем скрывать деляческий подход некоторых наших товарищей к пресловутому плану километража? В его тени так удобно прятаться! Можно гнать машину хоть до границы республики, набивать кузов корзинами фруктов, передавать их спекулянтам, наполнять карманы — и все это в тени перевыполнения плана по пробегу!

Он решительно взял кисть в руки.

— Если вы боитесь, напишу сам. Уж как сумею, криво, косо…

Я обеспокоенно настаивал:

— Может, подождем до завтра? Что скажет еще начальник?

— Он первый обратил внимание на твою инициативу, разве не помнишь? Разговор-то был при тебе.

— Тогда без фамилии. Просто от имени коллектива.

— Коллектив понятие расплывчатое. Мы ведь не стесняемся назвать по имени расхитителя общественного добра и лодыря? Почему же надо стыдиться упомянуть вслух того, кто принес предприятию прямую пользу? Подведен итог прошлого квартала. Именно благодаря тебе управление впервые вытянуло план по тоннажу. В тресте нас похвалили. Но пока вскользь и безлико. Это несправедливо и неправильно в воспитательном плане.

— Но я работаю вовсе не для того, чтобы снискать себе славу!

— Дело не в тебе одном, Вагабзаде, — досадливо отмахнулся Икрамов. — План по тоннажу должен быть увеличен для каждого водителя. А единственный путь к этому — твоя инициатива попутных грузов. Ты ведь не только высказал пожелание, но и доказал на деле, что такое вполне возможно.

Я не нашелся что возразить и отошел в сторону. Молодой шофер принялся старательно выводить на оборотной стороне куска обоев текст Икрамова с моей фамилией.

За окном поднимался ветер, задувал северяк-хазри. От его свирепых порывов гнулись ветви сосен, а накопившийся во дворе сор выметало из закоулков, крутило над землей, завивая воронкой, уносило высоко в воздух. На глаза мне попался сиротливый розовый куст с тремя запоздалыми розами, каждая величиной с блюдце. Одну такую розу в стакане с водой я видел вчера на столе у секретарши Сохбатзаде. Каждый входящий считал своей обязанностью не только восхититься прекрасным цветком, но и непременно добавить, что видит перед собою две розы, неизвестно, которая краше.

Я довольно долго просидел в приемной и по быстрым досадливым взглядам секретарши видел, что она с нетерпением ждет подобного лестного сравнения и от меня. Но я смотрел на розу совсем другими чувствами. Она напомнила мне о многом! О весенних склонах Каракопека, о первых фиалках, о пышных розах, которые росли под окном у Халлы…

— Хазри все крепчает, — сказал я не оборачиваясь. — А до зимы еще месяц.

— Нет, сынок, — покачал головой Сафар-киши, — ты плохо знаешь наши бакинские зимы. Если задул хазри, жди и раннего снега, и скорого льда на дорогах.

— Стоит ли тратить время, писать лозунги на бумаге, если ее немедленно изорвет в клочья? — сказал я, обращаясь к Икрамову.

Он не обратил на мои слова никакого внимания, хотя, разумеется, слышал их. Навалившись на стол мощной грудью, раздельно диктовал, ревниво следя за каждой новой возникающей под кистью буквой.

Иногда бормотал под нос, видимо, отвечая собственным мыслям:

— Ну и пусть окрысятся… Портному сказали «собирайся» — он и воткнул иголку в воротник… Надо сдвинуть дело с мертвой точки… Так почему не мы? — Почти громко добавил: — Меня отсюда им не выдворить! Трактор с места и то не сдвинет! Эгей, ребята, чего нам пугаться плохих людей? Пусть они перед нами трепещут, так?

Окончив работу и вытерев кисть, молодой шофер попросил Икрамова:

— Откройте свою книжку, почитайте что-нибудь забавное.

Сафар-киши, уже надев шапку, чтобы уйти, осуждающе покачал головой:

— В народе говорят: сядь рядом с тем, кто заставит тебя пролить слезу, а не с тем, кто смешит.

Икрамов бросил на него благодарный взгляд, перелистал страницы дневника и, найдя свободное место, стал записывать.

— Отличные слова, товарищ Сафар. Водить знакомство с бесстыжим весельчаком, может быть, и приятно, но бесполезно.

Однако ему не хотелось обижать и старательного рисовальщика. Он нашел историю, которая могла прийтись тому по вкусу. Это был рассказ отца Икрамова.

Некогда один из кичливых карабахских беков покупал на базаре мясо у одного и того же мясника и всякий раз командовал: «Руби среднее ребрышко, вот тот лакомый кусок отрежь… Да проворней, не то самому рубану по шее!» Времена изменились, бека прогнали. Однажды мясник видит, что в сторонке стоит старик в рубище. «Ты не Нурулла-бек? — спрашивает. — Почему дрожишь?» Тот отвечает: «Хоть и дрожу, а захочу и рубану по шее!» Такова сила привычки.

Икрамов тотчас сделал свой вывод:

— Нам дрожать нечего, мы боролись за справедливость. Но некоторые по привычке продолжают ловчить и обманывать народ. Если мы их не разоблачим, к чему тогда весь труд революции?

— Кого ты имеешь в виду, ай Афрасияб? — спросил Сафар-киши, видимо раздумав спешить домой и закуривая папиросу.

— Да уж найдутся такие, поверь. — Задумавшись, Икрамов кивнул рисовальщику, который уже надевал пальто: — Повремени, сынок. Напишем еще один лозунг.

— С удовольствием. А про что?

— Ну хотя бы так: «Спекулянтам и калымщикам не место среди нас!»

— Суров ты сегодня, Афрасияб. А ведь люди готовятся к празднику… Да и не пойдут в разоблачители те, у кого куча детей на руках.

— Именно ради детей надо постараться навести порядок. Одними криками «ура» ничего к лучшему не изменишь, Сафар.

Когда мы вышли из ворот, северный ветер лютовал вовсю. За пеленой метущейся пыли небо казалось серым, а звезды блеклыми.

На следующий день, едва я сделал первый рейс, как в динамике раздался голос диспетчера:

— Номер девятнадцать — двадцать семь, к начальнику!

— Знаешь, зачем тебя зовут на ковер? — ехидно бросил Галалы, известный прихвостень начальства. — Поблагодари своего дружка Икрамова за это. Он тебя еще и не в такое втравит.

— Да что случилось?

— Выбрали его сдуру в местком, вот он и садится всем на голову.

По лицу Галалы ничего нельзя было угадать. Оно напоминало туго натянутую, хорошо продубленную козью шкуру: без единой морщинки. А чтобы поймать взгляд, пришлось бы двумя руками разлепить его сощуренные веки.

— Ты не тревожься, — продолжал он. — Я уже переговорил с начальником. Мы допустили ошибку: у тебя диплом техникума, а Икрамов чуть не по складам читает.

— Я за чинами не гонюсь.

— Дорогой, скромность хороша к месту. Все от него устали. То одного цепляет, то другого… Уже и до тебя добрался.

— Икрамов меня в чем-то обвинил?

— Да не то. Потребовал вознаграждения! Не понял? А дело пахнет политикой, вот-вот из райкома приедут.

— При чем тут я и политика?

— Опять не понял! Дело о твоем выдвижении. Песенка Икрамова спета…

Я решительно повернулся спиной. Вдогонку раздался торопливый приглушенный голос:

— Я тебе ничего не говорил, ты ничего не слышал!..

Сохбатзаде встретил меня сухо.

— Райком пожелал иметь обстоятельную информацию о новой инициативе. Садись и пиши.

— Вы считаете, я в чем-то провинился? Но ведь я никому ничего не навязываю! Если вы считаете, что попутный груз не приносит управлению пользы, дайте распоряжение ездить порожняком, вот и все.

— А ты знаешь, что говорят твои товарищи обо всем этом?

— Послушаю вас, узнаю.

— Говорят, что Вагабзаде сам деревенский, вот и хочет, чтобы мы ишачили на колхозы, теряли время, таскаясь по селам, возили мешки. А основная работа — снабжение буровиков — будет в загоне.

— Но это неверно! Самый большой крюк, который я делал, заезжая за попутным грузом, был не более десяти километров.

— Гм… в общем, люди не согласны.

— Если не согласны, отдайте приказ. Я ему подчинюсь.

— Не спеши. Мы пока отложим все это дело в сторонку. А вот против работы с прицепом ни у кого возражений нет! Так что даю добро.

Со стуком распахнулась дверь, и на пороге возник Медведь-Гуси. Еще не войдя в кабинет, он закричал:

— Начальник! Кто вам наговорил, будто я порвал плакат?

Сохбатзаде нахмурился.

— Что за шум? Прошу подождать. Я еще не закончил с Вагабзаде.

— Вагабзаде? Значит, ты и есть Вагабзаде? Ишь какой… А я твой портретик в клочки…

— Это еще что? — Начальник грозно приподнялся.

— Мне сказали: вы сами…

— Ничего я не говорил! Хулиганите тут!

Медведь-Гуси неожиданно побледнел.

— Как же так, начальник? Значит, ошибся? Да разве я посмел бы рвать самолично?! Два раза сидел за воровство, надо — еще отсижу. Но плакаты — ни в жисть! Тоже не без понятия… — Он швырнул на стол свою замызганную кепку. — Мужчина я или нет? Зачем шапку ношу на голове? Неужели человека мытарить теперь из-за портрета какого-то пришлого молокососа?!

— Разрешите мне уйти? — вставил я, делая шаг к выходу.

— Нет, оставайся. Мы еще не кончили с тобой. А ты, Медведь-Гуси, пойди, и чтоб плакат с именем Вагабзаде через два часа висел на прежнем месте. Хочешь, склей из обрывков, хочешь, пиши заново. Все!

— Ну тогда я его сам порву! — озлился я окончательно. — Мое дело грузы возить, а не играть в ваши игры!

Сохбатзаде неожиданно успокоился, лицо его прояснилось. Протягивая лист бумаги, он сказал:

— Все поправимо, дорогой. Напиши в нескольких словах на имя секретаря райкома, что наша автобаза еще не готова к широкому применению твоей инициативы. Что ты опасаешься: увлечение попутными грузами может пойти в ущерб основным заданиям. И дело с концом!

— С концом? Ну нет. Обязательно добавлю: меня следует примерно наказать, а Медведя-Гуси за то, что проявил сознательность и порвал призыв проявлять инициативу, наградить. Теперь вы довольны?

— Что ты, право, братец… Зачем так волноваться? Разве я первый не оценил твою мысль? Вспомни, я всей душой был за тебя. И впредь готов помогать…

— Заранее отказываюсь от всякой помощи! Подпишите заявление: ухожу по собственному желанию.

Должно быть, он нажал какую-то незаметную кнопку, потому что в кабинет немедленно впорхнула секретарша с двумя традиционными стаканчиками чаю. Она ласково поманила меня пальчиком ближе к столу.

— Что ты жмешь на газ? — добродушно сказал начальник, впервые при мне прибегая к шоферскому жаргону. — Кто тебя отпустит? Да как я потом посмотрю в глаза уважаемому человеку, который за тебя хлопотал?

— Какому еще человеку?

— Директору техникума Зафарову.

— А он при чем?

— Он сделал добро нам обоим. Когда-то и я начинал у него. Можно сказать, обязан ему всей карьерой. Как же мне его ослушаться? Тем более что Баладжа-ханум намекнула моей жене… Да, парень, тебе крупно повезло, входишь в такую семью!

Снова появился Медведь-Гуси с ворохом обойной бумаги, которую я тотчас узнал. На одном клочке читалась часть моей фамилии.

Мне стало неожиданно грустно. Вспомнился весь вчерашний вечер с его дружеской атмосферой, воодушевление Икрамова, застенчивая шутливость молодого рисовальщика. И то, как задувший хазри нес по двору обрывки бумаг, пригибая к земле цветочный куст с тремя запоздалыми розами. Через несколько мгновений обрывки с моим именем тоже полетят по возле злого ветра…

Я вскочил и вырвал их из рук Гуси. Он надвинулся на меня с угрозой:

— Вызов бросаешь? Хочешь померяться силой, сосунок?

Начальник поспешно встал между нами.

— Что вы, ребята? Я, я виноват… велел снять этот призыв.

Медведь-Гуси, не находя выхода скопившейся злобе, пнул круглый чайный столик так, что тот отскочил к окну. Стаканы с дребезгом полетели на пол; чайная лужица на паркете исходила паром.

На шум прибежала секретарша с двумя дюжими парнями.

— Хватайте их! — завизжала она. — Начальника ударили!

Парни проворно заломили мне руки.

— А вот сейчас сведем в милицию! Вас обоих.

— Ну уж нет! — Медведь-Гуси влепил говорившему здоровенную пощечину. — Отпусти парня! Сами разберемся, без мильтонов.

Сохбатзаде проворно защелкнул дверь на замок.

— В самом деле, при чем тут милиция? А ты, Медведь-Гуси, слишком много себе позволяешь! Забыл наш уговор, когда брал тебя на работу?

— Зачем сердиться, начальник? Ничего плохого не случилось. Ноги-руки у всех целы… С братишкой Вагабзаде мы всегда договоримся. — Он льстиво подмигнул мне. — Есть на мне долг — расплачусь. Чем обидел — прошу простить.

Я выходил из кабинета последним. Начальник уже взялся за телефонную трубку. Он беззаботно болтал со своими знакомыми по поводу выходного дня. Хотел подчеркнуть, что не придал никакого значения только что происшедшей стычке…

После праздничных дней рано утром я прежде всего зашел к диспетчеру за нарядом. Там уже были Сафар-киши и молодой шофер-рисовальщик. Оба сумрачно смотрели себе под ноги.

— Не очень хочется браться за работу. Привыкаешь к праздникам. Жаль, что выходных так мало, — сказал я, обращаясь сразу ко всем.

— У нас их теперь будет побольше, — с недоброй усмешкой отозвался молодой.

Сафар-киши лишь молча пожевал губами. Я заподозрил недоброе.

— Что-нибудь произошло, ребята?

— Рухнула над нами крыша, вот что.

— То есть как?

— Посчитали, что умничаем не к месту.

— Да что случилось?!

— Спроси у диспетчера. Путевки не выписывает. Говорит поблизости работы нет. Остался один дальний рейс в Ростов. — Сафар развел руками. — А мне от дома нельзя надолго отлучаться… Такие обстоятельства.

— Давай обменяемся путевками. У меня на карьер, но я съезжу в Ростов. А у тебя что? — спросил у молодого.

Тот пожал плечами.

— Велено не отлучаться из гаража. Вдруг непредвиденный рейс или еще что. В общем, без заработка сегодня.

— А знаешь что? Поезжай-ка ты в Ростов, молодому интересно посмотреть на новые места. Посижу за тебя здесь.

— Акулы… чистые акулы! Чуть зазеваешься, проглотят с потрохами, — раздался за спиной знакомый глуховатый голос.

Я обернулся. Под глазами Икрамова набухли мешки то ли от бессонной ночи, то ли по нездоровью.

— Доброе утро, Замин. Впрочем, было бы оно добрым, да нам всем подножку дали. Слышал? Шоферы отказались ехать в дальние рейсы, побросали путевые листы на стол начальнику.

— Почему?

— У одного справка о болезни, а сам еле толстую шею поворачивает вроде меня. Справка липовая, ясно. Другой жалуется на старые шины — меняйте, и все. У третьего мотор внезапно забарахлил. Да разве их поймешь? — Икрамов устало махнул рукой.

Претензии были только к ремонтным мастерским, которыми заведовал Икрамов. Это настораживало.

— Изношенность шин соответствует нормативу?

— Конечно. Даже чуть не вдвое превосходит обусловленный срок. Я сам не понимаю, как может шина вместо сорока тысяч километров продержаться сто. Не в этом дело. Три дня ничего не могут изменить, а жалобы посыпались именно сегодня, не перед праздниками.

— Хорошо. А с мотором что?

— Он тоже две нормы отработал. Водитель недавно даже премию получил. Но сегодня ни в какую! Меняйте, и дело с концом.

— Знал бы я раньше, поработал на праздники, отремонтировал.

— Это бесполезно, Замин. Разве не понимаешь? Не этот так другой предлог найдется.

— Акты составили?

— Конечно, нет. Сохбатзаде не допустил, сказал, что справимся своими силами: и мотор, и шины сегодня же будут новые.

— А мнимого больного они не захотели положить на носилки — и в больницу?

Икрамов, багровея от гнева, воскликнул, перекрыв шум в диспетчерской:

— Они у меня сами заболеют! Такую мину подведу, что кверху тормашками скатятся под откос.

Я сказал, что мы втроем обменялись путевками.

— Какие еще дежурства? — возмутился Икрамов. — Бери последнюю путевку на трассу и поезжай.

Сафар-киши понимающе покачивал головой:

— Они эту путаницу из-за меня устроили. Знали, что я не могу далеко уезжать, и решили таким путем всех троих, как вязанку, взвалить на плечи.

Я нагнулся к окошечку диспетчера, чтобы сказать об обмене маршрутами. Сквозь пыльное стекло увидел, как через заднюю дверь вошел Галалы. Он тоже меня заметил. Отодвинул рукой диспетчера, спросил, заглядывая в оконце:

— Вагабзаде, почему не в рейсе? Что-нибудь не в исправности?

Я выпрямился и посмотрел на него сверху вниз. Шоферы заинтересованно сгрудились вокруг.

— Я хочу поехать в дальний рейс вместо Сафар-киши.

— Но у тебя норма уже выполнена.

— Какая еще норма?

— По тонно-километрам. Тебе ли не знать!

— Значит, в дальние рейсы направляют тех, кто отстает по этому показателю?

— Вот именно.

— Направьте тогда Ахмеда и дядю Джалила.

— Их путевые листы уже оформлены. И печать поставлена.

— А для пользы дела нельзя разве переделать?

— Ты в адвокаты к другим не лезь, Вагабзаде! О себе позаботься.

— Рабочие люди не живут наособицу, товарищ Галалы. У нас плохое и хорошее — все поровну.

— Ты меня не учи!

— А вы не кричите. Страна большая, мне везде работа найдется.

— Да что ты заладил: рабочий, рабочий! Если ты рабочий, так на шею можешь сесть?

— Зачем нам ваша шея? Место рабочего человека гораздо выше — за столом президиума, в правительстве.

— Эка хватил! Ну набаловали вас… В мягкое кресло метишь?

— И оно мне ни к чему. Голос рабочего человека повсюду услышат. Так что давайте без проволочек: поменяйте путевые листы, и мы поедем в дальние рейсы.

Я обернулся за поддержкой к Икрамову, но его уже не было. Он копался в бензиновом насосе; плечи тяжело вздымались и опадали, как у человека, которому не хватает воздуха. Почувствовав, что я стою рядом, он поднял голову и через силу улыбнулся.

— Хорошо ты сказал про стол президиума, племянничек, — прохрипел он. — Повтори еще раз, запишу. — Он полез в боковой карман за тетрадью…

Когда я уже выезжал за ворота базы, на подножку неожиданно вскочил Медведь-Гуси, сунул голову в кабину.

— Больно ты прыткий! Чужие доходы покоя не дают? Да я уже пять лет вожу в российские области овощи и фрукты. Ты нам хлеб-то не отбивай… Потом не обрадуешься, предупреждаю!

— Спрыгни с подножки! Дам полную скорость.

— Два раза сидел, в третий раз за тебя в тюрьму пойду!

— Понравилась решетка на окне? Кто спорит: привычка великая вещь.

— Не надейся, что я уйду, а ты останешься!

— Ты, Гуси, болен. Покажись врачу.

— Я покажусь! Еще узнаешь меня! — И он соскочил с подножки почти на полном ходу.

 

10

В конце декабря северные ветры над Баку то свирепо сгоняли облака над морем, то, помесив их, словно тесто, рвали на части и перекатывали по другую сторону гор, к подножью Большого Кавказского хребта.

Внезапно погода переменилась. Ветер стих, тучи опустились ниже. Когда мы грелись в сторожке охранника, дробинки снега — не крупнее просяных зерен! — барабанили в стекло и забивали белой крупой щели в оконных рамах.

На Боздаге работа не прекращалась ни днем ни ночью. Буровики довели разведочные скважины до проектной глубины, опережая сроки. Все скважины дали фонтаны нефти и тотчас были перекрыты — спешно строился трубопровод. Перевозка труб возлагалась на нашу транспортную контору. Сохбатзаде вызвали в министерство и строго наказали, чтобы перевозка заняла не более трех месяцев. К этому времени на место должны прибыть монтажники.

Боздаг оказался довольно диким пустынным местом, где до недавних пор, кроме отпечатков овечьих копытец да лап хищников, иных следов не попадалось. Но сейчас серые холмы уже исчертили колеи резиновых шин — и легких машин геологов, и тяжеловозов-грузовиков. Но чем плотнее утаптывалась песчаная почва, тем больше подмывались холмы дождями: пласт обрушивался за пластом. Часто наши машины шли юзом и валились набок.

Начальник поручил мне создать специальную аварийную бригаду. Я подумал и отказался:

— Могу отвечать только за себя.

— Так станет рассуждать каждый. Никто не хочет работать в трудных условиях!

— Но почему вы обратились именно ко мне?

— Потому что ты возьмешься за это.

— Не понял. Я же отказываюсь.

— Нет, не отказываешься. Просто не подумал еще хорошенько. Я давно приглядываюсь к тебе, Вагабзаде. Ты отличаешься от других. Не знаю ничего о твоем прошлом: может быть, за баранку сел случайно? Иногда ты меня удивляешь, — признался он. — Не гонишься за славой, а между тем все твои действия сопровождает удача! Недавно получили благодарность от исполкома в Гяндже… Не знаю, как это у тебя выходит, но ты словно смотришь поверх наших голов, в завтрашний день… Письмо из Гянджа и натолкнуло меня на мысль, чтобы ты возглавил бригаду Боздага. Раз у тебя уже есть опыт перевозки труб.

— Вы определили состав бригады?

— Нет. Тебе первое слово.

— Тогда пригласите сюда товарища Икрамова.

Сохбатзаде поморщился, как от кислого.

— Зачем? Перевозки на Боздаг возглавляет Галалы.

— Как же проворачивать такое важное дело, создавать целую бригаду — и мимо месткома? Вы ведь не имеете ничего против товарища Икрамова?

Мне хотелось вызвать его на откровенный разговор. Сохбатзаде поерзал в кресле, но вынужден был отвечать, потому что я смотрел ему прямо в глаза:

— Что ж, за работу он, конечно, болеет. И человек искренний. Но вот соответствует ли он своей выборной должности, это большой вопрос!

— Разве он плохо ладит с людьми?

— Ладить — этого мало. Его обязанность руководить, направлять по верному пути. Да что там толковать! — Сохбатзаде решил кончить неприятный для него разговор на полуслове.

— Вот вы говорите: направлять по верному пути! Но ведь правильность той или иной дороги можно понимать по-разному. Икрамов — один путник, Медведь-Гуси, к примеру, совсем другой.

— Ты хочешь сказать: все идут криво, один Икрамов прямо?

— Икрамов выходец из простых рабочих. Он не кабинетный руководитель. Зато знает всю подноготную шоферского сословия: кто добросовестный, а кто калымщик и ловчила.

— Глубоко ошибаешься, Вагабзаде! Да он готов последний кусок хлеба отнять у рабочего человека. Я же предпочитаю иногда закрыть глаза: у всех дети…

— Неправедными деньгами детей не воспитаешь.

— Ты ведь не женат? Погоди, узнаешь, какая это ответственность — семья. Уже не о себе забота, а только о детях. Про шоферов как говорят? Всякий день сидит на колесе у смерти. Неужели не дать ему послабления? В случае аварии кто пригреет сирот, если дома нет никакого запаса? Подумай и об этом, парень.

Я подумал. Но только не о скользких словах Сохбатзаде, а об одном случае из своего детства.

Стоял ясный вечер конца лета. Ребячья ватага повадилась на колхозные виноградники. Сколько успевали, совали гроздья за пазуху. Остальное прямо в рот.

Утром мать сказала:

«Сынок, на твоей постели лоза выросла. Что за чудо?»

Я, покраснев, опустил голову.

«Слава аллаху, ты еще не набрался воровского опыта. Одна ягодка выкатилась. Не делай так больше никогда, прошу тебя. — Мать беззвучно заплакала. — Крыша рухнет и свет очага погаснет, если нечестное добро в дом внести».

Я заревел в голос.

«Нене, прости! Никогда так больше не сделаю, не принесу чужого…»

— Как видите, моя мать не стерпела и одной ягоды, — закончил я свой рассказ. — Икрамов тоже человек крайностей, малейшая нечестность его коробит. Но разве он не прав?

— У нас на автобазе нет воров!

— Смотря что называется воровством. Перевозка левых грузов на государственной машине, продажа бензина на сторону — разве не мошенничество?

— Да что ей сделается, этой машине? Ты ведь сам шофер. Знаешь, как часто приходится не считаться со временем, работать допоздна, в лютую непогоду…

— За сверхурочную работу должна быть законная доплата. Дело правильной организации.

— Ты хоть при Икрамове придержи свои речи. Он и без того слишком много возомнил о себе.

Послышалась знакомая тяжелая поступь за дверью. Икрамов вошел с ворчаньем:

— Болезнь запущена не на шутку.

— Кто болен? — встрепенулся начальник.

— Медведь-Гуси. Он ушел с работы, сославшись на плохое состояние, взял больничный. Местком выделил трех товарищей навестить хворого. Пригласили врача из поликлиники. И где бы, вы думаете, нашли лежачего больного с высокой температурой?.. В ресторане.

— Почему мне не доложили?

— О чем?

— О намерении создавать какие-то комиссии!

— Я же вам сообщаю результат.

— Вы не имели права устраивать проверку без моей санкции. Я должен быть в курсе.

— Вы и так достаточно в курсе, — окрысился Икрамов. — Отлично знаете, что ни одна шина не выдержит путь в восемьдесят тысяч километров. Шоферы покупают их за свои деньги, но зато уж и машиной пользуются без стеснения! Вы ни разу не поинтересовались, почему водители автобазы столь расточительны?.. Что же касается прогульщика Гуси, то вот вам копия акта.

Сохбатзаде ерзал в кресле, словно оно его давило. Опершись ладонями о стол, он уже готов был произнести обличительную речь. Я опередил:

— Товарищ Икрамов, начальник пригласил вас, чтобы посоветоваться по весьма серьезному делу. Вы присядьте.

— Серьезные дела решаются обычно за моей спиной.

— Внутренние споры отставьте в сторону, — строго сказал Сохбатзаде, весьма довольный переменой разговора. — Нам дали новый участок работы. Следует послать постоянную бригаду. Какое ваше мнение?

— Не Медведя-Гуси намечаете в бригадиры? Тогда мои советы бесполезны.

— Бригадиром назначен я.

Лицо Икрамова прояснилось. Однако он не удержался от последней шпильки:

— Ваш выбор, товарищ Сохбатзаде? Конечно, когда дело заваливается, Медведя-Гуси не пошлешь. И на Галалы надежда плохая. Нужен добросовестный человек.

— Может быть, подумаем сообща о составе бригады? — поспешно вставил я. — Предлагаю Ахмеда.

— Какого Ахмеда? По прозвищу Будильник? — поинтересовался начальник. — Говорят, он без будильника не просыпается? Однажды забыл завести, опоздал на три часа.

— Это компания Галалы вам наушничает? — вскинулся Икрамов. Он не принимал желания Сохбатзаде установить между нами дружелюбный тон разговора.

— Вторым взял бы Гуси, — продолжал я.

— Медведя-Гуси? — переспросил Икрамов и рубанул ладонью воздух. — Да ни за что!

К моему удивлению, начальник тоже покачал головой.

— Гуси рвется в атаманы, он будет тебе мешать. Некоторые поддаются его влиянию. Разумнее отделить его от бригады. К тому же груб, неотесан, задирист. Ввяжется в какую-нибудь историю, опозорит всех.

— Ну для прямого дебоша он достаточно хитер, — не согласился Икрамов. — Волк выбирает ночку потемней. С нефтяниками Гуси связываться поостережется.

Ахмеда мне удалось отстоять. Напирал на то, что водитель с большим опытом и уже раньше работал на песчаных почвах.

Выехать требовалось на следующий день. Беспокоили две вещи: сильный снегопад и занятия на вечернем отделении института. Все мои сокурсники тоже работали; у многих день был ненормирован, как и у меня. Из-за этого нас частенько таскали в деканат.

Сегодня мне опять велели зайти к декану. Одно к другому. Что мне говорить, как оправдываться!

— Еще несколько пропусков, — сказал декан, — и вас не допустят к зачетной сессии.

— Знаю.

— А если знаете, почему неаккуратно посещаете лекции?

— У меня бывают дальние рейсы…

— Нас это не касается. Хотите учиться, поменяйте место работы. Гоняться за заработком и быть прилежным студентом несовместимо.

— Поверьте, я очень хочу учиться!

— Мы этого и требуем от вас. Сессия первого курса весьма ответственна. За ней может последовать отчисление. Вы предупреждены, Вагабзаде.

— Прошу вас, еще неделю… У меня сейчас очень важное задание!

Декан взглянул исподлобья с осуждением и брезгливостью.

— Всех денег все равно не загребете, молодой человек.

— Не из-за денег я!

— Как же, рассказывайте сказки. Неделя спекуляции в северных областях — десять тысяч в кармане. Больше, чем ваш профессор получит за полгода умственного труда.

— Вы читали в газетах про Боздаг? Там нашли нефть. Богатое месторождение, которое может вернуть Азербайджану славу главной нефтяной республики!

— Значит, уже подсчитали, что на нефти можно зашибить больше, чем на фруктах?

Мое терпение лопнуло.

— Могу я написать заявление и получить академический отпуск?

— Отстать на целый год? Не дорог вам институт, Вагабзаде! Ступайте. Пишите, что хотите!

На лекции я сидел с гудящей головой. Все смешалось в мыслях: несправедливость декана, близкая сессия, возможное отчисление из института, завтрашняя дорога в Боздаг по оледенелым кручам. Каждое из этих тревожных размышлений тянуло в свою сторону, будто я уже чувствовал на шее петлю аркана.

Бесцельно бродя по улицам, я замечал, как выросло автомобильное движение. Машины шли потоком, и мой грузовик был одним из тех, кто увеличивал этот поток еще больше. Не знаю, почему я в тот вечер праздно шатался по тротуарам, хотя благоразумнее было бы вернуться домой, пораньше лечь и хорошенько выспаться перед дорогой.

Меня так теснили толпы прохожих, что я сошел на мостовую и тотчас увидел прямо перед собой передок машины. Инстинктивно отскочил назад, шофер вильнул вбок. Меня слегка задело.

Нас обступил тесный круг прохожих.

— Ротозей! Зачем лез под колеса?

— Ну, братец, тебе еще повезло!

— Запиши номер, он превысил скорость. Мы свидетели!

— Машин, что ли, не видал? — окрысился шофер. — Сиволапый деревенщина! Прете в город без нужды…

Я молча перешел дорогу, сел в автобус к окну и, прикрыв глаза, снова предался своим мыслям и воспоминаниям. Когда мать впервые попала в Баку, она спросила:

— Сынок, в какой стороне здесь Мекка?

— Зачем она тебе?

— А вдруг неожиданно умру? Надо знать, куда обратить лицо, бросить последний взгляд.

— Я совсем не хочу, чтобы ты умирала, нене.

— И все-таки скажи. Мне так легче. Буду знать, в какую сторону иду. Человеку без этого нельзя.

Матери нет рядом со мною, а голос так и звучит в ушах: «Человек должен знать, куда лежит его дорога!» Тогда я упрекнул ее в излишней набожности, но теперь видел в словах совсем иной, более общий смысл. Верное направление необходимо в любом случае. Недаром существует поговорка: тот заблудится, кто смотрит сразу в обе стороны.

Вот зажегся зеленый огонек по пути к будущему нефтепроводу Боздага. Задание особой важности, и оно поручено мне. Какая удача!.. Но ведь в город я приехал совсем не за этим. Благословляющий взор матери, глаза Халлы, полные надежды, — они сопровождают меня неотступно и ждут только одного, чтобы я учился. А на этой дороге как раз вспыхнул тревожный запрещающий свет. Что же делать? Чем пожертвовать? От чего отступиться?

Вот когда мне позарез необходимо мудрое наставление нене. Зачем ей понадобилось знать, в какой стороне Мекка? Чтобы соразмерить с нею свое движение, не кружить, не заплутаться в незнакомом месте. Идти всегда прямо. Вот в чем секрет! А где прямота моей дороги? Как жить, чтобы не раздваиваться?..

— Эй, парень! — раздался зычный голос водителя автобуса. — Последняя остановка. Дальше идем в парк.

Я вышел и оглянулся. Видимо, час был очень поздний. Лишь в редких окнах горел свет. Да и он как-то неприятно подмигивал, будто насмехаясь над моей душевной сумятицей.

 

11

С работы я возвратился затемно. Почти целые сутки за рулем вымотали силы. Хотелось поскорее лечь в постель, вытянуть занемевшее тело, расслабиться. Но в дверь постучали. Это оказался Билал. Последнее время мы как-то не успевали с ним перекинуться словечком.

Вообще-то Билал был замкнутым парнем. Он не отличался общительностью, его внимание было постоянно направлено на слишком серьезные вещи, которые не всех интересовали. Он производил впечатление неуживчивого человека. Но у меня с ним быстро наладился контакт. Чаще он соглашался с моими суждениями, а если чего-то не принимал, то не горячился, не сыпал словами, лишь нервно листал книгу и постукивал пальцами по переплету. Серьезные карие глаза обращались тогда ко мне с некоторым удивлением: как это я не разбираюсь в простых проблемах? Однажды он даже обиделся.

В выходные дни я поднимался поздно. Проснувшись, продолжал лежать в постели, чтобы дождаться, когда хозяева окончат завтрак. Они стали бы приглашать меня за стол, а мне не хотелось ни стеснять их, ни обижать отказом. Наконец стук ложек, дребезжание посуды смолкли, и я быстро оделся.

— Доброе утро, — сказал я, выглядывая на веранду.

— Входи, сынок, входи. Доброе утро! — приветливо встретил меня отец Билала.

— Как ваше самочувствие? — учтиво спросил я у хозяйки.

— Да умру у тебя под ногами, дружок! Как ты сам-то побледнел, осунулся… Работа выматывает тебя. Не понимаю, как твоя мать это терпит? И ешь совсем мало. Угощаю — отказываешься. Наверно, хуже готовлю, чем в родном доме?

— Вовсе нет, — торопливо отозвался я. — Если не возражаете, сегодня сяду с вами, попью чаю.

Лицо женщины осветилось, словно ей преподнесли подарок. Не веря ушам, она взглянула на меня и заулыбалась. И вот уже на керосинке в углу заскворчали на сковородке блинчики. Запах топленого масла наполнил веранду.

Старик тоже засуетился, освобождая стол для чаепития. Но вскоре я заметил, что настроение у него подавленное, горестные морщины на лбу никак не расправляются. Он уныло курил самокрутку за самокруткой.

Умывшись, я сел за стол.

— А где Билал?

— Где-то… Придет, наверно. Дело у него поблизости.

Голос звучал нетвердо, сам старик смотрел в сторону. Его жена не была так сдержанна. Гремя посудой, плаксиво подхватила:

— Помоги советом, Замин. Просим, как родного. Билал готов всю жизнь превратить в пыль! Тянет в сторону…

— Эй, женщина, — проворчал отец. — Есть что сказать, так говори. Не петляй.

Оказывается, Билал получил Назначение в Кировабад. А родители ожидали, что он вернется в родное село, где их старый дом был подновлен и даже пристроена комната для гостей. Мало смысля в науках, жители горного селения давно уже распустили слух, будто сынок Сары-киши «выучился на райкомщика»; как приедет, так и станет «главным секретарем». Все годы учения Билала горцы ловили о нем добрые слухи: ездил-де он в Москву к самым ученым людям, статью его печатали в газете. Когда Сары-киши с женой наведывались в родные места, их встречали с почетом, не знали как угостить, под локти подкладывали пуховые подушки вместо мутаки.

И вот теперь, спустя четыре года, все усилия родителей готовы рухнуть: они возвратятся одни, с пустыми руками. Поползут новые слухи: Билал бросил отца с матерью, Билал женился на городской. В общем, все по пословице: вылезла черепаха из скорлупы и больше ее не признает…

— Замин, сделай что-нибудь. Уговори его. Поставь на мое место свою мать… Сколько в селе девушек-невест, в любую дверь стучи — примут с почетом…

Мне почудилось, что она неспроста заговорила о невестах.

— Вы думаете, ему кто-то приглянулся здесь?

— Да. Или гянджинская, тамошняя.

— Я поговорю с Билалом, выясню его планы. Вы рано всполошились.

Едва я вернулся в свою комнату, как услышал на веранде голос Билала. Вскоре он постучался ко мне. Вид у парня был взволнованный, на щеках пылал румянец, глаза лихорадочно сверкали, а пальцы были холодны как лед.

— Побеспокоил? Прости.

— Что ты! Очень рад.

Мне хотелось, чтобы разговор начал именно он. Но после первых слов наступила заминка. Я пережидал с некоторым беспокойством. Билал был непредсказуемым человеком. Он мог взорваться, наговорить в запальчивости много обидного. Да и то сказать, мне ли, простому шоферу, давать советы и вмешиваться в судьбу завтрашнего выпускника университета? Он мог бросить презрительно: «Себе галушки не слепит, а для другого лапшу готов нарезать?» Разумеется, такой разговор был бы между нами последним.

— Соскучился по тебе, Билал. Совсем замотали дела, редко видимся. — Я хотел застелить стол чистой газетой вместо скатерти.

— Оставь. Мать сама приберет. — Он нетерпеливо постучал согнутым пальцем в дверь. Когда мать заглянула в комнату, отрывисто сказал: — Поставь чайник и, когда вскипит, принеси сюда.

— Что поделать, — шутливо пожаловался я, — у меня жизнь холостяцкая, неустроенная. — И тотчас забросил первую удочку: — С годами отношение ко многим вещам заметно меняется. То, что почиталось в жизни лишним, теперь манит к себе и притягивает. Посмотрюсь в зеркало: вроде тот же, никаких изменений. А меня все чаще «дядей» кличут.

— Рано брать груз на душу. До старости тебе далеко.

— Молодость понятие относительное; мне с раннего детства столько всего выпало, что поневоле будешь смотреть вокруг без иллюзий. Война принесла в наши дома черные дни… Ну и теперь мне еще далеко до благоденствия. Сам видишь.

— Стареют люди не от трудностей. Если ребенок выжил, несмотря на лишения, то он лучше других закален в жизни. Ты здоров, силен. У тебя будет долгий век, Замин! Говорю тебе как биолог.

— Верю. Ведь это твоя профессия.

— И профессия, и личные наблюдения. Раз организм выдерживает большие нагрузки, значит, он к ним приспособился. У одного известного биохимика есть интересная гипотеза: современный человек более вынослив и более адаптирован, чем древний. Таково его мнение. Он исследовал останки первобытных людей и пришел к выводу, что их век был предельно коротким; они умирали тридцати лет от роду.

— А ведь у нас в селах есть старики, которым за сто! Значит, человеческая жизнь удлиняется?

— Безусловно.

— Видимо, благодаря тому, что быт людей становится все удобнее? А сама жизнь безопаснее?

— Представь, я думаю как раз наоборот! Многочисленные болезни рода людского пошли ему на пользу, повысили сопротивляемость. Чтобы выжить, надо бороться!

Чувствовалось, что Билал сел на своего излюбленного конька. Прежняя тень неудовольствия и тревоги исчезла с его лица. Он уселся поудобнее. Но вдруг — словно его осенила какая-то мысль — проворно вскочил и через секунду вернулся со стаканами чая в обеих руках.

— Видишь, — сказал он, — горячее стекло не обжигает мне ладонь. А почему? Я предварительно разогрел руку, приучил ее к повышенной температуре. У меня есть некоторые соображения на этот счет. Теория адаптации…

— Интересно, — проговорил я без особого воодушевления.

Более простые житейские заботы мешали мне полностью погрузиться в научные блуждания Билала. В частности, слезная просьба его родителей. Начал я издалека.

— Ты с этими мыслями и ездил в Москву? Консультировался?

— Пожалуй, да. Хотя высказался там, конечно, не так примитивно. У меня собран большой фактический материал.

— Как встретили твои идеи?

— Они не только мои. Биологи всего мира работают в схожем направлении. В эру технической революции человека осаждают неведомые ему опасности. Он рискует попасть в плен к собственным созданиям. Почем знать, не проснемся ли мы однажды и не окажемся ли перед необходимостью спасать себя от новых, доселе неизвестных инфекций? Прогресс может породить и новые болезни.

— Вроде рака?

— Гораздо хуже. Опухоли — древнейший спутник человека. Организм большинства людей успешно не допускает у себя перерождения тканей. Иначе рисковали бы заболеть все.

— Как же спасаться против новых напастей?

— Методом от противного. Ученые уже сейчас пробуют создавать инфекции искусственно. Чтобы тут же искать противоядие.

— Ты собираешься в Москву, чтобы включиться в эту работу?

— Вовсе нет. Я уже получил назначение.

— Куда же? — Я сделал вид, что впервые слышу об этом.

— В Кировабад. Там существует научно-исследовательский институт схожего профиля. При нем создается лаборатория радиационного облучения. Опыты будут проводиться на семенах растений, на стеблях, на цветах. Конечно, преследуется и чисто утилитарная цель: как повысить урожайность? Защитить культурные посевы от вредителей? Однако и чистой науке будет отведено место.

— Родители знают о твоем решении?

— Проведали. Поэтому и ходят мрачнее тучи. У них все преломляется иначе. Готовы посыпать голову пеплом, созвать соседей и возопить: «О неблагодарный сын! О позор своих родителей!..» Что мне с ними делать, ума не приложу!

— Их можно понять.

— Ну хорошо. Пойму. А дальше? Как им втолковать, что я учился не для того, чтобы занять выгодную должность в своем селеньице, а чтобы помогать прогрессу всего человечества? Лет пятьдесят назад простое воспаление легких несло ребенку неизбежную смерть. Я сам слышал, как женщины покорно повторяли: «Один умер, пусть другие будут живы!» Но массовые эпидемии века техники могут стать пострашнее таких одиночных выборочных смертей! Радиация способна унести миллионы жизней. А ядерная война приведет к полному обезлюдению планеты…

— Билал! Вы, ученые, слишком поддались панике. Я придерживаюсь более здравого взгляда: на каждую болезнь у природы есть и средство излечения. Надо только его найти.

— Близорукий взгляд, поверь. Сколько лет миновало со времени атомных взрывов в Японии? Города отстроились. А поражения, вызванные смертоносными лучами, остались и передались следующему поколению.

Я отлично понимал, что спорить на равных мне не под силу. Тем более что не хотелось удаляться от первоначальной причины нашей беседы — от просьбы родителей Билала.

— Знаешь, дорогой, я-то полностью с тобой согласен. Но подумай и вот над чем: твои отец и мать вторично в мир не придут. И сына по имени Билал у них тоже больше не появится. Мы стремимся отдавать силы будущему, но не наносим ли этим рану настоящему, своим близким? Хочешь, прочту одну любопытную цитатку? Халима приносила мне книгу… — Я полистал тетрадь и нашел выписанное место. — «Некогда вдоль берегов Нила на плодородной узкой равнине жили различные племена. У них был странный жестокий обычай. Когда вождь племени становился стар, его убивали, обставив кровавую церемонию всевозможными почестями. Во главе племени вставал другой человек, в расцвете сил и мужества. Впоследствии этот обычай перешел и на первых фараонов. «Хеб-сед» — праздник убийства — существовал несколько веков. Но понемногу египтяне осознали, что частая замена не идет на пользу государству. Очередной молодой правитель не обладал опытом предыдущего. Сила мускулов не могла заменить мудрости, накопленной годами. И обычай видоизменили: фараон лишь символически подходил к дверям гробницы, а затем возвращался как бы обновленный, а царствование его продолжалось».

— Выходит, водили за нос собственных богов? — сделал неожиданный вывод Билал.

— Но для чего они это делали?

Билал пожал плечами. Он почувствовал подвох, но не понял еще моей цели.

— Опыт старших не менее драгоценен, чем сила юности. Без них невозможно никакое накопление знаний. Мы не можем отмахиваться от предыдущего поколения только потому, что шагнули чуть дальше. Это недальновидно. И неблагородно.

Билал задумался. По привычке провел ладонью по густой шевелюре, считая, что приводит волосы в порядок. Но крутые завитки продолжали топорщиться, и голова его казалась лохматой и огромной.

— Наверно, ты прав, брат. У родителей свой резон. Я их должник, и они ждут возврата долга. Кроме меня, этого сделать некому. Но долг двоим я хочу выплатить всем! Вот в чем наше расхождение. Как примирить столь полярные точки зрения? Посоветуй, ты человек практический.

— Что может посоветовать тебе простой шофер? Найди выход сам. Старайся только не обижать их напрасно.

В дверях Билал задержался. Вид у него был чуточку смущенный.

— Ты не можешь попросить у своей знакомой эту книгу о фараонах? Или хотя бы узнать имя автора и год издания?

Я согласился и на следующий день позвонил Халиме. Трубку взяла ее мать, с которой мне вовсе не хотелось разговаривать. Однако промолчать было бы трусливо. Пересилив себя, я бодрым голосом произнес:

— Это квартира Зафара-муэллима?

— Да! Говорит Баладжа-ханум. Вы звоните из техникума?

— Вовсе нет. Вы не узнали меня?

— Ой… погоди, погоди… неужели это?..

— Конечно, Замин. Давно не звонил…

— О, Замин! Наконец-то! С какой стороны солнце взошло, что ты нас вспомнил? Рада, рада тебе, сынок.

— Мне нужен учитель, — пробормотал я, сбитый с толку ее безудержным щебетанием. — Если можно, позвоню позже.

— А ты скажи Халиме, она передаст, что нужно. Доченька! У телефона Замин. Передаю трубку.

— Замин?

— Здравствуйте, Халима-ханум.

Она не сразу отозвалась. Видимо, прикрыла трубку рукой, сказала торопливо в сторону: «Да закройте же дверь! Какое им дело с кем говорю? Вот еще. Сама знаю».

— Прости, Замин, что заставила ждать. Все-таки отыскался. Так-то ты верен своей Лейли? — Это была ее любимая шутка. И всякий раз я ничем не отзывался на многозначительный упрек. Но сейчас голос звучал такой неподдельной теплотой, что показалось невежливым промолчать.

— Сознаю, виноват. Принимаю любой выговор, Халима-ханум.

— Нет, в самом деле! Почему не появлялся? Ждешь, чтобы я снова разыскивала тебя по всему городу?

— Халима, ты даже не представляешь себе, как я занят.

— Откуда звонишь сейчас?

— С улицы. Помнишь, ты давала мне книгу о фараонах?..

— Она снова тебе понадобилась? Отлично! Садись в автобус и приезжай к нам. А я пока поищу.

— Видишь ли…

— Что? Мне самой к тебе ехать?

— Да нет, зачем..»

— Не тяни. Кто к кому едет? Я или ты?

— Ты не приезжай. Лучше я сам в другой раз.

— Как пожелаешь.

Я понял, что она огорчена и обижена. Но справилась с собою. Продолжала ровным голосом:

— О какой книге ты упомянул?

— Забыл название. Про египетские гробницы.

— Поняла. Могу даже угадать, какое место в ней тебе понадобилось. О стариках? Правильно? Это ведь твой конек: уважение к старшим. Знаешь, что я сейчас сделаю? Выдворю мать из кухни, надену фартук и примусь за стряпню. А потом вытру пыль и плесень со всех папиных книг, переглажу ему рубашки. Ты доволен?

— Вполне. До свидания.

— Погоди. Мы еще не поблагодарили за подарок твоей матери. Прекрасный плов получился из ее кур! Оставляли и твою долю… Мать, наверно, очень тебя любит?

— Как и других своих детей. Поровну.

— Замин, видел рекламу? Сегодня индийский фильм… Я тебя приглашаю.

— Спасибо, Халима. Извини уж меня и на этот раз. Недосуг.

Я повесил трубку, но еще услышал ее последнее жалобное восклицание: «Ты меня ничуточки не любишь!» — и от этого почти плачущего голоса мне стало не по себе. Секунду я колебался, не позвонить ли снова, пока Халима не отошла далеко от телефона. Но взял себя в руки и покинул телефонную будку.

Я вовсе не поощрял ее говорить со мною в подобном тоне. Мы несколько раз серьезно обсудили наши отношения и решили поставить на них крест. Она соглашалась, а потом принималась за прежнее. Может быть, сам того не желая, я оставил у нее крошечную надежду? Но любит ли она меня, как любила когда-то Халлы?! Очень сомнительно. Таскала повсюду с собою, как манекен, на который примеряют модный наряд. Хвасталась перед подругами, дразнила поклонников: «Видите, какой он послушный? И всегда под руками. Смотрите, не провороньте меня. А то выскочу вот за такого замуж».

Даже сейчас я не уверен, что, жалобно простонав в трубку свое «Ты меня ничуточки не любишь», она тут же не подмигнула какой-нибудь замухрышке-подруге в ярких тряпках или не усмехнулась беззаботно очередному ухажеру: «Это парень из селения. Квартирует на окраине в безадресном поселке. Полгорода проедет, чтобы только мне позвонить!» Но может, конечно, и закатить глаза к потолку: «Ах, я влюблена без памяти! Если не заполучу его, убегу в пустыню, буду скитаться, как Меджнун…» Халиме просто ничего не стоит выпалить все, что взбредет на ум и навернется на язык. Взбалмошная эгоистка, не привыкшая уважать других людей.

Ведь и ее мать долго относилась ко мне как к слуге, а казенную машину считала своей собственной…

Размышления о Халиме продолжались еще и на следующее утро, когда она вдруг предстала передо мною собственной персоной. В раннюю рань, почти на рассвете.

Был воскресный день, восемь утра. Икрамов накануне объявил добровольный субботник, и мне поручили довольно трудную задачу: возвести за один день пристройку к капитальной стене гаража. Все водители согласились подсобить, кроме группки Медведя-Гуси. Каждый из этих лоботрясов с вызовом швырнул на стол перед Икрамовым по сотенной: «Найми мастеров. Построят получше, чем вы».

Икрамов, бледнея от гнева, смял хрустящие бумажки и оттолкнул подальше от себя.

— Если у вас деньги лишние, — с ядом произнес он, — купите на них чан простокваши, помойте себе головы. Может, станут лучше соображать. Советское государство в ваших подачках не нуждается.

Медведь-Гуси замахнулся было на Икрамова, тот тоже принял бойцовскую позу. Их удержали за локти, развели. Гуси произнес излюбленную присказку: «Два раза сидел, третий отсижу за тебя!» Икрамов не остался в долгу: «Не побоюсь отобрать твою очередь!»

Спустя час от Гуси явился на переговоры Джамал-киши. Они согласны участвовать в субботнике. Икрамов ответил коротко: «Выходите. Собираемся к восьми». Потом Гуси объяснял: передумали, чтобы не давать Икрамову лишнего козыря в руки. А то снова вытащит на свет старую историю с порванным лозунгом.

Выходя пораньше из дому, я увидел на дороге съежившуюся от холода женскую фигурку. Воротник модного пальто был высоко поднят, руки засунуты в карманы. Она переступала с ноги на ногу, пристукивая туфельками. Под мышкой торчала зажатая книга. Я подошел поближе.

— Замин, — позвала она охрипшим голосом.

Щеки ее пылали морозным румянцем, ресницы заледенели. Она не могла скрыть сильной дрожи.

— Халима?.. Что ты тут делаешь?!

— Кни… гу… принесла.

Она шагнула навстречу, поскользнулась и почти упала мне на руки. Чтобы скрыть смущение, нагнулась рассмотреть: обо что споткнулась? Это был камень, обросший инеем. Жесткая земля почти звенела под подошвами, лужи затянуло толстым льдом.

— Ты говорил, что у вас субботник… Я хотела застать… встала пораньше, ехала с первым трамваем…

— Ну извини. Надо было, конечно, самому приехать. Вовсе не к спеху эта книга.

— Ты торопишься?

— Сама знаешь, сегодня мы все на базе.

— Тогда я пойду домой.

— Как тебя одну отпустить? Вся дрожишь. Очень замерзла?

Она не отозвалась. Я решительно взял ее за руку и повел в дом.

— Ты почему возвратился, Замин? Что-нибудь позабыл? — обеспокоенно осведомилась Бояз-хала у порога. От незнакомой девушки она скромно отвела взор.

— Бояз-хала, не узнали? Это же Халима, она приходила, когда приезжала моя нене.

— Она ваша родственница? Проходи, милая. Очень холодное утро, не правда ли?

Бояз-хала захлопотала возле керосинки, принялась ее разжигать заново.

— Боюсь пожара, потому тушу. А соседка думает, что из-за жадности, керосин экономлю, — тараторила моя хозяйка.

— Экономить не так уж худо, — поддакнул я.

— Нет, я совсем не скупая. Клянусь!

— Ай, Бояз-хала, если бы не бережливость женщин, мужчины давно бы профукали весь мир!

Неожиданно подал голос Билал, которого мы не заметили поначалу:

— Мать готова заморозить нас в этом сарае! Я живо обернулся.

— Уже встал? Вот и отлично. У нас гостья, познакомься.

Билал вошел с лохматой головой, в накинутом пиджачке. В руках держал очередной том. Увидав Халиму, он смутился, отступил назад и начал поспешно приглаживать волосы.

Тетя Бояз тем временем растирала Халиме руки, дышала на ее покрасневшие пальцы. Халима понемногу распрямилась, словно ожившее растение. Снег на ее волосах растаял, посиневшие губы приобрели прежний розовый цвет, глаза заблестели любопытством.

Тетя Бояз нежно обняла неожиданную гостью.

— Чтоб мне так умереть, детка! Почему тебя выпустили в такую метель?

Я был благодарен тете Бояз за приветливость. Тем более что проявляла она ее не в угоду мне, а просто по доброте сердечной.

— У малышки от мороза губы заледенели, словечка не вымолвит, — причитала она. — Билал, взгляни, скоро ли закипит чайник? Вода у нас вкусная, из родника, почти как в деревне. Замин! Сними же с нее пальто, стряхни хорошенько, надо просушить. Наденет сырое, сразу простудится!

Она гладила Халиму по плечу, любовалась ею, нежно трогала высыхающие волосы. Та по-кошачьи терлась щекой о твердые рабочие ладони тетушки Бояз. Халима уже полностью освоилась среди этих простодушных людей. С ее языка полились сладкие речи:

— Теперь понимаю, почему наш Замин не хочет менять квартиру.

— Почему, да перейдут твои невзгоды в мое сердце, скажи, почему?

— У него здесь райская обитель.

— Это в нашей-то лачужке?..

— Мне она очень нравится, дорогая ханум. Все так удобно обставлено…

Доверчивая Бояз приосанилась.

— Видела бы ты, доченька, наш дом в селении! Просторный, чистый. Во дворе свой водопадик от ближнего родника. Сад ухоженный, цветок к цветку льнет, соловей с соловьем перещелкиваются. Зимой куропатки с гор прилетают, норовят погреться в курятнике; косули без страха забредают в овчарню. Летом у нас красота! Малина, смородина. Осенью журавли над крышей летят клин за клином…

— Мама, ну что ты, право, расхвасталась? А осеннюю грязь по колено забыла?

— Ашуг поет про то, что у него на сердце, сынок. Я ведь ваш город не хулю.

Халима вставила примирительно:

— Каждому по душе родные места. Ах, мне так хочется побывать в вашем селении, ханум! Там собаки не злые, не искусают? А правда, что деревенские удальцы до сих пор крадут невест? Увозят?

— Ну, детка, далеко ли они их увезут? Из села в город, из города в село. Не на луну же?

— А я и на луну не прочь! — Халима бедово сверкнула глазами. — Пусть увозят.

Мне надоела пустая болтовня.

— Халима, ты еще побудь, согрейся хорошенько. Билал потом тебя проводит. А мне пора на автобазу.

Халима приподнялась на стуле. Лицо ее приняло обиженное выражение.

— Зачем стеснять твоих хозяев? Я тоже пойду.

Тетя Бояз тотчас обняла ее за плечи.

— Никуда не отпущу, цветочек! У Зохры, видно, каменное сердце, что такую красотку до сих пор не взяла в невестки. Да если бы мой собственный сын не бил каждого по губам, едва заговорят с ним о женитьбе…

Билал вспыхнул, пробормотал с натянутой улыбкой:

— Ты в мечтах уже полселения переженила, мать. А на город тебя не хватит, предупреждаю.

— Замин, скажи ты. Разве я кого обидела? Сказала плохое?

— Матери плохого не говорят, тетя Бояз.

— Мой-то все перебирал невест смолоду. Только когда в селение вернулся, ухватился за меня. Сам поздно женился, и сын в него. А то бы уже давно внуки по дому бегали!

Из комнаты послышался сипловатый прокуренный голос Сары-киши:

— Твои родители трижды моих сватов заворачивали. Дочке цену набивали. Их вини.

Тетушка Бояз отозвалась не без самодовольства:

— Чем дольше мужчина добивается женщины, тем та ему дороже.

Я уже надел свое короткое пальтецо, когда Халима сделала новую попытку уйти вместе со мной. И вновь моя хозяйка усадила ее на прежнее место:

— Замин спешит на работу, а тебе куда? Попей чайку, позавтракай с нами. Наберись сил.

Халима кивнула, но не спускала с меня глаз, пока не захлопнулась входная дверь. Странный это был взгляд! Я унес его с собою. Еще недавно Халима была так развязна, то и дело хватала меня под руку, теребила за одежду, громко смеялась, заглядывала прямо в лицо. Сейчас что-то изменилось в ней. Она не могла еще полностью отделаться от прежних привычек, но стала более сдержанной. Она обращала ко мне взор с тревогой и невысказанной мольбой.

Таких взглядов я стал опасаться больше прежних. В смущении торопливо отводил глаза в сторону. Чем я ей мог ответить? Легко выказывать пренебрежение откровенной хищнице. Но как оттолкнуть слабое побежденное существо?

С субботника я возвращался в ранних зимних сумерках. Увидав телефонную будку, поспешно распрощался в товарищами и прикрыл за собой тяжелую металлическую раму двери. В полутьме наугад набрал номер.

— Добрый вечер, ханум. Это Замин. Халима дома?

— Наш Замин? Постой, ты откуда говоришь?

— С улицы.

— Халима утром отправилась к тебе и с той поры не возвращалась!

— Как же так? Принесла мне книгу…

— Знаю, знаю! Но где она теперь?

— Пойду к себе на квартиру. Оставил ее там. Погреться.

— Да уж, такой холодище! Я не отпускала ее, но моя дочка известная упрямица… Наверно, потом к подружке завернула, засиделась.

— Может быть. Простите, что побеспокоил.

— Что ты, всегда рады. Приходи.

Последний раз я был у них в конце лета, когда передал материнский гостинец. Остановился в прихожей — из комнат неслись голоса, провозглашались тосты. Хозяева выглянули, но только на минуту. Настырный тамада громогласно призывал их обратно за стол: «Без вас вся компания вразброд. Ждем, ждем!»

Баладжа-ханум делала вид, будто не слышит призывов: Если бы не яркое освещение, не дразнящий запах яств, она вообще могла не моргнув глазом сказать, что в доме никого нет, а сама занята стиркой. Это в шелковом-то платье и парадных серьгах! Такова была ее вечная привычка наводить тень на плетень, выдавать черное за белое.

Она, разумеется, предложила мне войти, отдохнуть с дороги. Пригласила довольно искренне. Готова была даже, наверно, на такой подвиг, как представить гостям. Конечно, без всяких объяснений: «наш Замин» — и все.

Неужели два цыпленка способны сделать меня для Баладжи-ханум «нашим Замином»?! Мать говаривала, что если затворенную дверь не отомкнет кусок хлеба, то ее уже ничто не отомкнет. Правда, когда сама делилась щедро всем, что имела, с другими, то вовсе не из расчета, чтобы перед ней или ее детьми ответно распахивались чужие двери.

Я могу понять голодного, которому кусок хлеба кажется выше горы. Но Баладже-ханум какая корысть в скромном подарке? Нужды она не испытывает: дом набит вещами так тесно, что, по поговорке, пушкой его не прошибешь. В чем же дело? Откуда такая перемена, что меня будто медом помазали?

 

12

Машины с нашей автобазы уходили в рейс частенько плохо подготовленными. Автоинспекция то и дело присылала замечания, шоферам в пути прокалывали талоны.

Однажды утром перед началом рабочего дня мы ждали проверку, сидя уже в кабинах. Воспользовавшись свободной минутой, я раскрыл учебник.

Внимание привлек шум шагов. Между кузовов пригнувшись, словно крадучись, пробирался Галалы. Такое поведение немолодого солидного мужчины с обильной сединой в волосах показалось мне, по меньшей мере, странным. Не произнося ни слова, он делал выразительные знаки, шевелил губами, вскидывал брови. Я приоткрыл дверцу, собираясь спрыгнуть на землю, но он замахал руками и сам взобрался на подножку.

— Плохи наши дела, — сказал отдуваясь. — Есть слух, что будут отбирать права. Надо вовремя подмазать!

Я равнодушно пожал плечами:

— У кого следует, пусть отбирают.

— Чудак! Это обойдется потом впятеро дороже.

— Кому обойдется? Права возвратят в управление.

— Да? Ты так думаешь? Может, прямо на подносе доставят? Ей-богу, ты как с луны свалился, парень! Отберут у тебя права, тогда находишься.

— Но почему их у меня должны отобрать?

— Э, если пожелают, столько всего отыщут, что сам побоишься сесть за руль.

— Явные неисправности пропускать, конечно, нельзя.

— А ты считаешь, в них виноват водитель?

— Кто же еще?

— Больше всех твой задушевный дружок, товарищ Афрасияб Икрамов!

— На своих друзей никому пока не жалуюсь.

— Ну и глуп ты, Вагабзаде! Хотел тебе помочь. Сунь руку в карман — тогда дурить мозгов не станут.

— Взятка? А разве на фронте мы их раздавали? Или вы, товарищ Галалы, про фронт только из кино знаете и ваша нога дальше тыла не ступала? И почему просите денег именно у меня? Своя печатающая машина, что ли, сломалась?

— Издеваешься? — Он начал набухать краснотой, как боевой петух перед дракой. — По-твоему, у нас тут «банда-база»?

— Автобаза. Об этом знаю. А бандиты по другой части, я с ними не вожусь.

— Заявляю официально: машина в неисправности, рейс отменен.

— Машина в полном порядке.

Я столкнул его с подножки и хотел захлопнуть дверцу кабины. На его сухом лице с пергаментно-желтоватой кожей сменялись противоречивые чувства. Наконец он овладел собой и ощерил в усмешке прокуренные зубы.

— Чем ты так занят, что с тобой нельзя поговорить?

— Вы видите, я читаю.

— Нашел читальню! Наинужнейшая книга шофера — его водительское удостоверение. Остальное муть. Послушай, — его осенила новая мысль. — Если у тебя нет сейчас денег, мы сами за тебя положим. Птенцов положено опекать, пока не подрастут крылышки. О деньгах не заботься. Ты только скажи инспектору…

— Что именно?

— Да просто, что ремонтные мастерские работают халатно, а их начальник качество работ не проверяет.

— Свалить вину на Икрамова? Ловко вы ему капкан подставляете.

Но, как ни странно, уловка Галалы удалась! Было задержано с десяток машин, они простояли в гараже до вечера. К моему удивлению, мне тоже записали неисправность мотора.

Сохбатзаде собрал нас всех во дворе гаража.

— В позорной ситуации, которая сложилась на нашем предприятии, виноват каждый из вас, но еще более начальник ремонтных мастерских. Водителю, не умеющему следить за своей машиной, не место на автобазе! Я не держал бы такого и дня. Мы слишком долго проявляли покладистость. Товарищ Икрамов, видимо, по мягкости характера закрывал на все глаза. Говоря по правде, все ваши липовые премии надо передать инспектору в виде штрафа.

— Дождь в море льется, — ввернул Ахмед. — Может, от зарплаты тоже сделать инспектору отчисление? У них, бедолаг, кувшины, видать, еще не полные?

— Что за разговорчики? — вскинулся Галалы, который на правах телохранителя ни на шаг не отставал от начальника автобазы. — Ты, Будильник, раньше времени не звони.

Джамал сказал спокойно:

— Зачем сюда припутывать инспекцию? Отдавать так уж прямо вам, в ваши карманы.

— Но! Не заговаривайся, старик. Никто не нуждается в твоих копейках!

Ахмед-Будильник выступил из общего ряда, приблизился к Сохбатзаде вплотную.

— Пусть мои товарищи скажут: кто из присутствующих получал за последних три года новую машину? — Он повернулся к нам: — Что воды в рот набрали? Дула на вас навели, что-ли? Если мы, работяги, будем молчать, кто вернет на землю справедливость? У нас на хорошем счету только подхалимы, начальник. Им и идет вся новая техника. Вы скажете, они хорошие водители? А разве среди нас нет шоферов первого класса? Или что, они бывшие фронтовики? Мы тоже провели в окопах почти четыре года. Когда я тонул под Керчью, интересно, не в моей ли тени прятались ваши любимчики? Мы возвратились, рассчитывая на уважение к себе. На внимание к нашим нуждам. А вам весь свет заслонила нажива. Хочешь получить исправную машину, дай взятку — вот какой закон установился на нашей автобазе. Кто ему не подчиняется, тот остается в дураках.

Галалы в нетерпении переступал с ноги на ногу. Наконец не выдержал:

— Постыдился бы собственных медалей, Будильник! Вон сколько на пиджаке планок. Это к тебе-то не проявили уважения? О тебе не позаботилась Советская власть?.. Или ты думаешь, пока сражался, здесь люди только и делали, что жирный плов жевали?

Товарищи потянули Ахмеда обратно в свой ряд. Раздались негромкие возгласы: «Ты их не переспоришь», «Не утруждай понапрасну языка, друг!»

Уловив общее настроение, Сохбатзаде переменил тон и продолжал уже совсем в другом духе:

— Товарищ, спокойно. Здесь не судилище. В нашей работе имеются отдельные недостатки… Давайте будем устранять их сообща. Ведь мы до этой поры работали дружно? Так будет и впредь. Ну а насчет придирчивого инспектора… Беру это на себя… Найдем способ его утихомирить.

— Хоть бы так в открытую-то не говорили! — почти простонал Икрамов. — Ведь здесь не частная лавочка, а государственное учреждение… Я, конечно, виноват, что машины выходят на линию в неисправном виде. Не отпираюсь. Ремонт малокачественный. А почему? На сто машин всего три ремонтные ямы. Запасных частей за год не получаем и на десять машин. Мог бы из собственных пальцев сделать оси, сунул бы и их в колеса. Шины, как макушка плешивого, стерлись, облысели… Где мне взять новые шины?

Галалы просверлил его сурово-насмешливым взглядом.

— Считаешь, это заботы начальника автобазы, да? А ты для чего на своем месте? Еще называется партиец! Так и без партбилета недолго остаться, учти.

Икрамов хотел возразить, но ему не хватило воздуха. Он почернел, глаза выпучились еще больше. Лишь после мучительного приступа кашля с натугой проговорил осипшим голосом:

— Не касайся партбилета, Галалы. Мне его вручали не такие, как ты. За чинами я не гонюсь. Хоть сейчас положу заявление на стол… Но коммунистом буду пожизненно. Эта должность не переходит из рук в руки. И свой долг коммуниста тоже не переложу ни на кого! Смотрел бы на это по-другому, мог раньше вернуться с фронта, после второго, после третьего ранения… Кадров тогда было мало, можно было занять неплохой пост. Но я считал, что место коммуниста, пока идет Отечественная война, на фронте. Едва залечив раны в госпитале, возвращался в строй. Здесь тоже мой фронт! Не думайте, что я отступлю, пока жив. Гвардейцы не отступают!

Икрамов ударил себя кулаком в грудь. Он все еще тяжело дышал, словно одолел гору; его плечи подымались и опускались. Я сделал шаг вперед, чтобы помочь ему, отвести в сторону, поскорее усадить.

Сохбатзаде истолковал мое движение совершенно иначе. Он подумал, что я хочу что-то добавить, и с улыбкой слегка приподнял ладонь:

— Все, все. Я не провожу здесь собрания, товарищ Вагабзаде. Догадываюсь, о чем вы хотите сказать. Но давайте в следующий раз. Расходитесь, товарищи.

— Куда расходиться? — с досадой спросил я. От медоточивого голоса начальника мне стало не по себе. Он словно намекал на какую-то особую нашу с ним тайную дружественность. — Рабочий день еще не кончился. Мы зарплату за него получаем.

— Но сегодня никто из вас в рейс не выйдет. Сами знаете, запрещение инспектора.

— Тогда предлагаю провести заседание месткома. Благо, все члены налицо. Продолжим обсуждение наболевших вопросов. Потоптались на морозе, покричали — и все? Так дело не пойдет. Ни расходиться, ни разбегаться в разные стороны мы не станем!.

Галалы спросил, кривя губы:

— Что именно вы намерились обсуждать, Вагабзаде?

— Вы не у меня, вы у всех спрашивайте. — И решительно обернулся к толпе водителей: — Товарищи, до каких пор мы будем лишь за спиной шептаться о безобразиях и неполадках? Ведь это наше народное предприятие, хозяева в нем — мы. Неужели станем бегать с жалобами в министерство? Там без нас тысячу дел и забот. Самим сил не хватает, чтобы навести порядок? На одной-единственной автобазе? Пусть товарищ Икрамов пригласит на наше заседание представителей районного комитета партии…

Из толпы водителей раздался чей-то угрюмый голос:

— Собрание машину не заведет. От собрания она быстрей не поедет.

— Как это понимать?

— А так. Рука руку моет: у начальства везде сидят покровители. Их собраньем не проймешь.

Я разглядел говорившего. Обратился к нему через головы других:

— Покажись, Фаик, не бойся, погоны с плеч за острое слово тебе не снимут. Ты ведь только вчера говорил, что наше управление сидит в прорыве. Мол, далеко мы от глаз правительства, потому и творятся всякие художества. Новая техника минует базы и путем махинаций уходит на сторону.

— Ну говорил. Могу еще сказать: наживаются на этом десяток человек. Остальные молча страдают. Тряпки нет, чтобы руки от мазута вытереть. Горячей воды не бывает, умыться нечем. Свертки съестного в карманах приносим: ни столовой, ни буфета! В ресторан каждый день не находишься. Если будем проедать заработок на месте, что домой отнесем?

Сохбатзаде снова примиряюще поднял руку:

— Правильно, правильно! С критикой руководства полностью согласен. В чем виноваты, в том виноваты. Но к чему горячиться? Товарищ Вагабзаде прав, не стоит беспокоить вышестоящие организации, бить напрасную тревогу. Я согласен с его мнением: не нужно выносить домашние ссоры за ворота.

— Нет, я совсем не то имел в виду. Я предложил, чтобы представитель райкома…

— Минутку. Дослушайте меня до конца. Как вы это себе представляете? Вот, значит, явимся мы в районный комитет партии и потребуем: накройте нам стол и тарелки на него поставьте? Может, еще ложку ко рту поднести? Нет, товарищи, в райком идут с крупными вопросами, а не из-за тряпок или по поводу воды для умывания. Например, мы доложили райкому об интересной инициативе товарища Вагабзаде…

— А кто на базе последовал этой инициативе? — спросил Ахмед.

— Как же… есть некоторые. Подхватывают. Мы разъясняем… — промямлил Галалы.

— О каком попутном грузе, о каких прицепах толковать, если свою поклажу и ту еле тянем? Мы же на прялках работаем, на керосинках! Это не техника, а металлолом. А когда приходит хорошая машина, чем она занимается? Развозит начальство по домам и дачам. Катает на рыбалку…

Все закричали разом, замахали руками. Водители сбились в беспорядочную толпу. Никто не заметил, как исчез Сохбатзаде. Увидав вокруг себя недовольные лица, он счел за лучшее прекратить всякие объяснения.

Икрамов тоже направился к воротам, сердито нахлобучив меховую шапку. Он подозвал меня:

— Скажи, чтобы те, чьи машины не вышли на линию, до конца рабочего дня не расходились. Я скоро вернусь.

До самого вечера гараж гудел, будто растревоженный улей. Языки развязались. Каждый спешил выплеснуть накопившиеся обиды. Словно рухнула плотина, так откровенны были речи. Кому не удавалось завладеть общим вниманием, тот кричал в ухо соседу.

Расходились полные надежд: «Тройка Икрамов — Ахмед — Вагабзаде положит начальника на обе лопатки», — шутила шоферня.

Медведь-Гуси тоже оказался крикуном не из последних. Свое появление он объяснял сбивчиво:

— Подъемник испортился. Пришлось вернуться с полдороги. Дома больных оставил. Ну я не стал ждать…

Правда, о болящих он больше ни разу не вспомнил. Ввинчиваясь в самую глушь спорщиков, он уводил водителей поодиночке за угол, о чем-то шептался с ними. Стали раздаваться иные голоса: «Ну скинем этого начальника, другой лучше будет?», «В новом кувшине вода слаще, что ли?», «Ждите, новый сразу медали навесит!», «Эх, братцы, получит дурак хорошую машину, а толку? Дураком останется», «Не зря ли мы языки распустили?..»

Со мною Медведь-Гуси держался запанибрата.

— Ты уж постой за нас, малограмотных, Замин! У тебя язык ловко подвешен. Лично я обеими руками за тебя. В людях разбираюсь, будь спокоен. Только сам не будь лопухом; вижу, хотят все на тебя одного свалить. Людишки вокруг подлые, поверь. Горланить мастера, а как до дела дойдет, отступятся, ни один не поддержит. Говорю тебе, как родному брату.

— Но ты-то, Гуси, от меня не откачнешься? На тебя можно надеяться?

— Жизнью клянусь!

Понемногу сборище приняло более организованный характер. Дождались райкомовского работника и перешли в контору. За стол президиума снова сел Сохбатзаде. Но он больше слушал, чем направлял выступления.

Когда подошла моя очередь, я поискал глазами Икрамова. Тот сидел на отшибе, на табурете, навалившись локтями на передний пустой стул. На краешке стола ближе к нему стоял стакан с водой и аптечный пузырек с лекарством. Тут же раскрытая тетрадь дневника. Вид у Икрамова был утомленный и подавленный.

Сохбатзаде обхватил массивные щеки ладонями. Перед ним пирамидкой красовалась стопка книг. Представителя райкома я знал, он работал в промышленном отделе и, когда возник впервые разговор о тонно-километрах, беседовал со мною. Рассказал, что сам закончил индустриальный институт, сперва работал оператором на нефтеразработках, стал начальником участка, потом секретарем партийной организации промысла. Слушая выступающих, он все время делал записи, прикидывал какие-то цифры, складывал их и умножал.

Представитель профсоюзного горкома транспортников был грузный немолодой мужчина, который почти не раскрывал рта.

— Почему вы хотели выйти в рейс на неисправной машине? — строго спросил меня райкомовец, не поднимая глаз от исчерченной бумаги.

— Она была в полной исправности.

— Однако осталась в гараже?

— Товарищ Галалы не подписал путевого листа.

— Где ваш объект?

— На Боздаге. Осваиваем горную трассу, выполняем особое задание.

— Чем объяснить, что послали туда именно вас?

— У Вагабзаде есть уже подобный опыт, — проговорил начальник, не глядя в мою сторону. — Работа трудная.

Поскольку он сказал истинную правду, я не счел нужным что-то добавлять.

— Хорошо. А почему ваша машина уже десять дней возвращается в Баку порожняком? Инициатор позабыл о собственной инициативе?

— Расстояние слишком близкое, транспорта много и без меня.

— Можете не продолжать. Значит, вы считаете, что, кроме вас, на всей базе некому взяться за это серьезное задание?

— Нет, почему же? — опять вмешался Сохбатзаде, уловив, к чему клонит гость. — Хороших водителей у нас много. Но если посылаешь в особо трудный рейс, некоторые предпочитают уволиться. Найти новую работу в Баку не проблема.

— Какие же вы принимаете меры? Как работали с кадрами, товарищ Сохбатзаде?

Тот с легкой усмешкой развел руками:

— Да всякие. Одному пригрозишь, что будет плохая запись в трудовой книжке. Другого пообещаешь вскоре пересадить на новый грузовик.

— Вот как? — Обличающий тон райкомовца не оставлял сомнений относительно того, что он думает по поводу подобных методов. — Посулы и угрозы порочный стиль руководства, товарищ Сохбатзаде.

Тот отозвался с некоторой обидой, выходя из своего обычного полусонного состояния:

— Вы, значит, не работали с шоферами. Они нечто среднее между рабочими и интеллигенцией. У них, знаете ли, весьма высокие требования!

— Очень хорошо! Высокая требовательность стимулирует прогресс, наше вечное движение вперед. Под лежачий камень вода не потечет.

Услыхав привычное слово «требования», профсоюзник тоже счел необходимым подать голос:

— Все требования автобазы мы выполняем своевременно. Даем путевки на курорт, отправляем детишек в пионерлагерь… Согласно заявкам.

Я резко обернулся к нему:

— А вы когда-нибудь интересовались, где переодеваются наши шофера, механики и подсобные рабочие?

Профсоюзник решил обратить вопрос в шутку:

— Переодеваются обычно в бане.

— На базе имеется соответствующее помещение? — спросил райкомовец у начальника.

— Это мелочь.

— Нет, не мелочь, — возразил я. — По крайней мере для нас, работников гаража и водителей. Приходишь на смену, переодеваешься в комбинезон, а пиджак повесить некуда. Приходится идти на работу через весь город в спецодежде. В трамвае все от тебя шарахаются, боятся замараться. Раздаются упреки, прямая брань. Знакомые делают вид, будто не заметили тебя… Кончается смена, и опять все повторяется сначала… Пока человек вернется домой, помоется, приведет себя в порядок, уже поздний вечер. Ни в кино, ни в вечернюю школу не успел. Почему у нас не выделена машина, чтобы развозить с работы? Ведь база находится на отшибе, в пригороде.

Раздался густой бас Икрамова:

— Машину выделили.

— Какую машину? — вскинулся начальник.

— Обыкновенную. Только она возит главного инженера и заведующего плановым отделом центральной конторы. Ну и их жен, разумеется. Зачем это скрывать?

Наступила тишина. То, о чем сказал вслух Икрамов, не было ни для кого тайной. Райкомовец что-то записал у себя в блокнот. Икрамов помедлил несколько секунд, дожидаясь реплик с мест, и закончил все в той же тишине:

— Корни многих неполадок кроются в служебных злоупотреблениях. Рука руку моет, а обе руки — лицо.

— Вы всегда преувеличиваете, товарищ Икрамов. — Начальник хотел разрядить атмосферу. Он снова улыбался, льстиво поглядывая на представителя райкома. — Наши работники в массе честны, они патриоты, передовики… Вина за некоторый недосмотр на руководстве, признаю.

— Если на автобазе ко всем передовикам относятся как к товарищу Вагабзаде, то вы недалеко уйдете. — Райкомовец покончил с записями и теперь смотрел прямо на Сохбатзаде.

— Простите, не понял?

— Чего же непонятного? — подхватил Икрамов. — Вы отправили Вагабзаде на Боздаг не потому, что он опытный водитель.

— А почему же?

— Чтобы похоронить все его начинания. С тех пор, как его бригада на Боздаге, план по тонно-километрам снова летит вниз. Но у вас готов довод: машины старые, они не выдерживают двухсторонней нагрузки. Разве я не прав?

— Существуют объективные обстоятельства, товарищ Икрамов. Если вы их отрицаете…

— Я отрицаю только одно. Что вы способны прислушаться к голосу рабочей массы.

Профсоюзник солидно откашлялся.

— Мы непременно обсудим поднятые вопросы в горкоме профсоюза. Инициативу Вагабзаде рассмотрим снова. Мы уже одобрили ее, но можно вернуться к этому еще раз. Как говорится, повторение мать учения!

— Двадцать заседаний меньше одного дела! — Икрамов метнул в его сторону сердитый взгляд. — Нас партия призывает покончить с заседательской суетой, повернуться лицом к конкретному делу. А вы возлагаете надежды на болтовню.

Райкомовец снова обратился ко мне:

— Почему после техникума вы пошли работать шофером?

— Меня так распределили. Я имею диплом механика. Думал, что это пригодится на крупной автобазе.

Следующий вопрос райкомовец задал Сохбатзаде:

— Сколько у вас водителей со средним специальным образованием? А служащих в конторе, окончивших высшие учебные заведения? Молчите? Не знаете? Так я вам скажу. Товарищ Галалы имеет лишь практический стаж, он ничего не окончил. Место главного инженера замещается временно. Да и товарищу Икрамову не грех позаботиться хоть о каком-то дипломе.

— Ваша правда. У меня диссертация тоже застряла на полпути, — скромно вставил Сохбатзаде.

— Какие темы затрагиваются в вашей диссертации?

— Э-э… целый комплекс. Одна из глав, та, над которой сейчас работаю, посвящена вопросу отрицательного влияния выхлопных газов на гигиену города.

— Серьезная тема, — согласился райкомовец.

Апломб Сохбатзаде произвел на него известное впечатление.

Я не удержался, чтобы не повторить то, о чем постоянно твердит моя мудрая мать:

— Знаете, почему в селах много долгожителей, а у детей щеки будто красные яблочки? Там чистый воздух. Даже сейчас, стоит переночевать где-нибудь в глубинке, просыпаешься на рассвете вместе с птицами, голова свежая, сам весел, полон бодрости. А в городе встаешь с больной головой, дышишь дымом заводов.

— Прибавьте еще угарный газ от своего грузовика, — подхватил райкомовец. — Особенно когда выезжаешь на нем с неисправным мотором, как зафиксировано сегодня.

— Вот именно, — хихикнул Сохбатзаде.

Райкомовец проворно повернулся к нему:

— Скажите, а какая у вас, собственно, специальность?

— Критика в мой адрес, вижу, смутила вас? Появились сомнения в моей компетентности?

— Нет, почему же? Вопрос чисто деловой.

— Затрудняюсь ответить однозначно. У меня было несколько профессий. Работал заместителем главного врача на санэпидстанции. Инспектором в райисполкоме.

— Что вы кончали?

— Медицинский. Видите ли…

— Тогда понятно направление вашей диссертации. Только мне кажется, что мало констатировать сам факт пагубного явления. Важнее попытаться предотвратить его. У вас теперь появляются на автобазе образованные люди, они вполне могут поломать голову над усовершенствованием эксплуатации машин. А то мы похожи на наивного рыбака из сказки, который сначала выпустил злого джинна из бутылки, а став его пленником, принялся ахать.

— Вы совершенно правы. Думаю, такую работу мог бы возглавить товарищ Икрамов. Он рекомендован райкомом. К тому же непосредственно отвечает за исправность машин. Ему, как говорится, и карты в руки.

— Последний вопрос к Вагабзаде, — сказал райкомовец, складывая бумажки и показывая этим, что собрание подошло к концу. — Мне передали, что именно вы, ну… как бы сказать? Подтолкнули ваших товарищей выразить недоверие инспектору?..

— Не стесняйтесь, договаривайте до конца. Да, я сказал, что пора перестать откупаться взятками. Деньги, сунутые пройдохе, можно употребить с большей пользой в семейном бюджете.

— Так это опять ты? — не сдержавшись, вскричал Галалы. — Ну как я сам не догадался? Раньше подобных штучек у нас не было.

— Каких штучек? — вцепился Икрамов.

— Может, шофера сами, узнав о предстоящей инспекции, испортили машины? — огрызнулся Галалы. — Захотели день прогулять. Им ведь наплевать на срыв плана!

— Лучше не выполнить план, чем постоянно откупаться взятками, — гнул свое Икрамов. — Зараза двинется от нас дальше, если ее не пресечь.

— Что мы, одни такие?

— Тем хуже, если не одни! Но у нас подобных, как вы сказали, штучек больше не будет, клянусь. Вырвем заразу с корнем!

Райкомовец веско вставил:

— Товарищ Икрамов прав. Это единственно верный путь.

Икрамов торопливо перелистывал дневник, пока не остановился на нужной странице. Освежив запись в памяти, он начал так:

— Один моряк рассказал мне историю об океанских хищниках. Самый кровожадный и неумолимый среди них это акула. Она движется с огромной скоростью, моментально нападает на добычу и тут же на ходу разрывает ее на части. Секрет акул в том, что они не могут находиться в покое. Есть моряцкое поверье: если акула прекратит движение, когда ей преградят путь, хоть на короткое время, ее внутренности лопаются, будто начиненные порохом. Так и наши акулы: перекроем дорогу, и они погибнут. Обязательно погибнут! Алчные существа — рыбы или люди — не живут в одиночку, они ходят стаей. Но нас, охотников на акул, больше!

Икрамов сел, пытаясь побороть волнение. Упер в ладонь трясущийся подбородок.

Рассовав по карманам записи, райкомовец пообещал:

— Я доложу обо всем руководству районного комитета. Работайте, товарищи, спокойно. Поскорее устраните неисправности задержанных машин. А насчет акул… Мы преграду возведем, не сомневайтесь.

В дверях Икрамов положил мне на плечо руку.

— Не расходитесь. Позови нескольких ребят, зайдите ко мне.

Нас набилось в служебную комнатенку Икрамова больше дюжины. В который уже раз он накапал себе лекарства. Проглотил и почмокал губами, как ребенок после ложки каши. Потом порылся в кошельке.

— Пусть кто-нибудь сходит за хлебом, прихватит колбасы или рыбных консервов. За ночь надо привести в порядок все машины, которые идут на Боздаг. Утром отправим их в рейс.

В течение ночи у Икрамова дважды начинался сердечный приступ. Но он не позволял вызывать «скорую». Слабо взмахивал рукой. Отдышавшись, усмехался синеватыми губами:

— Ничего страшного. Просто вздремнул, хотел увидать продолжение старого сна. Жаль, что не приснился.

Его лицо стало понемногу розоветь, и он уже не был похож на того распростертого страдальца, который бессильно царапал ногтями край стола.

Джамал-киши одобрительно кивал головой:

— Про умников-коротышек в народе говорят, что половина их роста хранится под землей. Ты, Афрасияб, сам как слон, но сил у тебя припрятано вдвое больше!

— Только не в земле, дядя Джамал. Туда не тороплюсь. А к тебе у меня просьба: ступай-ка домой, отдохни. Ребята сами управятся. Они молодые, ночь не доспят — ничего. Я тоже оклемался. Не стану скрывать, земляки, очень мне было худо ночью. Словно воздух иссяк в родном Азербайджане, не осталось его для меня, и точка! А потом подумал: если помру, это же на руку акулам. Не могу оставлять дело незавершенным.

Я попробовал схитрить:

— Еще не рассвело как следует. Проводите дядю Джамала до трамвая, найдется о чем поговорить дорогой. Да вам, кажется, и ехать с ним по пути? Работы почти не осталось.

— Нет, побуду с вами до конца. А Джамала проводим все вместе. Захотелось мне вдохнуть свежего морского воздуха! Это лучшее лекарство, ребята.

Когда мы вышли, последние звезды на зимнем небосклоне исчезали под напором наступающего дня. Над Каспием еще светились разноцветные маячные огни; отражения их, будто яркие ленточки, колыхались на воде.

По мере того как мы взбирались на холм, словно кто-то на наших глазах распускал узел этих зыбких лент и развешивал на тугих струях ветра. Они разлетались в разные стороны, бледнели и понемногу гасли. Голубел редкий туман, растекаясь над гладью моря. На волнах заиграли золотистые отблески, заструились румяные световые потоки. Наполнив собою до краев море, они хлынули на берег, смыли начисто ночные тени, не пропустив на своем пути ни малой ямки, ни поникшего куста, и наконец перелились через гребень, заполняя светом низину. Взошло солнце.

 

13

Халиму я увидел только спустя две недели. Из-за пропущенного дня нарушился весь график наших перевозок на Боздаг, и, чтобы наверстать упущенное, пришлось работать в следующий выходной. Икрамов добился сверхурочной оплаты, поэтому особых возражений не было.

Наконец я отправился в дом своего бывшего директора.

Баладжа-ханум отличалась чрезвычайной опрятностью. Перед наружной дверью кроме проволочной сетки она стелила влажный половичок. Такой же коврик, но сухой, сшитый из разноцветных лоскутьев, встречал посетителей, едва они переступали порог. Половину прихожей занимали ряды выстроенных по ранжиру шлепанцев: на любую ногу и на любой вкус. Нет, хозяйка не просила входящих разуваться, она лишь бросала выразительные взгляды на их пыльную уличную обувь. Я скидывал ботинки, не ступив и шагу.

На сей раз я подходил к обиталищу Зафаровых хорошо вымуштрованным, усвоив все их правила. Еще не нажав кнопку звонка, одернул пиджак, обтер платком лицо и пригладил волосы. Мне казалось, я знал наизусть каждое их слово, даже интонацию, с которой хозяйка дома произнесет мое имя. И все-таки меня поджидала неожиданность.

Отомкнув дверь и даже не поздоровавшись, Баладжа-ханум с непонятным волнением крикнула в глубь квартиры:

— Ай, Зафар, выгляни из кабинета! Как говорится: имя произнеси, ухо навостри. Стоило его вспомнить, а он уже тут как тут. Мы с мужем только что вели о тебе речь, Замин. Поэтому и пришла на ум деревенская пословица.

Зафар-муэллим приветливо протянул руку:

— Самая короткая дорога эта от сердца к сердцу!

Они стояли рядом, ожидая, чтобы я переобулся и снял пальто. Зафар-муэллим сам повесил его на вешалку.

Я протянул букет нарциссов, припасенный накануне специально ради этого визита. Вручить цветы именно ему было для меня гораздо приятнее, чем даже Халиме. Зафар-муэллим понимающе усмехнулся, но чуть приметно покачал головой.

— Каков кавалер, — громко сказал он. — Не позабыл, что женщины любят цветы.

— Но они желтые! — воскликнула его жена. — Неужели к разлуке? Ты ведь не собираешься нас покинуть, Замин?

— Фиалок еще нет в продаже, уж простите, ханум.

— Терпеть не могу фиалок с их плаксивым видом и поникшими головками. Когда ты получишь квартиру, Замин, я принесу тебе на новоселье целую корзину тюльпанов, каждый по кулаку… Зафар! Да что же ты не зовешь мальчика в комнаты? Все я да я…

— Наш дом для Замина не чужой. Зачем особые приглашения?

— А насчет квартиры… Пообещай-ка доброй тетушке Баладже хороший подарок, и она сообщит тебе нечто приятное.

— Да дай ты ему сначала стакан чаю, пусть согреется. На дворе сыро.

— Сейчас, сейчас. Заварю свежего. В самом деле холодно? — И, не дождавшись ответа, продолжала тараторить: — Халима, бедняжка, озябнет. У подружки скоро праздник, учит ее пироги печь. Ах, золотые руки у моей дочери! А уж чистюля! Что я брошу, все подберет, положит к месту. Глаз — алмаз, ничего не пропустит.

Зафар-муэллим и его жена напоминали мне иногда футболистов: один забивает мячи, другой стоит в воротах. Но вратарь довольно равнодушен к сыпавшимся в сетку голам. Большинство тирад жены он просто пропускал мимо ушей, лишь иногда отвечая неопределенным мычанием.

Баладжа-ханум проворно накрыла на стол, выставила вазу со сладостями. Зафар-муэллим тем временем расспрашивал меня о работе. Я отвечал коротко, не вдаваясь в подробности.

— А как мой друг Сохбатзаде? Неужели и его вмешали в это некрасивое дело со взятками?

Я неопределенно пожал плечами.

— Он как-никак руководитель…

— Кто руководитель? — громко спросила Баладжа-ханум, выглядывая из кухни. — Я давно говорю, что Замину нужна хорошая должность. Ты просто недотепа, муженек, не можешь тряхнуть своими связями. Послушать тебя, все министры закадычные друзья. А как до дела дойдет, будто маргарин растапливаешь: треску много, а дно казана сухое. Нет, Замин, скажи без стеснения: много ли для тебя постарался твой учитель? Цвели в саду абрикосы, да не нам достались… Ты у нас в доме как родной, столько на тебя труда положили — все для того, чтобы простым шофером ишачил? Диплом на руках, собою парень видный. Только подтолкнуть кверху, а дальше хоть на небо вскарабкаешься. Лучше тебя, что ли, сидят в мягких креслах, да поразит их аллах!

Меня несколько удивляло, что она кружила вокруг да около, но о Халиме больше не упомянула. Интересно, рассказала ли дочка матери о дне, проведенном на моей квартире? О простодушных стариках хозяевах? О серьезном застенчивом Билале?.. Возможно, Баладжа-ханум ждет, когда мы останемся одни, чтобы всласть наговориться о дочери? Ну и характерец, представляю, как она ежедневно шпыняет моего бедного учителя по пустякам! Донимает нудными разговорами, бесконечными просьбами и упреками… Повадки у нее лисьи, а хватка волчья.

Зафар-муэллим выразил свое отношение ко всему происшедшему у нас на автобазе несколькими скупыми словами в виде назидания: «Старайся не впутываться в скандальные истории. Не позволяй, чтобы одна сторона превращала тебя в орудие против другой. Так недолго душевно сломаться, потерять лицо. Поступай по справедливости сам, тогда и к тебе отнесутся справедливо».

Может быть, он мог добавить еще что-то, но опасался: жена вмешается и вывернет, по своему обыкновению, наизнанку.

Однако Баладжа-ханум перескочила совсем на другое:

— Представляете, соседка расхвасталась передо мною своим достатком. А я ей так небрежно, через плечо, отвечаю: «Кому рассказываешь? Когда в доме моего отца выбивали ковры, с них золотые монеты горстями сыпались, их прохожие подбирали». Тогда она говорит: «Будешь выдавать замуж дочь, подарю ей стиральную машину». А я отвечаю: «Ни в коем случае! Моя дочка не для того институт кончила, чтобы обстирывать свекровь. И потачки такой давать не будем».

В кабинете зазвонил телефон, Зафар-муэллим, извинившись, удалился. Его жена, бросив вслед настороженный взгляд, хитро подтолкнула меня локтем.

— Не обессудь, дорогой, что плела всякую чепуху. Разве при нем откроешь сердце, поделишься печалью? Его ничем не растрогать. Как родному откроюсь: не повезло мне с мужем. В делах мямля, сущий тюфяк. А для семьи камень камнем. Хоть выбрось его в чистое поле, чтоб вороны склевали! А вот ты мало говоришь, а много делаешь. Я давно заприметила: ловкий парень. Хвалю, клянусь аллахом!

Зафар-муэллим вернулся, досадливо махнул рукой:

— Как говорится, раз в год творю намаз, и то мешают. Звонили из техникума. Группа ребят с понедельника едет на практику в Грозный, а бумаги до сих пор не оформлены. Вызвал машину, минут через сорок вернусь. Побеседуйте пока.

Видя, что и я взялся за шапку, Баладжа-ханум подняла крик:

— Нет, нет, оставайся! Халима велела, если Замин принесет книгу, пусть непременно дождется.

— Конечно, оставайся, — поддержал ее муж. — Сегодня выходной, куда спешить? Да, признаться, хотелось более детально поговорить о ваших происшествиях. Я как-то не до конца вник.

Едва за ним закрылась дверь, Баладжа-ханум за руку потянула меня за собою.

— Итак, будет магарыч? Тогда сообщу добрую весть.

— Какую именно?

— Я тебя от Халимы не отделяю, клянусь здоровьем. Дело почти на мази.

— Да о чем вы?

— Квартиру получишь, дурачок непонятливый!

С проворством не по возрасту, она влезла на стул, порылась в хрустальной вазе, водруженной на самом верху буфета, вынула длинный плотный конверт. Не найдя поблизости очков, стала пересказывать текст наизусть. Он был краток: срочно получить в домоуправлении форму номер два и представить в жилищный отдел исполкома.

Новость действительно потрясающая, она заслуживала любого магарыча. Я несколько раз читал и перечитывал казенную бумагу. Баладжа-ханум исподлобья наблюдала за мной.

— Тебе остается только радоваться, — вздохнула она. — А вот моей дочке не везет. Измаялась бедная.

— Что-нибудь случилось? — Я поднял голову. — Вы имеете в виду распределение на работу? До сих пор ничего не устроилось?

— Разве отец проявит заботу? Висит как пустая тыква на заборе: ни живым отклик, ни мертвецу честь. Единственная дочь! Кому еще порадеть?

— А мнение самой Халимы?

— О чем ты? Она просто дитя. Совсем растерялась… Да разве в ее возрасте работу надо держать в голове? Подружки за модными нарядами в Москву, как за водой к роднику, спешат. А ей, выходит, в селении замарашкой жить?

— Почему вы считаете Халиму беспомощной? Она вполне современная девушка.

— Ах, оставь! Во мне каждая жилка от злости дрожит… Без меня они с отцом пропадут, стакана чая себе не вскипятят.

— Боитесь деревни, пусть поезжает в город. Хотя бы в Кировабад. Учителя везде нужны. Осенью был там, на всякий случай поинтересовался… Квартиру дают, условия хорошие. Город большой, вот-вот догонит Баку.

— А сестру свою ты отправил бы туда?

— Конечно. Почему же нет?

Прежнее слащаво-жалобное выражение понемногу сползло с ее лица. Она сухо поджала губы. Взгляд стал холодным, вприщур.

— Нет, вижу, ты не желаешь меня понять. Магарыч твой оказался скупее нищенского.

— Не знаю, почему вы так решили?

— Поговорим тогда иначе, по-деловому. Я тебе задам несколько вопросов, а ты, будь любезен, ответь без утайки.

— С удовольствием.

— За тобой из селения хвоста никакого не тянется?

— Чего-чего?

— Нареченной или, возможно, жены? У вас, у сельских, ведь как водится: дети едва глаза на белый свет откроют, а их уже сговорили, родители повесили им на шею, как гирю, то дочку соседа, то племянницу троюродного брата.

Я чуть не прыснул ей в лицо. Молча покачал головой.

— Значит, нет никого?

— Нет.

— Паспорт чистый?

Я кивнул со всей серьезностью, на которую был способен.

— Дай-ка мне его. Все равно в домоуправление идти. Ты ведь у нас прописан, не забыл еще?

— Зачем вам себя утруждать? Сам схожу.

— Не забудь в форму номер два вписать свою мать.

— Зачем?

— В твоем заявлении в жилищный отдел сказало, что она находится на твоем иждивении.

— Я этого не писал.

— Ты не писал, так я за тебя написала. Думаешь, легко было выбить квартиру? Полгорода ждет очереди.

— Считайте, что я плохой сын. Но пока сам еле свожу концы с концами. Матери ничем не помог.

— Право, это странно. Какие расходы у холостяка? На мне вот целый дом, да еще дни рождения, юбилеи знакомых начисто разоряют! — Она переменила тон, не захотела уклоняться в сторону: — Ты вовсе не должен привозить сюда свою мать. Она может радоваться твоему счастью издали. Надо только, чтобы она числилась в документах, вот и все.

— Но у нее есть свой дом в селении. Там живут младшие брат и сестры…

— Какое это имеет значение! Хочешь быть кристально чистым перед государством? — Она вдруг весело, беззаботно рассмеялась. — Я все рвусь сказать тебе самое главное, а ты никак не хочешь заметить этого!

— Скажите.

— Сначала доведем до конца одно. Знай, если меня разлучат с дочерью, я не выдержу. Обольюсь керосином и сожгу себя, видит аллах! — Из глаз ее брызнули обильные слезы, потекли по щекам. Она их не утирала.

— Успокойтесь, пожалуйста!

— Неужели смогу молча смотреть на горе собственного ребенка? Чтобы тем, кто этого пожелал, самим пережить такое. Проклятые завистники! Красота моей дочки у них как бревно в глазу! Злятся, что от женихов отбоя нет; чуть не всякий день стучатся в двери, просят, умоляют…

— Просят, так отдайте.

— Надо знать кому. Она у меня не детдомовка! Не спешу к чужим вытолкнуть.

Меня охватило любопытство: так ли на самом деле обстоит дело с Халимой, как расписывает ее мамаша? Вправду ли та собралась замуж?

— Институт окончила, встала на ноги, чего же ждать?

— Какой ты быстрый! Девушке надо осмотреться. Это нас выдавали совсем зелеными, ничего не успевали повидать в жизни.

— Вы хотите, чтобы у Халимы было по-иному?

— Разумеется. Пусть поживет свободно, повращается в обществе. Полюбит кого-нибудь, узнает его поближе. Ну уж тогда… Сейчас забота не об этом.

— А о чем?

— Какой бестолковый! Институт, министерство, комсомол — все наседают, теребят. Умолила доктора дать справку, что я смертельно больна и, кроме дочери, некому сидеть у моей постели. Но ведь это все ненадолго.

— Что же вы думаете делать?

— Последняя надежда на тебя, дорогой Замин!

— Но я-то что могу? Что от меня зависит?

— Все зависит, дорогой. Только согласись, вспомни наше добро к тебе. Ничего не придется делать, все беру на себя. Поставят штамп, а потом пойду в институт и суну под нос брачное свидетельство. Посмотрим, кто осмелится разрушить советскую семью? Да я тогда небо на их голову обрушу, весь мир переверну. Они еще узнают меня!

— Я все-таки не совсем вас понял.

— Брось вилять. Все останется в тайне. Трое посвященных: ты, я и Халима. Даже если шею мне обовьют живые змеи, никому не проговорюсь. Муж ничего не узнает. А уж дочка — она как запертый сейф. И в огне не сгорит. Чего тебе бояться? Ведь все это временно. Да и кому придет в голову, что Баладжа-ханум способна отдать свою дочь, свой ненаглядный цветочек простому шоферу, сельскому парню?

Она прикусила язык, поняла, что задела мое самолюбие. Добавила жалобно:

— Но ведь ты в самом деле шофер? На что же обижаться?

— Значит, если я правильно вас понял, вы распишете Халиму со мной, а со временем отдадите ее более подходящему жениху?

— Смотри на брачное свидетельство как на простую формальность. Например, как на квитанцию квартплаты. Сначала распишут, потом разведут. Невелики деньги!

— Брачное свидетельство не бумажка!

— А что оно, по-твоему? Бриллиант? Золотой самородок? Персидский ковер?

— Золото дешевле любви.

— Вздор! Брак — это обыкновенная сделка.

— Любовь тоже сделка?

— Книжные слова. Начитались вы с Халимой пустяков!

— Нет, Баладжа-ханум, я учился у жизни и у своей матери. Монеты можно зажать в горсти, но любовь в горсть не поместится. В карман ее не сунешь.

— Сентиментальные глупости! Что ты все витаешь в облаках? Пора опуститься на землю. Любовь важнее денег. Как бы не так! Вот скажи-ка, ты хоть одну ночь провел в нашем доме?

Я изумленно уставился на нее.

— Нет. Вы сами знаете.

— Но каждый месяц с меня берут плату за тебя. За газ, за свет, за воду.

— Я не знал.

— Что ты вообще знаешь, кроме высоких материй? Хватит разговоров. Ты согласен?

— Не могу. Это противно совести.

— Опять пустое слово. В общем, так. Ступай сейчас в домоуправление, форму я уже заполнила. Ты семейный человек: жена, мать, сестра. Получишь отдельную квартиру.

— Нет, Баладжа-ханум, я одинок.

— Какой же глупец мой Зафар! Тех, кто не скупился на подарки, на уважение, не принял в техникум. Подобрал с улицы бродягу, сироту. Всем ему помог. На работу устроил, в собственном доме прописал… А где ответная благодарность?

— Я благодарен от души.

— Молчи лучше. Благодарен! Из железа ты сделан, что ли? Тогда и назвать тебя надо было Дашдемир — железо…

Она кипела яростью, кривила губы, глаза, обведенные черными кругами, презрительно щурились. Именно сейчас обнаружилось ее сходство с дочерью. Неужто и Халима станет такой?..

Я повернулся к двери. Она догнала и протянула конверт из исполкома:

— Возьми. Зря, что ли, хлопотали?

Терпенье мое иссякло. Я разорвал конверт пополам и еще дважды:

— Все. Ничего мне не нужно. Прощайте.

Вдогонку она бросила неожиданно спокойным, почти обычным голосом:

— Обиделся… Ну не дурак ли?

Безадресный поселок на окраине потянул меня с такой силой, что до трамвая я бежал почти бегом. Мазанка-самоделка представлялась прекрасной, как дворец. Неважно, что стекла в окнах пупырчатые, пол обмазан желтой глиной, а по бревенчатому потолку шебаршат мыши. Что вместо электричества вечерами зажигается по-стародавнему десятилинейная керосиновая лампа. Зато спится там без тревог. А на столе наверняка ждет письмо от матери…

Билал открыл дверь, и меня словно шатнуло сильным ветром.

Стол на веранде был накрыт для двоих, по-праздничному. На почетном месте восседала… Халима! Щеки у нее разгорелись. Влажный комнатный воздух ударил мне в лицо, как струя пара из кипящего чайника.

Велико было искушение тут же от порога выложить избалованной красотке все, что наплела мне ее хитроумная мамаша. И не стесняться в выражениях. Зафару-муэллиму я не смогу обмолвиться даже словом. Он ничего не знает и не узнает. Я ему обязан многим, прежде всего искренним расположением к себе. Он-то ни в каких интригах не замешан. Халима дело другое. Не удивлюсь, если этот план был с начала до конца придуман ею, а мать лишь выполняла, что подсказала шустрая дочка. Но даже если не так, все равно без предварительного согласия Халимы мать не рискнула бы заводить со мною подобный разговор. Не исключен и такой поворот: мать пообещала Халиме, что выдаст ее во что бы то ни стало за парня, в которого та по глупости втюрилась. А уверение в фиктивности брака всего-навсего уловка для меня.

При виде меня Халима вскочила. Смущенный Билал принес лишнюю табуретку. Внутренне он был напряжен. Произнес скороговоркой:

— Родители только что отлучились. У соседей смотрины невесты, неловко было им отказать… Мне велено занимать Халиму до твоего прихода. Она уже давненько ждет, с самого утра.

— Халиме-ханум не стоило себя затруднять, — ледяным тоном ответил я. — Мой рабочий телефон известен Зафару-муэллиму. Надеюсь, у вас дома все в добром здравии?

Халима совсем смешалась.

— Я хотела… у меня добрая весть, Замин. Тебе дают квартиру!

— Вот-как? С какой же это радости? Я порогов нигде не обивал.

— Не знаю. Бумага пришла к нам, по месту прописки. Сами удивились.

Я впервые задумался без запальчивости. А что если Халима не врет? Если Зафаровы ни при чем? Кто тогда мог позаботиться о жилье для меня? Среди поклепов и жалоб была одна анонимка, где я обвинялся в том, что живу в Баку без прописки, да еще в доме, построенном тоже вопреки закону. Когда меня в райкоме спросили об этом, я без утайки рассказал о своем бедственном положении.

Билал воскликнул:

— Конечно, это инициатива райкома! Прекрасный ответ анонимщику. Щелчок по носу. А тебя от души поздравляю!

— Не все ли равно, прописан где-нибудь человек или нет? — недовольно вставила Халима. — Пустой формализм! Я противница всяческих бумажек. Рабство души и тела кончилось, мы живем в век свободного самовыражения.

— Свободы от чего и в чем? — спросил я не очень ласково.

— Вот-вот, — подхватил Билал. — Мы уже часа полтора спорим на эту тему. Никак не придем к соглашению.

Застенчиво усмехаясь, он пояснил, с чего начался разговор. Когда тетушка Бояз собралась на смотрины, сын спросил у нее о сроке свадьбы. Та ответила: регистрация брака уже состоялась, а свадьба будет через год. Билалу это показалось странным, но Халима заявила, что если люди любят друг друга, то какое значение имеет бумажная чушь? Регистрация, свадьба… Все это дело десятое! Они вместе — вот главное. Случай показался мне подходящим, чтобы задать вопрос в лоб. Я произнес самым вежливым беззаботным тоном:

— Значит, вы против регистрации брака, Халима-ханум? Почему?

— Потому что штамп в паспорте может соединить отнюдь не любящих, а даже душевно далеких людей. Мало ли таких случаев? Родители выдавали девушку за человека, которого она знать не знала. Сваты принесли денежный подарок, голову сахара — и сговор готов. Теперь сделать хоть шажок в сторону для нее уже преступление. Женщина попала в пожизненное рабство. Не так ли, Билал?

Тот солидно откашлялся.

— По-моему, женитьба не только биологическая потребность, но и социальный фактор. Полагаться на одно взаимное тяготение полов неразумно. Кампанелла в «Городе солнца» утверждал, что семью надо создавать по совету медиков, обеспечивая тем здоровое и активное потомство. Ну а всевозможное приукрашивание внешности косметикой и нарядами у Кампанеллы не только порицалось, но и жестоко наказывалось. Даже смертной казнью.

— Почему?!

— Потому что все силы человека должны расходоваться на полезный труд. Обезьяньи повадки рискуют перейти к детям. Это опасно для общества.

Кажется, Халима была повергнута в некоторый испуг таким бесстрастным объяснением. Мне захотелось приободрить ее.

— Ну, подобные меры в наше время излишни! Что плохого в том, если женщина нарядна и привлекательна? Хотя главное, разумеется, во внутреннем содержании человека. Каков он как личность?

Халима слушала меня молча, опустив глаза.

— А какое место ты отводишь любви? — не унимался Билал, который обожал отвлеченные споры.

— Любовь извечна. И каждое поколение убеждено, что именно оно восстало за попранное право.

— Но, состарившись, родители принимаются ущемлять права детей, не так ли?

— Это пережиток, — снова самоуверенно вмешалась Халима, — который держится еще в селениях, но в городе давно исчез без следа.

— Ой ли?

— Конечно. Моя мать, например, меня не принуждает.

— Но все-таки делает известные внушения? — настаивал я. — Убеждает, что будущий муж должен обладать тем-то и тем-то?

— У нас получился не разговор, а целое социологическое исследование, — сказал Билал. — Влюбленные обо всем этом не пекутся!

— Если мама что и говорит, то лишь по привычке, исполняя долг, — досадливо настаивала Халима. — Она вовсе не требует от меня повиновения.

— Значит, ты свободна в своих поступках?

— Абсолютно свободна.

— А что, если и твоя мать решила руководствоваться подобным принципом? — едко спросил я. — Если она гнет свою линию и направляет твою судьбу, как находит нужным?

— Не ставь Халиму в трудное положение, Замин. Ответить на такой вопрос вовсе не просто, — прервал меня Билал с некоторым беспокойством.

Но Халима уже сама круто изменила направление разговора, который изобиловало тайными намеками, понятными лишь нам двоим.

— Я хотела бы найти работу себе по вкусу.

— Вы ведь педагог, Халима?

— Да. Но мне не нравится моя профессия.

— И все-таки пошли в этот институт? — удивился Билал.

— Меня привлекла веселая студенческая жизнь, а вовсе не будущее занятие.

— Гм… странно. А что бы вы хотели для себя сейчас?

— Право, не знаю. Любая служба кажется мне скучной.

— Странно, — снова повторил Билал. — Я вот жду не дождусь, когда начну наконец самостоятельно работать. А ты, Замин? Тебе нравится быть шофером?

— Он вовсе не шофер, — живо отозвалась Халима. — У Замина диплом механика широкого профиля. Почти инженерное образование.

— Давайте не будем меня обсуждать, — решительно прервал я.

— Ах, меня вечно преследуют неудачи! — воскликнула обидчиво Халима. — Что ни задумаю, получается наоборот.

Билал рассудительно покивал:

— К сожалению, иначе и быть не может, дорогая ханум.

— Но почему же?

— Потому что вы пытаетесь плыть против течения и не хотите исполнять элементарных требований. Социальное бытие, как и биологическое, построено на определенных законах. Ничего не поделаешь!

— Когда человек вписался в эти законы, он жизнерадостен и полон жажды деятельности, — с охотой подтвердил я.

— Да вы сговорились, что ли, укорять меня?

— Просто у нас совпали мнения. Билал рассуждает как теоретик, а я с практической точки зрения.

— Выходит, одна я беспочвенная мечтательница? — Голос ее дрожал от сдерживаемого плача.

— Что вы, Халима! — поспешно сказал сердобольный Билал. — Вы так молоды, так хороши собою… Перед вами будущее!

— Не утешайте.

Она улыбалась и лила слезы одновременно. Оказывается, бывает и так. Поспешно сдернула шубку с гвоздя и, едва попрощавшись, исчезла в морозном тумане.

Нам с Билалом оставалось только смущенно переглядываться.

 

14

Меня поджидала еще одна неожиданность. На следующий день дежурный диспетчер не выписал путевые листы моей бригаде. Ахмед, Солтан, Фаик праздно толкались в конце коридора. Ахмед первым заметил меня.

— Слыхал, Замин, о новом распоряжении?

— Каком еще?

— Бригаду собираются перебросить в другое место.

— А как же Боздаг?

— Говорят, появилось более горячее место.

— Мы не пожарные, свой объект не бросим.

Я пустился на поиски Галалы. Поймал его у дверей бухгалтерии.

— Почему нашу бригаду не пускают в рейс?

Он помял большим пальцем нижнюю губу, тихонько присвистнул и по-приятельски подхватил меня под руку.

— Торопыга ты, Вагабзаде. Не приложу ума, как вытерпел девять месяцев в материнском чреве? К лицу ли бригадиру мельтешить, суетиться? Какой пример подаешь водителям? Наберись терпения, все объясню.

— Что опять стряслось? Почему наши ребята без дела слоняются?

— Нет, ты меня прямо смешишь! «Наши ребята»… За родных их считаешь, что ли? Они отцу-матери неважные сыновья. А уж тебе и подавно не братаны! Уважения от них не дождешься.

— Пусть добросовестно работают. Большего мне не надо.

— Зато им от тебя требуется кое-что побольше. Копейку за рейс срезал — значит, кровную обиду нанес!

— Кому это я срезал копейки?

— А на целый месяц посадить ребят на голую зарплату что, по-твоему?

— Сами знаете, работа на Боздаге не сдельная.

— Я-то знаю… Послушай, ты откуда родом?

— Какое это имеет значение? Из Азербайджана, вот откуда.

— Думаешь, я ищу национального героя? Мне просто интересно, кто твои родичи: сунниты, шииты?

— Никакой я не суннит!

— Откуда тогда такое упрямство. Ты же чистой воды самодур. — Галалы говорил таким добродушным тоном, словно был моим дядюшкой и каждое его слово должно идти мне на пользу. — Ах, парень, парень, еще не знаешь, что за варево в котле, а уже просишь ложку. Ты оглянись хорошенько, поинтересуйся, чем живут люди вокруг, о чем между собой толкуют? Разве сидеть за рулем бронемашины и водить мирный грузовичок одно и то же? Да теперь за рупь родную мамашу облапошат! Ты думаешь, стоит лишь крикнуть: «За мной!» — и все кинутся, как на передовой, в атаку?

Речь Галалы текла бесконечно, пар от дыхания не иссякал, и иногда его сухой черный лик целиком заволакивало морозным туманом. Он как бы исчезал из моих глаз.

После январских снегопадов наступила оттепель. Небо освободилось от провислых туч, ветерок ласкал по-весеннему. О зиме напоминали только крепкие утренние заморозки, когда до дна промерзали лужи да забирался под пальто озноб. Видимо, в горах снова бушевали метели.

Стремясь поскорее получить от Галалы официальную бумагу для диспетчера, я незаметно подводил его все ближе к дверям кабинета. Тем более что он с удовольствием продолжал свою откровенную болтовню. Галалы был хитрой лисицей, в присутствии третьего рта бы не раскрыл. Он обожал сплетни, злословье, но только с глазу на глаз. Все вызывало его брюзжание: работа, жена, собственные дети. В человеческое бескорыстие он начисто не верил, ум путал с ловкостью, совестливость называл выдумкой для дураков.

Улучив момент, я спросил с невинным видом:

— Почему нам задерживают путевые листы?

— Кто задерживает?

— Диспетчер. Какой-то он бестолковый…

— Неудивительно! Наш начальник набирает в штат всякое отребье.

— Наверно, у него свой интерес.

— Вот-вот! Золотые слова. Начальство всегда себе на уме. Когда просил тебя не связываться с ним, ты лишь презрительно кривился. А я ведь говорил тебе на пользу. Сохбатзаде коварен как хорек. А какой кляузник! Шепотком, шепотком — и всех перессорит. Вот и нас с тобой чуть врагами не сделал.

— Так вы дадите указание диспетчеру, чтобы не волынил?

— Погоди. В кои веки выдался случай побеседовать по душам. Я ведь твой авторитет подымаю вовсю. В конторе сейчас идет разброд. Ты по глупости связался с Бешеным Афрасиябом, значит, надо тебя выручать. Не спорю: водить грузовик с полной нагрузкой в обе стороны дело распрекрасное. Хотя возникает одна закавыка. Допустим, контора выполнила и даже перевыполнила план. Лично мне от этого тоже капает: денежная премия, почет в управлении. Из других транспортных колонн к нам валом валят за опытом. Учти, первым всегда называю твое имя. В газетах, как застрельщик, фигурируешь именно ты. Моя заслуга! Тем более что ущерба в этом для себя не вижу.

— Но почему же вы тогда возражали?..

— Погоди. Причина имеется, клянусь здоровьем. Шофера стали у нас увольняться. Если бы так пошло дальше, то на всей автобазе остались бы мы двое. Отгадка проста: привыкли подрабатывать на обратном рейсе, класть деньгу в собственный карман.

Он спохватился: не слишком ли откровенен? Выражение лица стало настороженным. Небрежно бросил:

— Ты в бухгалтерию спешил по какому делу?

— Вас искал.

Галалы успокоился. Продолжал прежним тоном, словно и не было никакой запинки:

— Ты, конечно, молодец. Когда последний раз вернулся с полным кузовом металлолома, это произвело фурор. В общем, хочу и дальше делать из тебя героя. Припасен один чудненький рейс, специально для твоей бригады. Из тех, про которые потом трезвонят газеты: в сложных условиях… проявили самоотверженность. Как говорится, приобрети имя смельчака, а там спи хоть на мельнице! — Он зашелся в неслышном смехе, костлявые плечи прыгали под стеганой курткой, глаза зажмурились, а прокуренные зубы блеснули в ощерившемся рте.

— Этот рейс обязательный?

— И обязательный и желательный! Прибыток будет, а труда немного.

— А как же Боздаг? Мы едва наметили трассу для нефтепровода.

— Что ты заладил: нефть, нефть? Пусть об этом министры пекутся. А то летом хлопали глазами, а когда снегом двери завалило, вдруг проснулись.

— Мне в райкоме говорили, что там каждый день на счету.

— Кто день потерпел, тот подождет и неделю. Мы ведь от Боздага не отказываемся. Просто сегодня есть дело поважнее.

— Да что за рейс?

— Во дворе будем обсуждать, что ли? Приходите всей бригадой ко мне в отдел. И поторопитесь: Заказчик ждет.

Не оставалось ничего другого, как собрать своих ребят, которые разбрелись кто по мастерским, кто нашел дело в гараже.

Когда всем скопом явились в отдел эксплуатации, Галалы, не говоря ни слова, тотчас поднял телефонную трубку:

— Товарищ Сохбатзаде? Доброе утречко. Не разбудил? Пришлось побеспокоить дома… Докладываю: вся бригада в сборе. Вагабзаде? Конечно, согласился. Прямо расцвел. Вот именно. Все ладненько получается. С кем, с кем решили? Большое спасибо. Непременно передам товарищам слово в слово. — Победоносно водрузив трубку на рычаг, он обернулся к нам со своей щучьей улыбочкой. — Вот это настоящий мужчина! Батыр! Знаете, что он сделал? Заставил «Азнефть» увеличить расценки за рейсы на Боздаг. Теперь главное не зевать. У них большие неувязки, и если буровые работы приостановятся, с них головы полетят. Значит, условия будем диктовать мы!

— А при чем здесь наш рейс? — грубовато бросил Ахмед.

— Ах, Будильник! — Галалы игриво помотал в воздухе пальцем, подражая движению маятника. — Смотри не проспи свое счастье. Один день за пять будет считаться, вот какая удача, братцы, вам привалила… Все, все! Никаких митингов. Мы сделали для вашей бригады что смогли и еще сверх того. Можно ведь было и другим поручить.

Солтан зашевелился, словно тело у него затекло от неудобного положения.

— Я не смогу ехать.

— Почему же, голубчик? — вскинулся Галалы.

— Ну, у меня…

— Только не плети какой-нибудь чуши.

— У него уважительная причина, — хмуро поддержал Ахмед.

— Что? Траур по любимой бабушке?

Солтан вспыхнул:

— Пусть траур будет у вас! Зачем раскрывать рот для плохих слов?

Я поднял примиряюще руки:

— Тихо, без нервов. Товарищ Галалы не в курсе, что Солтана надо поздравить. Он покончил с холостяцкой жизнью.

— Да ну?! Как и мы, грешные, влез в упряжку? А все-таки советую: попроси у домашней султанши увольнительную на этот рейс. Не прогадаешь.

Солтан не захотел поддержать шутливого тона. Бросил взгляд исподлобья и решительно повернул к дверям:

— Жду на дворе.

Мы гурьбой последовали за ним. В дверях меня обогнал Медведь-Гуси.

— Это ты спроворил дельце?

— Какое дельце?

— Другие шофера отказываются от дальнего рейса. А ты, выходит, на подхвате? Передовику положено выполнять все, что скажет Галалы, так?

— При чем тут Галалы? С ним будем рядиться, если его личный груз повезем. А пока возим государственный. Близко или далеко — выполним.

— До чего ты речист! Прямо огонь изо рта вылетает.

Он насмешливо защелкал пальцами у меня перед самым носом. Я слегка отстранился.

— Ступай заводи машину, Гуси. Себя распаляешь, а мотор застыл на морозе, грузовик с места не сдвинешь.

— Я не еду. У меня есть разрешение хозяина.

— Какого хозяина? Четвертый десяток лет живем без хозяев.

— Ну начальника. Его ты признаешь?

— Эх, Гуси. Никак не научишься простой политграмоте: хозяева на предприятии мы сами.

— Нет, без меня. Я в хозяева не лезу. На это место запиши лучше своего друга Икрамова.

— Опять словчил? Выбил справку у врача?

— Клянусь матерью, все честно! Машина в неисправности.

Мне не хотелось с ним заводиться. На дворе мы поздоровались с Икрамовым. Тот был нынче весел, а может быть, бодрился, не желая показывать свою обычную болезненную слабость перед Гуси.

— Товарищ командир, кони оседланы. — Икрамов молодцевато щелкнул каблуками. — Можете пускаться в путь.

— А что случилось с машиной уважаемого Гуси?

— Должно быть, пустячная поломка. Стоит моргнуть, и мои механики соберут ее по винтику. Будет лучше, чем новая.

Медведь-Гуси, нервно теребя четки из слоновой кости, с которыми никогда не расставался, взмолился:

— Кореш, дай спокойно пожить на белом свете! Хоть два-три денька передохну…

Я не дослушал:

— Как бригадир, лично проверю твою машину.

Икрамов, нахмурившись, подхватил:

— Все знают: один идет за сотней, а не сотня примыкает к одному. Гуси любит, чтобы плясали под его музыку. Но время подневольных плясок миновало. Твое время прошло, Медведь. Запомни.

— Нечего мне запоминать! Сказал, не еду. У меня письменное разрешение начальника в течение трех дней ремонтировать машину.

— Какой же у нее изъян? Можешь объяснить?

— Какой, какой… Я у тебя когда-нибудь запчасти просил? Выкручивался сам. И теперь обойдусь.

Икрамов не на шутку вспылил. Круто повернувшись, направился к гаражу. Но машины Гуси там не оказалось. Мы полчаса шарили по всем закоулкам двора. Машины как не бывало.

Неожиданно вынырнул Галалы.

— Напрасно ищите. Машина поставлена на ремонт в городе.

— Без моего ведома? — загремел Икрамов. — Кто здесь начальник мастерских?

Галалы извивался, подобно лукавой змее. Склонил голову на плечо, виновато развел руками:

— Полно! К чему портить кровь? Все мы работаем сообща… Машина оказалась неисправна. Я позвонил одному приятелю, и Гуси завернул по пути в его гараж. Если ошибся, простите. Хотел как лучше. Зачем кричать на всю автобазу? Люди сбегутся…

— Мы выясним. Подозрительные махинации скрывать не стану. И без того бригада отправляется в рейс неполным составом.

— А что стряслось у внука муллы? — переведя разговор на Солтана, Галалы думал тем самым отвести внимание от Гуси. — Он все-таки едет? Или фокусы продолжаются?

— Солтан? — Икрамов вопросительно обернулся ко мне. — У него тоже неладно с машиной?

— Нет, совсем другое. Через три дня его свадьба.

— Вот шельмец скрытный! Женится по секрету от месткома.

— Он обязательно зайдет к вам. Парень без богатых родичей, надо ему помочь.

— Как пионер всегда готов! Возьмем автобус, у начальника легковушку попрошу. К загсу подкатим не хуже других. Свадьба бывает раз в жизни!

— Свадьба однажды, а вот товарищ Галалы свинью подкладывает не впервые. Отправляет жениха в рейс.

Галалы имел свойство мгновенно принимать вид оскорбленной невинности.

— Я поступаю по закону. Где его формальное заявление? Где резолюция начальника? А вы, товарищ Икрамов, и вы, товарищ Вагабзаде, шибко принципиальны, когда держите речи на собрании или перед райкомом. Зато сразу ослабляете требовательность, если дело коснется ваших любимчиком. Пусть внук муллы считает меня извергом, но я отвечаю за этот рейс и не отступлю от своего приказа: Солтан должен ехать.

— За состав бригады отвечает прежде всего бригадир, — отрубил Икрамов.

— Товарищ Галалы, — я старался говорить спокойно, даже шутливо. — В народе есть такой обычай: не праздновать свадьбу без жениха. Представляете, что будет, если гости всем скопом двинутся сюда; к вам?

— Я не против обычаев. Но отложить нельзя, что ли? Убежит его невеста? Зато заработок хороший. А что за муж без копейки?

— Солтан не из тех, кто ради лишнего рубля побежит на край света.

— Ну не знаю. Улаживайте сами. Только, если допускать поблажки, шоферня сядет на шею.

— Мы поступим так, — сдержанно предложил Икрамов. — Быстренько соберем заседание месткома, примем решение, и на машине Солтана в рейс поедет Гуси. Пока его собственную машину чинят в чужом гараже, как вы утверждаете, зачем ему-то болтаться руки в брюки?

Галалы не нашелся что возразить. Он сморщился, как от кислого; над бровями прорезались кривые морщины, подобно лезвию серпа, маленькие глазки утонули в прищуренных веках.

— Так как? Согласны? — настаивал Икрамов, видимо внутренне наслаждаясь поражением своего всегдашнего противника.

— При чем здесь я? — Галалы уже оправился от смущения, хитроватые глазки вновь вынырнули на поверхность. — Живу между огнем и водой. Начальник приказывает одно, рабочий требует другое…

…Когда автоколонна поднялась на горный склон, зима наконец обернулась к нам своим суровым нахмуренным лицом. Снегопада не было, но ветер с такой яростью выдувал вчерашние хлопья изо всех впадин и ущелий, так крутил их белой каруселью, залепляя стекла кабин, что казалось, по обледенелой дороге с диким визжанием скачет табун обезумевших лошадей.

Машинам приходилось то и дело сбавлять ход. Теперь мы ползли со скоростью пятнадцать километров в час. Хорошо, что вообще не застряли.

На вершине Аджи-дере я вылез из головной машины, не выключая мотора. Поджидая отставших товарищей, пытался смахнуть налипший на лобовое стекло снег. Он смерзся и не поддавался моим усилиям. Пришлось сбросить перчатки, отдирать ледяную корку ногтями. Пальцы сразу закоченели, я отогревал их дыханием.

Обошел вокруг машины, осмотрел колеса. Чтобы проверить, не ослабели ли шины, пнул ногой. Резкая боль пронзила ногу от ступни до бедра. Старая рана вернула меня на мгновение к фронтовым дням.

Я видел, как выстраивалась моя механическая кавалерия машина за машиной, как выскакивали из кабин шоферы, и каждый, подобно мне, прежде всего проверял колеса и протирал стекло. Одеты они были в одинаковые стеганые телогрейки, на головах черные и серые ушанки. Некоторые шапки сохранились еще с армейских времен: на месте звездочек невыцветшие пятиконечные пятнышки. Теперь машины шли гуськом, не отставая друг от друга, а в войну мы были обязаны соблюдать дистанцию, чтобы вражеский снаряд, угодив в одну машину, не вывел из строя соседние. Всякий рейс мог стать последним. Угроза гибели сопровождала нас постоянно. Поэтому колонна инстинктивно то и дело норовила сбиться в кучу. Хотелось быть ближе к товарищам, которые, если что, склонятся над тобою в прощальный миг, чтобы было кому прошептать холодеющими губами: «Напиши матери…», «Передай жене…»

Однажды в полевом госпитале умирал мой напарник, уже не очень молодой человек. Осколок снаряда угодил ему в голову. Он ненадолго пришел в сознание и велел позвать меня. «Возьми карандаш, пиши скорее», — прошептал он. Слова его лились беспорядочно, с большими перерывами. Он обращался к той, которой не успел до конца открыться. «Я ведь не знал, что погибну», — виновато повторял он. Когда я прочел ему написанное, он едва разлепил ресницы, с трудом покачал головой. «Не так. Напиши, что я ее любил. Это главное». «Но я написал об этом, посмотри!» — поднес листок к самым его глазам. «Ты написал всего один раз. А надо много. За все те годы, что молчал. Нас обручили, сыграли свадьбу, родились дети, а я все стеснялся произнести это слово вслух. Пусть же она знает, что я всегда любил ее. Любил, любил, любил…» Вот когда прорвалась его нежность, его потаенное чувство! Должно быть, на пороге смерти ощущаешь острее, мечтаешь о непрожитом слаще?..

Между тем мои сегодняшние гвардейцы то схватывались врукопашную, то колотили друг друга по плечам и спинам, чтобы согреться. Некоторые неистово терли щеки и уши. Сквозь вой ветра слышался густой мужской хохот, когда кто-то соленой шуточкой «уводил в теплые комнаты», как принято говорить.

Забавно, что в городе, на автобазе, я не замечал между ними особого приятельства. Каждый делал свое дело, и затем все спешили разбежаться по домам. Сама профессия приучает шофера к одиночеству, хотя в то же время кого только не приходится видеть рядом с собою во время пути! Людей всех занятий, от сапожника до академика. Обстоятельные дорожные беседы текли час за часом. Общение же с сослуживцами укладывалось обычно в считанные минуты: перед сменой и где-нибудь в закусочной, в чайхане. Всегда на ходу, на бегу, впопыхах.

Лишь один Медведь-Гуси презрительно держался в стороне. Он и по виду отличался от остальных: в бараньем тулупе, в папахе, вытертой и облысевшей на сгибах. К машине он даже не подошел, давая понять, что ему нет дела до чужой техники. Ни одного из его дружков, из тех, для кого он по-прежнему «атаман», в нашей бригаде не значилось. Гуси надо было оставить без привычного окружения, без послушных подражателей. Блатной шик Гуси особенно сильно действовал на зеленую молодежь. Она тянулась к азарту карточных игр, перенимала жаргонные словечки, старалась с такой же небрежностью, как он, перебирать четки. Когда залезали в долги, Гуси широким жестом открывал для них кошелек. В своем кругу он слыл добряком и благодетелем: у одного парня взял на себя расходы по похоронам отца, и тот, связанный благодарностью, отныне рабски служил ему. Дутый престиж Медведя следовало развенчать. Как говорится: вылечим болезнь — нас признают за врачей, не вылечим — кем окажемся?

Молодец Икрамов! Здорово придумал, отправил Гуси в этот рейс! Из гаража ему выкатили машину Солтана. Завели мотор — ни одного перебоя. А ведь машина бывалая, сколько военных дорог прошла. Мы в гараже до сих пор любовно именовали ее «фронтовой». «Ну как, Гуси? Нравится? Все выверено до винтика, как в часовой мастерской, а?» — сказал Икрамов.

Я подходил к Гуси изрядно перемерзнув, но показать этого не хотел, даже слегка распахнул ворот ватника.

— Оправдывает себя «фронтовая»? — спросил весело.

— Пока тянет. Посмотрим, как пойдет дальше.

— Когда минуем Ахсуинский перевал, дорога улучшится.

— Конечно, стоит бригадиру приказать — и метель пройдет, и туман рассеется.

— Неужели простой поземки испугался, Гуси?

— Пусть курица в снегу тонет, настоящему мужчине любой сугроб по колено. Буранов не видали, что ли?

Подошел Ахмед, мурлыча под нос чувствительную песенку. Гуси поморщился:

— Ты погромче пой. Слов не разобрать.

— Слова самые простые: на дворе зима, а в жарко натопленном доме сидит и грустит одинокая девушка…

— Сам сложил? Здорово.

— Видишь, Медведь, какие в нашей бригаде светлые головы под папахами? — подхватил я. — Могу тоже спеть:

Сползает с вершины туман, Не видно зеленой долины. Какой зловредный туман: Не видно любимой в долине!..

— Да вы тут все ашуги!

— Эх ты. Сборников стихов, видно, никогда не читал? — подтрунил Ахмед. — Темнота.

Гуси немедленно вспылил. Грозно свел брови:

— Потише, Будильник! Я два раза сидел, а в третий…

— Хочешь, выручим? На третий заменим тебя? Вредно мужчине часто отдыхать за решеткой.

— Не так там и плохо. Готов повторить.

— Но мы-то по тебе заскучаем, Медведь! — вставил я. — Ты нашу бригаду невзлюбил, а мы тебя все равно хотим обратить в свою веру.

— Твой сладкий язык мне известен, — проворчал он, смягчаясь. — Если бы не ты, шайтан лысый уговорил бы меня пойти в рейс! Тысяча начальников не сдвинули бы с места.

— Вот и молодец, что согласился. Ты водитель классный. Под чьим еще крылышком учиться пищать моим цыплятам?

Медведь-Гуси, надменно выпятив губу, повернул к машине.

— Может, дело у нас и сладится, — бросил на прощание. — Посмотрим.

Караван тронулся. Все, что не договорено, осталось на потом.

Начиная от Русчая весь Ахсуинский перевал был погребен под снегом. Холмы накрыло белым одеялом: кусты ежевики, пригнувшись под ледяной шапкой, образовали как бы кровлю для многих пичуг. Любители одиночества серые дрозды вели себя неуживчиво, наскакивали на других птиц, клевали их. Воробьи с обиженным писком вылетали прямо на дорогу.

По мере того как машины с натугой брали подъем, туман сгущался. В свете фар стали видны его плотные белые пряди. Колеса уже до половины тонули в рыхлом снегу. Ни один дорожный знак не был различим.

Пришлось вторично остановить колонну и более придирчиво проверить каждую машину. Предстоял самый ответственный отрезок пути: крутой спуск по обледенелой извилистой дороге. Если бы хоть один из водителей высказал желание вернуться и не рисковать, думаю, мне пришлось бы задуматься и подчиниться мнению большинства. Однако подобный разговор имел смысл лишь до подъема на вершину. Сейчас дорога в обе стороны таила одинаковую опасность. Причем спуск в Ширванскую долину был нами еще не разведан, а вот с чем предстоит столкнуться, возвращаясь назад, мы видели воочию.

Медведь-Гуси в тулупе нараспашку неожиданно выступил вперед:

— Пусти, бригадир, меня головным!

— Почему?

— Знаю этот спуск, бывал здесь раньше.

— А туман и снег?

— Что за дело! Зато повороты помню наизусть. Поезжайте за мною следом помедленнее — и будет порядок. Если бы ты согласился, можно проделать одну штуку…

— Какую?

— Этот материал, что мы везем, он очень ценный?

— Да. Называется гематит.

— Я такого груза еще не держал в своем кузове. Похож на мелкий обожженный кирпич.

— Без него скважину не пробуришь.

— Эх ты… А сколько полная машина стоит?

— Не знаю. Об этом речь не заходила.

— Жаль. Если одной машиной рискнуть, наверняка проедем.

— Что предлагаешь, Гуси?

— На самых крутых спусках снега нет, сдуло ветром. Но зато дорога под слоем льда. Если в опасных местах посыпать этой самой штуковиной, машины скользить не будут.

— А при какой скорости? Если тащиться по десять километров в час, пути и за сутки не одолеем. У ребят уже сейчас зуб на зуб не попадает. Замерзнут.

— Неженки какие! В общем, так. Я веду первую машину и даю сигнал, когда сыпать лопатой из кузова. Остальным ехать будет уже легче. Ты меня с Будильником не равняй, кореш! У меня голова варит получше, а?

— Предложение дельное, нет слов. Надо посоветоваться с ребятами.

Гуси насмешливо скривился:

— Советуйся, раз сам несмелый. Да что ты жмешься из-за машины мусора? Вернемся в Баку, я тебе две такие машины раздобуду!

— А если сейчас эта машина позарез нужна там, на месте? Если именно она обеспечит сохранность бурового оборудования стоимостью в миллион рублей?

— Да что они делают с этими недомерками? Может, внутри у каждого золото, а ты темнишь, чтобы никто не соблазнялся?

— Нет, Гуси. Дело в другом. Из него готовят особый тяжелый раствор и закачивают в скважину, чтобы фонтан нефти или газа не вышиб бур на поверхность, вроде как пробку из бутылки. Видишь, без «мусора» никак не обойтись.

— Н-да… вижу. Ну что ж, поехали, бригадир!

— Может, подождать, пока рассеется туман?

— А вдруг простоим до ночи? Холод ударит, в самом деле поморозимся? Я смерти не боюсь, всего хлебнул. Вас, молодых дурней, жалко.

Он проворно вскочил на подножку, влез в кабину и аккуратно обогнул мой грузовик.

— Если гробанусь, похороните Медведя-Гуси под зурну! Обещаете? — закричал он со смехом, выглядывая из-за полуопущенного стекла.

Первый поворот вся колонна миновала благополучно. После второго, следуя за Гуси, я вдруг не обнаружил его машины впереди себя. «Неужели успел так далеко оторваться?» — растерянно мелькнуло в уме. Но тут же заприметил на обочине нечто громоздкое, темное. Остановился сам и засигналил остальным.

Под ногами явственно проступали отпечатки шин. След резко вильнул в сторону. Машина Гуси лежала на боку, вокруг нее расплывалась багровая лужица. Сердце у меня сжалось, но я тотчас понял, что это не кровь, а гематитная пыль — намокнув, она приобрела такой цвет.

Гуси нигде не было. Машина не рухнула в пропасть только потому, что сползала, видимо, медленно и успела упереться в ствол дерева. Действительно, классный водитель!

Донесся глухой стон, словно со дна колодца. Мы принялись поспешно откапывать кабину, которая по крышу угодила в рыхлый сугроб. Кое-как вытащили Гуси, потерли ему снегом лоб, он открыл глаза, глухо прошептал:

— Все живы?

— Будь спокоен.

Под руки вывели его на дорогу, и Гуси очнулся окончательно. Даже порывался осмотреть перевернувшийся грузовик.

— Неужели угробил? — твердил он уныло.

— Зато, как и хотел, посыпал мусором дорогу, — пошутил Ахмед. — Теперь уж проедем наверняка. Упрямый ты, чертяка!

Все громко засмеялись от облегчения: наш товарищ оказался жив и машина его тоже уцелела. Однако дорога оставалась опасной. А спешить надо, чтобы довезти Гуси до ближайшей больницы. Впрочем, сам он уверял, что абсолютно здоров. Набрав полные пригоршни снега, потер лицо, затем насухо вытер и пригладил редкие влажные волосы ладонью.

— Ну я готов.

Ахмед-Будильник искренне восхитился:

— Ты, Медведь, в самом деле крепче медведя!

Тот, польщенный, хлопнул себя по мясистому лицу:

— Разве такую будку что-нибудь прошибет? — И лукаво добавил: — Клянусь всеми вами, у внука муллы опять свадьба висела на волоске. Я уж пожалел его, отложил собственные похороны. А то ведь что получается? Двух невест упустил, эта третья. Помню, совсем он собрался было жениться — хлоп, тетка помирает. Траур, то-се, а невеста тю-тю. Второй раз отложил свадьбу из-за болезни мужа двоюродной сестры. Солтан парень совестливый, все семейные хлопоты ложатся на него, а обиженная невеста вернула обратно обручальное кольцо. Такой невезучий. Вот мне и не захотелось подводить беднягу в третий раз…

Поднатужившись, мы выволокли машину Гуси на дорогу. Но садиться ему за руль я категорически запретил. Он держался молодцом, твердо стоял на ногах, даже шутил, но кто поручится, что в пути не потеряет сознание?

Только ближе к полудню наш караван добрался наконец до Кировабада и подкатил к Управлению нефтеразведки. Там уже порядком переволновались. Видок у нас был действительно аховый: глаза у всех слезились, пальцы распухли. Однако, наскоро пообедав и отогревшись, мы решили переправиться на другой берег Куры, в сторону Самуха. В тот же день Гуси предоставили койку в общежитии, но он наотрез отказался покинуть колонну.

Ахмед взялся было его уговорить и схлопотал за это хорошего тычка. Сказал в сердцах, потирая плечо:

— Нечего было тебя из-под снега выкапывать. По крайней мере, автобаза навсегда избавилась бы от такого упрямца и драчуна.

— Но! Оставь глупые шутки! — прикрикнул я.

Ахмед опомнился и прикусил язык. А Гуси неожиданно произнес тихо и грустно:

— Будильник прав. Зачем жить такому, как я?

В комнате воцарилась неловкая тишина. Все растерялись. Я выдавил с натугой:

— У каждого существа есть право на жизнь, Гуси. Не говори так больше никогда!

Он не ответил, лишь тяжко вздохнул. И этот вздох слился со скрипом двери: начальник здешней транспортной конторы принес нам добрую весть: найдены прицепы. При меньшем количестве машин мы сможем теперь за короткое время переправить весь гематит. Скорость была чрезвычайно важна, потому что через Куру существовала лишь одна переправа, которая к тому же вот-вот выйдет из строя из-за разлива реки. А на другом берегу бурилось одновременно несколько нефтяных скважин.

Когда мы снова пустились в путь, небо прояснилось, и крылья облаков подняли зимнее солнце к зениту гораздо выше, чем во все предыдущие дни. Близилась весна.

Наш караван с его перегруженными прицепами прохожие провожали удивленными и встревоженными взглядами. Если бы я знал, что ждет нас впереди! Но отступать было поздно.

 

15

Те уже далекие теперь дни, когда я был так занят и так неустроен, когда сердце билось горестной мукой по утраченной любви, были вместе с тем самыми наполненными, самыми прекрасными. Я подошел к середине моста своей судьбы, а мечты еще не начинали сбываться. Мною по-прежнему безраздельно владели воспоминания. Воскресали давние события, недоуменные вопросы детства и отрочества требовали ясного ответа. И сколько было их, этих вопросов, оставленных когда-то «на потом»! Не один и не два. Мое детство, подобно придирчивому учителю, лишь качало головой, когда я пытался представить позднее объяснение былым мыслям и поступкам. Многое не ценилось мною прежде! Но я понимал, что с грузом бесплодных сетований необходимо расстаться, что они мешают сегодняшнему дню. Вдали забрезжили новые цели, и перед открывшейся дальней дорогой хотелось ненадолго остановиться, перевести дух, освободиться от гири прошлого.

Меня утешало, что, по мере того как прежние мечтания отступали в тень, сливаясь с мраком, реальная жизнь высвечивалась все ярче…

Каждая поездка наполняла незабываемыми впечатлениями, дарила мне новых друзей. Трудности, с которыми давалось выполнение заданий, помогали выбраться из недолгого уныния, побороть приступы безнадежности. Именно преодоление препятствий закаляло волю. На самого себя я смотрел теперь трезвее, стремясь разглядеть истоки ошибок. Постепенно моим характером становилась привычка к анализу, а не эмоции.

Однажды меня вызвали в трест автомобильного транспорта. Начальник треста Сулейманов подробно расспрашивал меня, как и зачем я попал в Баку и откуда родом.

— Бываете ли вы в своем селении?

— Иногда. Не часто.

— Как проводите отпуск?

— Стараюсь наверстать упущенное в учебе. Я занимаюсь на вечернем факультете индустриального института.

— У матери есть еще дети, кроме вас?

— Да, брат и сестры.

— Вы помогаете семье материально.

Честнее всего было бы ответить отрицательно. Но я не спешил. Мне всегда казалось, что составить верное представление о человеке проще всего, если узнать, как он относится к близким. Жаль, что такого пункта нет в анкете отдела кадров и ни о чем подобном не сообщает служебная характеристика.

— Нет, почти не помогаю. Не имею такой возможности, — выдавил наконец я.

— Кто же содержит вашу мать?

— Она работает в колхозе.

— Выходит, еще молодая, крепкая?

— Нет. Но понемногу тянется.

— И как же она живет с младшими?

— Как все. Куска хлеба не выпрашивает. Получает по трудодням. Есть огород. Земля у нас плодородная.

— Я хочу полной откровенности, — Сулейманов повысил голос. — Когда у матери случилась растрата, вы внесли недостающие деньги?

— Какая растрата? Мать всегда работала честно.

— Ну когда селем смыло птичник и акты не сошлись с прежней документацией. В общем, когда она попала под суд.

— Ничего подобного не было!

— Гм… Если до суда не дошло, то конфискации имущества, значит, тоже не было?

— Да нет же! Ни одной курицы не забрали.

— Ты отвечаешь за свои слова?

— Полностью. Совсем недавно навещал родных. Полный двор кур. Сель начисто смыл птицеферму. Пока построят новую, хорьки передушат уцелевших кур, бродячие псы и кошки растаскают яйца. Вы не знаете мою мать! Такая заботница, что, если хоть один колхозный цыпленок занеможет, дома только про это и разговор. Когда я был школьником, тетради и учебники покупал на деньги, вырученные от продажи яиц. А теперь не продаем ни одного, мать говорит: вдруг подумают, что я спекулирую общественным добром?

Сулейманов слушал с живейшим сочувствием. Строгие морщины на его лице разгладились.

— Вас обвиняют в корыстолюбии. Я не очень верю подметным письмам, но сигнал есть сигнал. Анонимщик утверждает, что ваша мать систематически обкрадывала колхозную птицеферму, что она судима, а имущество конфисковано. Что вы, чтобы покрыть недостачу, использовали грузовую машину автобазы в целях незаконного заработка. Скорее всего по пословице: вор кричит, чтобы схватили честного. Однако приходится проверять. Да, еще у вас будто бы здесь могущественные родственники?..

— Проверяйте.

— Как это лучше сделать, по-вашему?

— Не знаю. Могу привезти из колхоза послужной список матери. Что касается меня самого, то каждый рейс отражен в путевых листах. Что, куда, когда вез… Могу дать исчерпывающие сведения о многочисленных здешних родичах. Я ведь из фамилии «Шоферзаде».

— Что-что?

— Мой родной дом, товарищ Сулейманов, автоколонна, а единственные близкие люди в Баку — водители, члены бригады.

Он рассмеялся.

— Ну хватит допросов! Больше тебя никто не потревожит, обещаю, товарищ Шоферзаде. Напоследок хочу выяснить лишь один факт. Ты возил строительный камень. Руководство автобазы об этом в курсе?

— Я находился в отлучке всего один день. Свой выходной.

— А кому возил камень?

— Для строительства школы, где учится сейчас мой брат, а раньше учился я сам.

— Квитанцию о перевозках получил?

— Нет.

— А расписку, что сдал полученные деньги?

— Тоже нет.

Сулейманов рассердился:

— Это никуда не годится. Деньги любят счет и учет!.. А какая у тебя точная зарплата, знаешь?

— Я вожу груз в обе стороны. Набегает кое-что дополнительно…

— Возишь в обе стороны? Значит, присоединился к почину знаменитого Вагабзаде?

Я, еле сдержав улыбку, кивнул.

— Постой, ведь, кажется, именно автобаза Сохбатзаде выступила с такой инициативой?

— Да. Наша бригада.

— Чему же ты смеешься?

— Видите… как бы это сказать? Вагабзаде вроде я сам.

— Не может быть?!

Сулейманов поспешно вышел из-за стола, положил руки на мои плечи.

— Так это ты и есть, молодец? Чего же раньше молчал? Теперь понимаю… Анонимщик указал лишь твое отчество, а я принял его за фамилию. Ну ловкач. Знал ведь, что добрая слава перешибет его наветы, вот и путал. А твоя инициатива, дорогой Вагабзаде, только в прошлом квартале дала тресту эффект в сотни тысяч рублей. Тебе хоть сообщили об этом? — Он сыпал словами безостановочно, видимо испытывая неловкость за весь наш предыдущий разговор. — Могу сообщить по секрету: в союзном министерстве тоже разрабатываются мероприятия по этому методу.

— Что ж, если отнестись к делу с душой, никакой волынщик и хапуга не завертит колеса обратно. Но пока имеются сильные противники. Война не всех довела до разума.

— Ты прав. До войны стяжателей и бюрократов было значительно меньше.

— Может быть, жизнь теперь стала сложнее? Много недостатков. Исчезнет нужда, утихомирятся у людей и темные страсти.

— Не-ет… я думаю иначе. Честность не зависит от обстоятельств, это вопрос личного достоинства человека!

Я подхватил с воодушевлением:

— Но если мы видим болезнь, разве невозможно ее вылечить? Почему мы мало ценим достойных всяческого уважения? Вот у нас на базе работает товарищ Икрамов. Человек чистейшей души! И какой у него авторитет! Рассказать о нем всенародно значит показать, что доброе имя весомее трешек-пятерок, которые неправедно сколачиваются про «черный день»…

Когда мы прощались, Сулейманов бросил:

— Ты все-таки занеси как-нибудь те бумажки из колхоза и копии путевых листов. Закроем кляузное дело окончательно.

В кабине своей машины я с удивлением увидел скучающего человека. Это оказался милиционер.

— Куда запропал, парень? Я уже думал номер снять. Вижу, брошенная машина. Нарушил правила и скрылся?

— Какое правило я нарушил?

— Не хитри. Сам знаешь. Посадил в кабину двоих пассажиров. Или будешь отрицать?

— Не буду. Но это вовсе не пассажиры, а работники нашей автобазы, механик и слесарь, я вез их на завод, к нашим шефам. От автобазы туда за два часа не добраться.

— Меня это не касается. Вопросами шефства занимается профсоюз, а не милиция. Предъявите ваши документы!

— Удостоверение не отдам. Это чистый формализм!

— Оскорблять при исполнении служебных обязанностей?! А ну, поедем в отделение.

— Если виноват, возьмите штраф, и конец, — спохватился я.

Но милиционер уже «завелся»:

— Хочешь меня купить? Постыдись. Обойдусь без твоей десятки. Государство меня всем обеспечивает, чтобы я защищал закон.

— Но вы поступаете сейчас неправильно.

— А если бы на дороге возникла опасная ситуация и ты не смог бы действовать быстро из-за пассажиров? Погиб бы чей-то сын или единственный кормилец семьи. Теперь понимаешь?

— Понимаю. Возьмите штраф. Мой талон…

— Я не билетер в киношке. За такое очень просто лишиться на год водительских прав. Впрочем, решать буду не я. Глядишь, окажут снисхождение, взбучку дадут и отпустят…

Чтобы не затягивать бесцельный разговор, я протянул водительское удостоверение.

Весть о том, что права отобраны, непостижимым образом опередила меня. Въезжая в ворота автобазы, я заметил возле проходной нахохлившегося, озябшего Галалы, нетерпеливо переступавшего с ноги на ногу. Он явно кого-то поджидал. Как оказалось, именно меня.

Я хотел проехать, но прищуренные глазки так пронзительно сверкали из-под меховой шапки, что пришлось затормозить.

Галалы впился взглядом в передний номер, затем проворно обежал машину.

— Проезжаешь мимо и не здороваешься? — язвительно бросил он.

— Не заметил вас, — отговорился я. Он тотчас со злорадством подхватил:

— Куда уж замечать такую мелкоту! Тебе впору по облакам ступать. — На мой вопросительный взгляд добавил: — С нами теперь никто не считается; автобазу чуть ли не нарекли твоим именем.

— Вам это не нравится?

Меня обступили его приспешники. По их ухмылкам я догадался, что слух об инциденте с правами уже дошел до них.

— Итак, что ты натворил на этот раз? — спросил Галалы, подбоченясь.

— Ничего.

— Толкуй! Знаем, что сможешь ловко отбрехаться. У тебя такое горло, что оседланный заяц с попоной не умещается. Сознавайся, что натворил?

— Вы отлично знаете. Иначе бы не грубили.

— Ага, задевает? Что верно, то верно! Целоваться с тобою больше не станем. И памятника не воздвигнем, не жди.

— С удовольствием бы воздвигли, только изо льда. А потом воздели бы руки к небесам, моля о жарком солнышке: лед растает, лужица высохнет, словно и не было меня здесь вовсе!

Подпевалы Галалы переглянулись, оценив находчивый ответ.

— Ишь, сунул-таки начальнику ком снега за пазуху!

— Разом осип наш Галалы, и плечи свело.

Видя перемену общего настроения, Галалы заторопился.

— Хватит болтовни! — прикрикнул он. — Сдавай путевой лист и ставь машину в гараж. Доездился.

Следующую неделю день за днем я бесплодно обивал порог автомобильной инспекции. Услышав номер нашей автобазы, там выказывали удивление и сочувствие; районный начальник обещал лично вмешаться, даже заверил Сохбатзаде, что дело ограничится проколом. Но удостоверение мне не возвращали. Бесконечно возникали мелкие препятствия: то протокол не могли найти, то нужный инспектор исчезал по срочному заданию.

— У нас, брат, не сберкасса: сегодня деньги положил — завтра снял, — шутили дежурные. — Походишь сюда с месяц, глядишь, ума в голове и прибавится.

Наконец, я записался на прием к главному начальнику. Едва назвал номер автобазы, тот нахмурился:

— Много развелось у вас нарушителей. Хорошо бы оштрафовать всех скопом.

— За что же так? Я один виноват.

— Если бы один! Все по уши в правонарушениях. Ступай. Попробую разобраться.

Спустя неделю, томясь вынужденным бездельем, я отправился в выходной на автобазу, думая застать там кого-нибудь из наших. И не ошибся. Гаражи были пусты и безмолвны, но в закутке у Икрамова собрались Ахмед, дядя Джамал, Солтан, даже был Медведь-Гуси. Всего человек десять. Должно быть, обсуждали мое дело, потому что, едва я вошел, все замолкли. Меня встретили сочувственно. Икрамов, поздоровавшись, коротко сказал:

— Толку не будет.

Я с деланной беспечностью махнул рукой:

— Э, лишь бы у нас было все благополучно.

— От нашего благополучия справедливости не прибавится, племянничек!

— Почему вы так говорите? — Мне стало не по себе от его расстроенного вида.

— Слепому видно: все это подстроено! И в кабину к тебе лишних людей специально сунули, и инспектора на линии заранее оповестили.

— Однако я все-таки виноват. Правило-то нарушено!

— Каждому проступку свое наказание. А тебя мытарят сверх меры. Придется нам вмешаться.

— До самых верхов дойдем! — воскликнул Ахмед с горячностью.

— Ну вот, — я попытался охладить их пыл. — Может быть, министр должен исправлять оплошность какого-то Вагабзаде? Бросьте, ребята. Случай обыкновенный. И волокита обычная, к сожалению.

— А ты знаешь, что Солтан опять отложил свадьбу? Решил дождаться, когда ты снова сядешь за руль и подвезешь его к загсу.

Все засмеялись, напряжение немного спало. Медведь-Гуси, который все еще держался в бригаде особняком, подошел ко мне, вертя, по обыкновению, между пальцами костяные четки.

— Замин, я бросил пить. Самому себе дал слово: до свадьбы внука муллы губ не омочу.

— Прекрасно! Давайте все дадим такой зарок. Ты вправду не женился, Солтан?

Тот молча кивнул, опуская глаза.

— Клянусь тобой! — подхватил Икрамов. — Мы все ходим как в воду опущенные. Вот-вот слезы польются. Только не хочется проклятых акул веселить. Скажут: поминки по Замину!

— Да я завтра же выйду на работу! Нельзя за руль — зато буду с вами. Возьмете меня слесарем в мастерскую? — спросил я Икрамова. — Истомился, сидя дома.

— На Боздаге дел осталось меньше чем на неделю, — задумчиво сказал Ахмед. — Да есть слух: хотят в последние рейсы снарядить другую колонну.

— Неужели из-за отсутствия моей машины?

— Твоя тоже работает.

— Как так?

Икрамов лукаво подтолкнул в бок Гуси.

— Он придумал. Груз твоей машины равномерно распределили на всю бригаду. Поэтому общий план у нас не страдает.

— Это, пожалуй, незаконно…

Солтан неожиданно с горячностью вступился:

— А когда ты, бригадир, записал мне рейс и сам возил мой груз, это было законно?

Медведь вставил густым басом:

— А мне простил оплошку и вместо наказания выписал полный наряд?

Я замахал руками:

— Ну, ну! Недаром говорят: ищи врага в собственном доме. Если про это пронюхает Галалы, мне влепят та-акой выговорище!..

— Пусть только попробуют, — подал голос молчавший до сих пор дядя Джамал. — Объявляю всем: если у бригадира отберут права, я пойду в автоинспекцию к самому главному начальнику и на его глазах порву свое удостоверение с двадцатилетним стажем. Должна же существовать справедливость!

— Когда я вел два рекордных прицепа, считайте, что со мною рядом сидел Гуси. Если бы он не проторил дорогу через перевал, то не его машина лежала бы тогда на боку, уткнувшись в дерево, а я с прицепом валялся на дне пропасти! Да и вообще, кто на нашей автобазе больше Гуси возил груза на буксире? Я записал ему лишний рейс, формально мне можно было влепить выговор. Ну и кончим об этом.

Краем глаза я заметил, что Икрамов старательно строчит в своем дневнике. Захлопнув тетрадь, он сунул ее в карман с тем же удовлетворением, как и Медведь-Гуси перебирал свои четки.

У Ахмеда затряслись от сдерживаемого смеха щеки. Он решил, что Икрамов обдумывает очередную запись о нем, раз искоса бросает на него задумчиво-испытующие взгляды.

— Правильно тебя прозвали Будильником, — рассеянно проговорил Икрамов. — Расхохочешься — и звон стоит вокруг!

Рот Ахмеда с готовностью растянулся до ушей.

— Чье имечко угодило теперь в вашу тетрадь? — вкрадчиво спросил он.

— Будешь приставать — твое попадет.

— За что?

— Зачем так пугаться? В тетрадке не только плохое записано, но и хорошее тоже.

Икрамов не на шутку разобиделся. Пора было знать его вспыльчивость и прямодушие. Никогда не скажет дурного за спиной, зато в глаза может ляпнуть такое, чего и не думал на самом деле. Просто подкатило к сердцу в эту минуту. Но и отходил быстро. Старался всячески смягчить собственную резкость. Более уравновешенному мышлению ему помогали как раз записи в дневнике. Он их обдумывал задним числом и делал правильные выводы.

Однажды я спросил Икрамова, как он не запутается в своих тетрадях? «А как ты держишь в голове множество стихов, заученных наизусть?» — «Но я их не повторяю все время. Вспоминаю к случаю». — «Я тоже».

Стремясь понять поступки людей и, по возможности, в душе оправдать их, Икрамов был абсолютно нетерпим только к корыстолюбцам. Узнав о взяточнике, он буквально заболевал. «Сегодня для него предмет купли-продажи запчасти, а завтра? Совесть и честь. Так можно скатиться на самое дно», — твердил он.

Дядя Джамал посоветовал нам «не раздувать дело, а уладить его простыми средствами».

Икрамову в слове «уладить» почудилось нечто двусмысленное. Он вспыхнул, выпучил глаза, замахал руками, словно готовился схватить кого-то за грудки.

— Пусть лучше Вагабзаде строго накажут, чем он примется ловчить! Человеку с чистой совестью везде найдется место. Мошенники боятся правды, как летучие мыши света. Надо вытащить их из закутков, ослепить, лишить возможности обделывать свои делишки.

Икрамов распалялся все больше, а я подумал, что в этом как раз и таилось зерно моих несогласий с ним. Я верил, что добрый пример одним тем, что он существует, уже способен повернуть души, направить мысли людей к справедливости и долгу. Самые заблудшие потянутся из колючих кустов прежних ошибок на ровную дорогу, где каждый может добиться заслуженного почета.

Икрамов, напротив, считал, что порок исправляет лишь наказание. Надо подвергнуть подозреваемых в обмане государства строжайшей каре. Даже превысить ее, лишь бы остальным было неповадно. В этом, и только в этом, твердил он, единственное спасение. Тогда те, кто едва не поскользнулся, удержится на ногах. Потому что будут знать: если упадут, никто не протянет им руку помощи. Напротив, оттолкнут с презрением и пройдут мимо.

 

16

После некоторого ожидания в приемной я решительно подошел к секретарше:

— Можно пройти к директору?

— Вы наш студент? — с рассеянной приветливостью спросила она.

— Нет. Я по личному вопросу.

— Дело в том, что его приемные дни… — она остановилась, что-то прикинув про себя: — До пятницы вы, наверно, не захотите ждать? Как о вас доложить? Из какого вы учреждения?

— Мое посещение неофициальное.

Секретарша снова подумала секунду.

— Тогда назовите хотя бы фамилию.

Когда я назвал себя, она порхнула за толстую дверь и вскоре возвратилась с почтительной улыбкой:

— Проходите, пожалуйста.

Прежде чем решиться на визит к Зафару-муэллиму, я еще раз мысленно проследил последнее событие. Конечно, «блестящую идею» о фиктивном браке мать Халимы не посмела бы высказать при своем покладистом, но честном муже. Возможно, он не устроил бы ей скандала, но замкнулся бы еще больше, отодвигая за обедом нетронутые тарелки, задерживаясь на работе. Для усердной жены — чувствительный удар.

Разумеется, я пришел к своему бывшему учителю не затем, чтобы разоблачать мелкие козни его супруги. Мне хотелось посоветоваться о собственных делах. Но не так, чтобы он при мне снял трубку телефона и уладил конфликт на автобазе.

Тревожили меня еще странные, запутанные отношения с его дочерью. Время шло, а у нас толком ничего не прояснялось.

Было время, когда развязные манеры Халимы вызывали во мне лишь неодобрение. Она долго оставалась бесконечно чуждой мне. Словно посреди спеющей нивы проклюнулся росток чертополоха. Пока зелен, он даже радует глаз стройностью и жизненной силой. Но пройдет недолгое время — сорняк созреет, выбросит шипы, и те предательски вопьются в ладони жнецов.

Однако Халима сумела удивить меня. Ее внутреннее развитие шло не по предначертанному плану. Она не обзавелась колючками, не заглушила скороспелым ростом приютившие ее колосья. Нет, хотя и осталась дичком, чужеродным и бесприютным на дружной хлебной ниве. Мне становилось все больше жаль ее. Да что скрывать: я уже привык к ней. Научился понимать внезапные перемены ее настроения. Ценил доброту сердца, которая внезапно прорывалась сквозь наносный цинизм. Ее беззащитная искренность взывала к ответной искренности.

Моя реальная жизнь протекала бесконечно далеко от всего того, чем интересовалась и чем была повседневно занята эта избалованная столичная девушка. Она понятия не имела, например, об истории с водительскими правами. Мне вовсе не улыбалось услышать в ответ сочувственно-укоризненное замечание, что, мол, несмотря на прекрасные мысли о честности и трудовом горении, существует реальный расклад, при котором удачливее тот, кто сумеет быстрее приспособиться к смене обстоятельств.

Было и другое опасение: в роли несправедливо обиженного я вызову к себе слишком бурное сочувствие. Желание утешить меня и послужить опорой. Жалость — могучее чувство; часто именно с него начинается истинная любовь.

Мне было бы любопытно узнать, как отнесется к планам его предприимчивой женушки относительно меня и их дочери? Баладжа-ханум не посвящала, конечно, никого в эти планы, но, получив мой отказ, могла развернуть бурную деятельность, чтобы очернить меня в глазах своих семейных. Представляю, как она шипит, скривив губы: «Поменьше водил бы в дом сельских лапотников. Червь грызет дерево изнутри, а дом разрушают нежелательные пришельцы…»

В кабинете у Зафарова находилось двое посетителей. Одного я отлично знал — это был заведующий учебной частью техникума. Второй стоял у окна, повернувшись ко мне спиной. Мой приход оказался некстати, я понял это по выражению их лиц. Заведующий учебной частью даже не дал себе труда узнать меня и едва кивнул. Зафар-муэллим постарался сгладить неловкость.

— Как дела, Замин? — приветливо спросил он. — Все в порядке? Непременно передавай привет товарищу Сохбатзаде.

Услышав это имя, посетители повернулись ко мне.

— Н-да, задал нам задачку Сохбатзаде, — проворчал незнакомец у окна.

— Но где же выход? Раз уж он решил бежать с автобазы, избавиться от лишней нагрузки… — начал было завуч.

Зафар-муэллим дал понять, что разговор закончен:

— Проверьте сказанное им ранее. Тогда посмотрим.

— Я не уверен, что ему вообще надо уходить. Это похоже на капитуляцию, — сказал незнакомый мне человек, прощаясь.

Когда мы остались одни, Зафар-муэллим озабоченно спросил:

— У тебя случались трения с Сохбатзаде?

— С ним? Нет.

— Дело в том, что он звонил. Хочет вернуться обратно в техникум. Говорит: «Не могу навести порядок на автобазе. Каждый тянет в свою сторону».

— Видите ли, он не очень разбирается в нашей специфике.

— Это же не по его части! Он кончал до войны медицинское училище. А уже потом заочно индустриальный институт. Как подозреваю, учился он слишком небрежно. Гм… Затем недолго работал у нас. Автобаза показалась ему престижнее.

— Но диссертация у него с медицинским уклоном.

— Готовится к защите?

— Не знаю. Уверяет, что да.

Зафар-муэллим неожиданно вспылил:

— Вот начало всем бедам: разбросанность! Когда человек неспособен выбрать профессию по душе и остановиться на ней. Мастеру своего дела незачем беспокоиться о завтрашнем днем. А недоучка вечно в тревоге. Он вынужден ловчить, даже пускаться на мошенничества… — Испытующе посмотрев на меня, он добавил: — Уходи-ка и ты с этой автобазы.

Я сидел, низко опустив голову.

— Вы считаете правильным, учитель, сдаться без борьбы? На автобазе сейчас заварился серьезный конфликт. Водители сплачиваются против засилия ловкачей и корыстолюбцев. Моя история — лишь пробный камень. И вдруг я уйду, отрекусь от товарищей…

— Ты еще зелен, дружок, — вздохнул директор техникума. — Думаешь, зло исчезнет с двумя-тремя жуликами с вашей автобазы? Оно, как дракон, о семи головах. Одну снести мало; оставшиеся без труда испепелят тебя огнем.

— Значит, отречься от самого себя? Закрыть глаза на неправду?

— Нет! Вовсе нет.

— Тогда непонятно… Пока воевали, все было проще. Разве победа пришла не для того, чтобы люди до конца поняли друг друга? Чтобы наступил наконец душевный покой?

— Рисковать понапрасну глупо. Если ты будешь сражен, черные крылья распахнутся шире, займут твое место, только и всего. Надо уметь устоять и пересилить зло.

Он пересек кабинет, приблизился ко мне, задумчиво поднял руку, легко коснулся моих волос. Все, что он сказал, не было похоже на обычные рацеи опытного лектора. Он заговорил о чем-то глубоко сокровенном, личном. Я ощущал его скрытое волнение.

— Тревогу вызывают сегодня не мелкие жулики, Замин, — продолжал он. — Что-то изменилось в нашей психологии. Стирается грань между запретным и дозволенным. Например, моя жена разъезжает на казенной машине, и я не запрещаю ей этого. Почему? Я рассуждаю: машина все равно стоит полдня без дела. А Баладжа далеко не молода, забот у нее достаточно… Личная выгода представляется поначалу такой безобидной!

— А то, что вы, учитель, проводите на службе вместо положенных восьми часов ежедневно по десять — двенадцать? Это не в счет? Вы жалеете машину? А себя?

— Значит, не умею организовать учебный процесс, чтобы уложиться в рабочее время. Мы все работаем малокультурно, непродуктивно. С большой затратой сил и малой отдачей, поверь. Хвастаться тут нечем.

— Не думаю, чтобы другой на вашем месте…

Он горячо прервал:

— О чем это говорит? Что у меня нет надежной замены. Не воспитал! Не проявлял к людям должной требовательной проницательности. Либеральничал. Хотел быть ко всем добреньким. Наше общество человечно и демократично в своей сути, и мы пользуемся этим вовсю, свободу путаем с хаосом. Вот так-то, Замин.

Зафар-муэллим все меньше напоминал опытного педагога с обкатанными словами и мыслями. Передо мною сейчас стоял рано поседевший, удрученный тяжкими думами человек: отец, сердечно обеспокоенный будущим многих своих детей. Возможно, он еще ни перед кем не раскрывался с такой трагической искренностью. Я слушал учителя и понимал, что его близорукие глаза за толстыми стеклами, которые так грозно смотрели на нерадивых студентов, видели в жизни и многое другое.

— Так к чему же мы все-таки придем?

Это был вопрос, который я задал бы с самого начала, если бы осмелился. Разговор естественно подвел к нему. Меня тоже спрашивали об этом. Я отвечал, и другие мне отвечали, но внутреннего удовлетворения от прежних ответов не было.

Зафар-муэллим помолчал, собираясь с мыслями.

— Перед нами величественная цель всеобщего равенства и братства, — серьезно сказал он. — Дорогу приходится торить впервые. Что же сетовать на тяготы пути? Иногда, чтобы продвинуться на расстояние вытянутой руки, приходится петлять между скалами, огибать вершины. Под ногами возникают пропасти, косые ливни секут лицо, подошвы скользят по льду. Но ведь это и есть жизнь! Едва ли нам суждены покой и благополучие, о которых ты так наивно размечтался. Нет, трудности не беда. Единственная грозная опасность, могущая нас сломить, — это утрата веры. Идеалы придают цельность человеческой личности. Тогда как скепсис разрушает ее. Идеалы — надежный щит против колебаний и малодушия.

В забывчивости он похлопывал по моему плечу, покрепче вбивая свои мысли; я знал то, о чем он говорил, но мне хотелось услышать эти слова из его уст. Так укреплялась моя уверенность в конечном торжестве справедливости.

— А ты видел, Замин, как горят нефтяные резервуары? Их нельзя заливать водой, иначе пламя взметнется ввысь, перебросится на все окружающее. Резервуар должен выгореть до конца и потухнуть сам собою. Наветы, фальшивки, клевета — то же самое. Пробовать загасить, отбиться — значит только подкинуть новую пищу огню. И самому по уши погрязнуть в дрязгах, забросив более нужные дела. Вооружись терпеньем. Честный человек при любых поворотах не клонит головы, мой мальчик!

Он сел за стол, вынул из специально приготовленной папки лист глянцевой бумаги, начал что-то быстро писать.

По звонку неслышно появилась секретарша. Она была здесь новенькая; мое присутствие вызывало в ней любопытство. Подав конверт, она ушла, оглядываясь.

— Письмо отнесешь Сохбатзаде.

— Что в нем?

— Вскоре узнаешь.

— Но я не хочу вашего вмешательства, учитель!

Зафар-муэллим поднял бровь, нависшую над веком, словно желая хорошенько рассмотреть собеседника. Понимающе усмехнулся:

— Не беспокойся. Я не выгораживаю тебя. Просто увлажняю землю, чтобы пожар не расходился дальше. Завтра ты неправильно перейдешь улицу, послезавтра остановишься за два метра от положенного места… Да тебя так запутают, что вовек не расхлебать! Лучше прекратить все разом. Хватит о делах. Едем к нам обедать. Тебя ждут письма от матери, забыл сказать сразу.

По естественности его обращения я понял, что Баладжа-ханум не обмолвилась о нашей стычке ни словом.

И все-таки, когда она отворила дверь, я остановился на пороге, вежливо спросив лишь о письмах. Глядя в сторону, она пробурчала:

— Заходи. Выстудишь дом. Надо было у Халимы спросить, она их взяла.

Зафар-муэллим, сняв пальто, не уходил из передней, поджидая меня. Жена заворчала уже на супруга:

— Халима сердилась на тебя: говорит, вдруг что-нибудь спешное? А ты два дня проносил конверты в кармане. Не понимаю, какие неотложные секреты у матери с сыном?.. Дочка сама собралась и поехала отдавать. Подумать только: через весь город! Бедняжка, не случилось ли чего. До сих пор ее нет.

Зафар-муэллим добродушно успокоил:

— Мы с Замином подождем.

Но теперь забеспокоился я:

— Нехорошо получилось. Разминулись. Халима-ханум не знает, что я у вас. Поеду обратно.

Рука Зафара-муэллима перестала сжимать мое плечо. Он молчаливо признал правоту такого решения.

— Заходи к нам почаще, пока идет эта катавасия. Глядишь, ради гостя жена испечет что-нибудь вкусненькое: душбере, кутабы…

Баладжа-ханум смягчилась и сказала мне в спину:

— Привези Халиму поскорее. С утра не евши бегает.

Но дома я Халиму не застал. Два письма, одно весьма объемистое, были просунуты в дверную ручку. Тетя Бояз в соседней комнате раскатывала тесто.

— Давно принесли письма?

Она оторвалась от стола, где в медном тазу оставался еще порядочный ком теста, вышла вся в муке, с засученными рукавами.

— Говорят, не домесить лепешку — грех. Тесто застудишь, — сказал я.

— Ах, дорогой, не было бы других провинностей перед лицом аллаха! Барышня заходила уже больше часу назад.

Я затворил дверь своей комнатки и нетерпеливо надорвал первый конверт. Почерк был не Амиля и не сестры Садаф. Но письмо безусловно под диктовку матери.

«Мой любимый сынок Замин. Когда ты был у нас в прошлый раз, все думал о своих городских заботах. Это меня тревожит. Писем от тебя тоже нет. Снится мне всякая всячина, а детей разве допросишься, чтобы написали? Говорят: давай лучше вызовем брата к телефону. Услышишь его голос и успокоишься.

Легко сказать — телефон! Это надо ехать в город, а меня мутит от запаха бензина. Да и морозы стоят крепкие. К тому же много забот с колхозными курами: чуть не доглядишь — болеют, дохнут. Сколько раз ходила к сыну Ханпери, думала, попрошу, чтобы разыскал тебя в Баку, когда поедет туда. Да разве его дома застанешь? Правда, вчера вечером сам явился. Лучше бы не приходил. Сны-то мои оказались вещими! На тебя злой наговор, сказал он. Я старалась держаться спокойнее. Ханпери — на что уж у нее рот дырявый! — и та возмутилась: «Что можно наговорить на такого смирного парня? Замин ничьей курице «кыш» не сказал». — «Он самовольно в селение приехал». Но ты ведь, сынок, говорил, что заехал по пути? Ах, чтоб отсох мой язык, когда уговаривала тебя задержаться! Я ведь думала, что в городе — как у нас в колхозе: один выйти в поле припозднился, так другой его заменит. Соскучилась я по тебе, все бы смотрела… Прости уж. Может, написать твоим начальникам, чтобы отпустили тебе вину? Какой большой грех лишняя встреча сына с родной матерью! Ведь и они чьи-то дети.

Сын Ханпери надулся как индюк и стал меня отговаривать: «Не советую. Действовать надо деликатно, с хитростью». Под конец сболтнул такое, что лучше бы мне не слышать. Ради могилы твоего отца, напиши мне всю правду. Когда камни возил для школы, брал деньги? Сколько взял? Я возвращу им до копейки. Зачем так сделал, сынок? Если ел неправедное, так и материнское молоко впрок не пойдет. Те деньги, что ты мне оставил, я еще не потратила. Все думала: прикоплю на свадьбу, будет невесте подарок… Можно ковер продать, что Садаф для тебя соткала. Главное, казенные суммы сполна выплатить. Напиши мне начистоту: сколько не хватает? В тот день Амиль газету принес, в ней твое имя упомянуто. Не поняла, что ты еще сделал? Будто большой груз возишь? Зачем это? Дороги у нас плохие, оскользнешься — руки-ноги поломаешь… Умоляю, дорогой, будь осторожен! И напиши не мешкая ответ».

Я вскрыл второй конверт. Тот, что потолще. В нем лежали деньги, оставленные мною матери, в нетронутой обертке. И еще небольшая пачка, к которой была приложена записка, нацарапанная наскоро карандашом. Просто листок, вырванный из записной книжки. Я перечитал его несколько раз: «Замин, думаю, лишняя копейка тебе пригодится. Прими как дружеский пай. Выполнить твою просьбу приехать не смогу. Не обижайся. Помни о нас! Мензер».

Я повторял эти скупые строки на все лады, переворачивал листок, ища продолжение. Пытался уловить тайный смысл записки. «Помни о нас». Значит, Халлы уверена, что я забываю прошлое, ухожу все дальше и дальше? Основания у нее есть. Разве так я должен был поступить при последней встрече?! Мне следовало не оставлять ее наедине с рассвирепевшим отцом, смело встать рядом с ней, прижать не таясь к груди и увести в свой дом…

 

17

Халима подробно пересказала мне разговор с матерью, который произошел у них вскоре после того, как она отвезла мне письма.

— Женщина должна уметь завлекать мужчину податливостью и веселым нравом, — безапелляционно изрекла Баладжа-ханум. — Брала бы пример с меня, с моей семейной жизни.

И, хотя Халима не наблюдала ничего подобного в отношениях родителей, даже не могла припомнить, чтобы видела хоть раз, как те сидят рядом, одни, без гостей, шутят и разговаривают друг с другом, она послушно ответила:

— Я постараюсь, мама.

— Но надо вовремя показать и свою независимость. Иначе превратишься в кухонную рабу. Муж приучится хвалить тебя только за вкусный обед.

— У меня есть специальность.

— При чем тут диплом? Главное в жизни женщины — муж, семья. Вот мой совет: сохраняй мужу верность, но не уподобляйся бриллианту, который хранят в шкатулке. Будь подвеской, которую носят на груди как медальон. Внутри медальона пусть остается фотография супруга, но светлыми искрами, блеском бросайся в глаза всем и каждому.

— Разве это верность?

— А ты думала, верность — то же самое, что покорность? Ну, нет. Женщина сначала побеждает мужчину, а потом всю жизнь заботится, как бы тот не вырвался из плена. Самая надежная ограда — ревность. Даже на встречного урода бросай зазывные взгляды. Муж должен воображать, будто держит тебя обеими руками.

— Притворяться всю жизнь так утомительно!

— Зато жить надежно. Ты ведь не захочешь торчать в темном углу, как старая мебель, пока твои подружки будут красоваться в ложах на театральных премьерах?

— Но если люди любят друг друга, зачем уловки?

— Любовь длится месяц, от силы год. Дальше надо уже заставлять любить себя. На то тебе и даны красивые глазки!

Халима, рассказывая все это, старалась как могла смягчить цинизм матери. Она вовсе не желала представлять ее в слишком черном свете. Ей хотелось показать, как далеко отошла она сама от прежнего. Подруги отталкивали ее теперь фальшью. Их сытая, беззаботная жизнь представлялась Халиме беспросветным мещанством. Она не хотела больше существовать под чужую диктовку и откровенно сокрушалась из-за прошлого.

Если бы наши отношения прервались в ту пору, когда я учился в техникуме, Халима так бы и сохранилась в моей памяти пустой вертушкой. Но теперь мне нравилось, что она все больше тянется к отцу, прислушивается к его суждениям, старается выполнить его советы. Все чаще наши мнения совпадали. Раньше она отвечала не задумываясь, наобум, а теперь медлила с ответом, а если не знала его, виновато пожимала плечами.

Доверие Халимы меняло к лучшему и меня самого. Разговаривая с нею, я учился более пристально вглядываться в людей, не довольствоваться, как прежде, поверхностными впечатлениями. Халима стала заметно мягче, скромнее. Она больше не завивалась, причесывала волосы гладко, собирая на затылке тугим узлом. Когда волнистая прядь, выбиваясь, падала вдоль щеки, эта небрежность придавала ее облику необъяснимую нежность…

Пока история с отобранными правами не пришла к благополучному концу, я откладывал свидание с Халимой. Подавленное настроение, в котором я тогда находился, требовало уединения. Мне было гораздо легче общаться с братвой на автобазе. В присутствии Халимы я расслаблялся, обмякал, мысли уводило в сторону. Я замечал в ней все больше сходства с отцом. Ее манера говорить, перескакивая с предмета на предмет, эмоциональность и искренность обладали некой магией — привлекали, убеждали! Зафару-муэллиму иногда было достаточно одного разговора, чтобы человек полностью принял его точку зрения.

Письмо, которое он просил передать Сохбатзаде, не дошло по назначению. Я порвал его, не читая. Решение мое было твердо: остаться на автобазе и довести борьбу до конца. Нельзя покидать поле боя.

После сообщения матери у меня больше не оставалось сомнений, что анонимное письмо отправлено Ишимом, сыном нашей соседки, который, по слухам, тоже сватается к Мензер. Были в доносе детали, о которых мог знать только односельчанин. Скорее всего, сама Мензер в случайном разговоре с ним обмолвилась, что я получил плату за перевозку камня. На миг меня оледенила мысль, что этим она хотела отомстить мне. Устыдившись, я отвергнул нелепую догадку.

Неужто Мензер решила связать судьбу с Ишимом? Тогда борьба с ним будет выглядеть с моей стороны всего лишь уязвленным самолюбием. С моей матерью Мензер тоже придется порвать, хотя они так привязаны друг к другу…

Стук в дверь. Тетя Бояз прервала мои невеселые думы. На веранде все было готово к чаепитию.

— Дорогой, что ты все куксишься в углу? Пошел бы с моим стариком на приработок, деньги никогда не лишние. За полдня он зарабатывает не меньше, чем ты в своем гараже.

— Не хочется менять специальность.

— А отец барышни не может за тебя вступиться? Она говорила, что он бывает среди больших людей.

— Не волнуйтесь, просто я хочу немного отдохнуть. Занятия подзапустил.

Тетя Бояз сердобольно покачала головой:

— Был бы женат, зарплата жены сейчас пригодилась.

Я удивился: неужели это слова тетушки-домоседки?

— Разве я не понимаю, что молодежь сейчас совсем другая? Учили бы меня смолоду, и я в четырех стенах не стала бы сидеть. Смотрю на своих городских ровесниц, они по виду за моих невесток сойдут.

— Может, и вам найти службу, тетя Бояз?

— А ты не шути. Я уже Халиму просила: не подыщет ли мне какое-нибудь местечко ее важный отец?

— Например, место учительницы?

— Зачем насмешничаешь? Я ведь как думаю: зацеплюсь сама за город и Билала к месту привяжу. Ну, не хочет в селение возвращаться, не надо. Пусть в Баку живет.

— Конечно, Билал нигде без работы не останется.

— Так он же не хочет идти на службу, горе мое! Решил в ученые податься. К чему мне его ученость? Была бы должность приличная. Вот как у тебя, под крылышком у сильного человека.

— Разве у меня имеется солидный дядя в министерстве?

— Побольше чем дядя.

— Да ну? Не знал об этом.

— Полно. А отец Халимы, твой будущий тесть? Разве не персона? Дочка у него славная, обходительная. В хозяйстве, правда, не смыслит, так этот грех на ее матери. Помнишь, приходила к нам в тот морозный день? Я как раз наседку принесла. Усаживаю на яйца в теплый ящик, а Халима удивляется: неужели три недели будет сидеть? Вот скука-то, говорит. Я только усмехнулась: женщине еще дольше приходится носить ребенка, но этот труд ей не скучен. Придет время — сама узнает…

Тетушка Бояз придвинула табуретку поближе.

— Хочешь, шепну Халиме про твои затруднения? Все равно рано или поздно ты войдешь в их семью. Сам аллах велел поддержать зятя в трудный час.

— Да какой такой трудный час?! Разве меня уволили с работы или отдали под суд? Получу права — сяду снова за руль… Напрасно вы с Халимой обсуждаете чужие неурядицы.

— Она же мается по тебе, сердечная. Уж такая душечка, такая красотка… Стесняюсь спросить, сестрички у нее нету?

— Зачем вам?

Тетушка Бояз подмигнула с молодым лукавством:

— Билалу была бы суженая.

— К сожалению, сестер у Халимы нет.

— Жаль. Тебе же впереди мороки больше: помни, Билалу ты вместо старшего брата, значит, будешь его сватать. Как говорится, упасть тоже надо в хорошее место. Или по-другому: сам нищий, да еще в дом привел нареченную в дырявых башмаках. Ищи невесту с достатком, как Халима. Тебе вроде они уже квартиру выхлопотали?

— Это тоже сказала Халима?

— Она рта не закрывает: все о тебе да о тебе. — Испугавшись чего-то, она поспешно добавила: — Больше об учебе твоей толкует. А это так, к слову пришлось: мол, за хорошую работу Замина внесли в квартирный список. Я про себя подумала: и папочка твой руку тут приложил!.. Значит, сынка поручаю тебе. Пусть твоя барышня среди родных-знакомых поинтересуется, нет ли подходящей девушки для Билала.

Я не мог слушать эти слова без улыбки.

— Жениться пока не собираюсь, тетушка Бояз!

— То есть как? А Халима?

— Мы с нею просто друзья.

— Не понимаю. Что значит — друзья?

— Ну, встречаемся, беседуем. Не имеем друг от друга секретов. Обсуждаем разные проблемы…

Разумеется, она мне не поверила. Обиженно поджала губы. Но тут вернулся отец Билала, и неловкий разговор прервался, к счастью, сам собою.

Халима в тот день меня не навестила. И Билал не возвращался до поздней ночи. Лишь следующим вечером, когда я вернулся с занятий, увидал его спящим на веранде. Он лежал ничком, одеяло сползло на пол. Густые кудри раскинулись по подушке совсем по-девичьи. На столе остались его раскрытые книги и груда мелко порванных листков, будто горстка остывшего плова.

Я подошел на цыпочках, чтобы немного прибрать. Странно, что тетушка Бояз допустила беспорядок. Она неукоснительно соблюдала в доме чистоту; хоть масла на пол налей и лижи, по пословице. Видно, Билал заснул позже других.

На одном обрывке я увидел свое имя. Это удивило. Собрав всю груду, пошел в свою комнатенку, разложил обрывки поверх одеяла. Понемногу они сложились во внятный текст:

«Уважаемая Халима! Не решаясь сказать вслух, доверяюсь письму. Может быть, вызову лишь вашу насмешку. Я должен сознаться: давно мечтал поговорить с вами откровенно, но не хватало смелости.

У меня нет надежды на взаимность. Ведь молодых девушек привлекает прежде всего внешность. Вы идеал женщины в моем понимании. Может быть, среди ваших поклонников я самый незаметный. И все-таки сделать вас счастливой смогу только я! Вы красивы и умны. Я мечтаю стать хранителем этого сокровища!

Наверно, я так и жил бы с переполненным сердцем, замкнувшись в молчании, если бы не узнал чужую тайну. Я полагал, что Замин любит вас. Но однажды моя мать заговорила о вас (вы ведь знаете, она всегда любуется вами), и он сказал, что вас с ним связывает только дружба. Замин удивительный человек. В нашей семье он как свой. И то, что вы для него сестра, еще больше подняло его в моих глазах. Если получу ваше разрешение, я откроюсь и Замину, словно родному брату.

Любящий вас навек Билал».

Вот, значит, оно как!.. Наивная тетя Бояз, бедняга Билал!.. Мы живем под одной кровлей, сидим за общим столом, знаем друг о друге все! Что же теперь?

Я подумал, что это письмо адресовано вовсе не Халиме, а мне. Билал говорит с горькой откровенностью, как подобает мужчине, что наши силы не равны: по его мнению, я могу завоевать любую девушку, а Халима, если не оттолкнет Билала, станет единственной женщиной его судьбы!

Билал не был сентиментален. Даже в этом откровенном письме угадывались его всегдашняя сдержанность и суровость. Нет, он не молил о любви, он твердо обещал своей избраннице счастливое будущее.

А Халима!.. Что, если скромный вид в последнее время лишь приманка, выполнение наущений матери? Потерпев неудачу со мною, она теперь закинула крючок на Билала?

Я сгреб злосчастные лоскутки бумаги. Руки так дрожали, что часть упала на пол, подобно хлопьям снега. Кое-как подобрав их, я неслышно вышел на веранду, положил обрывки письма на прежнее место.

Билал крепко спал. Запотевшие стекла заледенели; холодный ветер проникал в щели дощатой веранды.

Сон долго бежал от моих глаз. Перед мысленным взором проходила вереница дорогих мне людей. Вот нахмуренная мать, ее лоб изборожден морщинами тревоги и заботы. Вот прекрасное в своей задумчивости смуглое лицо Халлы. Слышится лукавый голос ничего не ведающей тетушки Бояз. Билал лежит ничком; он выплеснул сердце в письме без адреса и сам же разорвал его. Слышится мне и оживленный лепет Халимы, видится ее яркая улыбка и быстротечная печаль.

Понемногу лица затуманились, слились в одно. В утомленном мозгу словно вспыхнул предостерегающий красный сигнал светофора, призывая остановиться. Напоследок, уже совсем неясно, мелькнули бледными тенями милицейский инспектор и лиса Галалы…

Меня разбудил чей-то знакомый голос. Я сел на кровати, огляделся. В розовеющее окно заглядывал человек. Он настойчиво барабанил в стекло. Кто это, разобрать было трудно, но было видно, что это плотный, рослый мужчина.

Разгорался поздний рассвет зимнего дня. Я наконец узнал Икрамова.

 

18

Меня второй день настырно разыскивал корреспондент молодежной газеты, некто Дадашзаде. Фамилия знакомая. Еще раньше он звонил начальнику, но я был в рейсе, а по возвращении даже и не подумал являться в редакцию, как он велел. Этому была своя причина.

Хотя я читал газеты от случая к случаю, но те статьи, в которых упоминалось о нашей автобазе — в основном прославлялась инициатива двойных перевозок, — висели в коридоре у диспетчера недели по три. Миновать их было просто немыслимо. Отдельные строки были кем-то жирно подчеркнуты красным карандашом. В первых статьях мое имя еще не упоминалось. Сообщения носили общий характер: транспортная контора под управлением Сохбатзаде успешно справилась с выполнением квартального плана. В последующих статьях огонь критики устремлялся на тех, кто не справился с планом. И вот последнее: отстававшая ранее 1001-я колонна в результате инициативы самих водителей перевезла дополнительно к плану десятки тонн народнохозяйственных грузов. Факты толковались и комментировались уже более подробно. В этих-то дополнениях впервые всплыло мое имя. В последующих статьях оно не сходило с полосы, хотя предпочтение отдавалось все-таки организаторским талантам уважаемых товарищей Сохбатзаде и Галалы. Однако стали мелькать и фамилии членов нашей бригады.

Но в райкоме партии, в райкоме профсоюзов интересовались прежде всего мною. Был проведен широкий опрос водителей транспортных организаций: как там относятся к передовому начинанию, много ли последователей.

Последователей оказалось плачевно мало. Разговор об инициативе стал на собраниях всего лишь дежурной фразой; сами шоферы не проявляли энтузиазма. Во многом они были правы; изношенные моторы не выдерживали дополнительной нагрузки, запчастей не хватало; чтобы добыть простую фару, приходилось убивать не один день. Самые нужные запчасти, если покупались с рук, вырастали в цене вчетверо. Чтобы машина хоть как-то тянула, ее старались использовать меньше. Водители шли даже на уменьшение заработка, выбирая ближние рейсы, лишь бы сидеть за рулем, а не записывать себе простои.

Молодежи, вчерашним курсантам, машину доверяли неохотно. Те и сами не рвались к «прялкам», как презрительно окрестили автомобили старых марок. Ездить и ремонтировать, латать и вновь выходить в рейс — за это брались одни фронтовики, привычные к любым условиям. Но на нашей автобазе их было сравнительно мало. Когда после войны возобновились нефтеразведочные работы, наша автобаза, созданная специально для этой цели, получила самый разболтанный автопарк из тех машин, что выделили другие автохозяйства. Коллектив был тоже набран с бору по сосенке. Опытные водители чурались 1001-й колонны как черт ладана. Мы стали объектом плоских шуток, не больше.

Взявшись за обратные перевозки, я просто не думал обо всем этом, действовал по наитию, не заглядывая вперед. В райкоме партии все поставили на свои места. Мы сознаем, сказали мне там, что ваша инициатива несколько преждевременна. В полную меру она будет осуществима только тогда, когда автоколонны пополнятся новыми грузовыми машинами. Это время не за горами; заводы перестали выпускать танки, переключились на трактора и автомобили. Но ваш призыв работать иначе, вдвое продуктивнее драгоценен с нравственной точки зрения. Он способствует сплочению рабочего коллектива, повышению личной ответственности каждого человека. Мы будем и впредь всемерно поддерживать это начинание.

Когда меня спрашивали водители — кто в шутку, а кто всерьез, — какая материальная выгода ждет их, если последовать моему примеру, я терялся, не умея оперировать цифрами, делать точные расчеты. К собственному заработку, которого едва хватало на пропитание, я продолжал относиться беспечно. До сих пор не заведя кошелька, совал после получки несколько рублевок в карман, остальные небрежно бросал в сундучок, часто забывая прикрыть крышку. Сколько в наличности денег, не знал никогда. Спохватывался только в шашлычной, где закусывал с товарищами. Тогда спешил вывернуть карманы, чтобы первым заплатить за всех.

Однако человек обязан быть бережливым, выказывать уважение к деньгам и денежным документам. Мне пришлось усвоить эту простейшую истину на горьком опыте.

Сдав бухгалтеру деньги, полученные в колхозе за перевозку камня, я посчитал лишним получить квитанцию. Спохватился лишь после доноса Ишима. Пришлось разыскивать Галалы:

— Я пришел к вам по делу.

— Вот как? А я-то вообразил, что захотел навестить своего начальника, который благоволит к тебе больше родного брата!

— Кроме шуток, мне нужна из бухгалтерии справка об оплате перевозки колхозного камня. Вы помните, о чем речь?

— Бумажка? Хватит нам на автобазе одного бумагомарателя, летописца эпохи Икрамова.

— Зачем лишние слова? Мне нужен документ, и все.

Галалы вскинул с насмешкой бровь.

— Слыхал песенку, сосунок? — И затянул визгливым голосом:

За совет и за науку Стопку, братец, поднеси! Приложи к работе руку, А домой — двумя неси!

— Ни один честный человек не станет такого повторять! — вскипел я.

— Поменьше дери нос, парень. Жизнь коротка, а ты портишь удовольствие себе и другим. Думаешь, у нас не хватило бы ума высунуться вперед? Был бы смысл.

— Никуда я не высовывался.

— Машаллах… какой скромник! Беда в том, что уж больно ты заметен, братец. Бросаешься в глаза, даже если не стремишься к этому. Поэтому сиди тихо: как другие, так и ты. Не кидайся со всех ног на каждый зов Икрамова. Помни: сначала брюхо, потом все остальное.

Он насвистал сухими тонкими губами несколько тактов веселого мотивчика, но внезапно оборвал, огорошил вопросом:

— У тебя сколько рук?.. И у меня две. Ног тоже пара. А ртов? Тут наше равенство нарушается. У тебя один рот, а у меня целых пять. Выходит, ты задолжал мне сто рублей.

— За что?

— Не за что, а для кого. Для моих едоков. Твои двойные перевозки положили в карман государству триста рублей. Ну и мне дай сотню. Будем квиты. И квитанцию получишь. Уразумел механику?

— Товарищ Галалы, я что-то не понял… Мне не до шуток. Я должен представить этот документ.

— Представим его мы. Он уже заготовлен. Остается лишь получить подпись нашего уважаемого начальника и его нерушимую личную печать.

— Какую сумму вы указали?

— А какую тебе хочется?

— Подлинную, разумеется.

— Совсем необязательно! Своя рука владыка. Напишем, сколько потребуется. Так-то, мой красивый.

— Но я обращусь к начальнику… буду вынужден сделать…

— Ты еще много чего сделаешь, в этом я уверен! Что касается жалобы… Пожалуйста, Сохбатзаде ждет тебя с нетерпением.

— Дайте хотя бы справку, сколько я перевез груза и сколько за это получил и передал в бухгалтерию.

— Представь, я уже составил целых две таких справки! Обе — у секретарши начальника. Она ведь к тебе неравнодушна? Вот и выбери, какая понравится. Пусть отнесет ему на подпись.

— То есть как это — какая понравится?!

— Клянусь, их две! Первая удостоверяет, что благородная инициатива передовика производства Вагабзаде распространена им на родное селение и что, пренебрегая законным отдыхом, он возил груз в выходной, а деньги за это до копейки сдал в кассу автобазы. Такой вариант подходит?

— Хватило бы просто суммы и даты.

— Значит, я читал в твоем сердце! Вторая гласит: водителю Вагабзаде не было задания делать крюк на обратном пути, он не получал путевого листа на перевозку побочного груза и не вносил ничего в кассу. Его рейс имел совсем другую цель, и задание им полностью выполнено.

— Это неправда!

— Почему же неправда? Каждый факт должен иметь объяснение. У тебя оно двоякое. Выбирай любое. — Он внимательно смотрел, видимо удовлетворенный моим замешательством. — Эх, парень! У лестницы славы шаткие ступеньки. Того и гляди, скатишься обратно. Где гора, там рядом и пропасть.

— Но я стараюсь не ради славы!

— У славы, как и у богатства, есть одно свойство: когда ускользают из рук, начинаешь припоминать, что тебе их дали другие. А ты этого не ценил, оттого и утратил.

— Да я и не ради денег…

— Перестань наивничать. Деньги, удержанные из зарплаты, получил я. За твое, так сказать, здоровье. Понятно?

— Если вы так нуждаетесь…

— Нуждаюсь или нет, к делу не относится.

— Мне придется снова внести всю сумму.

— Вноси.

Внезапно Галалы стал как бы отдаляться. Его жульничество перестало меня трогать. В своем воображении я оказался перед Высоким Трибуналом. Неподкупный голос вопросил:

«Можешь ли ты поклясться, что сумма, полученная тобою в колхозе, полностью соответствует твоему труду?»

«Нет, не могу».

«Ты получил эти деньги тайком?»

«О нет! Конечно, нет».

«Стремился к личной наживе?»

«Ни в коем случае».

«Значит, ты решил, что, подрабатывая в свободное время, действуешь на пользу своему предприятию? Или же, помогая школе, выполнял прежде всего гражданский долг?»

«Не смогу ответить на эти вопросы утвердительно. Просто не думал ни о чем подобном. Я мечтал тогда о Мензер…»

«Мечтать ты можешь в собственной постели. Но, находясь на трудовом посту, выполняя долг гражданина, обязан соразмерять поступки с пользой всему обществу. Быть бездумным значит быть виноватым. Ты подлежишь наказанию!»

«Я не считаю этот вывод полностью справедливым», — рискнул возразить я. Но осекся: приговор был уже оглашен, и Высокий Суд удалился, оставив на мне клеймо преступника против собственной совести…

Я много потом размышлял о странном видении. Если бы меня наказали наяву, понизили в должности, это было бы еще полбеды. Во-первых, всегда можно оправдаться, заслужить прощение. Во-вторых, суровость наказания подняла бы вокруг меня волны сочувствия. Люди склонны проявлять сердоболие к обиженным; у меня появились бы активные заступники, меня непременно вернули на прежнее место, а может быть, и повысили.

Впрочем, какое понижение в должности возможно у простого работяги? Бесславно вернуться в селение, только и всего. Конечно, там я не буду парией; в родных местах меня знают достаточно хорошо. То, что я возил камень для школы, завоевало мне дополнительную добрую славу. Вместо того чтобы в свой выходной день нежиться на маминых подушках, я работал.

Председатель колхоза будет доволен, если я вернусь: лишняя пара рабочих рук. Соседи тоже: крепкий мужик рядом, на подхвате. О матери уж и говорить нечего. Одна лишь тень сына способна утолить материнский взор. Но… разве не написала мне мать: «Если ел неправедное, то и материнское молоко впрок не пойдет»?

Бедные наши родительницы! Чтобы понять огорчения из-за детей, надо проникнуть в самую глубь ваших сердец. Но и все существо их занято ими же, детьми. Матери не отринут даже самого неблагодарного из них; на теплое место холодной воды не плеснут. Как нам понять исток их бесконечного терпения?

Конечно, найдутся такие, что станут исподтишка хихикать. Уж Ишим-то посмеется вволю. Ужасная картина: обняв шею Мензер, он поучает меня с хохотом: «Своего разума нет, так слушался бы умных людей. Говорил я тебе…»

Неужто он оказался удачливее, умнее? Я был убежден, что право на Халлы мне дали мою любовь и верность. Он рассуждает проще: «Мензер — директор школы с хорошей зарплатой. У нее собственный дом». Какой позор, если я спасую перед блудливым языком! Не найду достойного ответа. Нет, пусть со мною произойдет самое худшее, я буду уволен и оклеветан, но головы не согну. Помыслы мои остаются чисты…

Несколько объясняющих слов Икрамов бросил лишь тогда, когда мы одолевали крутую лестницу редакции. Пробормотал с одышкой, что посрамит проклятых «акул», предаст их всенародному позору.

На последней, ступеньке Икрамов остановился. Его душил кашель. Он хватался за грудь, сжимал ладонями потный лоб. Приступы кашля были ужасны; когда он почти падал на перила, мне казалось, что эхо шло по всем этажам, а бетонная площадка, на которую он готов был рухнуть ничком, содрогалась.

Понемногу Икрамов пришел в себя и взглянул уже осмысленно сквозь окно лестничного пролета на раскинувшийся вдали город. Мой взор устремился туда же. Не знаю, о чем думал Икрамов. Я же мысленно прощался с городом, о котором привык говорить «наш Баку». Оттуда, из-за холма, каспийский ветерок нес, бывало, на своих крыльях фабричные дымы, и они расползались по склону как черная овечья отара. А южный ветер, наподобие козла-вожака, уводил черное стадо к другому берегу Апшерона, но и его дорога лежала неизменно через ложбину, где стояла автобаза, так что в гаражах иногда приходилось даже в солнечный день включать фары.

Когда я заявился к Сохбатзаде с жалобой на бухгалтерию, меня неожиданно посетила посторонняя мысль: отчего в своей диссертации тот захотел бороться именно с дымами города? И так ли уж очерствело его сердце?..

Проследив взгляд Икрамова, я понял, что и он ищет глазами холм, за которым скрыта наша транспортная контора. Улучив момент, сказал:

— Товарищ Икрамов, может, вернемся? Зачем выносить сор из избы? Соберемся в гараже все вместе, положим перед собою папахи, подумаем сообща. Лучший лекарь больному — он сам. И хорошее, и плохое в наших руках.

Икрамов слушал не перебивая, с видимым спокойствием. Он напоминал тяжеловеса, который приготовился вскинуть неподъемную штангу и все внимание сосредоточил сейчас на собственных мышцах. Через мгновение надлежит совершить невозможное: под короткий утробный звук «хлоп!» вскинуть над головою неподъемную металлическую штуковину, а затем уронить ее на пол, пока она не раздавила грудную клетку. Ответил он не сразу. Голос звучал скрытой силой, хотя слова произносились медленно, задумчиво:

— Пули изрешетили меня. Хирурги вырезали и выбросили половину селезенки, одну почку, часть желудка. Только сердце уцелело. Сердце осталось на месте. К счастью, его невозможно изъять! Если нож хирурга коснется неосторожно мозга, то, допустим, человек ослепнет на один глаз. Или перестанет различать запахи. Или у него отсохнет рука. Но без всего этого можно обойтись. Только перенести остановку сердца нельзя. Сердце до последнего мгновения не предает человека. Но, Замин, я и сердца своего не пожалею! Пусть уйду из этого мира, однако с несправедливостью не смирюсь. «Акулы» вооружились клеветой, провокацией. Клянусь могилой отца, пятнать доброе имя — это сознательное вредительство! Выбьем у них из-под ног фундамент.

 

19

В комнате, куда мы вошли, впритык стояло шесть столов. За каждым склонялся человек, целиком ушедший в работу. Угадать среди них Дадашзаде было не так-то просто. Мы дождались, пока сидевший за ближайшим к двери столом не оторвался глазами от бумаги и случайно не заметил нас. Мы назвали шепотом фамилию, он показал пальцем на середину комнаты.

Тот, кто сидел в центре, имел внешность, сразу бросившуюся в глаза: в нем поражал контраст черных оживленных глаз и белых волос. Он был во цвете лет — и абсолютно седой!

Этот странный молодой человек с головой старца мельком взглянул на нас и кивнул на стулья в углу.

— Несите их сюда. Присаживайтесь.

Слегка потер ладонью нос с горбинкой, провел пальцами по векам и снова уткнулся в исписанный лист. Перо проворно забегало по бумаге. Иногда он откидывал голову и слегка причмокивал, словно пробуя написанное им на вкус. Наконец с сожалением отложил в сторону рукопись:

— У вас ко мне дело? Слушаю.

Икрамов доверительно придвинул стул, открыл рот. Но я опередил его:

— Вы меня приглашали? Вот я и пришел.

Мне хотелось сразу перевести будущий разговор на мои личные проблемы и не дать Икрамову «раскрыть сундук, вывалить кипу хлопка», то есть прямо с порога начать обличение «акул».

— Значит, вы?.. — Дадашзаде с вопросительной улыбкой уставился на меня.

Я избавил его от напрасных мук. Он не мог меня вспомнить, потому что никогда не видел.

— Я шофер из тысяча первой.

— Из… «тысяча… первой»?.. Шофер?..

Икрамов больше не выдержал. Он так и вскинулся:

— Мы пришли по серьезному делу. Прошу, уважаемый, отложите свою ручку и выслушайте. — Нарочито значительным, размашистым жестом он положил на край стола заветную тетрадь. — Вы, конечно, знаете о нашей транспортной конторе? Она достаточно знаменита.

Журналист просиял широкой улыбкой:

— Ах, вот оно что… Как говорится: героя можешь не видеть — достаточно услышать его имя. Знаменитость в дверь сама не постучится, ее надо ловить. Вас, дорогой, на автобазе не застать!

Икрамову не понравился развязный тон. Он строго спросил:

— Вы Дадашзаде?

— Точно так. Самое время познакомиться.

— А я Икрамов, с которым вы говорили по телефону.

— Отлично! Только я вас представлял совсем другим. Маленького росточка.

— Почему?

— Вы говорили со мною так отрывисто, надменно. А по пословице: трижды в день казаться богом желают именно низкорослые люди.

— Ну… — смутился Икрамов, — разве я был так груб?

— Вы случайно подвернулись под горячую руку товарищу Икрамову. — Мне хотелось сгладить неловкость первых фраз.

Икрамов с охотой подхватил:

— Ничего удивительного! Живем в нашей конторе как на вулкане. Хорошо еще, брани не услышали!

— Нет, вы не были грубы. Ваши слова были правильны. «Товарищ корреспондент, по телефону уславливаются о любовном свидании, а чтобы говорить о работе, надо приехать на место».

Необидчивость журналиста произвела на нас хорошее впечатление. Икрамов виновато усмехнулся, и лицо его сразу приобрело подкупающее выражение детской наивности.

— А я считал, наоборот, что вы геркулес. Знаете, окинув первым взглядом эту комнату, подумал: конечно, Дадашзаде среди них нет, мы ошиблись комнатой. Ваш голос в трубке звучал очень солидно. А вы комплекцией пожиже нашего Галалы.

— Забудем эти мелочи. Спасибо, что привели Вагабзаде. Выйдем в коридор, побеседуем.

За дверью я снова попытался взять инициативу разговора в свои руки:

— У меня отобрали водительские права… — Видя, что эти слова не вызвали у журналиста интереса, настойчиво добавил: — Вы хотели говорить со мною совсем на другую тему. Но видите, что получается, наша шоферская бригада выполняла важное задание по перевозке, а сейчас все запнулось из-за оплошки бригадира, то есть меня. Конечно, я виноват…

— Конвойных позовем, пусть уведут опасного преступника, — буркнул Икрамов с мрачным юмором. — Давайте-ка лучше я расскажу.

Дадашзаде уже знакомым мне жестом потер ладонью нос, как бы призывая себя сосредоточиться.

— Товарищи, успеете выговориться оба. Пока не выясним все до точки, мы не разойдемся.

Он оказался прекрасным слушателем. Иногда задавал вопрос, и этот вопрос был не только уместным, но наталкивал нас на новые проблемы, до которых мы сами еще не додумались.

— По скольку часов в неделю простаивают ваши машины в гараже? — неожиданно спросил он.

— Если исправны, совсем не простаивают.

— Тогда спрошу иначе: какова продолжительность рабочего дня?

— Восемь часов.

— А по окончании его где машины?

— Ну… стоят в гараже.

— То есть остаются без дела?

— Иногда вечером производим мелкий ремонт.

— Но ведь не каждый день?

— Верно. Не каждый.

— Еще вопрос. Все ли водители имеют реальную возможность возвращаться с попутным грузом?

— Нет. Смотря какой рейс. При ближних поездках в этом нет смысла. Да и в дальнем рейсе не всегда удобно. — Я немного подумал. — Вот если бы на перепутьях были созданы специальные грузоотправительные базы, тогда все упростилось бы. Пока ищешь подходящий груз, проходит дорогое время. Побочные крюки не занесены в путевой лист, как, впрочем, и случайный груз, сегодня один, завтра другой; они вызывают подозрительность, нарекания автоинспекции. Чем доказать, что груз попутный, а не «левый»?

Дадашзаде что-то быстро черкнул на листке записной книжки. Он не обрывал меня и не выказывал нетерпения, когда я уходил довольно далеко в сторону от его первоначального вопроса.

— Если учесть время приема и сдачи грузов, — задумчиво сказал он, — задержки в пути, а также профилактику, все равно автопарк в целом простаивает по двенадцать часов в сутки. При нехватке транспорта это недопустимо!

— Но у нашей базы определенное задание, — вступился Икрамов. — Мы обслуживаем нефтеразведку.

— Хотя не возите к месту работы буровиков? Знаю, знаю, этим занимаются отдельные автобусы, у которых, по существу, всего два рейса в день: туда и обратно. Остальное время они тоже на приколе. А город задыхается без пассажирского транспорта! Не знаю, как вы к нам добрались? Я всякий день возвращаюсь домой без пуговиц — такая толчея в трамвае. Один бранится, что ему на ногу наступили, другой клянет всех: опоздал на работу. Дорога ворует наше время! Автобусы еле ползут.

Икрамов неожиданно вступился за транспорт:

— Слишком много народу стало на улицах. Пешеходы лезут под колеса, и водитель вынужден ежеминутно менять скорость. Ложится дополнительная нагрузка на двигатель, нарушается нормальная работа коробки скоростей; они часто выходят из строя.

— Представьте, вот этого не знал! Сам за рулем не сидел. Управлял только арбой с быками.

— Да ну? — Я безмерно удивился. — Вы ведь горожанин?

— Эх, друг, газетчику надо побывать в каждой шкуре, иначе кому интересно его недостоверное писание?

Икрамов застенчиво пожаловался:

— Только пробую писать, только складно не получается. В голове, в сердце — одно, перенесу на бумагу — и все потеряло вкус, как позавчерашняя стряпня.

Я уже ловил недоуменные взгляды Дадашзаде, когда Икрамов во время разговора по привычке то и дело тянулся к тетради, даже перелистывал ее, черпая оттуда поддержку, находя веские доказательства своим доводам.

Газетчику не могло прийти в голову, тем более при первой встрече, с какой страстностью ведет Икрамов свои записи и как нелегко заслужить честь — попасть на эти рукописные страницы!

— Я еще никогда не встречался с журналистами, — продолжал Икрамов. — Думал, что они сродни артистам: умеют с выражением произносить слова, и все. Вы говорите: надо влезть в чужую шкуру? А от себя, просто так писать нельзя?

На Дадашзаде напала смешливость. Он не мог произнести ни слова; кивком попросил извинения и убежал куда-то.

Я не удержался от упрека:

— Вопрос совсем не к месту. Может, человек обиделся?

Икрамов сокрушенно потряс тяжелым подбородком, что, видимо, означало: какой же я пентюх!

Дадашзаде вскоре возвратился с закопченной алюминиевой кастрюлькой в одной руке и объемистым газетным свертком в другой.

— Прошу угоститься. Отложим беседу на полчаса. Брат привез из селения готовое блюдо. У нас дома совсем неплохо готовят долму.

Икрамов готов был его обнять — такое облегчение почувствовал он от этих простых слов. Но ради приличия пробормотал:

— Большое спасибо… Нам уже пора, ждут на работе…

— Спасибо скажете. Вот говсанский лук, — он ловко раскладывал на газете ложки, хлеб, луковицы, приговаривая: — На базар хожу сам, женщинам этого нельзя доверить. — С усмешкой он кивнул на поминутно открывавшуюся дверь в конце коридора: — Мои сослуживцы. Досадуют, что угощение от них ускользнуло. Мы обычно обедаем сообща, в складчину, а потом подкалываем друг друга: мол, принес позавчерашний обед, а свежатинкой потчевал родичей жены, чтоб крепче любили!..

Из редакции мы втроем отправились в автомобильную инспекцию. Увидев знакомого газетчика, майор в приемной тотчас вышел из-за стола и уважительно пожал ему руку. Здесь Дадашзаде держался совершенно иначе, чем с нами в редакции. Он был строг, деловит, щуплые плечи приподняты с достоинством. Движением бровей он указал на кабинет начальника, и майор тотчас услужливо согнул руку в локте, раскрытой ладонью пригласил к обитым дерматином дверям.

— Пожалуйте!

Мы остались ждать в приемной. Меня раздражала чрезмерная общительность Икрамова. Он вертелся во все стороны, заговаривал с сидящими в очереди, обещал снять с кого-то погоны, грозил, что войдет к начальнику и потребует, чтобы тот работал по-фронтовому, а не держал людей часами.

Наконец, нас вызвали. Пока мы шли по длинной ковровой дорожке, начальник даже не смотрел в нашу сторону. Лишь когда мы очутились перед его столом, вежливо приподнялся и жестом показал, куда сесть.

В дверях застыл седоволосый капитан, член комиссии по дорожным происшествиям. Начальник и ему велел присесть.

Дадашзаде коротко обратился ко мне:

— Расскажите все по порядку сами. — Кинул иронический взгляд на капитана: — Узнаете, надеюсь?

Тот искательно улыбнулся:

— Как же! Вы писали о…

— Не меня, а этого человека?

Капитан нахмурился, слегка пожал плечами.

— Вглядитесь хорошенько. Шофер машины «АЗМ 19—27». Вы с ним знакомы?

Капитан осторожно отозвался:

— У меня такая профессия, чтобы знать шоферов.

— Особенно, если по две недели держите у себя его удостоверение без всяких оснований!

— Ах, он с той банды-базы… — вырвалось у капитана. — Виноват. Но у них нарушитель на нарушителе. И машины их годятся только на металлолом. Вечная морока. Абсолютно недисциплинированны. — Он вдруг спохватился и выпалил, глядя на своего начальника: — Что надо — исполним!

Икрамов немедленно накинулся на него:

— Как вы можете всех стричь под одну гребенку? Умейте отличить честного водителя от прощелыги. Наша автобаза видится вам в перевернутом виде; где вспыхнет — туда и руку суете! А вам известны наши передовики?

Капитан раздраженно переступил с ноги на ногу.

— Я не профсоюзный деятель, чтобы изучать Доску почета.

Начальник счел нужным вмешаться:

— Доска почета ни при чем, капитан.

Икрамов спешил добить противника:

— Сомневаюсь, были ли вы пионером, комсомольцем? Не понимать значения профсоюзов! Они — школа коммунизма, слыхали об этом? При помощи профсоюза наша база скоро выйдем из прорыва, перестанет именоваться «бандой»…

Зная неуемность Икрамова, я торопливо вставил, перебивая его:

— Если я виноват, товарищ начальник, готов загладить вину хорошей работой. Но мне ведь не дают работать! Разве это путь к исправлению ошибки? Позорят человека тогда, когда хотят его окончательно погубить.

В противоположность нашей горячности Дадашзаде хладнокровно раскрыл блокнот.

— Если разрешите, один вопрос товарищу капитану. — И, сверля того глазами, раздельно произнес: — На какой дороге произошло означенное нарушение?

— Это имеет отношение к делу? — буркнул нехотя тот.

— Прошу ответить.

— Вы, кажется, защищаете нарушителя?

— Не нарушителя, а право. Итак?

— На повороте Беюк Гая.

— Отлично. Товарищ начальник, подскажите, какие участки входят в компетенцию капитана? Ага, благодарю. Поворот Беюк Гая не значится?

— Я ведь не границу другой страны перешел…

— В данном случае речь идет о границе нравственной. Пожалуйста, ответьте внятно: почему вы, оставив свой участок, стали наводить порядки на чужом?

Капитан с мольбой обратил выпученные глаза к начальнику. Но тот и пальцем не пошевелил, чтобы выпутать его из силков.

— Имею право на преследование преступника…

Икрамов величественно поднял руку:

— Какого преступника? Перед вами, если сумеете это доказать, нарушитель дорожных правил, и только.

— Ваш инспектор, товарищ капитан, — сказал Дадашзаде, — настиг водителя и составил акт, который должен был передать в соответствующий участок дорожной инспекции, не так ли? Был этот акт передан по назначению?

Капитан молчал.

— На повороте, где Вагабзаде был задержан, в кабине у него, заметьте, никто не находился. И никаких нарушений дорожных правил он перед этим не совершил. Двоих сослуживцев, по просьбе дирекции автобазы, Вагабзаде подвез всего несколько километров, до завода. Они спешили на работу. Соответствующие разъяснения были даны на месте инспектору. А вы, товарищ капитан, приняли их во внимание или предпочли запутать Вагабзаде?

Капитан снова не ответил.

Несколько помедлив, начальник хмуро сказал ему:

— Можете идти.

Капитан медлил, хотел узнать окончательное решение своего начальника, бывшего боевого офицера. Ожидать снисхождение не имело смысла. Однако существует честь мундира…

Голос начальника грянул как гром с небес:

— Очевидно, вашему инспектору стали тяжелы милицейские погоны?

Капитан с опаской искоса взглянул на свои собственные, но тотчас выпрямился и щелкнул каблуками.

— Верните документы товарищу Вагабзаде. Оштрафуйте его, согласно тарифу, за нарушение правила. Возьмите письменное объяснение происшедшего у дорожного инспектора Газиева. Особенно, почему он оказался на чужом участке? Представьте полный письменный отчет инцидента. Все. — И, пока от порога неслось «Есть, товарищ полковник!», обернулся ко мне: — Благодарю, товарищ водитель!

Я не понял и растерялся.

— Добиваться справедливости в большом и малом — наша общая обязанность, — сказал он. — Вы исполнили свой долг. Спасибо.

Когда мы вышли на улицу, снова задувал северный ветер — хазри. Подняв воротник, Дадашзаде пообещал:

— Я с вами непременно повидаюсь еще, Замин. На днях приеду на базу. Поступлю по совету товарища Икрамова. Раз вы меня разыскали, так и я вас найду!

Хазри подхватил нас своими могучими крыльями и разнес в разные стороны. А может, мы сами заторопились? У меня под ногами подпрыгивала земля. Я был счастлив и полон раскаяния: как я мог усомниться в конечной справедливости? Проклинать всех подряд, если человек в милицейской фуражке? Впасть в апатию настолько, чтобы даже не попытаться защитить себя? А каков молодец этот полковник! «Добиваться справедливости — общая обязанность!» Тысячу раз прав! Дадашзаде тоже настоящий боец, умеет бороться. Рядом с ними я казался самому себе безвольным и мягкотелым. Нет, дальше этого терпеть нельзя. Хватит плыть по течению. Вокруг достаточно зла, на которое стоит ополчиться. Враги не идут на нас в атаку в полный рост, а подползают тихой сапой. Снайперским глазом высматривают первую оплошку, чтобы сразить наповал. А если ты сам отсиживаешься в яме, лишь бы не попасть врагу на глаза… Уверенный, что завтра снова сяду за руль, я добрался до дому и, сраженный усталостью предыдущих дней, крепко заснул.

Сколько прошло времени, не знаю. В мое забытье просочились негромкие женские голоса. Не подымая век, я прислушался сквозь дремоту.

— Из десятерых джигитов выбрала. Приворожил, видно. Все в нем было ладно, все по сердцу.

— Вы до сих пор любите мужа?

— Почему же его не любить? Он меня ничем не обидел. Ах, детка, семейная жизнь — это совсем не то, что ухажерство! Вот ты говоришь «любовь»? А я не умею найти слово, знаю только, что без мужа жизнь мне не в жизнь. Был в армии, я все те годы промучилась, словно пустота какая-то внутри образовалась. Недаром говорят: дом без хозяина что мельница без воды.

— А дети? Ваш сын?

— У каждого свое место. У мужа — свое, у сына — свое. Мы долго были бездетны. Сколько молитв вознесла, сколько обетов дала, пока родился Билал! А теперь так хочу, чтобы у него тоже была своя семья.

— Девушек красивых много, пусть выбирает.

— Не так все просто, милая. Нынешние сыновья — кони неоседланные: куда вздумают, туда и поскачут! Ты-то сама почему засиделась у родителей?

— Ко мне многие сватаются. Отец дает полную волю, а вот с матерью никак не сойдемся во вкусах.

— Тебе кто-нибудь по душе?

— Как сказать… Есть один человек на примете. Влюблен без памяти.

— Уж не наш ли Замин?

— Замин? Он же был у папы шофером!

— Мужа не по профессии выбирают. Ты к нему зачастила, вижу, что очень расположена… вот и подумалось.

— Невезучий он, мне его жаль. Всем здесь чужой. Кроме нашей семьи, кто у него в городе? Да вы сами, тетушка, разве посоветовали бы мне за него выйти?

— Ты ровню себе ищешь? Понимаю. Но переменить мнение не могу: Замин умница и добряк. Завидный жених для любой.

— Хорош умница! Скитается по чужим углам. А у того человека, про которого я говорила, машина и квартира в центре города. Денег — что мусора под ногами!

— За богатством не гонись, детка.

— Это почему же?

— Оно как грязь на ладонях: смыл — и нет его.

— Э-э, утешение для тех, кто сам ничего не имеет. Я уверена в другом: к богатому все плывет в руки — уважение, почести, семейное счастье. Чего еще желать? Что захотел — купил. Куда вздумалось — поехал…

— У нас в селении старые люди иначе говорят: бедняк любит жену, богач — ожерелье на ней.

— А хотите, расскажу одну историю? У нас была соседка, дочь известного человека. Сглупила по молодости лет, вышла за неимущего студента. Тот выучился и не успел еще встать крепко на ноги, как уже разошелся с нею. Теперь она опять живет у родителей, вечно хнычет, озлобилась на весь мир. А была бы за богатым, тот еще подумал не один раз; стоит ему разводиться, делить имущество пополам, или нет?

— Как-то ты не по-молодому рассуждаешь, дочка!

Зевая, я с трудом открыл глаза. Надо мною белел потолок с голубоватым пятном сырости.

Когда я выглянул на веранду, там шептались, близко пригнувшись друг к другу, тетя Бояз и Халима.

 

20

Бакинская весна начинается не только с желтых бутонов кизиловых деревьев и пестрых бабочек над полянами подснежников. Яркая зелень, распустившиеся цветы, порхающие бабочки — все это случается здесь и посреди зимы.

О весне мне еще напомнила суета девушек и молодых женщин, которые, прикрывшись чадрой, сновали в узких переулках верхнего города из дома в дом с круглыми тазами на головах, да аромат свежеиспеченных ими лепешек; его приносило потоком теплого воздуха из приоткрытых дверей. «Не свадьба ли поблизости?» — хотелось спросить у играющих ребятишек.

Мне вспомнилась Халима; разговор, услышанный сквозь сон. Хорош друг дома, который последним узнает про обручение хозяйской дочки! Сердце против воли болезненно сжалось, я прибавил шаг. Мнительность моя была так велика, что на лицах прохожих я читал насмешливое осуждение, словно все они разделяли мнение Халимы о моей невезучести и теперь шептались на ходу о неудачах, которые ожидают беднягу Замина впереди.

Не чуя ног я взлетел на третий этаж знакомого дома. Нажать кнопку звонка не успел — за дверью послышались знакомые голоса. Замок щелкнул, и в щель нетерпеливо просунулась кожаная сумка для покупок, рука в перчатке, пушистый обшлаг из чернобурки. Я отпрянул, вжался в угол.

— Возвращайся скорее, — это голос Баладжи-ханум.

— Не волнуйся. Думаю, что Замин…

От волнения я не разобрал конца фразы. Но едва Халима захлопнула дверь, я решительно преградил ей путь. Она сильно вздрогнула.

— Замин! Что случилось?

— Ты говорила обо мне?

— Когда?

— Только что.

— Ах, это… ну, мама беспокоится, когда я задерживаюсь. Вот я и сказала, что ты меня проводишь.

— Нет, ты сказала что-то другое.

— Напрасно ломаешь голову. Разве что-нибудь важное обсуждается в дверях? — Она вдруг тревожно оглядела меня. Перчаткой обтерла пот на моем лбу. — Да что с тобой стряслось? Ты… наехал на человека? Насмерть?!

Сумка с шумом выпала из ее рук. Она обхватила меня за плечи, с силой затрясла…

— Сейчас открою, — бормотала она. — Сейчас, сейчас…

Ей хотелось поскорее увести меня в квартиру и там, за замкнутыми дверями, услышать правду. Она была убеждена, что я затаил что-то пугающее.

— Не я скрываю, а ты! — зло воскликнул я.

Секунду она смотрела озадаченно, явно не понимая. Потом больно стиснула мои пальцы.

— О чем ты?

— Собралась замуж! Сознайся!

Она покачала головой. Бледность медленно сходила с ее лица.

— В уме ли ты, Замин? Тебе что-то наговорили. В чем моя вина перед тобой?

— В притворстве. Ты играла одновременно две роли.

— Одной-то не сумела довести до конца… — Она заслонила лицо, и кожаная перчатка стала мокрой от слез. — Объясни, чем я тебя обидела? Вот, собралась отнести тебе гостинец к празднику…

Она плакала уже, почти не таясь, и звук рыданий глухо разносился по лестничным пролетам, будто из пещеры в пещеру.

Глядя в ее омытые светлой влагой зрачки, похожие на амулет, уроненный в родник, я не мог сдержать приступа бешенства, потому что явственно видел, как сквозь глаза дочери на меня уставились лживые глаза Баладжи-ханум.

— Довольно изворачиваться, — сказал я. — И так чересчур долго я принимал твои слова за чистую монету. Сознайся, у тебя ведь есть дружок, который привык преспокойно дремать на подушках из лебяжьего пуха? И почему бы ему этого не делать? Он полностью уверен в тебе. А то, что какому-то бедолаге ты позволяешь изредка переночевать в углу на собачьей подстилке, его мало заботит… Да за кого ты меня принимаешь?! Скажи, к чему эта комедия с нежными чувствами, если все давно решено? Я служил тебе ширмой? Стерег, как пес, чужую любовь — и потерял в это время свою! Ну, хватит. Отстань от меня раз и навсегда. Поняла?

Я повернулся к ней спиной, сделал несколько решительных шагов. Но ярость еще клокотала во мне и требовала выхода. Я обернулся, процедил с презрением:

— Говорят, что яблочко от яблони недалеко катится. Тебе прямая дорога по стопам уважаемой мамаши. Как ни старайся, дальше ее не прыгнешь. Да и зачем? Она будет выставлять тебя будто фарфоровую куколку под стеклом, высматривать покупателя посолидней. А на роль цепного пса поищи кого-нибудь другого. Я вам не под масть, милая ханум!

Халима, бледная, с закушенными губами, пнула ногой уроненную ею хозяйственную сумку, и та покатилась по ступеням, рассыпая куски праздничной снеди.

Уже сбежав с последней ступеньки, я услышал сверху истошный вопль:

— Ай аман, держите его! Убил дочку! Вахсей!..

 

21

Хотя наша автобаза славилась допотопными драндулетами, но от невзгод военных годин мы уходили, как и вся страна, со скоростью первоклассной гоночной машины!

Возвращение мне водительского удостоверения приветствовалось всеми сослуживцами без исключения, даже Галалы, который считался у нас общепризнанным барометром: «стрелки» его учитывали малейшие перемены в состоянии дел.

Газетчик Дадашзаде действительно не мог выбрать для себя лучшей мишени! Статья его называлась: «Я, ты и все остальные».

Сделав вступление, беседу с Галалы автор статьи передал так:

«— Вы по образованию педагог. Так, кажется? Но вашего влияния на молодых работников базы в этом смысле незаметно. Почему?

— Воспитатель из меня не вышел, что поделать!

— Это относится и к вашим собственным детям?

— Вовсе нет. Дома я полный хозяин.

— Поддерживаете суровую дисциплину?

— Разумеется. Без этого в семье нельзя.

— А на работе дисциплина нужна?

— Ну… тоже, конечно…

— Мне рассказывали, что один шофер из-за того, что его лишили премии, кинулся на вас с кулаками. А вы ему сказали: «Не нравится — ищи себе другое место». Это так?

— Так. Он не выполнил план и лишен премии законно.

— На план влияет степень организации работы. А за это отвечает уже руководитель. У того шофера сел аккумулятор, он неделю простоял на приколе. Чья, по-вашему, вина?

— Водителя.

— Почему?

— У хорошего водителя машина никогда не простаивает.

— Вы можете указать одного-двух «хороших» в качестве примера?

— Да сколько угодно! Запчастей не клянчат, план выполняют — значит, и заслуженная премия согревает им руки, как теплый уголек зимой!

— Простите, они расплачиваются из собственного кармана за запасные части?

— Вероятно.

— Немалые суммы! Откуда они берутся?

— Почему вы спрашиваете об этом у меня?

— Потому что руководитель отвечает за те моральные принципы, которые воспитал в своих подчиненных.

— Я уже сказал, что педагог из меня неважный.

— Но быть только специалистом мало для хорошего руководителя! Нельзя существовать по принципу: «дай — поем, укрой — посплю». Командир производства не сторож металлолома, товарищ Галалы!»

Газету с этой статьей передавали друг другу, читали и перечитывали.

«Банда-база», словно одурманенный великан, просыпалась, постепенно протирала заплывшие веки и с любопытством оглядывала самое себя.

Никогда прежде не толпилось столько народу в конторе. Речи становились все вольней и громогласней: «Нашелся наконец человек, который плеснул холодной водицы в уютное гнездышко Галалы!», «Как бы все это не вышло боком Икрамову и Вагабзаде?», «Э, треск, шум, больше ничего. Газетку почитают — и пустят на растопку!»

Икрамов ходил именинником. Его подбадривали:

— Смелый ты, Афрасияб! Сердце волка в детстве, наверно, съел? Не каждый начнет открытую борьбу с «акулами».

Но Икрамову мало было сделаться героем общей молвы. Он продолжал гнуть свое, твердил, что дело надо довести до конца. Выкидывал правую руку и тряс огромным кулачищем:

— Задали им перцу?! Но это только начало. Держитесь крепче, племяннички!

Возле каморки Икрамова теперь постоянно выстраивалась очередь: каждый хотел посоветоваться с председателем месткома, поговорить с ним.

Поверх голов он как-то поманил меня к себе. Протянул какую-то бумагу. На ходу бросил:

— Ознакомься. Через полчаса заседание месткома.

Все взгляды обратились ко мне. Те, кто меня знал, дружелюбно улыбались. Другие взирали с почтением: обращение ко мне Икрамова как к ровне подняло меня в их глазах. Обо мне шли толки, что я первым вступился за свои права, не проглотил обиды молча, как делалось до сих пор, не испугался, что мне прилепят ярлык склочника. Да и в газете было достаточно написано обо мне. Дадашзаде со свойственной его перу железной логикой раскрыл все преимущества перевыполнения плана по тонно-километрам. Доказал, почему это выгодно каждому в отдельности и всему управлению в целом.

Однако на автобазе были и такие, кто встречал мое появление ледяным молчанием. Их подозрительные, косые взгляды портили настроение. Чем я им насолил? Воображают, будто хлопочу ради тепленького местечка, что ли?

По привычке, наша бывшая бригада собиралась после рабочего дня в ближайшей чайхане. Это было уютное, хотя довольно тесное помещение с четырьмя столиками. Чайхана стала нашим клубом, нашей читальней. Здесь играли в шашки и состязались в пении. Кто-то отбивал на медном подносе ритм, приглашая попытать счастья в сольном номере. Каждая группка выставляла своего певца, а проигравшие угощали остальную компанию чаем.

Впрочем, споры не всегда кончались добродушным смехом. Однажды шофер из прежнего окружения Медведя-Гуси рассказал дорожный случай: он взял в кабину по пути молодую женщину и скорее от нечего делать, чем с определенными намерениями, стал приставать к ней. Она подняла крик: «Останови машину, иначе выскочу на ходу и моя кровь будет на тебе!» Водитель испугался: ее вопли могли услышать проезжающие; круто повернул в степь и лишь вдалеке от людных мест вытолкнул пассажирку из кабины. «Не хотела полюбезничать с красивым парнем, кукуй теперь посреди волков и лисиц». Женщина с невыразимым презрением отозвалась: «Эх ты, недоносок! Ты не годишься даже на то, чтобы слить воду на руки моему мужу. Он всю войну провоевал и погиб, спасая таких недомерков, как ты. Если у тебя, мужчины, нет представления о собственной чести, то я, женщина, пощажу папаху твоего отца, не пойду жаловаться, чтобы и на суде не видеть твою поганую рожу».

— Хотел я ее придавить: кто там в степи разберется? Да вовремя спохватился. Она, паршивка, тоже сдержала слово, не продала меня.

Пожилой шофер с такой силой отодвинул от себя стакан с горячим чаем, что тот опрокинулся и залил кипятком грудь и живот рассказчика.

Когда под его жалобные стоны мы сорвали мокрую рубашку, обожженная кожа уже покрылась волдырями, и чайханщик извел целую банку кислого молока, пытаясь унять боль. Пострадавшего пришлось спешно отвезти в больницу.

А в чайхане между тем разгорались страсти. «Пацанам» представился случай поставить бывшего атамана Гуси перед выбором: поддержать «своих» или отречься? Один из них швырнул на стол финку.

— Здесь должна пролиться кровь! — высокопарно возгласил он. — Пусть ударят меня, или ударю я!

Глаза Медведя-Гуси вспыхнули недобрым огнем. Отпихнув ногой стол, с которого посыпались чайник и стаканы, он ухватил пожилого шофера за грудки, оттащил в сторону. Все вскочили с мест, вооружаясь кто самоварной трубой, кто стулом.

Я прыгнул вперед, заслонил незнакомого шофера и оказался перед разъяренным Гуси.

— Что ж, Медведь, начинай расправу!

— Уйди, — прохрипел тот. — Мне нужен не ты. Посторонись, Замин.

— Нет, я не уйду.

— Твоей крови не хочу, сойди с дороги. Помни, я не женщина, чтобы бросать слова без счета, как золу по ветру!

— Кого защищаешь, Гуси? Мерзавца, которому неведома мужская честь? Он оскорбил чужую жену и бросил ее, беспомощную, посреди степи.

— А тебе-то что?

— Она моя сестра.

— Врешь!

— А была бы твоя сестра, стерпел бы?

— Не тронь мою сестру, бригадир! И не заговаривай мне зубы…

Медведь в ярости сдернул с себя куртку, рукавом задев мое лицо. Мне показалось, что он хочет сделать мне «темную». Я отпрыгнул и со всего размаха залепил ему пощечину.

— Ударил? Ты меня ударил?!.

Он был так ошеломлен, что позволил себя оттащить. Нас разняли.

Авторитет Медведя как вожака был утрачен навсегда. По блатной этике «вор не позволяет бить себя по щекам!» Бывшие дружки обходили его теперь стороной, и подобострастное «салам алейкум» перестало раздаваться возле поверженного кумира. Хотя я всем упорно твердил, что вовсе не собирался его бить, а задел по лицу случайно.

Вскоре, вернувшись из поздней поездки, Гуси спросил обо мне у механика. Я услышал его голос, но не двинулся с места, копаясь в моторе: на поворотах возникал посторонний звук, я искал неполадку. Проверив все сомнительные места, с силой крутанул руль — и вновь услышал нечто похожее на тявканье щенка.

Неужели отправляться завтра в рейс на неисправной машине? В изнеможении я опустил голову на руль и нечаянно надавил на сигнал.

Кабину тряхнуло, хотя мотор был выключен. На подножку впрыгнул Медведь-Гуси. В темноте его глаза горели опасным огнем.

— Затравил Медведя, а теперь со страху сигналишь? Лаешь, как собака из подворотни?

— Я тебя не видел. И травить никогда не собирался.

— Ты меня погубил, понимаешь это?

— Чем?

— Влепил оплеуху, а я тебя до сих пор не убил. Кто теперь со мною считается?!

— Гуси, ты давно уже на свободе. Зачем цепляться за тюремные обычаи?

— Их придерживаются мои друзья!

— Какие они тебе друзья? Друзья были там, на перевале, помнишь? Прошлое — это всего лишь тусклый светлячок, вот-вот погаснет. А впереди твоя дорога освещена мощным прожектором. Не отворачивайся от света, Гуси! Не надейся, будто укроешься в каком-нибудь затхлом углу наши прожектора достанут тебя повсюду. Мы не отступимся от тебя!

— В лагере говорили: вору суждена одна койка, а та под замком, за запертой дверью.

— Вору — может быть. А рабочему человеку, мужчине во цвете лет, как ты, пора иметь двухспальную кровать да еще люльку для первенца. Тебе нужен семейный очаг, возле которого станет тепло другим. Ну, подумай, кого ты бросился защищать, чьим мнением дорожишь? Пакостника, который обидел вдову солдата? Да такой у собственной бабушки сундук взломает, не посовестится. Венчальное платье сестры проиграет в карты! Разве ты сам способен на подобное?

— Нет, нет!

— А если нет, то живи так, чтобы твоя тюремная кличка забылась. Чтобы тебя называли впредь не Медведем-Гуси, а дядюшкой Гуси, братцем Гуси.

— Поздно, Замин. Я могу от пустяка вспыхнуть, как тогда в чайхане. Мне трудно справиться с собою.

— Мы поможем тебе, Гуси! Ты для нас не потерянный человек. Ты наш дорогой товарищ!

— Я от тебя ничего не скрываю, Замин. Назад мне тоже дороги нет. Твоя пощечина перечеркнула мою прежнюю жизнь. Никто не захочет вспомнить, каким виртуозом был Медведь! Я ведь замки с закрытыми глазами без ключа отмыкал. А сейчас стал вроде больного пса, которого каждый пнет. Сдохну — сволокут в канаву и камня надгробного не поставят…

От слов Гуси меня пробрала дрожь. А что, если он пришел убить меня и затеял весь этот разговор лишь для того, чтобы оправдаться перед собственной совестью?!

Мне стало еще больше не по себе. Рывком повернув ключ, включил мотор, и лишь привычный шум машины успокоил меня.

— Ты внимательно прочитал статью Дадашзаде?

— Как сумел. А что?

— Помнишь, он рассуждает об «я» и «мы»? Взявшись за руки, помогая друг другу, все вместе люди становятся «мы».

— Из вчерашнего лагерника партийца не получится. Не агитируй зря, Замин.

— Ошибаешься! Не зря. Я еще сам не член партии. Но готовлюсь. Мечтаю об этом. До всего надо дойти собственным умом, Гуси! Отец может подарить сыну дом, мать — сшить для него красивую одежду. Но убеждения не берутся у других. Они не наследство, не подарок. К ним приходят собственным путем. К партийному билету тоже.

Я оборвал на полуслове и потянулся рукой к дверце. Гуси нажал ручку с другой стороны. Но когда кабина распахнулась, он не отступил. Продолжал испытующе сверлить меня взглядом.

— Торопишься в город?

— Нет. У нас заседание.

— Какое еще?

— У Икрамова.

Гуси нерешительно кашлянул, прочищая горло:

— Наверно, и про меня будете говорить?

— Что именно?

— Гнать, мол, надо таких с автобазы. Чужак я для вас.

— Глупости. Здесь нет чужаков.

Я выпрыгнул из кабины, с шумом захлопнул дверцу. Но Гуси и теперь не посторонился. Мы стояли лицом к лицу; по пословице, между нами вода не протекла бы. Эти несколько секунд решали многое.

— Не топчи меня, — со скрытой угрозой проговорил наконец он. — Я еще не побежден.

— Хочу, чтобы ты был победителем, Гуси. Но только над своим прошлым!

 

22

После мелких текущих вопросов речь на заседании месткома неизбежно зашла и о статье Дадашзаде.

— Хочу подчеркнуть, — сказал Икрамов, — что проект нашего решения основывается на выводах этой статьи. Ее следует не только прочесть каждому, но и обсудить на общем собрании.

Взгляд Икрамова обежал сидящих и задержался на тощей сутулой спине Галалы, сжавшегося в дальнем углу. Потом с неменьшей выразительностью остановился на начальнике, который за последние дни порядком порастерял былую вальяжность. Даже его гладкий зачес казался сейчас неряшливым и не отливал прежней безукоризненной сединой. Глядя в пол, Сохбатзаде не осмеливался вытереть пот со лба и лишь негромко отдувался.

С видом победителя Икрамов поднес листок бумаги к глазам, стал зачитывать постановление грохочущим басом.

Местком требовал немедленно оборудовать индивидуальные шкафчики для спецодежды. Она должна быть сменной и своевременно стираться за счет автобазы. Следует, не откладывая, починить дырявую крышу ремонтных мастерских. Провести электричество в смотровые ямы. Для мытья запасных частей выдавать керосин, запретив пользоваться бензином. Построить душевые. Завести аптечку для срочной помощи. Проследить, чтобы все вышеуказанное было выполнено к Первому мая.

Икрамов несколько мгновений стоял с листком в руках, словно ожидая возражений, как опытный боец, подстерегает ответный удар.

— Кто хочет выступить?

Взоры обратились к Сохбатзаде. Тот молчал.

— Есть дополнения? Возражения против отдельных пунктов?

Первым собрался с духом Галалы, который понял, что отмалчивание плохо помогает при защите. Он признал, что перечисленные улучшения назрели давным-давно. Что требования месткома справедливы: все это надо было осуществить еще при организации автобазы. Виноват ли он сам? Конечно! Его можно даже привлечь к ответственности за то, что он так долго закрывал глаза на явные нарушения охраны труда. Достаточно привести недавний случай, когда шофер-новичок, протирая запчасти бензином, уронил искру и, лишь накрыв телом вспыхнувший огонь, не допустил пожара. Однако себя подверг большой опасности.

— Случись такое у Икрамова, — язвительно сказал кто-то с места, — вы бы его с работы турнули, дело пришили. И государственное имущество подверг опасности, и человек чуть не погиб.

Галалы на секунду смешался, захлопал веками, как всполошенная курица крыльями.

— Икрамов тоже не безгрешен, — процедил наконец сквозь прокуренные зубы. — Пусть расскажет про ахсуинскую историю, когда на перевале пустили вперед Медведя-Гуси, а тот врезался в дерево.

— Не вороши старое, — буркнул Икрамов, густо краснея.

— Давно ли человеколюбцем стал? Когда сам попадаешь впросак, отводишь удар на других, а под похвалу тащишь дружков? Так?

Я не мог этого стерпеть и, не прося слова, поднялся с места:

— Пусть товарищ Сохбатзаде скажет: была ли легкой перевозка гематита? Рисковали все одинаково. Гуси показал себя там с лучшей стороны, он был заслуженно отмечен премией.

Галалы хрипло захихикал, будто ворона закаркала.

— Прекрасная логика! Сначала Медведю дают Почетную грамоту, а потом публично позорят, так что все от него отворачиваются.

Он говорил это не мне, а Икрамову. Но отвечал по-прежнему я:

— Неправда! Мы не отворачиваемся от Гуси. Мы помогаем ему уйти от прошлого. Для нас он наш товарищ, который проявил большое мужество на Ахсуинском перевале. Я говорю для тех, кто там не был. Представьте: заснеженная крутая дорога, бездонная пропасть… Если бы первым поехал менее опытный шофер, то вся колонна следом за ним могла разбиться. Кусков бы не собрали! На головной машине ехал первоначально я, но я был мало знаком с местностью. А Гуси бывал уже на перевале раньше, он сам вызвался вести колонну, просил об этом. Да, его машина перевернулась, но он успел упереться ею в ствол дерева и спас нас всех. Вот какова эта ахсуинская история.

Галалы не спускал глаз с Икрамова, меня он словно не видел вовсе. Не взглянул он и в сторону Сохбатзаде, хотя явно хотел распалить его.

— Ты роешь яму начальнику, Икрамов! Метишь на его место — вот в чем дело. Откуда взялся вдруг такой заботник о благах рабочих? Ты кто? Советская власть? Управление треста? Хочешь поссорить шоферов с товарищем Сохбатзаде, ловишь рыбку в мутной воде? Да?

Он взывал к членам месткома, обежал их взглядом одного за другим, но не нашел былой поддержки. Пыл его стал спадать. Слишком хорошо зная нрав Сохбатзаде, Галалы был уверен, что и тот отвернется от него, когда он останется без приверженцев. Сохбатзаде был из тех руководителей, которые не любят побежденных подлипал. Их всегдашнее желание обеспечить себе покой. Ни единого звука наружу — вот их девиз. Сохбатзаде впервые руководил большим предприятием и поначалу полностью зависел от ловкачей типа Галалы. Но понемногу он обзаводился собственным опытом, а опыт подсказывал ему, что не надо спешить класть на лоб холодные примочки, пока голова не разболелась окончательно.

По жизненным устремлениям Икрамов и Сохбатзаде были полными антиподами.

Хотя на первый взгляд казалось, что конечная цель у обоих одна: оба хотели, чтобы автобаза хорошо работала и выполняла план. Но одному это было нужно применительно к личной пользе, а другой не думал о себе совершенно. «Таким я родился, таким умру», — твердил упрямец Афрасияб.

В общем, решение месткома было принято единодушно.

Не сдаваясь, Галалы подпустил последнюю шпильку:

— Может быть, товарищ Икрамов разъяснит, кто же будет проводить в жизнь столь замечательное решение? Уж конечно, не он сам! Его дело, по пословице, пустить людям в голову ветер. Кто спорит, что электричество в смотровых ямах и душевые — это хорошо? Но на все надо время. А если наседать на начальство, выедать ему мозг, что получится? Решение на бумаге ничего само по себе не сделает.

— С этим я вынужден согласиться, — устало сказал Икрамов. — Если нет намерения выполнять, то бумажное решение ни к чему.

— Ну вот и ты, Железный камень, смягчаешься понемногу! — обрадовался Галалы.

Икрамов слегка пожал плечами.

— Жаль, что заседание уже закрыто. Давайте проведем новое и вынесем решение, чтобы отменить им предыдущее. Такова, кажется, мысль товарища Галалы?

Не уловив иронии, Галалы выпрямился и независимо закинул ногу за ногу. Может быть, его воображению представилось, что на месте председателя будущего заседания сидит он сам?

Сохбатзаде нашел нужным вмешаться, чтобы предупредить всеобщий хохот.

— Я поддерживаю мысль товарища Галалы. Ответственность за выполнение пунктов надо распределить тут же, не откладывая. — Бросив не то укоризненный, не то ободряющий взгляд на своего приспешника, покачал головой: — Не стоило переводить все в шутку, товарищ Галалы. Вопрос достаточно серьезный. В смысле бытовых и технических удобств наша база действительно плетется в хвосте.

Галалы проворно поджал ноги и с немым восхищением уставился на патрона. Льстивый взгляд возымел действие: Сохбатзаде приосанился, голос у него зазвучал увереннее:

— Наше отставание не простительно, товарищи. Однажды за это крепенько спросят, и первым отвечать буду, конечно, я! Но ближе к делу. У меня лично вызывает сомнение срок; к Первому мая никак не управимся. Давайте наметим что-нибудь более реальное.

Галалы подхватил с воодушевлением:

— А я что говорю?!

Но Икрамов тоже достаточно хорошо изучил начальника. Не давая ему привычно подпасть под влияние хитреца, сурово оборвал того:

— Я вам не давал слова, Галалы. Имейте уважение к товарищу Сохбатзаде, не перебивайте его!

— Я уже почти кончил, — Сохбатзаде милостиво кивнул в сторону Икрамова. — Нам будет нелегко. Но постараемся преодолеть трудности.

Обиженный Галалы неопределенно бросил в пространство:

— А шифер у нас есть? Чем будем крыть душевые?

— Достанем. — Икрамов нахмурился.

— Где? Как? Без лимита нам и щепки не дадут, чтобы в зубах поковырять.

— В тресте имеется своя ремонтно-строительная контора…

— Имеется. Только там скажут, что планы давно утверждены и что мы поздно спохватились. Я второй год не могу фонарного столба выпросить.

Икрамов не без яда ввернул:

— Однако новую диспетчерскую товарищ Галалы сумел построить. И никакого лимита, никаких накладных. Просто велел каждому водителю прихватить из карьера десяток камней. Возвели за один месяц. Но мы не станем следовать такой самодеятельности. Обещаю, что добьюсь стройматериалов законным путем. Товарищу Галалы придется взять на себя лишь саму постройку. Кстати, и на диспетчерскую попробуем получить задним числом строительный паспорт, а то нехорошо получается.

Сохбатзаде решил показать свое полное беспристрастие:

— У товарища Галалы, как он утверждает, связи в тресте? Самое время подтвердить это делом. Не пустой же он хвастун!

Галалы невольно поежился. Слова Сохбатзаде задели его за живое. От отлично понимал, как сложно задание, которое ему «вешают на шею». К тому же опасался, что если легко уступит, то его «и в гору кнутом загонят, и пинком сбросят с горы». Плясать под чужую дудку? Ну нет, голубчики. Вы еще плохо знаете Галалы.

Он рассмеялся. Смех был натужный и смахивал на нервную икоту: звуки вылетали, а лицо оставалось неподвижным.

Я сказал ему шепотом:

— Вы как ветка калины, Галалы. Куда ветер подует, туда и гнетесь.

Он отозвался тоже сквозь зубы:

— Рано безрогому барану нападать на рогатого. Как бы не пожалеть.

Один из самых уважаемых членов месткома слесарь Володин приподнялся с места.

— Так как поступим с решением?

Икрамов не уловил серьезности тона, отозвался с усмешкой:

— Как с сурой из Корана: опустим в кувшин, а воду выпьем.

Все с готовностью рассмеялись. Но кто-то крикнул:

— Хватит болтать! Сидим допоздна. У всех дома семьи, а завтра с утра снова на работу. Или решаем что-нибудь, или расходимся.

Обычно, когда шутка Икрамова оказывалась невпопад, он виновато опускал свою лапищу на плечо собеседника, говоря: «Ну, сморозил ерунду. Не обращай внимания, друг». Сейчас он только заморгал и беспомощно оглянулся на Володина. Тот, словно ничего не заметив, продолжал:

— Предлагаю копии данного постановления месткома послать в райком партии и в республиканский комитет профсоюза. Не обижайтесь, товарищ Икрамов, но благие решения принимаются у нас не впервые. Можно отыскать целую кипу бездейственных бумажек. Нужно добиться их выполнения. Иначе грош нам цена.

Сохбатзаде счел за лучшее величественным кивком подтвердить согласие с мнением слесаря.

Володин поднял обе руки, перепачканные мазутом.

— В таком виде я вынужден ежедневно возвращаться домой. Пугать людей в автобусе, да еще отмываться часа два на общей кухне в тазу. Мне это надоело, говорю прямо. Если в самом скором времени не будет душевой и шкафчика для городской одежды, я уволюсь. Предупреждаю.

— Товарищ Володин прав, — вставил Икрамов.

— Я много мест прошел за войну, — продолжил Володин. — Видел, как можно содержать гаражи. Нет ничего невозможного даже в том, чтобы ходить в белых халатах. А разве мы сами не способны вырыть двухметровую яму, зацементировать ее и провести проводку? Мы, которые саперной лопатой перебросали столько земли из окопов! Нужна лишь команда. И тут скажем прямо: у нас плохой командир.

Все примолкли. Таких смелых слов на автобазе еще никто не произносил в открытую. Едва Володин раскрыл рот, на него обрушивался целый хор приспешников Галалы. Но теперь его слушали затаив дыхание.

— У нас привыкли шушукаться за спиной, плести интриги. Чтобы предотвратить все это, я и предлагаю довести наше решение до ответственных лиц. Когда оно выйдет за ворота базы, его нельзя будет замолчать.

Сохбатзаде, пропустив мимо ушей фразу о плохом командире, энергично закивал массивной головой.

— Конечно, конечно, виноваты мы сами! Следует засучить рукава и каждому взяться с энергией за свой участок производства. Капля за каплей — озеро нальется. Но, дорогие товарищи, — его голос зазвучал отеческой укоризной, — нужно ли нам лезть в райком партии с душевыми кабинками и тряпками для протирки запчастей? Разве там нет более серьезных дел? Просто бессовестно отвлекать вышестоящих товарищей по пустякам. Как мы будем выглядеть в их глазах, если признаемся, что не способны решить простейших бытовых вопросов? Думаю, со мною все согласятся. — Он говорил, не делая пауз и не давая никому вставить слово возражения. — Ей-богу, товарищи, мы не хуже всех остальных. — Он улыбнулся широко, располагающе. — Если от пятерых отстаем, то зато пятерых опережаем!

Икрамов взорвался:

— Вот этот дух терпимости и губит всякое живое дело, тянет нас назад! Да что мы, в мечети, что ли, где только твердят о терпимости?! Вода заливает по горло: ничего, потерпите! Безгласно сносить недостатки, по-моему, опаснее и вреднее, чем самому делать ошибки. Я не могу согласиться с товарищем Сохбатзаде, будто рядовые труженики не вправе беспокоить партийное руководство. У нас пока нет первичной организации, и мы вправе просить совета прямо в райкоме.

У Галалы на лбу вспухла жилка. В последнем усилии переломить ход собрания он закричал:

— Опять заносишься, товарищ Икрамов!

— Говорю, что велит долг партийца.

— Один человек еще не партия.

— Вся партия — единое сердце и единый ум!

— Попадаются такие, кто примазывается к партии. На нашей базе вы не единственный коммунист, учтите! — Галалы выпаливал без запинки, сохраняя многозначительный вид, мысленно прикидывая, как можно будет использовать свои «обличения» в дальнейшем. — Не считай всех оболтусами. Ты, как немытая ложка, суешься в самую середину кастрюли: мол, вот он — я! Хоть низенькую горушку, а спешишь насыпать, чтобы залезть наверх. Как это называется? Карьеризм — вот как!

Икрамов смотрел на него в немой ярости, но не спешил ответить. Он понимал, что расчет Галалы именно и строился на ответной горячности, на каких-нибудь опрометчивых словах с его стороны.

— Не уводи нас, товарищ Галалы, в ненужный спор, — сказал он почти спокойно. — Речь идет не обо мне лично, а о решении месткома. Я свое место знаю. Выскажешься, когда на повестке будет стоять мое персональное дело. Правильно я говорю, товарищ Сохбатзаде?

Тот сидел, облокотившись на стол, пряча взгляд одинаково и от Икрамова, и от сощурившегося в бессильной злобе Галалы. На прямой вопрос не отозвался ни звуком, лишь опустил тяжелые веки, не то в знак согласия не то думая что-то свое.

 

23

Ранним утром караван машин потянулся на беюкшорскую дорогу.

Я не успел миновать ворот автобазы, как из динамика диспетчера громогласно раздалось:

«АЗМ 19—27! Вагабзаде, зайдите к начальнику!»

Выскакивая из кабины, махнул рукой ближайшему водителю из своей бригады, чтобы двигались дальше.

Сознаюсь, неожиданный вызов поселил в душе некоторую тревогу. Вместо того чтобы бегом пересечь двор, я шел неохотно и медленно, нога за ногу. То и дело приходилось сторониться: машины выезжали за ворота одна за другой, и каждый шофер, высовываясь, кричал мне что-нибудь ободряющее или же просто приветственно нажимал на клаксон. Они не были моими приятелями, не с каждым из них я сидел в чайхане за самоваром, но вся база поголовно знала о тех новшествах, за которые боролся Икрамов, и о моей причастности к его усилиям. Группка Галалы отнюдь еще не была рассеяна; как и прежде, она пыталась заткнуть слабым рты, беспардонно вмешивалась в дела месткома, пытаясь сохранить в своих руках власть «второй дирекции». В ход шли любые средства: нашептывание за углом и открытая склока. («Здорово тебе задурили мозги!», «Считаешь Икрамова другом? А знаешь, что он говорил про тебя?..», «Создаете нездоровую обстановку в коллективе, товарищ Икрамов!»)

Я ничего не отвечал на ползучую клевету, но Икрамов умел отбрить очень ловко; его остроумные ответы повторялись потом по всем закоулкам. Работники автобазы относились к нему все с большим дружелюбием и доверием.

Сколь ни увертлив был Галалы, но его прищуренные бегающие как ртуть глаза все чаще выдавали тайные мысли, пока язык источал мед. Мы с ним держались очень вежливо, хотя отлично понимали, что у каждого за душой. Иногда он говорил с такой откровенностью, что я начинал ему верить.

Вскоре после истории с анонимным письмом, когда он отрицал, что я сдал в кассу деньги, Галалы подстерег меня на автобусной остановке, мы вместе проехали половину дороги, и он уговорил сойти по пути.

Углубившись в пустой переулок, он остановился под фонарем и с дрожью в голосе, поклявшись здоровьем своих детей, стал уверять в своей полной непричастности к анонимке. Как великую тайну поведал, что ему удалось приметить почтовый штемпель на конверте.

— Письмо из твоего района. Ищи врага среди односельчан.

Я довольно равнодушно отозвался:

— Знаю, это написал сын нашей соседки, мой бывший одноклассник. Не то чтобы он очень дурной человек, а так, балаболка.

Моя осведомленность разочаровала Галалы, но он не упал духом и не упустил нить разговора:

— Был я сегодня в бане. Совершил омовение. Все-таки мы мусульмане! И Коран с собою взял. Вот он, в нагрудном кармане. Кладу на него руку и говорю тебе чистую правду: когда меня спросили об этих деньгах, я растерялся. Думал, обвинят, что взял у тебя взятку. Потому и отрицал, что видел эти распроклятые три сотенные. С перепугу сказал, клянусь могилой матери! Нехорошо поступил, не по-мужски, уж прости…

Говоря это, Галалы совал руку в один карман, шарил в другом, и все это корчась и извиваясь, будто ему за пазуху сыпанули горячей золы. Наконец достал небольшой сверток в газетной бумаге и нерешительно протянул мне. Я подумал, что это Коран и таким странным образом, передавая книгу мне, он символически снимает с души тяжесть…

— В аллаха веруешь? — спросил Галалы скороговоркой.

— Человеку надо прежде всего верить в себя.

— Ну, как знаешь, — он беспомощно покачал головой. — Только пообещай, что будешь молчать о нашем разговоре. Обещаешь? Все равно ведь никто не поверил, что ты возил камень для школы ради наживы. Так какой резон мне теперь идти и каяться? Что подумают обо мне родные дети? Пожалей их, Замин. Возьми свои триста рублей, и забудем про все.

Я решительно отвел его руку:

— Деньги не мои. Они предназначались государству. Вот и сдайте их в кассу нашей конторы.

Круто повернувшись, я зашагал прочь и, лишь заворачивая за угол, бросил взгляд через плечо. Галалы все еще стоял под фонарем, и укороченная тень от его щуплой фигуры шевелилась на мостовой, как маленький распластанный человечек.

Разыскав автобусную остановку, я с удивлением заметил на противоположной стороне улицы знакомую фигуру. Медведь-Гуси! Да не один, а в сопровождении своей прежней ватаги. Их тени уличные фонари вытянули, увеличив до гигантских размеров, и они издали напоминали «тени от казанов» — так в селении при похоронах выставляются за порог большие и малые горшки. Ватага все теснее обступала Гуси, а он что-то горячо доказывал, размахивая руками.

Интересно, почему они очутились здесь? Случайно? Очень сомнительно. А что, если по сговору с Галалы? Может быть, старый хорек ожидал, что я его ударю в пустынном переулке, и запасся свидетелями?

Первым моим желанием было подкрасться к блатной ватаге по темной стороне улицы и сказать внезапно: «Хотите выяснить со мною отношения? Валяйте». Но благоразумие взяло верх. Кому доказывать храбрость? Они не постыдятся накинуться на одного всей гоп-компанией.

Нет уж, хватит быть доверчивым лопухом. Если в следующий раз Галалы снова затянет жалобную песню о своих детях, я скажу, что им лучше расти без такого папаши. Иначе липкий след, как от ядовитого слизняка, будет тянуться еще полвека. Привычка заглатывать неправедный кусок въедлива; детей надо смолоду приучать честно зарабатывать хлеб, а не перенимать жульнические повадки отца. Я кипел гневом и не мог думать иначе…

Сохбатзаде понурившись сидел в кабинете один возле газовой печки. Было слышно легкое шипение горелки.

Волнение мое внезапно улеглось. Начальник поднял голову.

— Опять у нас Боздаг, — проронил он с тяжелым вздохом.

Я почти обрадовался: значит, никаких новых неприятностей не ожидалось! Бодро отозвался:

— Отправимся в том же составе. Бригадой. Дело привычное.

Начальник повеселел; должно быть, он не ожидал быстрого согласия на трудный рейс. Последнее время, учуяв его слабость, приспешники Галалы и ватага Медведя держали себя все более нагло. Не было дня, чтобы диспетчер не докладывал от отказавшихся под разными предлогами от невыгодных поездок. Он пробовал вызывать их поодиночке, усовещевать. Никакого впечатления!

А стоило повысить голос, как водитель с кривой ухмылкой лез в карман: «Прошу подписать заявление. Увольняюсь».

Обеспокоенный Галалы пытался восстановить престиж начальника. Однако шоферская вольница вырвалась уже из узды. Он сам допустил просчет, обругав за глаза начальника «тряпкой». Потеряв терпение, Галалы кричал, что, будь он на месте Сохбатзаде, засадил бы парочку крикунов в кутузку за оскорбление личности, а уж в трудовую книжку влепил такое пятно, что всей жизнью его не отмыть. Открытые угрозы только больше отдаляли от него недавних подпевал. Галалы старался вышагивать тощими ногами как можно величественнее, независимо размахивал руками, но каждое его появление встречалось теперь почти открытой издевкой. Он стал мишенью для далеко не безобидных стрел.

Дошло до того, что «ватага» Медведя несла караул перед кабинетом начальника, готовая в любой момент прийти на помощь. Гуси сам частенько околачивался в «предбаннике».

Икрамов решил, что пора нанести удар и по «группе охраны». Он составил поименный список праздношатающихся, вынес его на обсуждение месткома и официально предложил начальнику издать приказ об удержании из зарплаты суммы ущерба, нанесенного прогулами. «Ватага» сразу раскололась, каждый стал доказывать с жаром, что от рейсов их отстранил сам Галалы. И как ни вертелся хитроумный хорь, ему пришлось-таки взять вину на себя, по возможности обелив патрона.

Вся эта смехотворная история с «личной гвардией» заставила Сохбатзаде очнуться окончательно. Он впервые за долгое время поднял голову, обвел членов месткома испытующим взглядом, пригладил седой пробор, поправил галстук и вдруг рубанул ладонью наотмашь, будто топором отсекая от себя нечто невидимое.

— Давай руку! — сказал он мне.

С недоумением и некоторой заминкой я исполнил требуемое. Он крепко пожал ее.

— Я и раньше думал, что ты настоящий мужчина, а теперь уверился окончательно: не пропадешь и не отступишь! Будем отныне заодно.

Не могу сказать, что странное братание меня обрадовало. Лесть в глаза всегда вызывает настороженность. Однако, выйдя за порог, я ощутил прилив сил. Утро начиналось прекрасно! Может быть, теперь в самом деле все пойдет по-иному?

В глубине души сомнение точило меня по-прежнему: к чему, собственно, относилась похвала Сохбатзаде? К моему трудовому усердию, к гражданской принципиальности? Или он усмотрел во мне подходящего человека, которого надеялся приблизить. С тех пор как существует род людской, главные битвы разыгрывались внутри человека. Ристалищем становилась его совесть. Если удавалось победить темные инстинкты, переступить через эгоизм и властолюбие — такой боец выходил с честью из незримого поединка с самим собою и мог рассчитывать на победу во многих областях жизни. Однако выявить внутренние силы можно лишь в том случае, если в них возникает нужда. Вот что меня радовало больше всего: я был нужен общему делу и своим товарищам!

Мир казался мне в то утро обновленным. Едва выглянувшее из-за серого холма солнце косым лучом удлинило тени, и хилые деревца, которым не давали подняться в полный рост то зимний ветер хазри, то летняя обжигающая моряна, не могли набраться живительных соков в земле, пропитанной нефтью, — даже эти заморыши казались сейчас стройными ветвистыми деревьями.

Небесный свод напоминал полуочищенный мандарин: одна часть была пламенно-оранжевой, вторая — беловатой, блеклой. Дневное светило подымалось выше, и полы блистающей солнечной одежды осеняли дымный город…

В этот ранний час по шоссе торопились только трудяги грузовики. Их путь лежал к проходным заводов, к строительным площадкам, к продуктовым складам.

Нельзя представить большой город без множества дорог, которые ведут к нему. Город создается перекрестием дорог…

…Мой начальный путь лежит по набережной. Привычно держа руки на руле, я с улыбкой вспоминаю наивные расспросы фронтовых товарищей, уроженцев дальних мест: «Неужто у вас нефть бьет прямо посреди города? Так и ходите по колено в мазуте? А если вспыхнет огонь? Чем спасаетесь от пожаров?» Я отвечал: «Отвоюемся, ребята, — приезжайте в гости. Сами все увидите».

Прошлое отплыло, заслонилось сегодняшним днем. Мне был понятен унылый тон начальника, когда тот протянул с неудовольствием: «Опять этот Боздаг…»

Хотя боздагская операция принесла автобазе благодарность и премии, понемногу дело пошло на спад. Я считал виновным прежде всего себя. Из-за моей нелепой истории с водительскими правами бригада больше двух недель была предоставлена самой себе. Противоречивые указания Галалы расшатали дисциплину: после того как трубы были свезены к подножию горы, водители один за другим под всевозможными предлогами стали избегать обременительных рейсов.

 

24

Уже наступил полдень, когда на железнодорожном полустанке мы погрузили трубы и двинулись на север. Все восемь машин с прицепами. Ребята уже совсем неплохо управлялись с ними.

При выезде на шоссе я остановил свою колонну. Надо было решить, как действовать дальше. Самое правильное — добраться гуртом до подножия Боздага и затем кому-нибудь разведать состояние горного серпантина.

Ахмед предложил поплотнее закусить перед дорогой; возможно, в течение дня у нас уже не останется на это времени. Все одобрили его мысли, и, оставив грузовики вдоль обочины, мы отправились в ближайшую чайхану.

Она размещалась в старом, покосившемся доме. Железнодорожную станцию теперь перенесли гораздо дальше — она расположилась у самого спуска в долину Боздага, куда манили издали белые столбы с указателем. Когда-то стены чайханы тоже были сложены из чистейшего, сверкающего на солнце камня, но с течением лет от пыли и копоти потемнели, стали на вид землистыми, и даже зазоры между плитами настолько плотно забило песком, что дом казался теперь слепленным из единого куска. Остатки былого величия проглядывали лишь в сводчатой архитектуре заброшенного здания.

Первым на разведку отправился Гуси. Он вернулся с довольным видом и, щелкнув себя по горлу, радушно пригласил:

— Заходите, мужики. Каждому найдется по сто граммов для сугрева!

Пропуская вперед Солтана, я заметил, что тот идет весьма неохотно, чуть не спотыкаясь.

— Чем недоволен, внук муллы? Нет аппетита?

— Нет, почему же… — промямлил он, дожидаясь, чтобы Медведь-Гуси скрылся за дверью.

Солтана грызло скрытое беспокойство. Рыжеватые волоски на щеках и подбородке стали особенно заметны из-за разлившейся бледности.

— Замин, — быстро сказал он, — если ты сейчас же не одернешь Медведя, он развалит всю бригаду. Ему лишь бы стакан водки…

— Так пойдем туда.

— Нет. У меня больной желудок. Не могу есть столовское.

Когда я переступил порог чайханы, Гуси поманил меня к свободному месту за столиком. Прикрыв ладонью стакан, он со смешком сказал:

— Джейранье молочко. Не веришь, бригадир? Клянусь аллахом! Раньше их столько здесь водилось, что дорогу перебегали под самым радиатором!

— Твой младенческий возраст давно прошел, чтобы тянуть молочко.

— Ну, я выражаюсь фигурально. Разреши, бригадир, всем по сто граммов, а? Для пользы здоровья.

Вместо этого я решительно отвел его руку и со стаканом отправился к чайханщику.

— Здесь чайная или распивочная?!

Чайханщик, хладнокровно вороша кочергой уголья и собирая их в кучку под заваренным чайником, бросил через плечо:

— Не желаешь — не пей. Кто насильно льет тебе в глотку? Чаю захотел? Сиди жди. Заварится — принесу.

Мне не оставалось ничего другого, как с досадой вернуться за стол. Там уже была водружена тарелка с хлебом и сыром. Соседний со мною стул оставался свободным. Я послал Ахмеда за Солтаном, но тот покачал головой:

— Не придет. Думаете, из-за выпивки? Нет. Это уже не первый раз. У них семья большая: отец и зять не вернулись с войны, ребятишек осталось младших у матери Солтана не то пятеро, не то семеро, да и у сестры-вдовицы еще трое. Кормилец он один. Вот и бережет копейку, еду с собою возит из дома. Завернет горбушку, и ладно.

Гуси добавил сожалительно:

— За все время ни к кому не присел за стол и сам никого не угостил. А ты, Замин, ему, что ли, подражаешь? Не дал душе согреться. Боялся, что выпивка будет за твой счет?

— Возвратимся благополучно — всех позову за стол. А сейчас ни-ни.

В чайхане стоял невообразимый шум. В углу примостился бродячий ашуг, но звучание его саза заглушал разбитной парень, который барабанил по столу ладонью и то и дело затягивал визгливый куплет. Обводя мутным взглядом незнакомых ему людей, он отыскивал какой-нибудь недостаток и осмеивал его. Но, упершись взглядом в Медведя, счел благоразумным изменить тактику, пропел:

Что за силач с могучей десницей? Тигра свирепого не побоится. Знаю, щедра у джигита рука: Даст мне десяточку наверняка!

Медведь засмеялся и послал на тарелке просимое. А на стол небрежно швырнул еще пачку денег, показывая жестом, что платит за всех.

— Сегодня моя очередь. В следующий раз угощаешь ты, бригадир, — успокоил он меня.

— Но здесь слишком много.

— Зато нас быстро обслужили. Плачу за песни, за доброе напутствие. Да вот еще тарелку возьму для внука муллы.

— Не станет он есть. Обидится, — сказал Ахмед.

— У меня не обидится!

Я тоже засомневался:

— Стоит ли, Гуси? Может нехорошо получиться.

Когда мы вышли из жарко натопленной чайханы, дыханье забелело в морозном воздухе подобно паровозному пару. Представилось, как Солтан сидит один-одинешенек в промерзшей кабине и уныло жует захолодавшую краюху. Почему я раньше не замечал его вынужденной отчужденности? И неужели мы, его товарищи, не сумеем прийти к нему на помощь?

Укоризненная мысль перекинулась на Медведя, который козырял транжирством. Как получается: оба работают на одинаковых машинах, выходят в один и тот же рейс, но один отказывает себе в стакане горячего чаю, а у другого карманы набиты хрустящими бумажками?

Словно догадавшись об этих сердитых мыслях, Гуси сжал мой локоть и, близко наклонившись, сказал:

— Не считай меня мотом, Замин. С халтурой я покончил. В прошлом месяце получил премию, семьи у меня нет. Вот и шикую. Я ведь люблю нашу бригаду, прилепился к ней душой. Щедрость идет от радости: вокруг меня не отпетая шпана, а настоящие мужчины!

Я не усомнился в искренности его слов. Икрамов вывесил специальную таблицу, где подсчитал возможный заработок тех, кто станет возить попутные грузы. И все-таки, если так швыряться деньгами, как Медведь, никакого заработка не хватит.

— Надо уметь не только честно зарабатывать, но и правильно тратить, Гуси. Ты швырнул деньги чайханщику, не считая. Хорошо поступил? Плохо. Не по-товарищески. Другие, вслед за тобою, тоже не захотят выглядеть сквалыгами, а разбрасываться им не по средствам. Не могут они ради минутного бахвальства вырывать у сестер и братьев хлеб изо рта! Что же получится? В следующий раз уже не один Солтан откажется сесть с тобою за один стол. Говоришь, нашел друзей? Но ведь можешь их и потерять.

Медведь выпустил мой локоть. Лицо его выражало глубокую задумчивость.

Когда мы добрались до Большого Боздага, солнце уже переступило черту зенита. Караван остановился у подножия. Гора казалась слепленной из глины; по склону тянулись промоины, переходившие в глубокие овраги, настолько обширные, что на дне иного мог бы поместиться многоэтажный дом. Разломы обнажали разные по цвету слои почвы и камня. Сколько же нужно было дождей и снегопадов, чтобы вот так, век за веком, разрушить могучую гору?

Взглянуть на ее вершину — шапку уронишь! Боздаг, как сказочный джигит, набросил на плечи пеструю шкуру лесов, а голову закутал снежной чалмой. Теплое дыхание долины доставало лишь до нижних деревьев, и на их ветвях повисали сосульки, будто ледяные колокольчики. В голых кустарниках приютились, нахохлившись, птицы, своим бурым оперением похожие издали на прошлогодние листья.

Из оврагов сочились мутные ручьи, а их заболоченные края поросли камышом, который шелестел под ветром, издавая звуки наподобие жалобных дудочек.

Нашей задачей было поднять тяжело нагруженные машины почти до вершины, где высились стальные опоры буровых. Дорога напоминала опояску, один конец которой волочился по долине, а второй был привязан к нефтяной вышке. Возле вышек на белом снегу чернели свежие пятна нефти: буровые фонтанировали.

Трубы, привезенные нами две недели назад, так и оставались сваленными у подножия. Должно быть, трубоукладчики ждали, когда просохнет земля.

За моей спиной раздался настойчивый сигнал. Я остановился, Гуси спрыгнул с подножки и догнал меня.

— Дорога очень скользкая, — сказал он. — Тут и цепи не помогут.

— Что ты предлагаешь? Свалить груз? Пусть потом волокут тракторами?

Гуси вытянул губы трубочкой, словно собирался присвистнуть.

— Решать не мне.

— Считаю, надо подниматься. Размыло только подножие горы. Дальше надежный гравий. Двигаться будем медленно, но без остановок, иначе рискуем завязнуть. И развернуться здесь негде. — Я говорил спокойно, убеждающе. Если сразу не развеять колебаний Гуси, за ним засомневаются остальные.

— Хорошо, попробуем. Поеду первым, — сказал Гуси. — Пусть все равняются на мою скорость. Доберемся до первой вышки — передохнем.

Я замялся.

— Как считаешь, Гуси, не лучше ли все-таки мне оставаться в головной машине? Бригадир впереди — ребятам спокойнее.

— А чего им волноваться? Встречных машин не предвидится. Единственная опасность — гравийный карьер. Если его залило дождем, колеса утонут в грязи.

— Видишь ли, Гуси, у меня есть изрядный опыт езды по горным дорогам. В войну поколесил по ним достаточно. Боюсь другого: заглохнет чей-нибудь мотор, как выбраться остальным? Мы же пойдем гуськом.

— Мой мотор в порядке. Могу и другого вытянуть. Дай мне проехать вперед, бригадир!

— Пока будем спорить, зимний день подойдет к концу. А если погода изменится, вообще застрянем на полдороги. Хорошо. Двигай!

Когда, миновав глинистый подъезд, мы выбрались на твердый гравий, я мысленно похвалил себя за настойчивость. Хороши бы мы были, сбросив трубы у подножия! С какими глазами возвращаться на базу? «Ватага» подняла бы нас на смех, а отказы от трудных рейсов участились.

Однако при спуске в лощину надсадный гул моторов становился все громче. Машины тряслись будто в ознобе. Я представил отрезок верхней дороги, подернутый льдом, и мысленно ужаснулся. Совсем недавно, когда мы смотрели на вершину от подножия, небо было ясным и сияющим. Теперь откуда-то из потаенных ущелий поползли клубы тумана. Стекла кабины словно застлало желтым дымом. За какие-нибудь полчаса все вокруг переменилось.

Медведь первым почувствовал опасность и включил красные задние фонари: внимание! Я последовал его примеру, двигаясь за машиной Гуси послушно, след в след. Единственным ориентиром для нас стали эти красные огоньки.

Гуси вел машину плавно и осторожно, словно держал в своих руках руль всего каравана. На повороте я скосил глаза и удивился тому, как медленно вползает по серпантину прицеп последнего грузовика. Отстал водитель, что ли? Но скорость у нас у всех была одинакова: шесть километров в час. Просто так казалось на расстоянии.

Проехав треть пути, на площадке первой буровой остановились передохнуть. Все тотчас занялись делом: протирали стекла, подняв капот, копались в моторе. Издали махали друг другу руками так радостно, словно давно не видались.

Облака понемногу собрались возле вершины, которая заслонила их собою, будто наседка собрала цыплят под крыло. Караван снова двинулся вверх. Дорога кое-где была присыпана снежком. А вот вымощена ли она гравием? Этого я не знал. Головная машина Гуси ревела все надрывнее; вот ее колеса завертелись на одном месте, яростно расшвыривая талый снег пополам с грязью. Я только собрался остановиться и поспешить на помощь, как вдруг раздался глухой вопль Гуси.

Страшное зрелище представилось моим глазам: грузовик Медведя пятился назад, а прицеп тащил его вкось, к пропасти.

Не прибавляя скорости, страшно медленно я крутанул вбок и подставил борт под прицеп. Успел еще увидеть, как концы труб словно прокололи мой радиатор, а взлетевший капот ударился о стекло. Я нажал до отказа и оттянул ручной тормоз, навалился грудью на руль. Кабина переворачивалась, и я вместе с нею. Доносились невнятные звуки: звон металла, всполошенные голоса…

— Замин! Замин! Очнись, все целы!

Хотелось отозваться, сказать, что со мною тоже все в порядке. Я раскрывал рот, но шепот не достигал собственных ушей. Внезапно по лбу разлилась успокоительная прохлада. Я потерял сознание.

 

25

Нет смысла распространяться о том, как я попал в больницу и провел там несколько суток без сознания. О происшедшем на горе рассказ мой показался бы тоже слишком бледен и сух. Гораздо подробнее описал аварию Дадашзаде. Газету с его очерком принесла Халима, уже когда я медленно пошел на поправку.

«…После статьи о новаторе Вагабзаде, — писал он, — редакция получила множество откликов. Читатели полностью поддерживали передовую инициативу и предлагали распространить метод удвоения на другие области народного хозяйства. Многие спрашивали о самом Замине Вагабзаде. Я хорошо знаком с ним, но разговорить этого скромного человека чрезвычайно трудно. Однажды он обмолвился: «Наш век вошел в мир на плечах машин». Я спросил, что он имеет в виду. Вагабзаде задумался и продолжал с явной неохотой: «Жизнь человека не учебник, чтобы листать на любой странице. Есть моменты, о которых не хочется оповещать других. Вы знаете лишь небольшую часть моей трудовой биографии. Я расскажу вам кое-что еще, но, чур, не для печати». Я намеревался никогда не нарушать своего обещания. Но недавно меня вызвали в городскую прокуратуру. Каково же было мое удивление, когда следователь разложил на столе все статьи, так или иначе связанные с именем Вагабзаде! Что могло заинтересовать в них следственные органы? «Так вы ни о чем не знаете?» — «Нет. А что случилось? С Замином что-нибудь произошло?»

Он отозвался не сразу. Придвинул к себе затейливую китайскую зажигалочку в виде гарпуна, нацеленного на человека-рыбу. Стоило нажать на рыбий хвост, как вылетал язычок пламени. Мы оба закурили. Изображение сказочного существа почему-то напомнило мне давний рассказ Замина о своем детстве, когда тот был поражен рисунком крылатой девушки на старинном граммофоне…

«И давно вы знаете Вагабзаде?» — спросил следователь. «Несколько месяцев». — «А если точнее?» — «Тогда еще меньше. То есть мы знакомы лично совсем недавно. Но уже несколько месяцев я интересуюсь его работой». — «Значит, встреча произошла лишь в связи с вашей профессией газетчика?» — «Именно так, если это важно для вас». — «Для меня все важно. Вы видитесь с ним во внеслужебное время, ходите друг к другу в гости?» — «Без труда отвечу, но прежде хочу знать, к чему все эти вопросы?» — «Как вы думаете, чем мы занимаемся в прокуратуре?» — «Чем-то, что сродни журналистике: человекознанием». — «Хорошее слово!» Следователь сел поудобнее, показывая тем самым, что разговор предстоит долгий, доверительный. Словно он нуждался в моей помощи и рассчитывал на нее. Я продолжал: «Человек лучше всего раскрывается в сфере труда, в сфере применения своих сил на общественном поприще. Убежден, что любое новаторское движение возникает в определенно обусловленное историей время. Скромная на первый взгляд идея Вагабзаде о ликвидации порожних рейсов грузового транспорта не могла никому прийти в голову тридцать лет назад, когда разъезжали сплошь на арбах. Но нынче земной шар держится не на золотых быках, а на резиновых автомобильных колесах. Шофер — самая ходовая профессия. Грузовик — та экономическая ниточка, которая связывает далекое и близкое, большие города и горные селения. Поэтому пустые прогоны оборачиваются сотнями миллионов рублей, потерянных для народного хозяйства!» — «Справедливое суждение. Теперь мне понятно, почему вы так высоко оценили инициативу Вагабзаде. А что вы скажете о нем как о человеке?» — «Придерживаюсь мнения, что хорошее дело делается благородными людьми». — «Не слишком ли вы превозносите его? На месте Вагабзаде мог оказаться всякий другой». — «Не спорю, что другой, но отнюдь не всякий! Иному сподручнее думать не о государственной выгоде, а о собственной пользе. Ведь, по сути, мало кто возвращается порожняком. Левые грузы тоже грузы. Только оплата идет в карман водителя. Замина Вагабзаде отличает бескорыстие. Его почин должен был получить широкий общественный резонанс». — «А если задней мыслью у него и была жажда славы, известности?» — «Вагабзаде человек без задних мыслей. Он постоянно твердил, что хочет остаться в тени. Зато охотно называл своих товарищей». — «Гм… Ну, а странное имя Халлы вам что-нибудь говорит в связи с Вагабзаде?» — «Разумеется. Мне известно, кто такая Халлы. Однако это сугубо интимная история, и я не вправе касаться ее. Еще раз настойчиво прошу объяснить: что произошло с Вагабзаде?» Следователь пожал плечами с некоторым раздражением. Видимо, у него были отработанные методы ведения дела. Вот что я узнал от него. Вагабзаде попал в аварию во время очередного рейса и, находясь в шоковом состоянии, повторял лишь два имени — своей матери и некоей Халлы, перед которой он считал себя глубоко виноватым. Несколько раз следователь слышал его бред, который навел его на мысль о каком-то сокрытом преступлении. Возможно, имеются сообщники, которые попытаются проникнуть в больницу, чтобы заставить Вагабзаде замолчать. Ниточкой становилось имя Халлы. Но никто из окружающих Вагабзаде не мог объяснить, кто это такая. «Занимаясь расследованием, — продолжал следователь, — я все глубже вникал в дела автобазы и все больше изумлялся. Не отдельным жульническим проделкам, которые встречаются повсюду. Нет! Меня поражала вся «модель отношений», если можно так выразиться, возникшая на этой «банде-базе», как ее давно прозвали в городе. Эта модель абсолютно во всем противоречит нашему, советскому образу жизни, напоминая злокачественную опухоль, которая грозит перекинуться на здоровые организмы. Если это произойдет, одним уголовным делом болезнь будет уже не пресечь! Вот что меня встревожило по-настоящему. Я пытаюсь разомкнуть все звенья морально-преступной цепи. Добраться до начальной нитки клубка. Видите, передо мною папка? Она почти полна. А вот ее последняя страница. — И он прочел хорошо поставленным голосом, привыкшим к обширным аудиториям: — Во время очередного рейса на Боздаг машина «АЗМ 19—27» совершила умышленный наезд на другой грузовик. В результате аварии водитель транспортной конторы тысяча первой Вагабзаде Замин Зал оглы был тяжело ранен и помещен в железнодорожную больницу… — Следователь развел руками с непривычно виноватым видом. — Мне сказали, что положение Вагабзаде почти безнадежно. Операции он не выдержит. Верите ли, выйдя от хирурга, я несколько часов бродил по улицам. Неужели придется на этой странице дописать: дата смерти такая-то?»

Дальше в статье Дадашзаде шло короткое изложение истории, которую следователь рассказал ему более подробно и полно, а я узнал спустя много времени уже от самого журналиста с его разъяснениями.

Следователь вновь явился в больницу на следующий день и спросил у главного врача:

— Положение Вагабзаде за эти сутки не ухудшилось? Может быть, следует решиться на операцию?

Главврач, человек солидный и обстоятельный, снял очки с толстыми стеклами, похожими на лупу, в золотой оправе. Потер переносицу с красным рубцом. Белоснежным платочком осушил влажный лоб. Выражение его лица было явно озадаченным. Тяжело вздохнув, он сказал:

— По существу, пациент уже мертв. Он дышит лишь потому, что у него крепкое молодое сердце. Человек может возложить оплату всех своих земных долгов на других лиц, кроме одного долга — долга сердца. По этому счету надобно расплатиться самому. И пока главный долг не уплачен, душа не может покинуть тело. — Главврач слегка усмехнулся. — Я выражаюсь, разумеется, иносказательно, но больного в самом деле что-то томит. И сердце-должник не может остановиться.

— На нем нет никакой вины, — быстро вставил следователь. — Я провел кропотливое расследование.

Главный врач прервал величественным жестом:

— Мы, врачи, не отказываем в праве жить никому, даже отпетому преступнику.

— Повторяю: он не преступник! Против него нет ни одного свидетельства. Ему выпало сиротское детство, но семья была честная, трудовая. Он нетерпим к темным делишкам — это так.

Главный врач едва дослушал. Выражение легкой иронии и недоверия не покидало его черт.

— Дорогой мой, я не прокурор! У меня совсем другая профессия. Но я слишком много повидал, чтобы остаться легковерным. Убедиться, что человек не уголовник, — это еще не значит узнать о нем все. О мертвых плохо не говорят. Они уже не могут ни смыть, ни загладить свою вину. Но бывает, что пятно ложится и на живых.

— Вам известно что-нибудь определенное?

Врач раздраженно дернул плечом.

— Следствие ведете вы, а не я.

— Вот я и прошу вас помочь, если вы что-то знаете.

— Допустим, знаю. Или предполагаю. Но мои сведения не из тех, которые подшиваются к протоколу. Они не послужат ни к обвинению, ни к оправданию. И не оживят мертвого.

— Вагабзаде еще жив.

— Да. Мы сделали все ради этого. Но останься он даже в живых, ему не исправить свою прежнюю роковую ошибку.

Главный врач покосился на дверь и произнес, понизив голос:

— Здесь была девушка. Вы говорили с нею?

— Девушка? Из практиканток?

— Нет, нет… сестра больного.

— Допрашивал, как же!

— Допрашивать было незачем. Просто поговорить, расспросить о матери. Любопытнейшая личность их мать, знаете ли!

По мере того как почтенный доктор воодушевлялся, интерес следователя к нему угасал. Разговор представлялся пустым и малозначительным. Поскольку версия о преднамеренности аварии, видимо, отпадает, то какая надобность копаться в прошлом пострадавшего?

— Каждый из нас в долгу перед матерью, — рассеянно проронил следователь, ища благовидного предлога, чтобы распрощаться.

Главный врач, казалось, этого не заметил.

— Вы правы! Я думаю, что если бы природа допускала обратный ход времени и у детей сначала отнималась мать, а потом снова была им возвращена… О! Как они берегли бы ее тогда! Как почитали и любили!

Зазвонил телефон. Подняв трубку, главный врач сначала отчитал кого-то, потом смягчился и терпеливо разъяснил, что, нет, никакой телеграммы он не посылал. «Но то, что вы приехали, — добавил он, — прекрасно! Вас пропустят к нему, не тревожьтесь».

Окончив разговор, он посмотрел на следователя со странно торжествующим видом. Даже потер от удовольствия руки.

— Сейчас вы убедитесь, мой дорогой, что люди в белых халатах небесполезны в детективных происшествиях. Возвращая человеку жизнь, мы может иногда посодействовать и возвращению его доброго имени. Короче: к Вагабзаде кто-то приехал. Какое-то новое неизвестное лицо. Сказать по правде, я сам велел его сестренке оповестить родных и знакомых о критическом положении. Иногда сильные встряски вызывают у больного перелом к лучшему. Особенно при безнадежном состоянии.

Оба поспешно собрались — следователь взял с собой пухлую папку, главврач надел халат и медицинскую шапочку. В конце длинного коридора они нагнали двух молодых женщин. Одну из них следователь узнал без труда — она была дочерью бывшего учителя и друга Вагабзаде. Очень кокетливая девушка с высоковзбитыми волосами. Настолько уверенная в собственной неотразимости, что не считала нужным следить за манерами, говорила грубовато и свысока, хотя в то же время посылала каждому зазывную улыбку.

Зато другая… То, что она выросла на свежем воздухе, выдавал румянец щек, бледно-розовый, как осенняя роза. На ней был скромный дорожный костюм. Стоя спиной к окну, так что свет обрисовывал лишь контуры фигуры, но оставлял в тени лицо, она тихо и настойчиво спрашивала о чем-то у врача. Тот отвечал, избегая ее прямого взгляда.

— Барышня проводит вас в палату, — сказал наконец он, кивнув на Халиму. — Но помните: у больного мало сил, а он занят важнейшей работой.

— Работой? — удивилась незнакомка. — Но нам сообщили…

— Его работа — бороться за собственную жизнь, — несколько высокопарно отозвался главврач. — Простите, я спешу. Если завтра сможете зайти еще раз, буду рад с вами побеседовать подробнее.

Она глядела на него глазами, полными слез. Эти слезы вызвали у следователя смутное ощущение сада, окропленного дождем. Показалось даже, что в воздухе разлился слабый аромат мокрых трав.

— Не плачьте, дорогая ханум, — мягко сказал главный врач. — Пройдите в мой кабинет, успокойтесь. Слезами ни болезнь, ни смерть не испугать.

Он пытливо вглядывался в ее лицо и вдруг, круто повернувшись, зашагал прочь. Что-то необычное было в этом поспешном уходе. Через секунду, уже в пальто, он покинул кабинет, а потом и больницу, ни разу не оглянувшись.

Халима с удивлением смотрела ему вслед. Затем, словно опомнившись, дотронулась до плеча приезжей:

— Пойдемте. Я провожу вас. Зачем плакать? Я всякий раз ухожу отсюда с надеждой. А кем вы приходитесь нашему Замину?

Возможно, приезжая ответила слишком тихо, и шепот затерялся в стуке каблучков по свежепротертым половицам больничного коридора. Или вовсе промолчала? Следователь не услышал ничего и медленно двинулся следом.

В палату первой вошла быстрым, решительным шагом Халима. За нею, словно запнувшись у порога, незнакомая молодая женщина.

Пока Халима брала в свои руки безжизненную ладонь больного, похожую на перебитое крыло ласточки, и, подержав немного, опустила ее, незнакомка, шатаясь, подошла к кровати, рухнула на колени и припала головой к ногам неподвижного Замина.

Ее порыв был так естествен, так неодолим, что снова вызвал у следователя представление о стихийных силах природы. Будто он смотрел на снежную лавину, когда бесшумное грозное сползание снега рождает иллюзию движения самой горы. Шевеля плечами, гора медленно раскачивается, грозя обрушиться и увлечь за собою следом все живое. Горестное раскачивание этой женщины напоминало странное колдовство, при котором следователь с Халимой оказались лишь случайными зрителями. Глухие рыдания сотрясали ее тело и отдавались в голых стенах палаты эхом дальнего грома. Она приблизилась к Замину вплотную, приложила его безответную руку к своему лицу.

Ресницы больного дрогнули. Он беспокойно заворочался, силясь приподняться. Непослушные пальцы слабо дотронулись до омоченной слезами щеки.

— Халлы… — прошелестел вздох, и веки его снова сомкнулись.

— Замин… мой Замин! Во всем виновата только я. Я сделала тебя несчастным… я тебя погубила! Ответь мне хоть что-нибудь! О, помогите, умоляю…

Такова была первая встреча дотошного следователя с таинственной особой, которую он тщетно разыскивал.

Дадашзаде тоже несколько раз навещал больного. Тот был уже в сознании, но говорить с ним не разрешалось. Они здоровались одними глазами, и журналист бодро показывал жестами, что доволен сегодняшним видом друга. Тот, в свою очередь, вяло шевелил большим пальцем, пытаясь подтвердить, что дела идут «на ять», тогда как его налитое свинцом распростертое тело оставалось неподвижным.

Обычных посетителей в палату пока не пускали. У кровати сменялись только родные.

Дадашзаде, однако, повидался почти со всеми участниками рейса на Боздаг. Как ни странно, подробностей аварии ему не мог поведать никто. Машины шли друг за другом с интервалом и растянулись на большом расстоянии. Все сходились на том, что Замин свернул с дороги сознательно и сам подставил свою машину под потерявший управление прицеп Гуси, стремясь предотвратить другую, более грозную аварию. Ведь грузовик Гуси пятился к обрыву и готов был рухнуть прямо на нефтяную скважину. Струя нефти вырвалась бы тогда наружу, что неизбежно вызвало грандиозный пожар. Потоки горящей нефти, устремляясь по склону в долину, губили бы все на своем пути. Уже не только Гуси, но весь караван и жители долины подвергались смертельной опасности.

«Таков последний мужественный поступок шофера Вагабзаде, о котором просили рассказать наши читатели. Он не пожалел собственной жизни, чтобы заслонить собою товарищей и спасти государственное имущество. Больше прибавить к этому нечего» — так закончил свою статью Дадашзаде.

 

26

Наконец-то я переплыл реку смерти, по выражению главного врача, и вновь очутился на берегу жизни! Все вокруг казалось мне обновленным, вызывало острый интерес. Я уже с трудом мог вспомнить тот страшный миг, когда силы мои полностью иссякли и я готов был сдаться.

Черная пелена поплыла у меня тогда перед глазами. Лишь внутренний взор приобрел провидческую зоркость. Казалось, я мог уловить даже слабое свечение керосиновой лампешки в пастушеской хижине где-нибудь среди скал, на краю земли. Но и этот утлый огонек погас! Все стало черно, беспросветно вокруг меня. Померкшие зрачки не замечали ярких больничных ламп.

Врач и медицинская сестра пытались задержать меня на краю бездны. Укол следовал за уколом. Мне растирали заледеневшие ступни ног. Сжимая запястье, ловили ускользающий пульс. Я лежал спокойный и безразличный ко всему. Болеутоляющие лекарства больше не радовали меня; я не ощущал ни боли, ни тревоги. Хотелось даже улыбнуться врачу и уверить его, что мне совсем не страшно… Из опасной апатии меня вывела мысль о матери. Бедная мама! Я со всеми распростился мысленно. Оставалось попрощаться с нею.

И тут зрение стало понемногу возвращаться ко мне. Я уже смутно различал лицо склонившегося надо мною врача, видел напряженное биение жилки на его шее. Затем уставился в черные ночные стекла. Как хотелось дождаться рассвета! Порадоваться солнцу, будто теплу материнской руки…

Когда я очнулся на больничной койке, первой увидел ее. «Миленький, как ты?» На матери был обычный темно-фиолетовый платок-келаган, один конец которого спускался на грудь. Она молитвенно обернула взгляд к окну: «Слава аллаху, жив!» Шероховатая ладонь гладила мой лоб. Эти прикосновения были так приятны, что, повернув голову, я слегка прижал ее руку к подушке. Уютно, радостно было лежать голове на ее пальцах. Боль понемногу уходила, и теплота разливалась по затылку. Словно я ребенком примостился на сухой, прогретой солнцем доске. Сладкая дрема сомкнула веки. Уже сквозь сон я ощущал, как мать ощупывает мои ноги начиная со ступни, сильно сжимая щиколотку, чтобы понять, не потерял ли я чувствительность.

Когда я открыл глаза, она прошептала:

— Да буду я твоей жертвой! Ноги у тебя целы, сынок.

С этого момента началась моя отчаянная, хотя и незримая борьба за жизнь. Умри я — и вместе с собою унес бы навечно скупую улыбку матери, ее благодарные светлые слезы. Ту силу духа, которая поддерживает многих односельчан. Да, селение лишилось бы тогда прежней Зохры, помощницы и советчицы для каждого, которая умела удерживать человека у самого начала дурной дорожки. Без ее мудрого наставления возникнут неурядицы, покачнутся многие дома: там опрометчивый джигит породнится с недостойной семьей, там забывшая стыд вдовица зазывным хохотом насыплет горячих углей в постель постороннему мужчине или же очерствевший душой отец семейства покинет больную жену, польстится на молоденькую. Некому станет усовестить и одернуть людей вовремя. Лишившись тетушки Зохры, селение потеряет совестливость..

Клянусь, что первой мыслью, выплывшей из глубины моего затуманенного мозга, была именно мысль о матери. Я тихо порадовался тому, что, умерев раньше нее, буду избавлен от той жгучей тоски над материнской могилой, когда потрясенная плоть готова рухнуть на свежий холмик и вместе со слезами впитаться в черную землю. Боюсь, что отчаяние смело бы ту сдержанность, ту многотерпеливость, которые день за днем воспитывала во мне моя бедная мать.

Да, в этом тоже есть своя удача — отойти в иной мир раньше матери. Своеобразная жизненная награда преданной сыновней любви. Разве легко было бы мне услышать поздний упрек усопшей, когда кто-то посторонний, заботливо поднимая меня с колен от надгробия, с ворчанием скажет, что вот-де ушла неразумная женщина и оставила после себя беспомощных детей, не приспособленных к житейским испытаниям.

Эти странные мысли постоянно осаждали мое больное воображение. Будто шкодливые телята, они забредали в чужой огород и без разбору — спелый овощ или нет? — хватали все подряд мягкими губами, топтали резвыми копытцами.

Понемногу я начинал осознавать, что мое существование на земле не только дело моего личного хотения. Множеством нитей я связан с судьбами других людей. Например, с жизнью Халлы. Моя кончина отняла бы у нее последнюю искорку надежды на счастье.

Халлы… Ее лицо, вторым после материнского, я увидел возле своего изголовья. Что переживала бедняжка, трудно даже вообразить. Должно быть, корила себя за то, что когда-то в юности толкнула меня поступить на шоферские курсы, покинуть родное селение? Останься я в колхозе, ходил бы мирно за плугом, жал и молотил. Что мне могло угрожать? Самое большое огорчение, что лемех врежется в куст, сойдет с борозды, оставив на пашне огрех, а горсть невзошедших семян склюют птицы. Или, срезая пшеничный сноп, неосторожно взмахну остро отточенным серпом и пораню руку? Лист подорожника быстро уймет кровь, остановит нагноение. Все эти мелкие невзгоды никак не могли бы идти в сравнение с теперешней бедой. Они переносятся легко, на ногах.

Погоня за удачей на автомобильных скоростях укладывается в один день вместо десяти лет, которые понадобятся для того же самого, если трястись на быках. Но и теряется схваченное на лету счастье во мгновение ока…

Однако честно ли уйти мне из жизни именно сейчас? После того, как, неприметно оставив позади обездоленное детство, прошагав не хуже других суровые военные дороги, выбравшись, наконец, на шумливые бакинские улицы, я окунулся с головой в проблемы злосчастной «банды-базы»? Достойно ли покидать тех людей, которые поверили в меня и готовы плечом к плечу бороться за справедливое будущее? Стоит мне навеки смежить глаза, как над свежей могилой поползет ехидный шепоток: «Видите, чем всегда кончается подобное баранье упрямство? Лез на рожон и вот дождался…» А я уже не смогу отозваться ни звуком. Меня просто не будет больше нигде — ни на земле, ни на небе!.. То-то раздолье клеветникам! Кто помешает тому же Галалы называть черное белым? Подумать только, перед сколькими людьми окажусь виноватым я, мертвый! Какой вред принесет моя безвестная кончина. Оказывается, и горсточка семян нужна на ниве жизни?

Хорошо. Взглянем теперь на вещи по-другому. Что я сам потеряю, покинув до срока земную юдоль? Халлы! От нашей любви останется лишь невнятное и безымянное предание о солдатских вдовах, которые умели отказывать себе в искреннем поцелуе любви, блюдя до седых волос честь погибшего мужа.

Ах, кто знает, останься я в живых, куда поведут нас обоих житейские дороги?! Ныне мы запнулись на перекрестке; разойдутся наши пути или сольются в один общий? Окажемся мы выше людских пересудов? Сможем ли переступить через собственные сомнения и предрассудки? Темно… темно…

Так же темно, как за больничным окном, заслоненным крылом неотступного ангела смерти Азраила. Всю долгую ночь за преградой стекла не вспыхнул ни один беглый огонек. Тоскуя по свету, я не умер и дождался утра.

В который раз, разлепив ресницы и уловив наконец слабое серенькое свечение, я догадался, что это уже не отблеск ночника, но наступление нового дня.

Вместе с рассветом вернулась прежняя боль. Палатный врач обрадовался ей как доброй помощнице. Он тоже провел бессонную ночь, но его движения были проворны, а все существо излучало жизнерадостность.

— Все идет великолепно, — сказал он. — Мне и надобно, чтобы тянуло жилы и разламывало косточки. Без боли нет жизни. Терпи, злись, жалуйся… Поболит — пройдет. Зато я буду знать точно, где притаился враг, твоя болезнь. Ты сейчас — как поле без боя. В теле сокрыто невидимое воинство защитников. Им бы только указать правильное направление, они и кинутся на врага! А мы со своей стороны подкинем боеприпасов, снабдим техникой и горючим — вот что такое наши уколы и лекарства, браток!

Я подпадал под магию этих бодрых слов; тело послушно выполняло команды. Но температура держалась по-прежнему высокой, к вечеру не ниже тридцати девяти.

По ночам ко мне никого не пускали. Лишь палатный врач частенько оставался в больнице до утра. Жена привозила ему завтрак из дому, и он закусывал прямо у моей постели. Однажды оставил на тумбочке банку меда. Сказал, что это целебный кельбаджарский мед, который лучше всяких таблеток.

— Ничего, браток, — повторял он, — проклятая война поневоле двинула вперед восстановительную хирургию. Мы славно научились сращивать косточку с косточкой. Недавние хромые у нас нынче без палок ходят.

Значит, я хромой? Значит, могу вообще не ходить?..

Эта ужасная мысль вытеснила все остальное. Я как-то начисто позабыл, что первое время не мог приподнять голову от подушки навстречу матери, что Халлы сама брала мою омертвелую руку. Нечеловеческая боль пронзила позвоночник, и от этого ощущения раскаленного прута я потерял сознание.

Очнувшись, видимо, очень не скоро, увидел перед собою Халиму. Она тоже осунулась, бедняжка. Румянец полностью сбежал со щек. Веки припухли и покраснели.

— Что, Замин? — Халима ласково дотронулась до моей руки.

— Я что-нибудь сказал?

— Мне так показалось.

— Пойди отдохни. Сколько дней дежуришь возле меня? — Я начал слабо перебирать ее пальчики: — Один, два, три?..

— Скоро меня сменит Мензер. Тогда отдохну.

Но вместо Халлы пришел Билал. Он и раньше появлялся у моей постели. Смотрел на меня издали и, не сказав ни слова, исчезал. Губы его были закушены. Казалось, скажи я ему: «Видишь, что со мною сталось?» — и он безудержно разрыдается.

На этот раз Билал остался в палате дольше. Халима, не отпуская моей руки, проговорила прежним беспечным, шаловливым тоном:

— А ну-ка, потягаемся. У кого в руках больше силы?

— Ты думаешь, я совсем калека? Меня беспокоят только мои ноги.

— Ну! Ты будешь еще футбольный мяч гонять!

— Хорошо бы.

К Билалу Халима обернулась только тогда, когда тот подвинул к кровати табурет.

— А, и вы здесь? Мы заговорились с Замином…

— Тебе лучше? — Он смотрел на меня с жалостливой улыбкой. — Все верят, что ты скоро поправишься. Только моя мать льет слезы…

Халима метнула на него сердитый взгляд. Но было уже поздно. Добрая тетя Бояз! Сердце у нее вещее… Мы все трое примолкли, утеряв нить разговора. Я заговорил первым, чтобы показать, что не потерял самообладания:

— На Боздаге нам как-то попался трупик зайца, которого накрыл грязевой поток. Я возмутился: где же были его быстрые ноги? Не бойтесь, друзья, я по-заячьи не умру. Даже если суждено прожить инвалидом, найду себе занятия по силам. В ремонтных мастерских Икрамова пригодятся мои руки. Главная школа у человека — его детство. А меня жизнь учила сызмала крепенько! Так что и из этой передряги выйду победителем.

Оба смотрели на меня с нескрываемым беспокойством. Возможно, они подумали, что я начал бредить.

Билал, пряча глаза, бесшумно поднялся и вышел за дверь. Должно быть, звать дежурную сестру.

— Прекрасный парень! Только мы с ним никогда не поймем друг друга. Слишком мрачно смотрит он на окружающее. А чтобы побеждать, нужна толика бесшабашности. И еще больше — веры в жизнь и в самого себя. Окажись Билал на моем месте, он не вынес бы неизвестности впереди, не смог лежать неподвижно, прикованным к постели.

Халима, явно гордясь тем, что не поддалась малодушию и осталась спокойной, примирительно сказала:

— Он очень предан тебе, Замин. Ты говоришь, что он ни во что не верит? Ошибаешься… Он верит тебе.

— А тебя любит. Ты догадывалась об этом?

Халима порывисто вскочила с места, низко склонилась надо мною, взяла мою руку и, прижав к своей груди, стала поглаживать, как мать грудного младенца.

— Для меня существуешь только ты, Замин! Я люблю в тебе все: твое беспокойство и твою наивность. Зачем мне жизнь на всем готовом? Сама хочу заработать свое счастье. Я добуду тебя у судьбы и никому не отдам!

Меня бросило в жар от ее горячечных слов. Лоб покрыла испарина. Стало совестно, что я ничем не могу ответить. Пробормотал неуверенно:

— Не обижай Билала, Халима. Ведь я…

— Что? Останешься калекой? Пусть! Здоровый или нет, но ты мой! Я сумею стать твоей опорой, сиделкой, поводырем. Мои руки станут твоими костылями. Ведь эти бедные деревяшки тоже знают: стоит больному выздороветь, и их без жалости отбросят прочь. Я буду служить тебе, как они, даже без надежды на простую благодарность!

— Халима! Что ты говоришь?! Ничего подобного мне не приходило в голову…

Раздался негромкий стук в дверь. Обычно так стучится палатный доктор, когда у меня есть посетители. Он никогда не входит без стука. И в самом деле, в дверь просунулся какой-то резиновый хобот, а доктор, пригнувшись, нырнул под него, переступая порог. Он широко улыбался.

— С грузовиком-медведем ты уже поборолся. Теперь на очереди слон. Хотим на тебе первом испытать новый аппарат.

Пришлось распахнуть дверь настежь, чтобы ввезти громоздкую машину на колесиках. Вилку воткнули в розетку. Двое мужчин — белые халаты сидели на них мешковато, явно показывая, что они не привыкли носить подобное одеяние, — двигали мою кровать взад и вперед, отыскивали лучшее положение. Доктор вынул у меня из-под головы подушку. Смена положения тотчас отозвалась колющей болью в спине. Я тихонько охнул.

— Чувствительно? — тотчас встрепенулся доктор. — Ничего, сейчас успокоим.

— Нет, доктор, прошу вас, не надо больше уколов. Мне пора привыкать к боли. От всех этих наркозов и успокоительных инъекций я чувствую себя одурманенным, погружаюсь в приятные грезы. А мне ведь жить не в сновидениях, а наяву.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Хорошо. Только ведь и мне придется мучиться, глядя на страдающего пациента. Думаешь, я это заслужил?

— Обещаю вести себя спокойно. Я умею терпеть.

Врач с сомнением покачал головой, и блики его очков, подобно солнечным зайчикам, прошлись по потолку. Однако возражать больше не стал. Техники начали подготовку к процедуре.

Я вытерпел боль. Лежал с закушенными губами. Прибор гудел, скрежетал, как будто толкали вагонетку по ржавым рельсам. Звук был отвратительный, леденящий.

Когда доску из-под меня вынули и техники удалились, врач, отдуваясь, проговорил:

— Ну, Замин, теперь я верю, что ты полностью выздоровеешь и добьешься в жизни чего пожелаешь. С такой-то силой воли, как у тебя!..

— Вы это серьезно, доктор?

— Разумеется. При условии, что твои планы будут в пределах разумного. Судьбу определяет характер. А он у тебя есть. Но никогда не желай себе судьбы другого!

— Чужая судьба — ноша, которая никому не по плечу, — согласился я.

И в ту же минуту увидал заплаканные глаза Халимы; она притаилась в уголке и теперь выглядывала из-за «хобота». Ее сотрясала нервная дрожь. Должно быть, она приняла последние слова на свой счет.

Врач проследил мой взгляд и, заметив Халиму, нахмурился. Выразительным движением бровей дал понять, что недоволен ее присутствием. Девушка не вызывала его симпатий, я давно это заметил. Зато с какой предупредительностью он относился к Халлы! Возможно, выпытал у моей простодушной сестренки Садаф кое-что о нашем прошлом.

Халлы провела возле моей кровати всего одну ночь. Врач говорил с нею, не стесняясь: он был уверен, что мое распростертое тело немо и безгласно. Однако и в пучине обморока я не потерял связь с окружающим, обрывки слов доходили до сознания.

— Но почему он оставил вас и подался в город? — недоуменно вопрошал врач. — Разве, получив диплом, он не собирался вернуться? Может быть, причиной другая женщина?

Голоса Мензер я не слышал. Скорее всего, она откликалась лишь грустным взглядом, покачиванием головы. Да и что она могла сказать? Даже обращенные ко мне эти вопросы не получили бы вразумительного ответа.

Я понимал затруднительность Мензер. Она не смела прервать разговор, зная, что моя судьба в руках этого человека и что личное отношение, даже помимо его воли, может отчасти повлиять на ход болезни. Ведь именно палатный врач воспротивился сложной операции с сомнительным исходом, больше полагаясь на внутренние силы организма. И, кажется, оказался прав.

Не успел строгий доктор сделать Халиме внушение, как без стука ввалились техники в мешковатых халатах, один из них безразлично бросил:

— На снимке параллельно ребру идет полоска. Видно, след прежней операции.

— Не было у меня операций!

Врач строго сдвинул брови, в упор глядя на техника. Тот забегал глазами по сторонам.

— Тогда… возможно, брак… Хотя я испытывал этот прибор, делал пробные снимки… Придется повторить. Отладить аппарат.

Билал, который нервно вышагивал у полуоткрытой двери, взорвался:

— Вы медицинский работник или коновал?! Если вам нужны контрольные снимки, привлекайте здоровых людей. Больному требуется точный диагноз, а не ваши отладки. Не так уж безопасны эти многократные просвечивания.

— Вытерплю еще разок, — примирительно сказал я.

Снова мою кровать толкали вкривь и вкось. И лишь когда аппарат с хоботом увезли, Билал и Халима водрузили ее на прежнее место.

Билал немного смущенно объяснил причину своей несдержанности:

— Я работаю сейчас в лаборатории профессора Габибзаде, мы заняты изучением интенсивности лучевых вспышек. Устанавливаем порог безопасности. Профессор твердит, что при подходе к радиационному излучению надо менять прежде всего психологию. Человек привык замечать опасность лишь при наглядных ее проявлениях: огонь, ожог, грохот, боль. Радиация невидима и коварна: у нее ни цвета, ни запаха. Малосведущему человеку легко обмануться. А последствия необратимы. Профессор до сих пор не может себе простить, что однажды увлекся и подверг себя облучению. Практически он здоров, но полностью лишился волос.

Я с беспокойством переспросил:

— Значит, я тоже облысею?

— Вовсе нет. В медицинском обиходе дозы ничтожны, они становятся заметны только при постоянном и длительном облучении.

— А ты, Билал? Неужто не боишься лишиться шевелюры?

— Если мне удастся хоть что-нибудь сделать в науке, набрести на самое малюсенькое открытие в этой новой, таинственной области, я готов стать плешивым, смириться с тем, что мой череп будет гладким как колено!

— Спешишь превратиться в подопытного кролика? — хихикнула Халима.

— Стремлюсь стать слугой и жрецом науки. Посчитаю жребий счастливым, если к тридцати пяти годам достигну того же, что и профессор Габибзаде. Наш век — век гигантского испытания сил природы и зрелости человечества! Если мы выйдем из этого испытания с честью, это будет означать, что разум людей поистине безграничен!

— Правильно, Билал! — воскликнул я. — Смелая юность не пасует перед бурями века. Она кидается им навстречу и побеждает. Только так решаются судьбы мира. — Я бросил лукавый взгляд на Халиму: — Может быть, и девушки скоро научатся ценить в мужчинах не бравые ухватки, а умные головы?

Халима в замешательстве надорвала бумажную заклейку у банки, посыпала простоквашу сахарным песком и поднесла ложку к моему рту.

— Не так уж девушки суетны, как ты воображаешь, — с досадой возразила она. — Я сочту за гордость всю жизнь толкать твое инвалидное кресло.

Билал беспомощно потупился и покраснел, а мне пришлось сделать вид, будто я пропустил вызывающие слова Халимы мимо ушей, счел их шуткой. Было больно видеть немое отчаяние Билала. Что бы ни провозглашала эта строптивая, необузданная девушка, я не очень-то верил в постоянство ее чувств и надеялся, что будущее переиграет судьбу Халимы и Билала по-своему.

 

27

После того как меня, еще закованного в гипс, переправили в ведомственную больницу нефтяников, от посетителей не стало отбою. Дорога на городском транспорте занимала от центра не менее двух часов, и мне было совестно отказывать во встрече даже незнакомым.

Приходили пионеры, задавали вопросы и записывали мои ответы, чтобы потом прочесть на общем сборе. Осаждали газетчики. Предприятия посылали выборных. Профсоюз тратился на обильные передачи.

Пока я был здоров, считал предосудительным и неуместным, чтобы обо мне говорили отдельно от бригады, от коллектива. Но теперь я понял, что, помимо собственного желания, стал каким-то своеобразным символом и мои невеликие заслуги все-таки могут послужить реальной пользе других.

Прошло почти три месяца с того дня, как меня заключили в гипсовый корсет. Я лежу на спине недвижно, но руками и ногами неукоснительно выполняю назначенные упражнения, стараюсь постепенно увеличивать мышечную нагрузку. У меня мало надежды, что я снова сяду за руль. Сам себе я напоминаю машину со сломанной пополам рамой.

Без посторонней помощи я не могу подняться с кровати. Меня перекладывают на каталку, везут по длинному коридору мимо незанавешенных окон. Снежные хлопья не спеша прощально устилают закрытый дворик. Зима на исходе. Скоро снаружи станет празднично и зелено, как в цветочных горшках на подоконниках.

Медицинская сестра по пути окликает некоторых больных, знакомит их со мною. Те охотно рассказывают, в каком беспомощном состоянии привезли их сюда, а сейчас они бодры и полны надежд. С некоторыми я по-настоящему подружился. Парни сами отвозят мою каталку в уголок, садятся рядом, и мы часами ведем серьезные беседы обо всем, что происходит в мире. Про собственные немощи рассусоливать здесь не принято. «Если ты мужчина, то победишь болезнь» — вот общий девиз.

Часто приезжала моя мать. И тогда она прогуливала меня по коридорам. Ноги у нее быстрые, колеса только скрипели! Мать ставила каталку вплотную к оконным цветникам, указывала мне то на пышную раскидистую гроздь, то на едва распустившийся нежный бутон. Доброта ее оставалась неизменной, а вот внешне она сдала. В волосах почти не просматривались темные нити, седина стала сплошной. На бледном лице явственно проступали синеватые разветвления сосудиков. Мать таяла как льдинка — неприметно и безостановочно, оставаясь внешне деятельной и общительной.

На то время, когда меня навещали, дежурные сестры с веселым шушуканьем уводили мать к себе в процедурную. «Похищаем тетушку Зохру!» — восклицали они. Им нравилось открывать ей свои немудреные девичьи секреты, внимать ее добрым советам. Иногда в шутку они пытались отнять платок, прикрывавший ей нижнюю половину лица, и с притворно озабоченным видом передавали якобы слова главного врача, который из соображений гигиены велел подкоротить подол старомодной юбки у матери Вагабзаде.

— Могу ли я открыть лицо и выставить на обозрение свои морщины рядом с такими красотками, как вы? — добродушно отшучивалась мать.

Мать худела еще и потому, что не хотела есть больничную и вообще покупную городскую пищу. Она привозила с собою домашний острый сыр, а чтобы запах не расползался по всему этажу, куски его приходилось запихивать в стеклянные банки с крышками. Мать стеснялась лишний раз прикоснуться к своей пахучей снеди.

Вскоре мать стала любимицей всей больницы. Из соседнего отделения приходили хворые женщины и уводили ее к себе.

— Пусть Зохра погостит немного у нас, дорогой, — просительно говорили они мне.

Мать охотно откликалась на эти просьбы. Она приговаривала с улыбкой:

— Если за