Ночи и рассветы

Александропулос Мицос

ГОРЫ

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

I

Неизвестный шел издалека и устал. Это был молодой парень, непривычный к зимней непогоде и длинным горным переходам. Он с трудом взбирался по склону, от голода его мучили рези в желудке, кость правой руки повыше локтя изрядно ныла.

Окрик застал его врасплох. Рядом затрещали сучья.

— А ну-ка, подними руки и хлопай в ладоши!

Они окружили его, и парень почувствовал на своем лице учащенное, жаркое дыхание. Чьи-то жесткие пальцы прощупали его карманы, пояс…

— Откуда?

— Из Афин!

Ему протянули руки, поздоровались.

— Пойдем к нашим.

Через кустарник пробрались к большому шалашу.

Горячий, спертый воздух ударил ему в лицо. Губы сразу запеклись, глаза залило слезами.

Вокруг угасающего костра спали, прижавшись друг к другу, человек тридцать. Дрова уже прогорели и не дымили, они тихо излучали тепло и как будто тоже спали, окутанные золой.

Несколько человек повернулись к вошедшим.

— Кто такой?

— Из Афин, товарищ комиссар! — громко отрапортовал сопровождающий.

Протирая глаза, встал комиссар. Встали и сгрудились вокруг партизаны.

— Неужели из Афин?

— Правда?

— Дайте ему сперва согреться.

Его раздели, растерли руки, грудь, плечи. Кто-то стянул с ног ботинки.

— Эй, Спифас! — крикнул комиссар, и у двери, отбросив войлочную попону, вскочил худенький подросток. — Сооруди-ка чайку…

Сердито запыхтел котелок. Запахло горным чаем, Спифас поднес гостю полную кружку. — Не торопись, глотай полегоньку!

— А как там дела в Афинах?

— Хорошего мало. Лучше вы расскажите, что нового в горах.

Гость отогрелся возле огня, и его одолевала дремота. Теплые волны приливали к лицу, голова клонилась к разостланным на земле веткам. И как будто издалека, приглушенные, долетали до него голоса.

— Наши новости ты и без нас узнаешь. Да их и не много, новостей-то… Голыми руками не навоюешься. Про голод и холод я не говорю, считай, что к этому мы привыкли. А вот поди приучись воевать без оружия. Шапками немца не закидаешь, да и шапок-то нет, разуты и раздеты…

— А что же англичане? Так ничего и не сбрасывают?

— Союзники у нас вежливые, не отказывают. Чего ни попроси — конечно, пожалуйста…

— Ну?

— Ну, и надувают…

Спать расхотелось. Кто-то снова раздул костер, подкинул сухих веток. Гость полез в карман и вытащил пачку сигарет. На каждого приходилось по половинке. Спифас взял нож и приступил к дележу.

— Дели по справедливости, как бог!

— Почему как бог? — пожал плечами Спифас. — По-партизански.

Курили торжественно и сосредоточенно. Потом разровняли золу и хворостиной чертили план. Все собрались вокруг, объясняли, показывали. Слева немцы, справа националисты. Война на два фронта. Справиться с националистами не трудно. Пусть дадут на это двадцать четыре часа и ни секунды больше. Двадцать четыре часа — большего националисты не стоят. Главные силы у них в Эпире. Туда-то и надо ударить.

Многие из партизан были эпирцами. Они особенно ждали приказ о наступлении. Эпирцем был и Тзавелас, паренек лет восемнадцати. В прошлом году националисты отрезали ему уши. Его поймали, когда он шел с донесением в Аграфа. Бумажку с донесением Тзавелас проглотил, и националисты долго мучили его, выпытывали, что там было написано. Потом привязали к дереву и отрезали ухо. Кровь текла ручьем. Когда рана стала запекаться, ему отрезали второе ухо. Потом развязали и сказали: «Если бог даст и ты выживешь, передай привет товарищам».

Тзавелас сам подбросил веток в огонь, чтобы показать, что с ним сделали националисты. Оба уха были отрезаны до основания. Но еще страшнее, чем две дыры, зиявшие на месте ушей, были рубцы на щеках — следы глубоких ножевых ударов.

— Ну, хватит! Спать! — приказал комиссар. — И ты, товарищ, ложись. Как тебя зовут?

— Космас.

— Ложись на мое место, товарищ Космас. Спокойной ночи.

Командир подвинулся. Кто-то из партизан накрыл Космаса темной шинелью.

 

II

Он проснулся с приятным ощущением тепла и сразу почувствовал, что выспался. Костер погас, в шалаше ни души, поверх черной шинели наброшено еще несколько одеял.

В щели просачивался яркий дневной свет. Космас отодвинул закрывавшее вход одеяло и зажмурился. Блестели мокрые ветви. Дымился испарениями лес. Рыхлый снег таял, с деревьев и с крыши шалаша капало.

— Ну, как выспался, товарищ?

На поваленном дереве сидела девушка, маленькая и круглая, в просторной шинели, подпоясанной патронной лентой. В руках у нее было вязанье, на коленях винтовка. Девушка назвалась Бубулиной.

— Время идти, в батальоне ждут.

— Далеко отсюда батальон?

— Два шага. Там тебя большой командир дожидается.

— Большой командир? Кто?

— Комиссар Леон.

Бубулина вскинула винтовку на плечо, и они двинулись в путь.

— Какой он из себя, комиссар Леон?

— Молодой, красивый…

Бубулина не умолкала и не сбавляла ходу. Одной рукой она отводила ветви, а другой, в которой держала вязанье, показывала Космасу, какой высокий комиссар Леон и какие закрученные у него усы.

Бубулинины два шага растянулись на многие километры. Они перевалили через хребет, и тогда, протянув руку, Бубулина показала куда-то вниз:

— Видишь мельницу?

В нескольких метрах от их ног начинался крутой обрыв, и далеко-далеко внизу белело величиной с горошину какое-то строение.

— Вижу. Там и есть батальон?

— Там мельница. Пройдем ее — и считай, что прибыли!

Она уже направилась было к спуску, но Космас удержал ее за руку:

— Давай передохнем!

— Запоздали мы, товарищ!

— Две минутки. — Он решил растянуть их, как Бубулина свои два шага.

Солнце заходило за гору. Вечерняя прохлада пробиралась за шиворот. Небо заволакивали тучки — ночью, видно, снова выпадет снег. Обрыв ждал их, молчаливый и бесконечный. Ныли ноги, колючая боль терзала руку… Но думать об этом не хотелось.

Космас присел на камень. Он впервые видел так близко эти глубокие снега, высокие пики и крутые склоны, поросшие елями, кедрами, буками… Издали горная громада представлялась ему неразрывной и однообразной, на самом же деле это была очень запутанная страна бесконечных суровых гряд, то лесистых, то голых и хмурых, разметанных в разные стороны, как каменные космы. Теперь горы не казались ему неподвижными. Они расступались, открывая взору все новые и новые цепи холмов. Где-то там, за холмами, Космас найдет Янну, Спироса… При мысли об этом холодный ветер казался теплее, спуск с обрыва уже не пугал крутизной, и шаги Космаса становились такими же широкими, как у Бубулины, — с одной вершины на другую.

— Что скажешь, Бубулина, до ночи доберемся?

— Только бы мельницу пройти, а там…

* * *

На этот раз Бубулина сказала правду. Они миновали мельницу и не успели оглянуться, как оказались в штабе партизанского батальона.

Навстречу им выбежали девушки. А следом за ними еще трое партизан.

— Вот и комиссар! — сказала Бубулина.

Космас хотел было спросить, который из трех комиссар Леон, но не успел — их окружили партизанки. Сдерживая смешок смущения, девушки поздоровались с Космасом за руку. Космас назвал им себя, и в ответ зажурчали, полились их имена. Все знаменитые героини были налицо: Манто, Аретуса, Хайдо, Тзавелена…{}

— А ну, дай-ка я обниму тебя, Космас!

Высокий партизан раздвинул девушек и подошел к Космасу. И голос, и смеющиеся глаза очень знакомы. Но борода, усы, военный мундир… Партизан крепко обнял и дважды поцеловал Космаса. Потом отстранился.

— Так ты все еще не узнал меня?

Ну да! Это был Телемах!

* * *

— Знаю, все знаю… И от Спироса, и от Янны…

Они не виделись больше года, и Космасу сразу бросилось в глаза, как мало напоминал теперь комиссар Леон скромного учителя Телемаха, колесившего по Афинам с информационными сводками и подпольными газетами. Новыми были не только имя, борода, военный мундир и начищенные связным сапоги. Что-то новое появилось и в его речи: «Мой ординарец», «Моя лошадь»… Леон произносил эти слова очень естественно и, видно, привык к ним, как привык к немецкому «вальтеру», висевшему у пояса в новенькой кобуре.

— В тот день меня послали к вам в типографию. И если б ты задержался, в ловушке оказался бы я, а следом Спирос и Янна… Я затесался в толпу и видел, как тебя вывели и бросили в машину. Ну, думаю, пропал парень.

— Видать, не судьба мне погибнуть во цвете лет!

— Нет, ты просто молодчина! О твоем побеге я узнал от Спироса уже здесь. Он сказал, что ты в надежном месте и собираешься к нам. Боялся, что не долечишься и сбежишь раньше времени. Может быть, ты и впрямь поторопился? Как рука?

Вместо ответа Космас обхватил Леона за плечи. Тот поморщился.

— Как видишь, здоровее здоровой. Иногда чуть гноится, но это пустяки… Пройдет…

— Смотри, не храбрись попусту. У нас здесь и холод, и грязь. Запустишь — потом греха не оберешься. Приедем в штаб дивизии, покажись врачу.

— Да брось ты о руке. Скажи лучше…

— Ну?

— Как дела у Спироса?

Леон лукаво рассмеялся.

— Хорошо. Ждет тебя, И он, и дочка, по-моему, тоже. Ты уж так прямо и спрашивал бы.

— Я и спрашиваю. Когда ты видел ее в последний раз?

— Дней пять-шесть назад. Но не знаю, застанешь ли ты ее.

— Уехала?

— Собиралась. Правда, дороги сейчас перекрыты, операции в самом разгаре. Будем надеяться, что успеешь.

Неужели не успеет? Космас как будто предчувствовал это. Еще в Афинах, собираясь в горы, он почему-то больше всего боялся разминуться с Янной в дороге.

Янна ушла в горы на месяц раньше. Они простились субботним вечером в том домике в Метаксургио, где Космас залечивал свои раны. Янна пришла, и радостная, и грустная, и вдруг сказала, что завтра уезжает.

— Ничего, — успокоил ее Космас, — я скоро поправлюсь и приеду тоже.

Она села к нему на кровать. Оба были очень взволнованы, даже потрясены предстоящей разлукой.

— Через месяц я буду в горах! Как только поправлюсь… Мне обещали…

— А я ведь могу еще вернуться!

— Нет, нет! Дожидайся меня там! Хочу увидеть тебя в роли Жанны д'Арк — на коне и с копьем в руке!

 

III

Утром их ждал покалеченный «джип». Впрочем, от «джипа» сохранилось одно только название. По существу же этот странный драндулет был заново создан шофером. Чтобы оценить его изобретательность, достаточно было взглянуть на мотор — хитрую мозаику из проволоки, телефонных проводов и жестянок: то тут, то там торчали затычки — разноцветные тряпки, пакля, лоскуты кожи.

Однако удивительнее всего был сам шофер Гефест, высоченный парень лет двадцати, рядом с которым громоздкий «джип» казался детской игрушкой. Уверенный вид шофера действовал успокаивающе. Не будь Гефеста, ни один разумный человек не отважился бы сесть в его «джип». Зато с Гефестом волноваться было нечего: в случае опасности он сумел бы, одной ногой упершись в землю, притормозить, а то и совсем остановить машину.

Труднее всего оказалось сдвинуться с места. Гефест крутил ключ и затыкал дыру в капоте. Леон давал газ, а Космас, сидя на корточках, придерживал какой-то клапан. Как только мотор заработал, из клапана вырвался столб черного дыма и обжег ему руки.

Мотор зарычал, и машина, не дожидаясь, пока шофер сядет за руль, покатилась по дороге.

— Садись! Живо! — приказал Гефест, упершись плечом в капот и не позволяя «джипу» двинуться с места.

Потом он вынул ключ и одним прыжком оказался на своем месте. В течение нескольких секунд, пока он не завладел рулем и педалями, «джип» почувствовал себя на свободе и резво подскочил, а Леон с Космасом слетели с сиденья и больно ударились о доски. Гефест весело расхохотался, и машина рванулась вперед.

— На кой черт понадобилась тебе эта развалина? — возмутился Космас. — Этот обормот вывалит нас где-нибудь на дороге!

— Ш-ш! — Леон приложил палец к губам. — Молчи лучше, а не то высадит. Связных и лошадей я отослал вперед. Придется идти пешком.

Пока дорога шла по ельнику, путешествие было довольно приятным. Потом начался спуск. Машину бросало из стороны в сторону. Мотор то задыхался, то снова набирался сил. Каждую секунду они могли сорваться с откоса. Минуя опасное место, Гефест довольно посмеивался, и его спокойствие понемногу передавалось Космасу. Стремительный спуск возбуждал в нем азарт. Обеими руками ухватившись за поручни, он приподнялся, наклонился к Гефесту и крикнул, чтобы тот прибавил скорость. Гефест, очевидно впервые встретив такую поддержку, засмеялся и в знак согласия кивнул головой.

В Леоне заговорило благоразумие. Он схватил Космаса за руки и заставил его сесть.

— Ты с ума сошел! Масла в огонь подливаешь! Вот-вот полетим вверх тормашками…

Но тут мотор выпустил черное облако дыма и, коротко взвизгнув, умолк. Гефест с плоскогубцами в руках выскочил из машины.

— Что случилось? — спросил Космас.

— Затычка выскочила!

Затычку водрузили на место и заново повторили весь обряд отправления. Потом стали выскакивать провода, жестянки… По звуку, который издавал мотор при каждой остановке, Гефест определял причину. Он вытаскивал из-под сиденья ящик с инструментами и быстро исправлял поломку. Но однажды «джип» остановился совершенно беззвучно. Такого случая в практике Гефеста еще не было. Склонившись над мотором, он озадаченно чесал за ухом.

— Ну, а теперь в чем дело, Гефест?

Гефест не ответил. Он поднял капот и стал копаться в моторе. Потом полез под машину. Космас переспросил еще раз.

— Да отвяжись ты!

До этой минуты, вопреки шоферской традиции, Гефест не проронил ни одного бранного слова. Зато теперь профессиональная привычка взяла свое, и ругательства, одно хлеще другого, вылетали из-под машины, как пулеметные очереди.

— Пойдем-ка лучше пешком, — предложил Леон. — До деревни уже недалеко.

Они вышли из «джипа».

— Мы пойдем пешком, товарищ Гефест! — крикнул Леон, заглядывая под машину.

— Скатертью дорога!

Деревня оказалась поблизости. Они были уже на подступах к ней, как вдруг позади послышалось тарахтенье «джипа».

— Едет! — закричал Космас и выбежал на середину дороги.

— Напрасно радуешься! — разочаровал его Леон. — Не посадит.

И в самом деле, «джип» на полном ходу промчался мимо. Гефест торжествующе гудел и даже не взглянул в их сторону.

* * *

Они уже подходили к деревне, когда через заслон горных гряд до них донеслась далекая канонада. На узеньких улочках было многолюдно. Крестьяне и партизаны гнали в гору длинную вереницу нагруженных мулов. Такая же вереница спускалась им навстречу порожняком. Чтобы пропустить их, то и дело приходилось прижиматься к стенам домов.

— Как вы во-о-о-время, комиссар! — воскликнул старик партизан, встретивший их в домике интендантства.

— Что случилось, Колокотронис?

Трудно было найти человека, которому так не подходило бы это имя. Мало того что старик интендант мог бы уместиться в шлеме Колокотрониса, он к тому же и заикался. После долгих переспросов они поняли, что заместитель начальника штаба находится сейчас в деревне и уже справлялся о Леоне.

— Хорошо! — сказал Леон. — Пошли за ним и дай чего-нибудь поесть. А то мы с голода непонятливые стали…

— У меня есть фа-а-фа-фа… — с радостью начал было старик.

— Понятно, — не дождался Леон, — у тебя есть фасоль.

— Факес{}, — поправил интендант.

— Тем лучше!

Они так проголодались, что чечевица с оливковым маслом, которое бог знает откуда раздобыл Колокотронис, показалась им королевским блюдом.

Пришел заместитель начальника штаба с воспаленными от долгой бессонницы веками.

— Придется тебе срочно выехать в первый полк, — сказал он Леону. — Вчера там ранили командира, ты его заменишь.

— Где теперь первый полк?

— Под Лукавицей. Сейчас там самая заваруха. Немцы прорвали линию ЭДЕС{} и давят на нас.

 

IV

За ночь они ни разу не остановились. Падал снег. Дорога была хорошо укатана, и лошади шли ровно и бодро. Леон сказал, что в седле тоже можно спать, и сразу заклевал носом.

Едва забрезжил рассвет, внизу, возле реки, показалась белая лента шоссе. По обе стороны между стволами деревьев мерцали огни костров, чернели фигуры людей. Многие, подстелив охапку веток, спали прямо на снегу. Услышав стук копыт, люди высыпали на дорогу.

— Что вы здесь делаете? — спросил Леон. Впереди всех оказался старик, закутанный в рваный войлок.

— Пришли в горы, еле ноги унесли. Все пошло прахом, вся Деревня сгорела, что твой стог соломы! Мы здесь со вчерашнего утра. Отсюда смотрели, как наше добро пропадало… Была деревня, и нет деревни!

Старик перекрестился. Из-под войлока, надвинутого по самые брови, на партизан глянули красные, воспаленные глаза.

— Где сейчас немцы? — спросил связной.

— Бог знает, а нам откуда знать… Мы чуть услышим топот, думаем — немцы!.. Нет ли у вас табака, ребята? Затянуться бы разок-другой, а там и помирать можно…

Люди все подходили и подходили.

— Куда нам теперь деваться? — кричали женщины. — Разве от них скроешься?

Из-за поворота шоссе послышалась песня. Прошло несколько минут, и они увидели мужчину на ослике. За осликом послушно шагали мулы. Женщины еще издали узнали ездока по голосу.

— Эй, Никитас!..

— Добрый день! — приветствовал их Никитас. — Что нового?

— Это ты нам скажи, что там нового, — спросил связной. — Куда едешь?

— За хлебом и патронами!

— И как это тебя еще не повесили, непутевый? — зашумели женщины.

— А меня уже раз повесили, да веревка не выдержала…

Никитас привез хорошие новости. Минувшей ночью партизаны подорвали колонну грузовиков и большой мост, без которого немцы не могут сделать ни шагу.

— За новости спасибо, — поблагодарил Леон. — А теперь послушай, товарищ Никитас! Собери самых слабых и больных и переправь их на своих мулах в деревню.

Леон написал записку в народный совет деревни, и всадники двинулись в путь. Позади гремел раскатистый бас Никитаса: женщины собирают вещи, больные садятся на мулов, по дороге он разучит с ними новую песенку…

* * *

— По этому шоссе, — рассказывал Леон, — немцы двинулись в самом начале операции. Но партизаны заминировали большой отрезок дороги и заняли все высоты по обе стороны реки.

Тогда немцы попытались проникнуть сюда с севера. Там стояли части ЭДЕС, они дрогнули при первом же натиске. Многие отступили на территорию, охраняемую отрядами ЭЛАС, и теперь вместе с крестьянами-беженцами скитались по придорожным склонам. Группу таких дезертиров Леон и Космас встретили на шоссе.

Среди них были раненые: у кого забинтована голова, у кого рука на перевязи, В хвосте колонны плелись пленные итальянцы.

— Куда вы?

— Нам разрешили подлечиться в вашем госпитале.

— Раненые — в госпиталь, ну, а те, кто здоров? Вы-то куда бежите? Идите к нам в ЭЛАС!

Никто не ответил.

— Это итальянцы с вами?

— Итальянцы.

— Ну что ж, итальянцев тоже заберем и пойдем воевать с немцами.

Леон говорил так бойко и задорно, будто нанимал их на сбор винограда.

— Да что тут раздумывать, пойдемте с нами. А когда кончатся бои, отправитесь куда глаза глядят.

— У нас нет оружия!

— Отберем у немцев! Ну как, по рукам? Кто объяснится с итальянцами?

Итальянцы все уже поняли и спорили между собой. Наконец они объявили, что пойдут с эласитами{}.

— Аванти контра фашиста! — крикнул Космас.

— Мы тоже антифашисты! — загалдели итальянцы. — Будь проклят поганый фашизм!

Судьба этих итальянцев была трагична, как судьба всех побежденных, оставшихся на земле противника. Три года назад они пришли сюда поборниками фашизма, а теперь воевали, чтобы его свергнуть. В первый год оккупации Космас не раз отведал итальянских кулаков. Били нещадно, норовили ударить в живот… Тогда Космас ненавидел их лютой ненавистью, но теперь, когда судьба их так переменилась, они вызывали у него жалость.

— Аванти! — весело крикнул Космас. — Долой Муссолини!

— Долой подлеца! — подхватили итальянцы и запели песенку, которую сложили греческие солдаты: «Дурак Муссолини…»

Они веселились до тех пор, пока на дороге не разорвался первый снаряд.

* * *

Из толпы беженцев, которая двигалась им навстречу, кто-то крикнул:

— Космас! Космас!

Космас приостановился, разыскивая взглядом того, кто его окликнул. Наконец его глаза выхватили из толпы юношу, который тоже остановился и с улыбкой смотрел на Космаса.

— Натан!

Космас соскочил с лошади и обнял его.

— Как ты здесь очутился, Натан? Куда ты идешь? Они вместе учились в предпоследнем классе гимназии и были очень дружны. Натан Алкалаи, его сестра Руфь, мать и отчим, который служил бухгалтером в филиале Национального банка, прожили в их городке только один год. Потом отчима перевели в другое место, и они уехали. Руфь была на два года старше брата, тонкая, подвижная девушка со смуглой бархатной кожей, которая многим тогда вскружила голову. Руфь играла на фортепьяно и очень хорошо танцевала…

— Куда ты, Натан?

— И сам не знаю! Может, здесь, в горах, уцелеем…

Космас поискал в толпе беженцев родных Натана, но увидал только жалкую, скрюченную старушку, которая подошла и встала рядом с Натаном.

— Это моя тетя! — сказал Натан.

— А остальные? Руфь?

— Нет больше Руфи, Космас! Ни Руфи, ни матери, ни отца…

Его голос дрожал, лицо исказилось гримасой боли.

— Даже не знаю, где они! В каком-нибудь лагере, если еще живы… Однажды ночью, когда меня не было дома…

Космас поспешил отвлечь его:

— Что ты собираешься делать?

— Не знаю.

— Пойдем с нами!

— Правда? — оживился Натан. — Ты так думаешь, Космас?

— Что тут раздумывать? Будем воевать вместе… Если бы Натан был один, он, конечно, согласился бы.

Но тетя, которая до этого стояла рядом, безмолвная и недвижимая, словно мумия, вдруг встрепенулась и ожила.

— Натан! — Она схватила Натана за руку и заговорила с ним на своем языке. Он слушал, молчаливый и серьезный.

Потом старуха обернулась к Космасу.

— Нет! — сказала она. — Натан не пойдет!

Космас увидел в ее взгляде ужас и отчаяние, он попробовал успокоить ее.

— Нет! Нет! — еще решительнее сказала старуха и дернула Натана за руку.

Тот не сопротивлялся. Он пошел следом за ней, то и дело оглядываясь на Космаса. В его по-девичьи кротких глазах застыла глубокая тоска.

— Ну что ж, счастливого пути, Натан! — с грустью сказал Космас. — Желаю удачи!

Едва Натан и старуха догнали остальных, на дороге снова разорвался снаряд. Послышались испуганные крики и детский плач. Космас хотел вернуться, но Леон не позволил: нужно было торопиться. Космас очень сожалел, что не сумел уговорить Натана. Эта старуха с лицом Сивиллы всецело властвовала над его душой. Настаивать было бесполезно.

 

V

Офицер ЭДЕС в мундире и с оружием спешил им наперерез.

— Прошу вас, задержитесь на минутку! Не знаю, что с ними делать!

Неподалеку, под развесистым деревом, стояла группа мужчин.

— Там майор Квейль, представитель английского командования. Чуть-чуть не попал в плен и теперь нервничает. А что я могу для него сделать? Языка английского я не знаю, переводчик сбежал. Они тоже вас просят, подойдите.

— Пойдем, Космас, — сказал Леон. — Видать, мы так и не доберемся сегодня до полка. Ты ведь знаешь английский?

— Объясниться сумеем. Пошли!

— Слава богу! — облегченно вздохнул эдесит. — Ну и намучался я с ними!

— А чего они хотят?

— Сами не знают. Боятся, что их схватят немцы. Много слышал Космас об английском хладнокровии, но эти англичане не могли им похвастать. Майор Квейль, длинный, худой, с рыжей шевелюрой и рыжими бровями, не скупясь на проклятия, ругал эдеситов за то, что они не сумели удержать своих позиций по крайней мере до тех пор, пока не обеспечат отступление.

— Скажи ему, Космас, — попросил Леон, — что наши передовые части держатся крепко. Пусть успокоится!

— Ему нелегко будет успокоиться, — вставил офицер ЭДЕС. — Чуть-чуть не угодил к немцам.

— Чего вы от нас хотите? — спросил Космас англичанина.

— Мы хотим добраться до штаба английской миссии. Мы хотим, чтобы нам дали лошадей, идти пешком мы больше не можем… И пусть нас сопровождают офицеры ЭЛАС, ну, скажем, вы двое! — Тон англичанина становился все более требовательным.

— Переведи ему, — резко сказал Леон, — что мы не находимся у него в подчинении. И если он будет продолжать в таком духе, мы не станем его слушать.

— Помилуйте, — пошел на попятный Квейль, — наша просьба никак не носит характер приказа.

— Что случилось, Леон?

Они оглянулись. На дороге остановились трое всадников. Один из них спешился и направился к дереву. Космас узнал его сразу. Это был Спирос — в шинели и пилотке, но совсем прежний, штатский, похожий больше на крестьянина, чем на комиссара дивизии.

Он поздоровался с каждым за руку, а Квейля приветствовал как старого знакомого.

— Как вы поживаете?

— Хорошо!

Космаса Спирос узнал не сразу и, протягивая ему руку, как видно, приняв его за переводчика.

— Ты? — поразился он. — Откуда ты свалился?

Он привлек Космаса к себе.

— Так как же это, Космас? Когда ты прибыл? Здоров?

— Да, здоров…

— Совсем здоров?

— Да, да…

Спирос недоверчиво посмотрел на него и снова обернулся к Квейлю.

— Ну вот, пожалуйста! — сказал Квейль. — Опять мы у вас в плену.

— В плену у просчета, — улыбнулся Спирос. — Мы же предупреждали, что ЭДЕС не удержится.

В руках у Спироса был пастушеский посох. Квейль попросил разрешения рассмотреть его получше.

— Хорошая работа!

— Возьмите его себе!

— Нет, нет, как можно…

— Я найду себе другой. Если нравится, берите.

Квейль поблагодарил и не взял. Спирос вернулся к прерванному разговору:

— Нужно оружие. С оружием и отряды ЭДЕС продержались бы дольше. Греки — и правые, и левые — умеют воевать, было бы чем.

— На весь батальон у нас был один «брем», — вмешался офицер-эдесит, — да и тот без лент.

— Вот видите! — воспользовался поддержкой Спирос. — А мы воюем только тем, что отбираем у немцев и итальянцев.

Он распрощался с англичанами и подошел к Леону.

— Лошадей придется отдать. Штаб уже близко, вон под той скалой.

— Отдать, конечно, можно, но лошади не кормлены и еле-еле идут. Как бы не свалились по дороге…

— Другого выхода нет. Хорошо, если ты дашь им связного.

Он еще раз попрощался и направился к лошади, но на полдороге обернулся и позвал Космаса:

— Поди-ка сюда! Тебе ничего не нужно? Как рука?

— Хорошо!

— Куда ты теперь?

— С Леоном…

Спирос взял Космаса под руку, и они вместе пошли к лошади.

— А Янна надеялась застать тебя в Афинах… Она уехала по заданию…

Когда Космас вернулся под дерево, англичане уже получили лошадей и собирались в дорогу. Офицер ЭДЕС считал, что его миссия окончена. Он хотел присоединиться к Леону.

— С удовольствием, — радушно пригласил его Леон. — Если англичане не возражают…

Космас передал Квейлю просьбу офицера.

— Нет! — запротестовал англичанин, — Он состоит в частях ЭДЕС, вы не имеете права его мобилизовать!

— А мы и не мобилизуем его. Он сам хочет остаться…

— Нет, он нам нужен!

— Вот тебе и на! — расстроился эдесит.

Прощаясь, Квейль поблагодарил Космаса за помощь.

— Идите к нам переводчиком! Не пожалеете.

— Я всего лишь четвертый день в горах и хочу на передовую. Еще встретимся…

— Вы хорошо говорите по-английски. Где вы учили язык?

— Сначала сам, по учебнику. А в позапрошлом году в Афинах у меня был случай попрактиковаться. Я прятал английского офицера, он жил у меня целый месяц…

Англичане заинтересовались и засыпали Космаса вопросами.

— Это, по-видимому, майор Стивене!

— Вы знаете его?

— Если только это он, — ответил Квейль. — Скорее всего он.

— Не собирается ли он к нам? Хотелось бы повидать его еще раз…

— Не исключено, что увидитесь. А до тех пор постарайтесь не повстречаться с немецкой пулей…

— Благодарю вас, буду иметь в виду… Простились они по-дружески. Первое впечатление от встречи с англичанами постепенно сгладилось.

* * *

Между двумя каменными глыбами был натянут брезент. В глубине укрытия, склонившись над телефоном, сидел на красном войлоке партизан.

— Где командир? — спросил его Леон.

— На наблюдательном пункте, товарищ комиссар!

Метрах в тридцати от палатки, облокотившись о камень, смотрел в бинокль приземистый мужчина с черными, как вороново крыло, волосами. Услышав их шаги, он оглянулся:

— А, Леон!

— Как дела, товарищ полковник?

— Иди посмотри. Опять наступают.

 

VI

Голые вершины и поросшие елями склоны, снега и камни — все немо и неподвижно. С непривычки бинокль прыгает в руках Космаса, и два круглых стеклышка выхватывают то пятачки пепельно-серого неба, то что-то темное и непонятное.

— Первый раз смотришь в бинокль?

— Первый…

— Вон туда гляди! Видишь?

Космас понял, что задерживает полковника, и вернул ему бинокль. Теперь даже невооруженным глазом он заметил зеленые крапинки, сползавшие по снежному склону на той стороне реки. Это были немцы. На фоне громадных скал и глубоких ущелий они казались совсем ничтожными и безопасными.

Вдруг на небольшой высотке, как раз напротив наблюдательного пункта, разорвалось несколько снарядов.

— Чтоб им пусто было! Где же артиллерия? — Полковник выругался и бросился к телефону. — Эй, Лефтерис! Скажи им… пусть еще раз ударят по церкви!

— Не отвечают, товарищ командир! — отозвался телефонист.

Космас ждал следующего ругательства, но полковник удержался. Прошло несколько минут, и партизанская артиллерия заговорила. Она обстреливала дорогу, по которой немцы посылали подкрепление. Немцы не остались в долгу. Они перенесли огонь поближе, их снаряды рвались теперь возле самого наблюдательного пункта.

— По перевалу целят, — сказал полковник. — Хотят отрезать от нас высотку. Значит, опять будет атака.

Не успел он договорить, как застрочили пулеметы. Леон сообщил, что немцы заходят с фланга, и полковник снова стал проклинать артиллерию…

Ущелье клокотало. Казалось, воздействовать на это исступление никто уже не мог, оставалось только ждать, что выйдет из адского варева.

Однако полковник не отступал. Он кричал в телефонную трубку и рассылал связных, которые вырастали перед ним как из-под земли.

— Видишь, вон скала торчит?

Космас не сразу понял, что полковник обращается к нему. Он оглянулся и только теперь заметил, что Леон исчез. Они были вдвоем.

— Видишь? — переспросил полковник. — Вон справа!.. Так вот, беги туда что есть духу. Скажи взводному — пусть займут Анонимо. Они знают, как действовать.

Когда тебе говорят «беги что есть духу», разве станешь расспрашивать, где эта скала? И Космас сломя голову бросился в том направлении, куда показывал полковник.

— Осторожней на перевале!

Что имел в виду полковник, Космас понял позже, когда спустился к перевалу и оказался на открытой тропе. Он продолжал бежать. Снаряд разорвался совсем рядом, и Космас очутился на земле. На спину ему обрушились камни и комья земли. Стало душно, во рту он ощутил горьковатый привкус. Космас открыл глаза и неподалеку увидел искореженный кусок железа, напоминающий раскрытую ладонь… В ушах звенело, внизу ревело ущелье. Вокруг плотной стеной стояли горы, одна похожа на другую. Где немцы? Где партизаны? Космас не знал. И что хуже всего — он не знал, где эта злосчастная скала. Куда ни глянь — кругом скалы, одна больше другой, и все торчат. «Будь что будет! — подумал Космас. — Назад ходу нет!» И он кубарем покатился по склону.

Его остановил окрик:

— Эй, ты!

Справа под кустом лежал связной полковника.

— Ты что, ранен? — спросил Космас.

— Да ложись ты! Чего стоишь как вкопанный?

Космас послушался и тоже пополз под куст.

— И как ты уцелел, ума не приложу! Идет, понимаешь ли, словно на праздник!

— А как еще идти?

Оказалось, что идти нужно было не по перевалу, а по лесистому склону, там бы Космаса не заметили. Связной показал ему дорогу.

— Пригибайся, пригибайся! — крикнул он вслед Космасу. — Это место тоже просматривается!

Сам он полез в гору. Космас остановился, чтобы посмотреть, как тот пройдет. Он прошел, пригнувшись, тихо и незаметно, как кот. Никто его не обстреливал. И, глядя на него, Космас подумал, что не так уж здесь страшно, как кажется сначала. Нужно только приноровиться.

На этот раз его окликнули снизу, из лощины.

— Куда ты мчишься, товарищ? Иди сюда! Партизаны, молодые парни, лежали под прикрытием каменного обвала.

— Кто здесь командир взвода? — спросил Космас.

Бойцы позвали:

— Керавно-о-ос!

— Вашего командира зовут Керавносом? — обрадовался Космас.

Ответить они не успели. Гулким ручейком посыпались камни, из-за выступа в скале показался сам командир.

— В чем дело, ребята?

— Спрашивают тебя…

Керавнос узнал его сразу.

— Смотри, пожалуйста! Афинянин! Помню я твою хлеб-соль и соседку твою тоже помню. А ты все такой же конспиратор?

Партизаны уже собрались.

— Пошли, ребята, пора.

* * *

Чем дальше они продвигались, тем глуше становился голос командира Керавноса. Ущелье осталось позади. Они вступили в редкий ельник и осторожно перебегали от дерева к дереву.

До сих пор Космас думал, что бой — это стремительное столкновение, подобное вспышке молнии, яркое и скоротечное. Но оказалось, что война подчас бывает медлительной и неповоротливой. Перестрелка началась с самого утра, теперь уже вечерело, а ни конца, ни края не было видно…

Взвод Керавноса, должно быть, уже побывал на этой высотке и раньше. Не дожидаясь распоряжений, партизаны заняли свои места, установили пулемет.

— А ты, брат, иди сюда! — позвал Керавнос Космаса. — Ложись и не своди глаз вон с той скалы. Оттуда пустят зеленую ракету. Смотри не прогляди.

— Я постараюсь, но, может, ты на всякий случай поставишь кого-нибудь еще?

— Да все мы будем глядеть в оба! — засмеялся Керавнос, и Космас успокоился.

Внизу, под ними, шел бой. Дребезжа, на высотку залетали шальные пули. Фигуры немцев темными пятнами выделялись на снегу, прикованные к земле огнем партизанского полка.

Как пустили ракету, Космас не заметил. Позади него рявкнул бас Керавноса, застрекотал пулемет, раздались ружейные выстрелы. Космас оглянулся. Керавнос сложил руки рупором и кричал, как капитан корабля во время шквала…

Потом кто-то подал сигнал: «Бегут!» — и партизаны устремились вниз по склону. Один только пулеметчик остался наверху, он продолжал стрелять.

Немцы поспешно перебирались через реку. С другого берега их прикрывали пулеметы.

Вскоре совсем стемнело. Ружейная стрельба прекратилась. Несколько раз прогрохотали немецкие пушки. Они наугад обстреливали затихшее поле боя.

— Отыгрываются! — усмехнулся Керавнос.

Метрах в десяти от того места, где во время перестрелки залегли Керавнос и Космас, на узкой тропинке, спускавшейся к реке, они нашли первого убитого немца. Это был настоящий великан, в шлеме, с открытыми, казалось, еще видящими глазами. Керавнос нагнулся и снял с него автомат.

— Сними и сапоги, — сказал он Космасу. — Пригодятся!

Космас склонился над трупом. Пальцы его запутались в каком-то ремешке, он потянул за него и вытащил револьвер.

— И сапоги тоже возьми! — повторил Керавнос.

Космас дотронулся до сапог. Но не снял — рука его ощутила мягкое, податливое тело. Он поспешил отойти.

* * *

Под прикрытием скалы они разожгли костер. Курили немецкие сигареты, рассматривали трофеи — оружие и одежду. Самым удачливым признали Космаса. Немецкий парабеллум считался высшей маркой оружия. Партизаны так его расхваливали, что Космас решил уступить кому-нибудь свой трофей. Однако вмешался Керавнос:

— Нет, ты его нашел, ты его и носи!

Пока дожидались ужина, кто-то запел:

Постелью нам будет лесная трава, И ночь нас укроет своим покрывалом, От песни и пляски звенит голова, Сам ветер сегодня у нас запевалой…

В песне говорилось о Греции, о любви, о весне, такой же юной и отважной, как эти ребята.

Правда, трава еще не выросла. Но весна была уже не за горами, она обещала принести им цветы, свободу и любовь. И молодые партизаны прокладывали ей дорогу.

Из темноты послышались голоса. Вместо ожидаемого повара к костру подошел полковник.

— Так ты еще жив? — спросил он Космаса и похлопал его по плечу. — Рановато было посылать тебя в самое пекло. Но раз уж выкарабкался, собирайся в дорогу!

— Куда?

— Сперва к Леону, он тебе объяснит…

Связной полковника доставил Космаса в штаб.

— Ну, наконец-то! — обрадовался Леон. — Ложись спать, а утром снова в путь.

— В чем дело? Куда?

— Толком и я не знаю. Позвонили из дивизии, велели «виться…

— А как ты думаешь, зачем?

— Сдается мне, что понадобился твой английский язык.

— Только бы не это!

— Что поделаешь! Думаешь, мне больно хочется быть комиссаром?

Нельзя сказать, чтобы последняя фраза Леона прозвучала убедительно. И Космас не преминул его поддразнить:

— Почему, Леон? Тебе так идет быть комиссаром!..

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

I

Деревня, в которой расположился штаб дивизии, приютилась на вершине горы. И гора, и деревня назывались одинаково — Астрас. Гора была высокая и неприступная, с отточенными голыми пиками, где вьют гнезда орлы. И деревенские домики, разбросанные среди елей, снизу казались орлиными гнездами.

Космас и связной еле переводили дыхание. Космас вышел не позавтракав и сейчас, карабкаясь в гору, испытывал острый голод и слабость.

— Держись! — подбадривал связной. — Если судьба улыбнется, отведаем деревенских пирогов…

Пироги! Теплые, пышные деревенские пироги! Космасу почудилось, что они уже тают у него во рту. А связной рассказывал так аппетитно, как будто похрустывал свежей корочкой. Он доложил Космасу, что подают на завтрак, на обед и на ужин офицерам английской миссии — жареных цыплят, сыр, кренделя…

— Откуда у них такое богатство? С самолетов, наверно, сбрасывают?

— Обменивают в деревнях на золото. А с самолета им сбрасывают вино, шоколад…

— Ну ладно, друг, хватит!

Тропинка петляла среди высоких сугробов. Когда они останавливались отдышаться и Космас переводил взгляд с вершины вниз, на крутой, точно топором обрубленный, склон, голова у него начинала кружиться.

— Едва ли сюда забирались немцы? — спросил он связного.

— Не забирались и не заберутся!

Под вечер они подошли к околице. Космас глубоко вздохнул и поблагодарил тех, кто построил деревню здесь, а не выше. Завидев над крышами домов дымок, он вспомнил о пирогах. Но вместо отдыха и лакомства его ждала работа. На другом конце деревни стоял большой дом, три человека сидели там за одним столом и мучительно пытались понять друг друга. Кроме Спироса здесь были командир дивизии и англичанин — майор Антони.

Основным средством общения был немецкий, которым все трое владели далеко не в совершенстве. Время от времени генерал вспоминал несколько английских слов, а майор Антони — одно-два древнегреческих, которых не знали ни Спирос, ни генерал. Главная тяжесть переговоров лежала на генерале, и поэтому он несказанно обрадовался появлению Космаса.

— Слава богу! Отмучились! А то что получается? Мы твердим свое, а наш друг Антони все понимает по-своему. И по-своему докладывает в Каир. Теперь хоть совесть будет чиста: мы ему сказали, он нас понял и пусть потом докладывает, что ему заблагорассудится… Вольному воля, спасенному рай…

Радушно встретил Космаса и Антони. Он придвинул к столу еще один стул и усадил Космаса рядом с собой.

Собеседники вернулись к прерванному разговору. Майор Антони — теперь уже через Космаса — повторил запрос английской миссии о судьбе греческого офицера майора Вардиса.

Это имя было Космасу знакомо. Он помнил одного человека, которого звали Вардисом. Года два назад в переполненной камере итальянского застенка, куда вместе с группой студентов попал Космас, майора Вардиса допрашивал офицер-итальянец. Вардис держался с большим достоинством, отвечал умно и метко, и Космас позавидовал его выдержке и самообладанию.

Теперь майор Вардис был в горах. Сначала он служил в отрядах ЭДЕС, но на днях командование ЭДЕС известило англичан, что в момент отступления майор попал в плен к эласитам и его жизни угрожает опасность. Английская миссия телеграфировала в Каир, и оттуда пришла радиограмма с запросом о майоре Вардисе. Командование ЭЛАС опровергло сведения эдеситов: когда немцы разбили под Астипалеей части ЭДЕС, Вардис сам явился в расположение полка ЭЛАС, эласиты его приняли, и сейчас майор воюет в одном из батальонов.

— Я нисколько не сомневаюсь, что вы говорите правду, — согласился Антони. — Но во избежание недоразумений майору Вардису все-таки следует предстать перед своим командованием…

— Дорогой мой майор! — улыбнулся англичанину генерал и потом продолжил через Космаса: — Скажи ему, что Вардис в полной безопасности. Я лично знаю и уважаю его как способного офицера. Вчера ранили командира батальона, и Вардис его замещает. Но если он заявит, что хочет покинуть ЭЛАС, никто ему препятствовать не будет. Пусть наш друг Антони так и сообщит своему командованию, пора кончать с этим вопросом.

— И еще, — добавил Спирос, — скажи ему, Космас, что я позавчера виделся с майором. Он сам просил, чтобы ему позволили остаться в батальоне до конца военных действий. И еще скажи: если майор Антони пожелает, он может увидеться с Вардисом…

— С удовольствием! — воскликнул Антони. — Прекрасная мысль!

— Вот и хорошо! — сказал генерал. — Выход найден. Он всегда находится, когда дело зависит от нас. Когда же дело за нашими дорогими друзьями… ищи ветра в поле!

Генерал уже достиг того возраста, когда люди часто обнаруживают особую склонность к пословицам. Почти всю свою жизнь он прожил в казармах и военных походах, бок о бок с солдатами, и знал толк в метком слове и хлесткой шутке. Он был еще крепок и бодр и, как видно, не тяготился тяжелыми условиями партизанской жизни: сбросил несколько килограммов в весе, похваливал смолистый дух елей и сосен, пил из родника студеную воду, а когда выдавалась свободная минута и ничто не омрачало его настроения, запевал свою любимую песню «Люлес»{}. И, забывая о преклонном возрасте, генерал чувствовал себя тем молодым и горячим парнем, который лет сорок тому назад добровольцем вступил в партизанский отряд и пошел сражаться с турками.

Когда в 1942 году Центральный комитет ЭАМ предложил генералу подняться на Астрас и взять на себя командование дивизией ЭЛАС, англичане забеспокоились и пожелали повидаться с ним. Генералу дали понять, что его место не в ЭЛАС, а в ЭДЕС. Они сделали ему еще одно предложение: за счет средств Генерального штаба Среднего Востока сформировать в Пелопоннесе новое партизанское подразделение. Все расходы брали на себя англичане. Они же обязались поставлять партизанам вооружение. Генерал разгадал их расчеты. Если прогнившая правящая олигархия Греции была, как он говорил, сорняком, подлежащим искоренению, то хитроумная политика англичан представлялась генералу благоприятной почвой для буйного произрастания сорняков. «Что твой навоз, — говорил генерал. — Все они одного поля ягода». Он ответил англичанам, что родился и вырос в этих горах, знает каждую тропку и каждый-кустик и только здесь сумеет принести родине наибольшую пользу. И он пришел в горы, к разутым, раздетым и почти безоружным партизанам, чтобы воевать не на словах, а на деле. Сначала ему, наверно, показались странными порядки новой партизанской армии — комиссары, советы, общие собрания, девушки в военной форме… Но скоро генерал понял, что благодаря этим новшествам партизанская армия выжила, окрепла и, несмотря на все препятствия, продолжала борьбу.

— Переведи ему, Космас. Нужно оружие! Оружие! Мы уже не раз об этом говорили! Они нам обещают, мы ждем, оружия все нет и нет. Если они и теперь не сбросят оружие, наши части окажутся в безвыходном положении. Вот так и скажи ему: оружие! Опла!{}

Антони заметил, что генерал делает упор на этом слоне, и, не дожидаясь перевода, спросил Космаса, что значит «опла». Космас объяснил.

— А какой глагол от этого существительного?

— Оплизо{}.

По просьбе Антони Космас написал этот глагол на бумаге, и англичанин, вспомнив его древнегреческое произношение, стал перечислять основные формы:

— Гоплидзо, гоплидзон, гоплиса…{}

— Э, нет! Пусть он отступит на время от своей системы, — усмехнулся генерал, — пусть лучше сейчас поспрягает: оплисон, оплисантон{}. Военным больше к лицу повелительное наклонение, а когда кончится война и он снова станет учителем…

* * *

Антони был филологом, преподавателем латинского языка в одном из лондонских колледжей. Он получил классическое образование у себя на родине и потом некоторое время стажировался в Риме. Итальянским языком он владел свободно и теперь пытался изучить новогреческий. Больше всего ему мешало отрывочное знание древнегреческого языка. Верный учительской педантичности, Антони не мог запомнить ни одного нового слова, если не находил его древнего корня.

В деревне добродушно посмеивались над упражнениями Антони. Крестьяне на греческий лад звали его Антонисом, а немного погодя нашли ему и прозвище — «Ходи-ходи».

— Ходи! Ходи! — кричал из окна Антони, когда мимо английской миссии проходил кто-нибудь из крестьян. Он зазывал прохожих к себе в кабинет и каждого угощал стаканчиком виски.

— Эвхаристо!{} — говорили крестьяне.

— Нет, нет! — возражал Антони. — «Эухаристо» говорю я, а ты говори «сенк ю».

Когда Антони шел по деревне, крестьяне также зазывали его: «Ходи-ходи!» — и подносили ему кружку свежего молока. Антони пил и говорил: «Эухаристо». Всем в деревне он пришелся по сердцу. Всем, кроме коменданта Астраса, деда Александриса.

— Почему он тебе не нравится? — уже позднее спросил его Космас.

— Да хранит тебя бог от волосатой бабы и безбородого мужика! — ответил старик.

У майора Антони на самом деле было лицо скопца…

— Так вот, пусть он ставит прошедшее время, когда снова будет учителем, — повторил генерал. — Но чтобы потом сказать: «Я вооружал», сейчас нужно говорить: «Я вооружаю»…

Антоны выслушал его с улыбкой, но так и не сумел скрыть огорчения: ведь он не раз телеграфировал в Каир, и оттуда ответили, что на днях сбросят оружие. И, конечно, сбросят. Пусть на этот счет не будет сомнений.

— Я еще раз пошлю телеграмму! Я объясню им, какое серьезное сложилось положение…

С делами было покончено, и Антони пригласил гостей отужинать. При одном только слове «ужин» Космас представил себе блюдо с жареным цыпленком, плитку хрустящего шоколада и массу других вкусных вещей, о которых рассказывал ему связной. Отрадное видение рассеял любезный ответ Спироса:

— Благодарим вас! Как-нибудь в другой раз!

* * *

В деревне стояла лишь небольшая группа партизан комендантской роты. Остальные ушли на передовую. И начальник штаба, и многие штабные офицеры находились в действующих частях. Штаб помещался в маленьком домике возле церкви. Там оказалось только трое офицеров, связные и телефонист Архимед. Космас огляделся. Скромная, если не сказать — убогая, обстановка никак не вязалась с его представлениями о штабе такого крупного военного соединения, как дивизия.

Генерал и Спирос жили в соседнем доме.

— Пошли к нам ужинать, — пригласил Спирос. — Ты, наверно, голодный?

— Его надо было бы оставить у Антони! — рассмеялся генерал. — Сознавайся, сколько дней голодаешь?

Когда он ел последний раз?.. И что он ел? Сколько ни припоминал Космас, он не вспомнил ничего, кроме тарелки чечевицы, которую дал ему и Леону Колокотронис. Сколько времени прошло с тех пор? Тарелка чечевицы давно уже превратилась в далекое и приятное воспоминание.

Связной выдал им по куску хлеба и по кружке горячего молока. Хлеб был мягкий и пышный. Космас не заметил, как проглотил свой кусок. Спирос отломил ему половину своего.

— Нравится?

— Еще бы! Это что, крендель?

Спирос и генерал расхохотались. Это была самая обыкновенная бобота. Связной разогрел ее на огне.

 

II

Дом коменданта стоял на отлете. Белый, запорошенный снегом утес высился за ним, как древняя стена.

Комендант — дед Александрис — и его старуха сидели у огня и ужинали молоком и боботой.

— Садись, молодец! — пригласил старик. — Заночуешь у меня. А завтра видно будет, куда тебя определить. Постели ему, старуха, у Элефтерии. Знаешь, кто такая Элефтерия? Первая наша красавица, всем девкам дивизии командирша. Вот приедет, познакомишься. А сегодня в ее каморке переночуешь.

— Не вернется она?

— Не должна. А коли и вернется, что с того? Постелет себе на полу и ляжет. Когда Элефтерии нет, там всегда кто-нибудь ночует. Бери миску, ешь и рассказывай.

Дед, как истинный грек, питал особое пристрастие к беседе. Сначала он терпеливо слушал дремотное бормотание Космаса. Потом заговорил сам:

— Сколько годов ты мне дашь?.. Восемьдесят два уже стукнуло! Мне говорят: «Отдохни, твое дело теперь отдыхать». Знаешь, что я им ответил? «Не дело, говорю, сидеть сложа руки. Добрый конь всегда свой овес заработает, назначайте меня комендантом». С тех пор служу комендантом, а сыновья мои взялись за винтовки. В дивизии они теперь. Ты повидай их. Во богатыри! Оба в отца! Ребята что надо!

Старуха толкнула его в бок:

— Да будет тебе! Кабы не сглазить!

— Таких ребят не сглазишь!

Дед говорил долго. Космас выпил еще одну миску горячего молока. Воздух в комнате был тяжелый, пахло шерстью, жиром от лампы, чесноком, пахло потом от обнаженной волосатой груди старика. Космас с трудом удерживал пудовые веки.

— Вставай! Вставай! — затеребила деда жена. — Устал парень, в сон его клонит…

Она зажгла вторую лампу и распахнула дверь. Морозный воздух мгновенно разогнал сон. Космас закутался в шинель и пошел следом за старухой. Позади топал дед.

Вдали загрохотали пушки. Старуха приостановилась. Космас оглянулся и неожиданно для себя прямо над кровлей дома увидел вершину скалы. Громадный каменный зуб. Он словно ожил и надвигался на них, но замер, едва Космас повернул голову.

Снова ударили пушки. Старуха взяла лампу в левую руку и перекрестилась.

— Господи! Земля дрожит!

— Чепуха! — возразил дед. — Не провалится. Он взял у старухи лампу и двинулся вперед.

* * *

Сквозь сон Космас почувствовал, что в комнатке кто-то есть. Он открыл глаза. Возле разведенного старухой огня сидела на корточках девушка.

— Хорошо ли спится? — спросила она весело и чуть насмешливо. — Кто тебя разбудил — я или холод?

Космас протер глаза и окончательно проснулся.

— Подожди, сейчас надену ботинки…

— Зачем? Спи, пожалуйста! Я устроюсь…

Элефтерия подбросила в огонь веток, проворно постелила на полу все, что могло служить постелью, сверху положила свою шинель. «Нет, — подумал Космас, — надо уступить ей кровать!» Он встал и натянул ботинки.

— Давай поменяемся! На полу буду спать я!

— Ладно! Шинель оставь у себя. Когда огонь погаснет, будет холодно. Ты давно в горах?

— Всего несколько дней.

— Из каких мест?

— Из Афин.

— Что там нового? Как дела в университете?

— Ты, наверно, студентка?

— Педфака, ушла с последнего курса. Я уже год, как в горах.

— Из Афин?

— Из Гепати!

— Как тебя зовут, я знаю, мне сказали. А меня зовут Космас.

— Он, да ты не муж ли Янны?

— Ты ее знаешь?

— Еще бы! Вместе работали, вместе жили. В этой самой комнатке… Секретничали по ночам: Янна о тебе…

— А ты? — спросил Космас и приготовил еще один вопрос: что они говорили о нем, о Космасе?

— Моего жениха расстреляли в августе в Салониках. Вместе с братом…

Несколько минут в комнатке стояло молчание.

— Ложись спать! — сказала Элефтерия. — Представляю себе, как ты устал!

— Да, да, спокойной ночи!

— Ночь-то уж прошла! Утро на дворе. Так что с добрым утром!

Сквозь щели в двери заглядывало утро.

 

III

Он распахнул дверь и вышел умыться снегом. Белая земля слепила, отражая, словно в гигантском зеркале, блеск чистого голубого неба. Над деревней вились сизоватые дымки из труб. Легким медным облаком висела над домом деда Александриса вершина Астраса. Казалось, дунешь — и невесомое облачко оторвется от крыши и улетит, как пушинка одуванчика. Неужели эта самая вершина совсем недавно смотрела на него так грозно и устрашающе?

— С добрым утром, молодец! — В соседней двери показалась белая борода деда Александриса. — Как спалось? Сказать старухе, чтоб приготовила тебе поесть?

— Нет, спасибо! — отказался Космас.

Накануне его зачислили в комендантскую роту и поставили на довольствие. Однако мог ли он предполагать, что на этот раз его ждет нечто большее, чем завтрак на партизанской кухне.

Спускаясь к казарме, он услышал странный окрик:

— Эй, Космас! Ходи! Ходи!

Из окна английской миссии махал рукой Антони.

— Садись! — усадил он Космаса. — Сначала перекусим, а потом пойдем в штаб. К нам приехал майор Квейль.

Квейль был рад столь скорой встрече с Космасом.

— Майор Антони уже рассказал мне, что миссия приобрела нового и очень хорошего переводчика. Он весьма лестно отозвался о вас. Но где ему знать, что мы уже знакомы! И мог ли он догадаться о вашей истории со Стивенсом!

— Вы уверены, что это был Стивене? — спросил Космас.

— Это не трудно установить, — отозвался помощник Антони, капитан Пирс.

— Может быть, он тоже в Греции?

— Нет! Стивене сейчас не в Греции, — сказал Антони. — Но когда-нибудь он непременно приедет, и вы увидитесь. Я уверен, что это он. Помнится, он рассказывал мне что-то подобное…

Стол уже накрыли. Теперь Космас своими глазами убедился, каким богатым оазисом была английская миссия на фоне голодающей армии и бедствующего крестьянства. Даже связной, рассказывавший Космасу о цыплятах, шоколаде и прочих яствах, не сумел бы вообразить тот стол, за который садился сейчас Космас. Сначала подали салаты и закуски. Потом куриный бульон с яйцом. Забытые или даже совсем неизведанные блюда.

Прислуживали за столом итальянец и гречанка по имени Паола.

От еды и вина красное лицо Квейля стало багровым, а светлые брови совсем белесыми. Антони пропускал рюмку за рюмкой и с каждым разом заметно веселел. И только капитан Пирс едва пригубил свой бокал. Его серые холодные глаза смотрели по-прежнему пристально и отчужденно. Пришла уже очередь жаркого, когда в столовой появился еще один офицер — лейтенант Уоррен. Он представился как студент-юрист, подсел к столу, но почти ничего не ел и совсем не притронулся к вину.

— Мне кажется, — обратился к Антони Квейль, — что Космас относится теперь к миссии и, как все переводчики, должен жить у нас.

— Разумеется! Что скажете, Космас? У нас вам будет неплохо!

— О, нисколько не сомневаюсь! Но я предпочел бы остаться в действующей части.

Лейтенант Уоррен понимающе улыбнулся.

— Ваше желание можно только приветствовать. Давно вы в горах?

— Всего несколько дней.

— Оно и чувствуется, — вставил Квейль. — Иначе не рвались бы в бой. Знаете, что творится сейчас на передовой?

— Нужно же кому-нибудь воевать! — снова улыбнулся Уоррен.

Квейль не ответил. Паола, бесшумная, гибкая, предупредительная, принесла сладкое, а потом кофе. Антони глянул на часы.

— Пора идти!

Вместе с Антони и Квейлем Космас встал из-за стола. Прощаясь, Уоррен дружески пожал ему руку.

— Я очень рад нашей встрече!

* * *

— Раз уж вы к нам заглянули, — сказал Спирос Квейлю, — я хотел бы вернуться к нашему недавнему разговору на дороге. Обстановка осложняется, но все можно поправить, если союзники сдержат свои обещания. Вот эти телеграммы, — Спирос поднял со стола толстую пачку бланков, — мы получили из наших частей за один только день. Мало того — нам ежеминутно звонят, требуют оружия, боеприпасов… Что мы им пошлем?

Майор Квейль сокрушенно покачал головой и кисло улыбнулся.

— Вот уж не думал, что поручение, с которым я приехал, окажется таким сложным. Меня уполномочили не дать, а взять у вас оружие…

Спирос терпеливо ждал, пока Квейль выскажется до конца. Зато генерал вспыхнул:

— Спроси-ка, что он хочет сказать?

— В районе Лукавицы ЭЛАС разоружил отряд майора Андреаса Вардиса. ЭДЕС протестует против этих незаконных действий и просит союзников принять на себя роль арбитра. Ознакомившись с обстоятельствами дела и посоветовавшись с Каиром, английская миссия считает, что требование ЭДЕС справедливо.

— А каково ваше мнение? — спросил Спирос. — Вы, как непосредственный свидетель, можете быть весьма компетентным судьей. Кто разогнал части ЭДЕС? Конечно, не ЭЛАС! Они сами разбежались после первой же атаки немцев.

— Вернее, имело место и то, и другое, — усмехнулся Квейль, — Вы не можете отрицать, что разоружали их…

— Многие офицеры и солдаты ЭДЕС сами сдавали оружие. Они разбегались по домам, и мы пропустили их через свою территорию, хотя имели полное право судить за дезертирство. Тех, кто пожелал воевать вместе с нами, мы приняли. Они находятся в действующих частях.

— Вот о них-то как раз и речь! Они должны снова вернуться в ЭДЕС. Командование ЭДЕС поручило майору Вардису собрать их и встать во главе нового соединения.

— Если бы майор Вардис захотел вернуться в ЭДЕС, препятствовать ему никто не стал бы. Но он решил остаться. Майор убежден, что его место в ЭЛАС.

— Я с ним согласен, — заметил Антони. — В создавшейся обстановке его выбор был, безусловно, правильным.

— И все же, — сухо сказал Квейль, — я обязан разобраться в этом лично. Прошу вас, пригласите Вардиса в английскую миссию.

— Хорошо, — кивнул головой генерал, — сегодня же свяжусь с Вардисом и попрошу его в ближайшие дни заехать на Астрас.

Англичане поднялись. Прощаясь, Антони заверил генерала, что засыплет Каир телеграммами и в конце концов оружие пришлют. «Для меня это уже вопрос чести», — сказал Антони, и на генерала эти слова произвели хорошее впечатление.

— Я, кажется, начинаю верить, что этот Антони порядочный человек.

В слово «порядочный» генерал вкладывал очень большой смысл. Гораздо больший, чем принято. Оно вмещало в себя все достоинства, которыми должен обладать хороший боевой друг, и прежде всего прямоту и бескорыстность.

— Откуда я знаю! — откликнулся Спирос. — После истории с Томпсоном я решил не делать поспешных выводов.

— Нашел с кем сравнить! — фыркнул генерал.

— Кто такой Томпсон? — поинтересовался Космас.

— Предшественник Антони. Пробыл у нас в дивизии несколько месяцев. Не знаю, что думал о нем Спирос, а я, честно говоря, считал его лучшим своим другом. И все было хорошо, пока в один прекрасный день к нам не попала его зашифрованная телеграмма. Расшифровали мы ее и узнали, что вместо оружия Томпсон запрашивал взвод парашютистов. Просил, чтобы выбрали ночь потемнее и чтоб десантники имели при себе ножи.

— Зачем?

— Чтобы перерезать нас, как туземных вождей! Кто знает, сколько несчастных на его совести!

— Ну, а чем это кончилось?

— Мы заявили протест. Томпсона отозвали в Каир. У нас он был капитаном, а там стал майором.

Развязка истории была неожиданной, и генерал закончил ее басовитым хохотком. Вместе с ним смеялся и Спирос.

— Ничего удивительного, если наш Антони скоро станет подполковником!

— Ну, нет! Антони из другого теста. Он выглядит порядочным человеком.

По правде говоря, Космасу тоже понравился Антони, во всяком случае, больше, чем Квейль.

— Вы правы, — согласился Спирос, — разница между ними есть. Но боюсь, что эта разница — в тактике…

Из соседней комнаты его позвали к телефону. Едва Спирос вышел, дверь снова отворилась и на пороге появилась белокурая стройная девушка в партизанской форме. Она приложила руку к пилотке и поздоровалась с генералом.

— О, добро пожаловать, Элефтерия! — обрадовался генерал. — Иди-ка сюда, Космас, я познакомлю тебя с самой славной девушкой нашей дивизии!

— Да мы уже знакомы! — улыбнулся Космас. — Вместе ночевали!

Он обернулся к генералу и встретился с его удивленным, строгим взглядом.

 

IV

На большом камне у входа в казарму сидел и грелся на солнышке Керавнос. Он чистил револьвер.

— Привет афинянину! Куда ты запропастился? С самого утра о тебе спрашиваю: не видали, не слыхали? Начал уже опасаться, не зацепила ли тебя какая шальная пуля. Жаль, думаю, хороший револьвер пропадет.

— Когда же вы пришли? Ночью?

— Ночью. Вздремнули часок и снова уходим. Будь здоров!

— Куда?

— До шоссе…

— Я тоже с вами!

— Отпросишься — возьму.

— Отпрошусь! Когда выходим?

— Часа через два. Если только связной не задержит…

Связной Керавноса пропал еще с ночи. Ему поручили конвоировать пленных немцев, и, по всем расчетам, в деревню они должны были явиться к утру…

* * *

— Иди себе с богом, — благословил Космаса генерал. — Скажем Антони, что ты уехал, и приостановим на денек-другой эту говорильню. Вернешься — тогда все сразу и обсудим…

На пути в казарму Космас встретился с Уорреном. Уоррен был верхом на лошади. Космас плохо разбирался в лошадях, но этой лошадью нельзя было не залюбоваться. Темно-рыжая, с белой звездой на лбу и белыми чулочками над каждым копытом, с густой гривой и гладкой, холеной шерстью. Сытая, породистая, как и всадник. Странно, неуместно выглядели они на фоне дикого горного пейзажа и убогой деревушки, куда забросила их судьба. Гордо подняв голову, раздувая ноздри, лошадь нервно перебирала ногами — того и гляди сорвется со скалы и стремительной стрелой пронесется над равниной. Уоррен, напротив, был спокоен и приветлив, как юный дьякон.

— Учусь верховой езде, — весело сказал он Космасу. — Жаль, место не очень подходящее.

— Чуточку терпения! Скоро спустимся в долину.

— Непременно! Вы здесь новичок и, наверно, скучаете? — Уоррен хотел соскочить на землю, но лошадь поднялась на дыбы, и ему пришлось ухватиться за гриву.

— Скучаю? Конечно, нет! То есть не успел еще и, надеюсь, не успею. Постараюсь поскорее сбежать в часть. А там не до скуки.

— Да, там не заскучаешь… Зато в этой деревне… Заходите как-нибудь вечером. Поговорим, музыку послушаем. Заходите сегодня…

— Сегодня я иду с партизанами.

— Правда? — Уоррен натянул поводья. — Можно я пойду с вами? Я люблю приключения… Ваши партизаны замечательные парни… Мне очень хотелось бы пойти…

— А почему бы нет? Вот только разрешит ли Антони?

— Антони? — В голосе Уоррена послышалось удивление. — Разрешит! Когда мы выходим?

Космас не успел ему ответить. С другого конца деревни донеслись громкие крики. Оглушительно лая, туда устремились все собаки Астраса. По улицам бежали крестьяне и партизаны. Лошадь Уоррена рванулась и стремглав понеслась по склону.

Космас побежал следом. Сокращая путь, он перемахнул через несколько заборов. Окруженная толпой крестьян и партизан, в деревню входила странная процессия — трое раздетых донага немцев и связной Керавноса, тащивший на спине их одежду. Немцы ежились от холода и стыда. Их лица посинели, на теле проступали большие фиолетовые пятна.

Крестьянки, ругая связного, разбегались по домам. На улице появился рассерженный Керавнос.

— Поскорее уведите их в дом! Если генерал увидит…

Как ни старался Керавнос скрыть это происшествие, генерал дознался. Он отчитал Керавноса за то, что пленных конвоировал только один партизан, и приказал немедленно вызвать виновника. Перед изумленным генералом предстал подросток лет пятнадцати.

— Как тебя зовут? — смягчаясь, спросил генерал.

— Гермес…

— Ты что же это, Гермес, натворил? Издеваться над пленными нехорошо, нечестно. Разве это подходящая мера наказания?

— А я и не думал их наказывать, — оправдывался Гермес. — Я раздел их, чтоб не сбежали! Их трое, а я один! Вот я и велел им раздеться. Без порток не убегут!

 

V

За околицей их догнал Уоррен с «томпсоном» и солидным запасом патронов. Он сиял, как юнец, вырвавшийся из-под назойливой опеки.

Солнце спряталось за скалами. Сумерки слетали тихо и незаметно. Распростершуюся внизу долину постепенно заполняла ночь. Оттуда поднимались прохлада и туман. Вот уже заволокло реку, и только местами ещё поблескивают стеклянные глаза воды.

— Как мне наскучили эти унылые скалы! — вдруг признался Уоррен.

Он взглянул на Космаса и улыбнулся.

— Греки очень обидчивый народ. Стоит сказать что-нибудь дурное о вашей стране, как вы уже оскорблены в лучших чувствах. У всех народов есть своя гордость. Но у средиземноморцев это уже болезнь. Может быть, поэтому вы особенно симпатичны. Так вот, я не хочу тебя обидеть…

— Я не из обидчивых. Так что не ломай голову над выражениями, говори напрямик. Не такая уж беда, если наши горы пришлись тебе не по вкусу…

— Не могу сказать, что не по вкусу. Если бы я приехал в Грецию в мирное время, то не отказался бы провести несколько дней в горах. Несколько дней, а не лет. А я здесь уже два года.

Космас посмотрел на Уоррена. Неужели этот щеголеватый, подтянутый англичанин уже два года скитается по горам?

— У вас есть очень красивые места, — продолжал Уоррен, — скажем, на островах Эгейского моря, я побывал и там. Но какая повсюду бедность! И в больших городах то же. Я не так-то уж много путешествовал, но теперь, во время войны, был в Египте, Сирии, Турции, И там, как и у вас, страшная отсталость.

— Ты приехал к нам в трудное время. Мало стран так пострадало от войны и оккупации, как Греция.

— Это правда. Но ведь нищета здесь не временное бедствие, а давнее, постоянное зло. Возьмем деревни, те, что не пострадали от войны. Полуразвалившиеся хибары, огромные семьи… Едят травы! Ну, посуди сам — далеко ли они ушли от наших предков? Не станешь же ты говорить, что все это из-за войны?

— Ты забываешь, Уоррен, что грекам никогда не давали распорядиться своей судьбой по-своему…

— Знаю. Англия сыграла в вашей судьбе не лучшую роль… Но можно ли по сей день мириться с такой жизнью? Тот, кто склоняется перед несправедливостью и не пытается постоять за себя, лучшего и не заслуживает! Я могу его пожалеть, но я же буду его презирать!

Такой проповеди Космас не ожидал. Никогда бы он не подумал, что сдержанный и уравновешенный англичанин способен на такие резкие суждения… Закончить разговор им помешали.

Спуск был крутой и опасный, тьма сгущалась, и Керавнос то и дело окликал их — боялся, что они оторвутся от группы. Потом, когда опасность миновала, речь зашла о другом. Уоррен говорил, что война скоро кончится и он вернется к своей юриспруденции.

Из его слов Космас заключил, что в английской миссии он занимает довольно независимое положение. Ничего более определенного Уоррен не сказал. Внутренние дела миссии хранились в тайне, и он был явно не расположен затрагивать эту тему. Однако ни для кого в дивизии не составляло секрета, что английская миссия, по существу, находится в ведении контрразведки. Космас слышал, что существует некая «служба 133», тесно сотрудничающая с Интеллидженс сервис. Говорили, что большинство англичан, прикомандированных к партизанским частям, — агенты этой службы. Говорили, что есть еще одна служба — ISLD, штаб которой расквартирован в Палестине. Эта служба имела своих агентов в Греции, они контролировали работу английских миссий. У Космаса не было никакого желания копаться в этих загадочных вопросах, да и Уоррен при одном упоминании о них стал замкнутым и немногословным.

* * *

Наступила ночь. Они с трудом различали спину впереди идущего. Под ногами хрустел снег. Космас поднял глаза и только сейчас заметил, что небо усеяно мелкими частыми звездочками. За густой мглой он угадывал массивные громады незнакомых гор, внизу клокотал поток.

Керавнос приостановился, подождал, пока они поравняются.

— Как дела? Не выдохся еще англичанин?

Уоррен был бодр и полон сил.

— Пусть он запишет меня в свой взвод! Нужны ему добровольцы?

— Отчего не записать? Запишу! Но здесь его не будут кормить котлетками, пусть подтянет ремешок! Голод не тетка!

— Ничего, привыкну! — смеялся Уоррен.

Реку перешли вброд. Река была широкая, дно в мелкой гальке. Потом полезли в гору. Подъем оказался глинистым, ноги вязли в грязи. В голове цепочки о чем-то оживленно спорили, Космасу даже показалось, что ссорились.

— Нет, не ссорятся, — сказал Керавнос. — Фокоса, наверно, дразнят.

Фокос был самым старшим во взводе Керавноса и среди молодежи казался совсем стариком. Однако держался он бойко и за словом в карман не лез.

— Зелены вы еще, — доносился его хрипловатый голос. — Разве можно одних мальчишек посылать? Поэтому меня к вам и приставили… Старая гвардия — это вам не шутка!

— Что за человек этот Фокос? — спросил Керавноса Космас.

— Морской волк из Пирея! Болтун, каких свет не видывал!

Трудный подъем остался позади. Керавнос объявил Привал. Уоррен угощал сигаретами.

— Мерси! — поблагодарил Фокос. Он посмотрел на марку, понюхал табак и остался доволен. — Дамская! Чего только не напоминает мне этот аромат! Помню, первый раз попробовал я дамскую сигарету в Лондоне в двадцать четвертом…

— А ты много, наверно, поездил, товарищ Фокос? — спросил Космас.

Старик улыбнулся, задумчиво и грустно. Его маленькие хитрые глазки еще глубже ушли под тяжелые рыжеватые брови.

— На море родился, на море вырос, на море жизнь свою прожил. Поскитался на своем веку. Если надумаешь объехать те моря, что я избороздил, всю жизнь проездишь, помрешь, а до конца не доберешься.

Черноволосый и смуглый, с дубленной ветрами и морем кожей, он чем-то напоминал Космасу выброшенный на сушу старый, рассохшийся баркас.

Привал был коротким. Керавнос торопился. К рассвету он рассчитывал добраться до места. Территория, контролируемая партизанами, осталась позади, и группа двигалась в полной тишине, соблюдая все меры предосторожности. Так, без единой передышки, они шагали всю ночь, пока не вышли к заброшенной лесной сторожке. Здесь им предстояло переждать день.

— Костер не разжигать, из сторожки не выходить, говорить шепотом, — приказал Керавнос. — Единственный наш козырь — внезапность. Если нас заметят, дело проиграно. Ударим ровно в полночь. Вон там, за холмом, шоссе. Возле моста жандармский пост. Пост нужно снять, мост взорвать, а дорогу заминировать. За полчаса управимся. Если не управимся, замешкаемся — пиши пропало.

* * *

Атака на мост произошла ровно в полночь. Захваченные врасплох, жандармы сопротивлялись слабо. Сначала они отстреливались, но потом оставили пост и бежали. Несколько человек сдались в плен. Космас и Уоррен спустились к мосту вместе с саперами. В мешках они несли взрывчатку и мины.

— Давайте помогу, — с готовностью предложил Уоррен. — Я в этом неплохо разбираюсь.

Саперы отказались наотрез. Они сложили свой опасный груз возле развороченного партизанскими гранатами домика жандармов. Посторонним велели отойти. Командир саперов Пелопидас ловко и проворно, совсем как фокусник, вынимал мины из мешка, вставлял головки, подводил шнур. Под опорами моста уже рыли гнезда. Несколько саперов пошли минировать дорогу.

— Запаздываем, — нервничал Керавнос. — Как бы нас день не застал!

Холодный ветер пронизывал насквозь. Здесь, в низине, и воздух был какой-то особенно промозглый. Керавнос и Космас присели у стены жандармского домика. Керавнос достал трофейную пачку сигарет.

Вдруг с высотки, где дежурили наблюдатели, раздалась отрывистая пулеметная очередь. По этому звуку партизаны узнали свой пулемет. Полчаса назад туда, в сторожку, увели под конвоем пленных жандармов.

— Пытались, наверно, удрать! — сказал Керавнос. — Раз наши больше не стреляют, значит, не упустили.

Занимался рассвет. За низкими серыми облаками начали вырисовываться горы. Когда наконец потный от напряжения Пелопидас доложил, что все готово, прибежал один из сторожевых. Партизанский патруль заметил на дороге автобус.

— Если немецкий, — обрадовался Пелопадис, — подорвем вместе с мостом!

Автобус был рейсовый, маленький и дряхлый. Партизаны остановили его задолго до того, как он приблизился к заминированному участку. Керавнос побежал выяснять, куда и зачем направлялись пассажиры.

Время шло. Керавнос не возвращался. Космас не утерпел и побежал следом. Еще издали он увидел удаляющийся автобус. Большая часть пассажиров толпилась возле дороги.

— А этих почему задержали? — спросил Космас Керавноса.

— Странные какие-то типы, подозрительные! На всякий случай заберем их с собой…

Пассажиры протестовали. В неясном утреннем свете их растерянные, испуганные лица казались особенно бледными.

— Зачем они нам? Пусть себе идут с богом…

— Они не с богом, а с чертом заодно! Везут с собой целый арсенал. Шофер сказал, что они всю дорогу честили ЭЛАС, а когда немцы устроили проверку, у них оказались спецпропуска. Нет, отпускать их нельзя, нужно разобраться.

— Куда они ехали?

— Врут, да не очень складно. Говорят, что ехали торговать. Не придумали ничего поумнее… Их тут целая шайка.

Пелопидас крикнул, чтоб они сошли с дороги и легли на землю. Едва они бросились навзничь, ухнул сильный взрыв. Яркая вспышка на мгновение ослепила Космаса. Не успел он оправиться от первого взрыва, как грянул второй, еще сильнее. Прижимаясь к сырому, грязному снегу, Космас прямо над головой услышал автоматную очередь. После оглушительных взрывов она прозвучала слабо и неприметно — так в мирной тишине дома слышен стук швейной машинки. Космас поднял голову — в полутора метрах от него на коленях стоял Гермес. Из дула его автомата струился белый дымок. В нескольких шагах, слева, будто под порывами ветра, колебалась какая-то тень. Она качнулась еще раз и бесшумно повалилась на снег. Разъяренный Керавнос вскочил и направил автомат на распростертых на земле людей.

— Говорите правду, а не то застрелю! Кто вы такие, куда ехали?

— Мы все скажем… Мы едем из Афин в части ЭДЕС.

— Кто он? — спросил Керавнос, указывая на убитого.

Имя, которое они услышали, заставило Космаса содрогнуться. Это был знаменитый террорист, младший из братьев Калогерасов.

— Снимите с них ремни, — приказал Керавнос. — Свяжите по трое.

* * *

Наверху, в сторожке, их ожидала еще одна новость. Часа два назад сюда забрел немецкий солдат. Его-то и застрелили из пулемета. Партизаны были расстроены.

— Он шел сдаваться… Жандармы потом рассказали…

Жандармы рассказали, что немец пришел на их пост вечером. Они догадались, чего он ищет в горах, и утром собирались заявить в немецкую часть…

Фокос вытащил бумаги убитого. Они были пробиты пулями и залиты кровью. Письма, фотографии, солдатское удостоверение. От фотографий остались клочья. За пятнами крови виднелись улыбающиеся лица. Уоррен разглядывал удостоверение.

Фамилия — Вагнер, 22 года, электрик из Лейпцига. На фронте с самого начала войны. Был во Франции, Югославии, России.

— Многих, наверно, убил, — сказал Уоррен. — Вот и на него нашлась пуля…

— Но он хотел сдаться.

— Мог бы это сделать и раньше!

— Где он? — спросил у партизан Космас. — Нужно его похоронить.

Немец лежал в кустах, там, где его остановила пулеметная очередь. Тут его и похоронили, накрыли ветвями, засыпали землей и снегом.

Далеко внизу виднелись серая лента шоссе и взорванный мост. Там лежал еще один убитый, но никому не пришло в голову, что нужно похоронить и его.

 

VI

На Астрас для встречи с англичанами приехал майор Андреас Вардис. В первую минуту Космас не узнал его — теперь Вардис носил мундир и отрастил бородку. Но все-таки это был он, тот самый офицер, которого Космас видел в афинской тюрьме. Космас напомнил ему вечер в переполненной камере и допрос итальянца. Вардис искренне обрадовался их новой встрече.

— Так, стало быть, мы с тобой старые знакомые. — И он сердечно похлопал Космаса по плечу. — Переходи в мой батальон, нечего тебе околачиваться по штабам.

— Я и сам хочу удрать! Думаю, что скоро вырвусь!

— Правильно! И прямо ко мне! К англичанам они пошли вместе.

— Я жду вас, майор, — радостно приветствовал его Квейль. — Один я отсюда не уеду…

Вардис сдержанно улыбнулся.

— Надеюсь, вы не думаете всерьез, что я служу в ЭЛАС по принуждению? Я весьма благодарен союзному командованию за интерес, проявленный к моей персоне, но возвращаться в ЭДЕС я не намерен.

— А что будет, если и другие офицеры последуют вашему примеру?

— Это будет единственно правильное для них решение! Только ЭЛАС ведет настоящую войну с немцами, а если укрепить ЭЛАС опытными офицерами, борьба будет еще успешнее. Разве не для этого все мы поднялись в горы?

— Конечно, конечно, — согласился Квейль. — Но неужели вы не видите опасности в усилении влияния ЭЛАС?

— Пока что я вижу опасность в разобщении партизанских сил.

Антони взял сторону Вардиса:

— Я присоединяюсь к вашему мнению, ЭЛАС нужно укрепить кадровыми офицерами…

— Мы еще к этому вернемся, — не уступал Квейль. — Не согласились бы вы заехать к нам в штаб?

— Я в вашем распоряжении. Но мне нужно будет договориться с командованием дивизии.

Когда они вышли от англичан, было уже темно. Космас пригласил Вардиса к себе.

— Надо ехать, — отказался Вардис. — В батальоне ждут. А как тебе понравился Квейль? Въедливый и настырный, словно вошь. Об ЭЛАС даже слышать не желает. Вот Антони вроде другого покроя. Сразу не разберешь — то ли просто разумный человек, то ли хитрый дипломат?

* * *

Через несколько дней Спирос вызвал Космаса в штаб и вручил ему папку с показаниями задержанных пассажиров:

— Посмотри — найдешь своих знакомых.

Космас развязал папку и как будто открыл дверцу в кладовую воспоминаний. Чуть ли не каждая бумага так или иначе затрагивала его прошлое. Многие из задержанных служили в застенке, где его истязали. Многие состояли в организации «Крестовый поход нации» — устраивали облавы на эамовцев, терроризировали университет и институты. Среди руководителей организации задержанные называли Аргириса Калогераса и Зойопулоса.

— Да, послужной список у них немалый, — сказал Спирос. — Смотри, пожалуйста, до чего же разные люди, разные судьбы! Антикоммунизм собрал их с бору да с сосенки и поставил всех на одну доску — мошенников и бродяг, уголовных преступников и аристократов… На один уровень, как в сообщающихся сосудах…

Задержанные рассказали, кто и как переправил их в горы. В Афинах проводилась кампания набора национально мыслящих патриотов в армию ЭДЕС. Эти подкрепления должны были усилить в ЭДЕС враждебные настроения к ЭЛАС и пресечь всякие попытки мирных соглашений между двумя армиями. «Национально мыслящие патриоты» выезжали из Афин, снабженные немецкими пропусками. С предыдущей группой, проследовавшей по тому же маршруту, в подразделения ЭДЕС направился Сарантос. Эту часть показаний Космас прочитал полностью. Человек, который упоминал о Сарантосе, участвовал в разгроме подпольной типографии. Он рассказывал, как выследили и схватили Сарантоса, как он выдал подпольщиков, как полиция засела в типографии и арестовала Космаса, как пытали Космаса в тюрьме и как он оттуда бежал. Из этих показаний Космас узнал и кое-что новое: на другой день после его побега Анастасис жестоко избил старика Манолакиса, и тот умер в тюремном подвале. Ненамного пережил его и Анастасис: несколько дней спустя его убили в схватке с эамовцами в Перистери.

Космас закрыл папку, но отрешиться от тревожных воспоминаний уже не мог. Как и тогда, в Афинах, появление Сарантоса показалось ему предвестием беды. Стоило этому человеку переступить порог типографии, и вслед за ним туда проникло предчувствие опасности, подстерегавшей их на каждом шагу. Тогда дурные предчувствия не замедлили оправдаться. Теперь же… Теперь зло казалось далеким и безопасным, но на сердце было по-прежнему сумрачно и неуютно. Сердце болело за Янну. Ей снова пришлось уйти в подполье, где каждый шаг сопряжен с риском, где ни днем, ни ночью она не будет знать ни отдыха, ни покоя.

— Когда ты ждешь Янну?

— Ты лучше не думай об этом, — посоветовал Спирос. — Никто не знает, как там у них пойдут дела. Не мучь себя понапрасну и не вешай носа. Я по своему опыту знаю, что беда чаще всего приходит оттуда, откуда ее не ждешь. Ты, скажем, ловишь ее у окна, а она уже вломилась в дверь.

* * *

В дверь постучали, и вошел хмурый, как туча, Квейль.

— Мы получили телеграмму из Центра. Группа греческих патриотов, направлявшихся в подразделение ЭДЕС, захвачена в плен бойцами вашей дивизии и содержится под арестом.

«Значит, Уоррен промолчал, — подумал Космас. — Они до сих пор ничего не знали».

— Переведи ему несколько показаний! — попросил Спирос.

Англичанин выслушал Космаса и явно расстроился.

— Не может быть, чтобы все они были преступниками! Как вы собираетесь с ними поступить?

— Отдадим их под суд, — ответил Спирос. — Вы можете встретиться с ними, они тут у нас недалеко…

— Да, мы к этому еще вернемся…

Эту фразу Квейль произнес почти механически. Он прибегал к ней всегда, когда беседа не давала ему желательных результатов. Но на сей раз и Спирос сказал, что к этому разговору непременно нужно будет вернуться. Что предпримет командование ЭДЕС? Устроит ли оно суд над теми преступниками, которые приехали с предыдущей группой и теперь находятся в рядах их армия? Им тоже предъявлены тяжелые обвинения…

Квейль ушел, обещав выяснить этот вопрос.

— Здорово мы огорчили сегодня Квейля, — засмеялся Космас. — Чего-чего, но этого я от него не ожидал. Заступаться за своих же врагов!

— Не забывай о законе сообщающихся сосудов.

 

VII

Четыре ночи подряд они жгли костры. Англичане нашли подходящую площадку и координаты сообщили в Каир. Антони так и сиял от радости. Впервые за восемь месяцев его пребывания в дивизии из Каира должны были прислать оружие. Он явился в штаб, чтобы лично возвестить об этом.

— Браво! Браво! — поздравил его генерал. — Вы сдержали свое слово. Лучше поздно, чем никогда.

Оружие прибывало в самый критический момент, когда командование дивизии со дня на день собиралось объявить об отступлении. Дивизия должна была оставить эту область и отойти в Северную Грецию. Предполагалось, что там она соединится с основными силами ЭЛАС. Помощь со стороны англичан могла изменить все планы.

Целый день партизаны и крестьяне собирали хворост.

— Поджарим мы нынче Гитлеру пятки! — крикнул Космасу комендант дед Александрис. — Только бы не обвели нас вокруг пальца эти прощелыги!

В одиннадцать вечера Антони приказал разжечь костры, и через несколько минут ночной мрак прорезали длинные языки пламени. Партизаны взялись за руки и с песней пошли вокруг костров. Издалека послышался гул самолетов. Все насторожились. Иногда по ночам над свободными областями появлялись немецкие самолеты, и вместо парашютов с оружием на партизан, разжигавших костры, обрушивался пулеметный огонь.

Небо было густо-черным, как деготь; казалось, звезды утонули в его пучине. Однако не прошло и минуты, как партизаны определили, что самолеты английские.

— Да, да, наши! — согласились и англичане. — Скажи им, Космас, чтоб подбавили огня.

Все бросились к кострам — и партизаны, и англичане. Они кидали в огонь сухие ветви, пламя взметалось все выше и выше. Радость и тревога сменяли друг друга. Глядя на потные, взволнованные лица людей, то выплывавшие из темноты, то вновь исчезавшие. Космас вдруг подумал, что с таким же, наверно, нетерпением и ожесточением боролись за свою жизнь моряки, выброшенные на необитаемый остров. Так же лихорадочно разжигали они на берегу костры, чтобы подать сигнал далеким кораблям.

Рокот нарастал. Вот он покрыл их с головой. Все замерли. Но ничего не произошло. Самолеты удалялись, их гул понемногу стихал, а потом и совсем растворился в тишине. Англичане подождали-подождали, выругались и пошли спать. А партизаны дежурили до самого утра, надеялись, что самолеты вернутся.

На вторую ночь самолеты совсем не появились. На третью ночь в тот же примерно час послышался знакомый гул, но, как и в первый раз, самолеты пролетели мимо.

— Если они и сегодня нас надуют, — сказал дед Александрис, — я поймаю этого Антониса и сварю его, как рака.

Англичане тоже были расстроены, и больше всех Уоррен. Он каждую ночь приходил на площадку и оставался до самого утра.

— Скажи откровенно, — спросил его Космас, — сбросят нам оружие или это все одни только разговоры?

— Нет! — решительно ответил Уоррен. — Должны сбросить. Но эти летчики… — И Уоррен обругал летчиков, которые не могли разглядеть такое зарево.

Оружие сбросили на четвертую ночь. Рокот самолетов послышался вдруг над самой головой. Самолеты пролетели очень низко и тотчас вернулись. Они долго кружили над кострами.

— Бросают! Бросают! — закричали партизаны и рассыпались по склону в поисках ящиков.

Нашли они их только на рассвете — десяток ящиков разной величины, обернутых брезентом и крепко перевязанных проволокой. Ящики были тяжелые, и вскрыли их на месте. В самых крупных были итальянские минометы. С благоговейной осторожностью партизаны раскладывали оружие на брезенте. Помощник Антони, капитан Пирс, составлял опись. В полдень для сборки минометов на Астрас приехали двое офицеров-артиллеристов. Старший из них, капитан Герасиматос, осмотрел части минометов и пошел честить всех святых, начиная со святого Герасима.

— Что-нибудь не так? — спросил Космас.

— А ну-ка, узнай у него, — Герасиматос глазами указал на Пирса, — может, еще есть ящики, может, вы не все нашли?

— Нет! — ответил Пирс, — Все, что сбросили, здесь, А почему он спрашивает?

— Почему… почему! — пробормотал Герасиматос и снова выругался. — Потому, что ствола четыре, а лафета только два. На что мы их будем ставить — на руку, что ли? А где ножки? Ножек не видали?

Ножек не было совсем. Снаряды предназначались не для итальянских, а для английских минометов.

— На кой черт они швырнули нам этот хлам? — недоумевал второй артиллерист — Афанасиу. — Итальянские мины они, наверно, сбросят куда-нибудь с английскими минометами, а мы так и останемся со стволами и с фигой… Что еще они там сбросили?

Кроме минометов сбросили три ящика с лентами для «бремов», тюки с одеждой и ботинками. Ботинки были крепкие, всех размеров, но только на правую ногу.

— Левые ноги англичанам не по душе, — съязвил Герасиматос. — На левые ноги мы не имеем права! Но мы, греки, упрямые, от ног своих не отказываемся — вот они и проучили нас: походите, дескать, в одном ботинке.

В других тюках были брюки, кители и пилотки. Тюк с пилотками развязался в воздухе, и теперь партизаны собирали их по всему склону.

Герасиматос снял старую пилотку и выбрал себе новую.

— Тут они уже ничего не могут поделать. Хотят или нет, а носить эти пилотки будут левые головы!.. Вот видишь, в самую пору пришлась.

* * *

После обеда Космаса нашел Уоррен.

— Ты сейчас не занят? Пойдем прогуляемся!

Они направились в горы по занесенной снегом тропинке. Редко кто ходил по этой тропе зимой, снег здесь был неутоптанный, ноги проваливались по щиколотку. Когда деревня скрылась из виду, Уоррен остановился. Он предложил Космасу сигарету и тоже закурил.

— Скажи мне начистоту: как вы смотрите на роль англичан? Как расценивают ваши партизаны наше участие в партизанской войне?

— Давай сначала выясним, о каком участии идет речь, — отозвался Космас. — Никакого участия я не вижу… по крайней мере за то время, что нахожусь в горах. Разве только повышенный интерес Квейля к нашим разногласиям с ЭДЕС и вчерашние посылки. Можно было бы добавить к этому, что Антони усердно занимается новогреческим, но за последнее время…

Уоррен натянуто улыбнулся.

— Я хотел поговорить серьезно. Ты знаешь, я в Греции давно, с тех пор, как сюда приехала первая группа английских офицеров. Мы приехали воевать и понесли немалые потери — я имею в виду не боеприпасы, а кровь, пролитую в Греции моими соотечественниками. В этих диких горах вместе с греческими партизанами похоронено много англичан. Мы даже не оставляли на могилах их имена, чтобы уберечь от надругательства врага…

— Греки не забывают о них. Но война продолжается, ее исход еще не решен. И я оцениваю сегодняшнее положение вещей.

— Я тебя понимаю. К сожалению, многие наши офицеры проводят очень близорукую политику. Это те, кто приехал сюда позже, чтобы пожать плоды чужих трудов. Но не суди по ним об Англии и англичанах…

— Англичан они не представляют, это правда. А вот насчет Англии. Официальную Англию, ее политику по отношению к Греции, они представляют очень достоверно.

— И это тоже не так. Вся беда в том, что в Англии плохо информированы о переменах, которые произошли в Греции за время оккупации. Там живут старыми понятиями. Что такое ЭАМ, каковы его позиции — все эти сведения поступают туда в искаженном виде. ЭАМ преподносится как антианглийская партия. Отсюда и проистекает известная тебе политика. Но скоро все станет на свое место…

Уоррен немного помолчал и потом вдруг добавил:

— На днях я распрощаюсь с тобой, может быть, и не придется больше увидеться!

— А куда ты собираешься?

— Это целая история! Нелепая и комическая! Поеду доказывать, что я не коммунист! Такие обвинения сейчас в моде, но со мной этот номер не пройдет. К тому же у меня будет возможность рассказать правду о здешних делах. Поэтому я и говорю тебе: не торопись делать заключение об Англии и англичанах. Мы гораздо лучше, чем вы думаете, не суди по Квейлю или даже по Антони…

Уоррен вдруг замолчал и прислушался. За выступом скалы, скрывавшим от них деревню, еле слышно хрустнул снег.

— Там кто-то есть, — проговорил Уоррен и сделал два шага к скале.

Тогда из-за выступа показалось пунцовое лицо капитана Пирса.

— Вы тоже здесь прогуливаетесь? — спросил он с плохо разыгранным удивлением.

Лицо Уоррена стало замкнутым и жестким.

— Да, здесь! Мы не хотели утомлять вас и не пошли дальше. Я не сомневался, что вы составите нам компанию…

— Да, да… Я увидел, что вы направляетесь в горы… В деревню они вернулись втроем.

 

VIII

В новогоднюю ночь партизаны решили устроить большой праздник — проводить трудный старый год и встретить новый. Все верили, что это будет первый год свободы.

Подготовка к вечеру потребовала массу хлопот. Хуже всего было с помещением. В деревне не нашлось ни одного дома, который вместил бы всех. К счастью, в разгар подготовки из поездки по действующим частям на Астрас вернулся политрук дивизии Бубукис. Родом он был с Ионических островов и здесь, в диких горах, заметно выделялся мягкими и тонкими манерами, а также благоговейной любовью к искусству. Космас слышал, что Бубукис прошел через тюрьму Акронавплии. До этого он учился в Высшей школе философских наук и работал бухгалтером в банке. В «Ризоспастисе» печатались его заметки за подписью «Пахарь». В первый же год диктатуры Бубукиса арестовали. В тюрьме он не терял времени попусту и завершил свое марксистское образование. Организаторский опыт Бубукиса оказался чрезвычайно ценным. Помещение сразу нашлось. Бубукис остановил свой выбор на полуразрушенном, заброшенном доме. Одна стена у него совсем обвалилась. С этой стороны Бубукис приказал пристроить большую сцену, — таким Образом, весь дом отходил под зрительный зал. Партизаны вынесли мусор, побелили стены, написали лозунги и вывесили портреты глав союзных держав.

* * *

Поздно вечером, когда бойцы уже собирались в зале, Антони известил командование о том, что офицеры миссии по срочному вызову выезжают в Центр. Он просил дать сопровождающих.

— Что за спешка? — удивился генерал. — На ночь-то глядя? Будь добр, Космас, поди скажи командиру роты, пусть выделит бойцов.

Вместе с сопровождающими Космас подошел к дому английской миссии. В окнах темно. Дверь на запоре. За дверью — ни звука.

— Может, они уже уехали? — спросил Космас часового-партизана.

— Нет, все здесь. Только что утихомирились. Кричали, как очумелые.

Космас постучал. На стук выглянул радист, он вышел во двор и закрыл за собой дверь.

— Я привел партизан, Генри, — сказал Космас. — И еще я хотел пригласить тех, кто останется. Если смогут, пусть приходят к нам на вечер.

— Едва ли мы сможем! Партизаны пусть обождут здесь.

— Антони тоже уезжает?

— Точно не знаю.

— Ну, тогда до свидания! И с Новым годом!

— С Новым годом!

* * *

Вечер открыл Бубукис. Он произнес речь, которая, к счастью, была очень краткой и сердечной. Потом все хором спели несколько песен. Сшитый из простыней занавес раздвинулся, и на сцену вышла Элефтерия.

— «Вождь» — стихотворение Костаса Варналиса. Читает товарищ Керавнос!

Неравное не сразу согласился выступить на вечере. Многодневные уговоры Космаса не действовали. И тогда Керавноса попросила Элефтерия. Керавнос смутился, яркая краска проступила на его заросших щетиной щеках. Отказать Элефтерии он не посмел. Несколько ночей подряд заучивал он стихи у костра, но, когда вышел на сцену, растерялся. Первые слова застряли у него в горле.

Однако боевой дух стихов вернул ему самообладание.

Пришел не утешать я… нет! Принес я людям сталь кинжала!{ [76] }

Керавнос вздохнул, как будто после мучительных блужданий выбрался на знакомую дорогу. Голос его загремел, руки сжались в кулаки. Со сцены он сошел под бешеные аплодисменты публики.

— «Падшая»! — объявила Элефтерия следующее стихотворение.

Пораженный генерал обернулся к Бубукису:

— Что? Что она сказала?

— Это замечательное стихотворение Галатии Казандзаки. Бичует один из страшных пороков старого общества…

В Смирне я — Мелпо, В Салониках — Иро, Когда-то в Волосе — Катина, Ныне — Лела.

Декламировала партизанка, которую звали Лаократия, неграмотная девушка из ближней деревни. Читала она выразительно, с душой, порой ее голос срывался от волнения, но это только усиливало впечатление от горькой и гневной исповеди стихов. Слушатели тоже были взволнованы.

Концерт шел с большим успехом. Декламаторы и певцы сменяли друг друга. После сатирического обозрения на сцену выскочил парикмахер Фигаро, он объявил, что споет арию из итальянской оперы. Когда ему предлагали выступить, Фигаро отказался. Он сказал, что из-за песенок его уже однажды окрестили «Фигаро», — хватит. Но теперь он не усидел на месте. Сильным и гибким голосом Фигаро нельзя было не залюбоваться, однако ария оказалась очень длинной. Из всех присутствующих итальянский знал только Бубукис. На его губах играла лукавая улыбка.

— Сочиняет, наверно? — тихонько спросил Кесмас.

— Ну и мошенник! — восхитился Бубукис. — Смотри, как заливается, а ведь из всей арии знает одну только строку. Давай похлопаем ему, а то сам он никогда не кончит.

Неожиданно для всех с места встал генерал:

— Я расскажу вам балладу об одном старике — борце революции двадцать первого года{}. Только на сцену не пойду, грех мне на старости лет артистом делаться… Баллада называется «Матрозос», написал ее поэт Георгиос Стратигис.

Жил-был на Спецес-острове Старик седой и сгорбленный, Что твой платан, придавленный К земле ветрами буйными. Влачил судьбу он жалкую, И только взор, взор огненный, Метавший стрелы-молнии, Напоминал, что тот старик Слыл капитаном удалым, О нем заслышав, трепетал Ага, паша и сам султан…

Неторопливо и скорбно рассказывал генерал печальную историю одного из славных героев революции. Он отдал родине свою молодость, свои силы, свое состояние и на старости лет оказался всеми забытым и нищим: Но, как и прежде, Матрозос умеет постоять за свою честь. Оскорбленный надменным вельможей, старый моряк дает ему независимый и достойный ответ:

— Ох, кабы нищие, как я, Не проливали кровь в бою, И ты, и братия твоя Забыли бы про спесь свою!

Партизаны восторженно захлопали. Между тем стрелки часов приближались к двенадцати. Над занавесом замелькала красная шапка Деда Мороза, но его выход был назначен ровно на двенадцать, и Элефтерия объявила выступление хора. В этот момент в зал вошел патрульный, он пробрался к генералу и Спиросу. Те сразу же встали и направились к двери. Песня оборвалась.

— Почему?! — крикнул генерал. — Продолжайте, продолжайте!

Хор снова запел, но никто уже не веселился. Через некоторое время связной вызвал Космаса.

* * *

Лунный свет переливался на снегу. Было светло. Неподалеку от пристроенной сцены Космас увидел генерала, Спироса и двух партизан. Один из них держал под уздцы беспокойную лошадь, она била снег копытом и дергала головой. Это была лошадь Уоррена.

— Послушай, Космас, — сказал Спирос, — между англичанами на дороге произошла перестрелка.

Космас понял с первых слов:

— Убили Уоррена?

— Да. Послушай, что говорят товарищи, и поди извести англичан…

Партизаны мало что могли рассказать. Англичане велели им ехать впереди, так что своими глазами они ничего не видели. Они услышали позади автоматную очередь, поехали было обратно, но столкнулись с Пирсом и Квейлем. Англичане галопом промчались мимо и приказали партизанам следовать за ними. Тогда партизаны разделились: двое вернулись, чтобы сообщить в дивизию о случившемся, остальные поехали с англичанами. Те, что вернулись, поймали на дороге обезумевшую лошадь Уоррена. Самого убитого они не нашли.

— А с чего вы взяли, что он убит? — спросил Космас.

— Погляди! — Партизан подвел к нему лошадь. Седло и грива были в крови.

— И это под Новый год! — с ужасом проговорил генерал. — Убийцы! Мы имеем дело не с военными, а с бандитами! Поди, Космас, расскажи Антони, он, кажется, остался здесь…

Антони действительно остался в деревне, но к Космасу он не вышел. Дверь снова открыл Генри. Он невозмутимо выслушал сообщение Космаса.

— Офицеры были навеселе, наверно, повздорили по дороге…

Генри было безразлично, поверил или не поверил ему Космас. Однако, узнав, что партизаны поедут разыскивать труп убитого, он изъявил желание присоединиться к ним.

Поиски были долгими. Наконец, следуя от одного пятна крови к другому, партизаны забрели в глубокую расщелину. Здесь они нашли труп Уоррена. Автоматная очередь прошила лицо и грудь и сделала его неузнаваемым. Карманы Уоррена были пусты. Исчезла и маленькая кожаная сумка, с которой он никогда не расставался. Остался только медальон на золотой цепочке…

Когда они выбрались на дорогу, был уже день. Первый день нового года.

 

IX

Первые дни нового года пролетели в лихорадке надвигающейся беды. Дивизия готовилась к отступлению. Бои еще продолжались, но это были последние бои, которые могли дать партизаны. Антони уже сидел на чемоданах. За ближними горными грядами со стороны Шукры-Бали день ото дня сильнее гремела канонада.

В один из тех дней на Астрас прибыл член командования дивизии — политический представитель Центрального Комитета ЭАМ. Это был Ставрос. Он ездил на конференцию с англичанами и делегатами националистических соединений.

Космас заметил его издали, — грузный и высокий, он сидел в седле как-то неловко. Офицеры дивизии в шутку прозвали его митрополитом. На первый взгляд это прозвище казалось странным, а между тем в Ставросе действительно было что-то от величественных митрополитов православной церкви, — такой же сдержанный и немногословный, он говорил всегда очень многозначительно и пересыпал речь афоризмами. Разумеется, митрополитом его называли за глаза, но в этом не было ни иронии, ни насмешки.

Ставрос медленно слез с лошади. Он наконец тоже заметил Космаса.

— Ну, как дела, Космас? Зайди через час, надо поговорить.

Час спустя Космас застал Ставроса и Спироса за чаепитием.

— Иди сюда! — позвал его Ставрос. — Вот тебе кружка, котелок. Пей. Потом доложишь, как это произошло с англичанином, которого убили под Новый год. Что он был за человек? Почему его убили?

Космас рассказал по порядку, как они познакомились с Уорреном, о чем разговаривали и, главное, о той беседе в горах, которую подслушал капитан Пирс.

— Англичане говорят, что он был коммунистом, — заметил Ставрос.

— Коммунистом Уоррен не был. Но он верил в необходимость сотрудничества с ЭАМ, и мне кажется, что именно эту его идею и расстреляли англичане под Новый год.

— Ну, положим, идею они не расстреляли! Помимо их желания существуют факты, и факты заставят англичан признать влияние ЭАМ. Исход дела решит соотношение сил, а не капризы Квейля и не знаю, кого там еще.

— Хорошо, если так, но ведь англичане не останавливаются перед убийством своих же офицеров, не согласных с их политикой. Что, если они применят эту тактику и к нам? — решился спросить у Ставроса Космас.

— Если бы да кабы… — недовольно протянул Ставрос. — Это любимый конек Спироса. Советую не перенимать. На «если бы да кабы» политику не построишь. А нам сейчас нужно единство, единство всех греческих партизанских сил. И единство союзников. Правда, англичане стараются его сорвать. Чего только они не делали на конференции, чтобы не допустить общего соглашения!

— Поэтому не мешает уяснить себе, — сказал Спирос, — насколько это единство вероятно. Где кончаются реальные возможности и где начинаются иллюзии. Жить иллюзиями в таких условиях очень опасно.

— Так, значит, конфликт?

— Идти на конфликт незачем. Но исключать его тоже нельзя. Сегодня им не нравится ЭЛАС, а завтра не понравится демократическая Греция. В конце концов, не надо забывать, что никогда еще мы не были так сильны, как сейчас.

— По двум дорогам сразу идти нельзя, — настойчиво повторил Ставрос. — И наша дорога — единство. Сами англичане на вооруженное столкновение не решатся. Это было бы для них политически невыгодно. И в то же время наши силы не настолько велики, чтобы выдержать, если столкновение произойдет… Только представь себе, что будет, если в один прекрасный день они бросят против нас свою технику!

— Я не ослышался, ты сказал «если»? — засмеялся Спирос.

Ставрос тоже рассмеялся. Он считал разговор оконченным.

* * *

Возле английской миссии стояли мулы. Партизаны грузили пожитки.

— О! Ходи! Ходи! — крикнул Космасу майор Антони. К нему снова вернулось доброе расположение духа. — Поедем с нами, наш путь надежнее.

— Боюсь, что мы во многом не сойдемся взглядами! — ответил Космас. — А разногласия в такой обстановке вещь рискованная. Вас будет много, а я один! Антони сделал вид, что не понял намека.

— ЭЛАС сражался героически, это будет признано историей.

Он сказал еще много хорошего об ЭЛАС, но слова его звучали как некролог. Накануне ночью, когда Космас разбудил его и передал приказ о перемещении английской миссии, еще не совсем проснувшийся Антони воскликнул: «Вот, стало быть, и кончилась эпопея ЭЛАС!» Космас заметил ему, что эти самые слова говорились уже не раз, в том числе и немцами… Теперь Антони старался сгладить впечатление от их ночного разговора.

— Генерал считает, что отступление временное, — сказал Космас. — Весной дивизия вернется в эти места и уже отсюда поведет наступление на долину.

— Конечно! Конечно! — согласился Антони. — Но мне не выпадет больше счастья посетить этот прекрасный уголок. Я получил назначение в Каир. Оттуда мы принесем вам свободу! Возможно, я увижусь с вашим другом Стивенсом. Что ему передать?

— Что я жду скорой встречи в Афинах, которые мы освободим вместе!

— Подождите минутку! — попросил Антони. Он поднялся по каменной лестнице и скрылся в доме. Через несколько минут он вернулся с изящным портсигаром в руках.

— Я хочу сделать вам подарок!

Космас стал отказываться.

— Нет! Нет! — настаивал Антони. — Прошу вас, возьмите!

Когда Космас явился с портсигаром в штаб, офицеры заинтересовались его содержимым.

— Что и говорить, красиво! А есть ли что-нибудь внутри?

Космас открыл портсигар. Он оказался пустым. В штаб вошел сапер Пелопидас. Он взял портсигар, повертел его и поскреб пальцем.

— Осторожно, это подарок! — предупредил его Космас.

— Такие подарки дарят туземцам! Игрушки, погремушки! Глянь-ка сюда!

Блестящая краска слой за слоем оставалась на пальцах Пелопидаса.

— Если хочешь знать, самая обыкновенная фанера! — Не может быть!

— Фанера! — твердил Пелопидас. — Не веришь — посмотри!

Он смахнул блестящую фольгу, портсигар в самом деле был из фанеры. Офицеры захохотали. Кто-то предложил сделать из подарка мишень. Космас хотел было возразить, но потом эта мысль понравилась и ему.

— Мишень так мишень!

Они отошли подальше от домов и установили подарок на одной из каменных глыб. Пелопидас отсчитал сорок шагов. Офицеры провели черту и стали стрелять по очереди.

В эту минуту показался Керавнос. Не доходя до черты, он на ходу снял автомат и выстрелил. Деревенские мальчишки с гиком бросились подбирать разноцветные обломки.

— Ну и молодец же ты! — восхитился Космас. — Я запишусь в твой взвод! Научишь меня стрелять так же метко!

Керавнос взял его за локоть.

— Пойдем поговорим! Есть дело!

* * *

Совсем поблизости разорвалось несколько снарядов, один вслед за другим. Дрогнула потрясенная земля. Всполошились крестьяне. Заголосили, забегали женщины.

— И до нашего двора добралась беда! — сказал дед Александрис. — Это что же будет, ребята? Дадим сжечь такую деревню?

Крестьяне тоже уходили в горы. Они знали, что немцы не оставят от деревни камня на камне. И, глядя в долину, на зарево пожара, они горевали о том, что завтра такое же зарево заполыхает над их домами.

— А где сейчас немцы? — спросил у Керавноса Космас.

— Откуда я знаю! Путь им теперь открыт. Но раньше завтрашнего дня можно не ждать, ночью они не сунутся.

Возле одного из домиков Керавнос взял Космаса под руку.

— Послушай, что я скажу! Мне приказали с десятью партизанами остаться на Астрасе. Людей я выбираю сам и нашел пока только девять. Пораскинь мозгами, кто будет десятый.

Керавнос посмотрел на него в упор горячим, нетерпеливым взглядом, толстые губы его дрожали в улыбке.

— Все еще думаешь, антихрист! — Керавнос не утерпел и сильно ударил Космаса по плечу.

Удар пришелся как раз по старой ране. Острая боль просверлила руку и как будто снова вспорола рубцы. Но вместе с болью нахлынула радость.

— Нам дали важное задание. — Керавнос больше не ребячился. Он стал серьезным и сосредоточенным. — Сегодня мы тоже уйдем из деревни, пока переберемся в горы… Пошли, посмотришь, кого я выбрал.

Из домика доносились оживленные голоса партизан. Космас сделал несколько шагов и остановился.

— Или я с ума сошел, или там разглагольствует Фокос!

— Быть не может! Кто ему велел остаться?

Керавнос шагнул к двери и сердито распахнул ее.

Навстречу ему поднялся Фокос.

— Погоди, не шуми, дикий ты человек! Какие все пошли буйные! Разве могу я оставить своих ребят в таком опасном деле? Да и вы тоже хороши! Чего бы вы без меня стали делать? Каким местом думали?

Партизаны расхохотались. Керавнос смягчился:

— А ты знаешь, как нам здесь достанется?

— Знаю! Не маленький! Через все я, милый друг, прошел — лет сорок у руля стоял и вновь скатился в юнги!

Бойцы подвинулись, освободили место у огня.

— Садись, Космас! — подтолкнул его Керавнос. — Грейся, сколько влезет, копи тепло про запас. Партизанская жизнь для тебя только начинается.

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 

I

Сгоревшие дома похожи на огромные черепа. Огонь пожирает их содержимое, и остаются черные стены с зияющими провалами окон. Они мрачно смотрят на тебя, как пустые глазницы.

Видеть мертвые дома порой тяжелее, чем трупы. Невольно думаешь, сколько жизней прошло в этих стенах. Вереница лиц и событий, растянувшаяся на долгие годы, вся история дома встает за языками бушующего пламени, которое подводит ей итог. И бедняки, вдруг оказавшиеся без крова, бессильно глядят, как гибнет их имущество, род, память их рода. Разутые и раздетые, они стынут на снегу, и впереди у них холодная, как снег, неизвестность.

…Внизу, напротив Астраса, уже второй день горит деревенька Шукры-Бали. На заснеженных склонах медленно движутся серые точки. Это крестьяне, те, что успели спастись. Отсюда, с вершины Астраса, они похожи на муравьев. Какое-то свирепое животное растоптало их жилище, они снуют туда-сюда и ничего не могут найти.

Космас видит, как за густой черной тучей дыма багряными парусами полыхает огонь. Круглые стекла бинокля доносят его палящий жар. Передавая ему бинокль, Фигаро признался, что в голове у него созрел замечательный план.

Такой план есть уже у каждого партизана. Если партизан не чувствует себя хоть чуточку стратегом, какой же он тогда партизан? Рано утром они увидели в бинокль отряд цольясов. Тощей гусеницей он полз по направлению к реке. Тут же и родился первый план. Боец, обнаруживший цольясов, сказал, что знает дорогу, по которой можно зайти к ним в тыл. Градом посыпались предложения. Одни советовали идти цольясам наперерез. Другие считали, что днем двигаться не следует, зато ночью нужно сделать бросок и устроить засаду на пути от Шукры-Бали в Криакуро… Последнее слово было за Керавносом, но он не желал никого слушать. Космас не верил своим глазам: как чувство ответственности меняет людей! Только что, глядя на горящую деревню, Керавнос метался, словно лев в клетке, и скрежетал зубами, а теперь, точно умудренный годами хитрый клефт{}, невозмутимо удерживал бойцов:

— Нельзя! Не время!

Бойцы огорчились. Расстроился и Космас. Хладнокровный Керавнос отверг и его план. Это неожиданное хладнокровие возмутило Космаса. Он обхватил Керавноса за плечи и крепко встряхнул его:

— Очнись ты, наконец! Если не пойдешь, мы пойдем одни!

— Да погоди ты, антихрист! — попробовал вырваться Керавнос. — Откуда только в тебе сила взялась?

Комиссар взвода Нестор, молчаливый, уравновешенный парень, рабочий из Волоса, наблюдал за ними, прислонившись к скале.

— Вот и Космас стал настоящим партизаном! Что скажешь, Керавнос?

— Ты думаешь? — Керавнос скептически оглядел Космаса. Однако освободиться из крепких объятий ему не удавалось.

— И не пытайся, Керавнос, где тебе против меня?

Керавнос вспыхнул, как порох, и расцепил руки Космаса.

— А ну, давай померяемся! Снимай револьвер! — крикнул он Космасу и сбросил на снег свой автомат. — Задумал комар отведать стали, да зубы обломал.

Они встали друг против друга, раздвинув ноги, точно вросли в камень.

— Не здесь! Не здесь! — помешали им партизаны. — С ума сошли! Убьетесь тут на камнях… Погодите, мы найдем место…

— Нет, здесь! — заупрямился Керавнос.

— Где хочешь! — не уступал ему Космас.

Однако Нестор встал между ними и послал партизан найти подходящее место. Керавнос не терял времени даром. Как опытный боец, он проводил разведку перед боем: ощупывал плечи, талию, шею Космаса, проверял его мускулатуру. Космас не мешал ему. По одному только прикосновению железных пальцев Керавноса он угадывал в нем огромную силу — силой его не одолеешь! Надеяться можно только на ловкость и на приемы вольной борьбы, которой Космас когда-то занимался.

Подходящее место нашли. Бойцы встали в круг, Космас и Керавнос оказались посередине. Не медля ни секунды, Керавнос бросился к Космасу, схватил его за пояс и легко поднял в воздух. Да, силы в нем было даже больше, чем рассчитывал Космас, но неловкости тоже хоть отбавляй! Он вертел Космаса, давил и мял его и не знал, что делать дальше. Космас внезапно рванулся. Керавнос потерял равновесие, его колена дрогнули. Еще один рывок — и Космас твердо стоял на земле. Не давая Керавносу опомниться, он навалился на него, и оба упали. Цепким клубком они прокатились несколько метров, вскочили и снова оказались друг против друга. Тяжело дыша, они готовились к новой атаке. Каждый уже оценил преимущества другого.

Как и в первый раз, первым кинулся Керавнос. Он снова рассчитывал поднять Космаса в воздух, но Космас отпрыгнул в сторону, Керавнос оступился и упал.

— Хватай его! Хватай! — кричали Космасу партизаны.

Случай и вправду был очень выгодный, но Космас хотел честной и красивой победы.

Керавнос встал и повернулся к нему, красный, разъяренный. Он чувствовал, что с таким хитрым противником, как Космас, нужна ответная хитрость. Однако уловки Керавноса были наивны. Он сделал вид, что снова нападает, шагнул вперед.

— Ну, Космас, давай, давай! — И отскочил назад, Космас притворился, что попался на удочку, но бросился не в объятья Керавноса, а проскочил мимо, сбоку обхватил Керавноса за шею и крепко зажал ее другой рукой. Керавнос взревел. Космас пригнул его голову вниз, прижался грудью к его плечам и спине и резким рывком взметнул вверх его тяжелое, сильное тело. Ноги Керавноса судорожно забарахтались в воздухе. Космас рассчитывал прокрутить его на плече, а потом опрокинуть спиной на снег. Но Керавнос отчаянно и безудержно бился в его руках, его тело ходило ходуном, мощные мускулы напряглись в неимоверном усилии. «Вырвется!» — подумал Космас. Керавнос действительно вырвался и кубарем покатился по снегу. И на этот раз Космас дал ему подняться.

— Сдавайся, Керавнос!

— Что ты сказал? — Ослепленный обидой, Керавнос снова устремился вперед.

Космас чуть отступил, схватил Керавноса за вытянутую руку и рванул его на себя. Зажав руку Керавноса обеими руками, он плечом запрокинул назад его голову и, просунув ногу меж его ног, навалился на Керавноса и бросил его спиной на снег. Он надавил коленом ему на грудь и вдруг услышал над собой голос Фокоса:

— Раз… два… три…

Поединок кончился неожиданно и печально. Не успел старик досчитать до десяти, как Керавнос взметнулся и подмял под себя и Космаса, и Фокоса. Под громовой хохот партизан они втроем катались по снегу, а когда наконец расцепились, пострадавшим оказался Фокос. Из губы у него сочилась кровь. Один из немногих зубов был выбит.

— Ну чего ты полез в самую драку? — спросил его Космас.

— Чего полез? А кто здесь, кроме меня, знает правила? — Фокос снегом вытирал кровь с лица и бороды. — А здорово ты его уложил…

— Откуда у тебя столько силы взялось? — недоумевал Керавнос.

— Одной силы мало, нужно и техникой владеть. С твоей-то силой, Керавнос, если подучиться, можно стать чемпионом Европы!

— Так научи же!

— Ладно! Ты научишь меня стрельбе, а я сделаю из тебя чемпиона. По рукам?

* * *

Двое партизан из взвода Керавноса были родом из Скинтейка — маленькой деревушки, расположенной в ущелье. Они лучше всех остальных знали окрестности и уговаривали Керавноса спуститься в ложбину: там можно укрыться в лесной чаще, там легче раздобыть продовольствие. Особенно настаивал Панурьяс — в деревне его ждала невеста. Но не только любовь влекла его в те края. Панурьяс был опытным и смелым партизаном, и он считал, что в ущелье их взвод сможет действовать более свободно и успешно.

— Да, да, — поддакивал его земляк Фантакас, гигант, по сравнению с которым Керавнос казался мальчиком. — Я знаю там такие тропы…

— А коли знаешь, чего ж ты тогда попался? — поддразнивали его партизаны.

Так Космас узнал, как Фантакас однажды воскрес из мертвых.

Прошлой весной по доносу посыльного из управы в Шукры-Бали Фантакаса схватили немцы. Его отвезли в Астипалею и на закате вместе с десятью эласитами расстреляли за городом в поле. Пуля разорвал а ему ухо, голову залила кровь; Фантакас решил, что пришел конец. Закопать могилу как следует немцы не успели — неподалеку в предгорье шел бой с партизанами. Едва покрыв трупы землей, немцы ушли. Когда стемнело, Фантакас выполз, взвалил на плечи стонавшего соседа и двинулся в путь. Утром он был у партизан. Ухо его, разорванное на три части, кровоточило и еле держалось.

— А ну-ка, расскажи, не таись, — донимал Фантакаса Фокос, — хорошо тебе лежалось в могиле? Кого ты видел в царстве Аида? Правда, что там есть горгоны?

— Смейся, смейся! — добродушно отмахивался Фантакас. — Вот попадешься, узнаешь тогда, почем фунт лиха.

— Не попадусь! Я в этих местах человек неизвестный. Другое дело — на море, там меня каждая килька за версту отличит. А тебя, Фантакас, здесь знают как облупленного! Да и ухо у тебя меченое! Смотри опасайся.

— Ты обо мне не тужи! Мне здесь каждый куст за родного почитает, укроет, если что…

— А землячок твой выдаст…

— Какой землячок?

— Да посыльный, что тебя предал… Говорят, опять вернулся с фашистами.

Предатель-посыльный действительно вернулся. Еще до того, как дивизия отступила, командование получило сведения, что за немцами движется соединение цольясов и одним из отрядов командует этот самый посыльный из деревни Шукры-Бали.

Доброе, открытое лицо Фантакаса стало злым и замкнутым.

— Знаешь, зачем он вернулся? — спросил он Фокоса.

— Зачем?

— Гроб свой забыл, — жестко отрезал Фантакас. — За ним и притащился.

 

II

Астрас не сгорел. Позднее все были уверены, что деревню спасла горстка эласитов — бойцов Керавноса. На самом деле Керавнос и его бойцы и не рассчитывали, и не надеялись на это. Они поставили на деревне крест, и если она все-таки уцелела, то только благодаря счастливому случаю и искусству хитроумного сапера Пелопидаса.

В полдень, когда деревня Шукры-Бали уже догорела, по ту сторону реки партизаны заметили немцев. Они шли по тропинке, ведущей к Астрасу, и строчили из автоматов. Вскоре они исчезли из виду, — по-видимому, перешли речку и стали карабкаться в гору. Потом вдруг раздался страшный взрыв. Густой черный дым покрыл ущелье, за первым взрывом ухнул второй, третий…

Взрывы эти были делом рук Пелопидаса. Накануне отступления он явился в штаб и предложил заминировать подъем на Астрас. У саперов осталось несколько больших мин. «Гору подорвут!» — говорил Пелопидас.

«Гора нам еще пригодится», — улыбнулся штабной офицер. Он не очень-то верил в успех, но все же согласился и позволил Пелопидасу осуществить задуманное.

Едва стало смеркаться, комиссар взвода Нестор и Панурьяс спустились к реке. Весь берег был взрыт, Каменистый выступ, нависавший над тропинкой, оторвался и скатился вниз…

А ночью Керавнос с двумя партизанами перебрался на ту сторону реки и наведался в маленькую деревушку в часе ходьбы от Шукры-Бали. Крестьяне рассказали, что немцы понесли большие потери: одни подорвались на минах, других завалило землей. Откапывать пригнали пленных эласитов из Дымова. Когда откапывали, разорвалась еще одна мина. Двое эласитов были ранены. Одному оторвало обе ноги. Это был парень из соседней деревни. Он скончался по дороге домой. «Так или иначе, нас в тюрьме убили бы, — сказал он перед смертью женщинам, которые его несли. — Лучше уж помереть здесь. Когда увидите братьев-партизан, поцелуйте их. Скажите — дай бог им удачи!» Те немцы, что остались в живых, вернулись в Шукры-Бали и перед церковью повесили священника и всю его семью.

* * *

Утро было спокойное. В ущелье стояла тишина. Тихой и безлюдной казалась и деревня Астрас. Лишь изредка от дома к дому мелькали женские фигуры: ободренные тишиной крестьянки торопились забрать оставленные вещи. Они появлялись и исчезали, точно испуганные птицы.

Вдруг ударили пушки. Несколько снарядов угодило в деревню. Потом снова наступила тишина.

— Пристреливались! — сказала Лаократия. Она стояла рядом с Космасом и куталась в шинель. — Сейчас как пойдут…

Не успела она договорить, как на деревню обрушился сплошной, непрерывный огонь. Над домами взметнулись клубы дыма и пламени.

— Господи, помилуй! — пробормотал бледный от волнения Фокос. — Лучше бы уж сожгли они деревню, чем такое светопреставление.

Обстрел еще продолжался, когда из Шукры-Бали выступил большой отряд немцев. Зеленая масса медленно стекала от деревни к реке. Но на этот раз немцы не спустились к воде. Они пошли по берегу, вверх по течению.

— Хотят перейти возле Криакуро, — сказал Керавнос. — Пойдем, Космас, посмотрим с высотки, оттуда видно лучше…

Осторожно перебегая, то и дело припадая к камням, они выбрались на высотку, с которой виднелись и домишки Криакуро, и дорога вдоль берега. Колонна немцев двигалась неторопливо и уверенно.

— А почему их так много? — вдруг спросил Космас. — Зачем против такой деревушки, как Астрас, посылать столько солдат? Может, они вовсе и не к нам?

Колонна вошла в лес. Партизаны ждали, что она вот-вот снова покажется на дороге, ведущей к броду. Немцы не появлялись.

— Куда вы смотрите? — послышался ликующий голос Гермеса. — Да они же драпают!

Из леса наконец показалась голова колонны. Но не у реки, а немного выше. На дороге к перевалу.

— Ночью в той стороне была перестрелка. Там наверняка тоже остались наши.

* * *

В полдень сторожевой поднял тревогу. Внизу, возле домишек Криакуро, он заметил подозрительное движение. — Сперва я думал, что это крестьяне. А потом гляжу — нет… Целый час за ними слежу. Снуют по склону то туда, то сюда…

— Наверно, цольясы!

Никто не видел, как они перебирались через реку, но все решили, что больше некому — цольясы уже в Криакуро.

— Нужно проверить, — сказал Керавнос. — Если это цольясы, то ночью ударим!

В разведку Керавнос послал Космаса и велел ему взять с собой еще двух партизан. Космас выбрал Панурьяса и Лаократию. Четвертым к ним напросился Фигаро.

Они спускались ельником к оврагу. Впереди шла Лаократия. Легкая, неуловимая, в комбинезоне из светлого одеяла — как раз под цвет выгоревших волос, — она совсем терялась среди деревьев. Керавнос не ошибся, когда оставил Лаократию в своем взводе: по храбрости она не уступала мужчинам. Настоящее ее имя было Эленица, но теперь она и сама его забыла, как забывала порой, что она девушка, к тому же очень молоденькая. Лишь иногда, в спокойные часы привала, Лаократия вновь становилась девочкой. Она садилась в сторонке, развязывала свой мешок и с детским любопытством разглядывала фотографии, вырезанные из газет и журналов. С этих вырезок на нее смотрели генералы и офицеры союзных армий. Мурлыча песенку, Лаократия разглаживала фотографии на колене, а потом аккуратно складывала в мешок. Это занятие было для нее редкой и приятной забавой.

— Ох, какой альбом есть у меня дома! — говорил ей Фокос. — Вот приедем в Афины — обязательно тебе подарю!

— А какой это альбом?

— Большой! С разноцветными открытками со всего мира!

— И ты мне насовсем его отдашь? — частенько спрашивала Лаократия, опасаясь, что Фокос забудет свое обещание.

— Десять раз говорят ослу, а человеку и раза достаточно!

Только в эти минуты Лаократия снова становилась Эленицей, и ее товарищи вдруг замечали, что перед ними девушка. А потом они снова забывали об этом. Все, кроме Фигаро. Фигаро уже год; как был влюблен в Лаократию. «Смотрите, что я заметил! — рассказывал партизанам Фокос. — Фигаро говорит «да», когда думает, что Лаократия тоже скажет «да». А она наперекор ему кричит «нет». — «Ну и что из этого?» — спрашивали ребята. «А то, что она тоже его любит, — отвечал Фокос. — И потом — почему бы ей не полюбить его? Чем плох парень? Души в ней не чает! А когда женщину обожают, она ни за что не устоит! Перед всем может устоять, а перед обожанием — никогда…» — «Ну ладно тебе! Хватит!» — прерывали разговор ребята. Они не позволяли Фокосу долго разглагольствовать о женщинах.

Старик был прав, Фигаро обожал Лаократию. Он следовал за ней всюду, молчаливый, внимательный, готовый помочь, защитить. Вот и теперь Космаса забавляло выражение крайнего беспокойства, которое появлялось на лице Фигаро каждый раз, когда Лаократия забегала вперед и скрывалась за деревьями.

— Стой! Не беги так быстро!

Чем больше он волновался, тем быстрее катилась по склону Лаократия.

— Хоть бы ты, что ли, ее остановил, — обернулся Фигаро к Космасу.

Они пробирались среди высоких елей. Вдруг Лаократия упала на землю и быстро поползла к большому камню. Космас дал знак, и партизаны тоже легли, прячась за стволы деревьев. Космас подполз к Лаократии.

— Там, в овраге, кто-то есть, — прошептала Лаократия. — Увидел меня и спрятался…

В овраге, поросшем густым кустарником, послышались треск сучьев и шум осыпавшихся под ногами человека камней. Мужчина в черном пальто вскочил и бросился наутек.

— Стой! — тихо окликнул его Космас. — Иди сюда! Человек оглянулся и замер под дулом направленного на него револьвера. Теперь Космас разглядел его. Это был совсем молодой парень. Бледный от страха, он медленно шагнул в их сторону.

— Партизаны! — вдруг закричал он что есть мочи. Лицо его ожило и засияло от радости и облегчения. — Вас-то мы и разыскиваем!

Из оврага и снизу, из леса, показались люди, они махали руками и кричали. Это были добровольцы из соседних деревень — с охотничьими ружьями и длинными ножами в деревянных ножнах. Высокие, широкоплечие деревенские парни, стройные, как сосны.

— Сколько вас? — спросил Космас.

— Двадцать два человека.

— А те, что в Криакуро, ваши?

— Нет. Но они тоже ищут ваш полк. Это эпониты{} из Астипалеи.

— Какой полк? — не понял Космас.

Крестьяне из окрестных деревень не верили, что вся дивизия отступила. Ходили слухи, что на Астрасе остался партизанский полк. Впрочем, это были не просто слухи. Один из добровольцев, гимназист из Астипалеи, захватил с собой несколько номеров афинской газеты «Акрополь». Газета писала, что карательные экспедиции против партизан ведутся успешно. Целые области совершенно обезврежены, и «благонамеренные крестьяне вернулись к мирному труду». Дальше Космас вычитал и про их края: «Область Астипалеи уже свободна, за исключением отдаленной горы Астрас, где еще прячется разбойничий полк во главе с бандитом Керавносом. В ближайшее время эта шайка тоже будет истреблена».

Космас сказал новобранцам всю правду. Положение у партизан трудное. Никакого полка нет, нет ни оружия, ни продовольствия. Отчаиваться, конечно, не надо…

Молодежь и не думала отчаиваться.

— Мы не прятаться сюда пришли! Мы хотим воевать. А оружие мы отберем у немцев и цольясов.

— Вот видишь, — шепнул Космас на ухо подоспевшему Керавносу, — ляжешь спать взводным, а проснешься полковником!

— А я за этим не гонюсь! — добродушно улыбнулся Керавнос. — С меня хватит и взвода.

 

III

Скудное продовольствие кончилось. Съели черную фасоль — ее варили в пещере по ночам, — съели черствую, твердую, как камень, боботу, Сгрызли связку лука.

Кабы не головка лука, Не житье было б, а мука! —

напевал Фокос, раздавая луковицы. Вдобавок к микроскопическим порциям он щедро сыпал прибаутками, И бойцы смеялись и над Фокосом, и над своим голодным пайком. Мешок Фокоса казался бездонным. Однажды вечером он, как волшебник, выудил из него банку мясных консервов — чудо в их убогом рационе. Фокос открыл банку ножом, разделил мясо на равные порции и раздал бойцам.

— Наелся, Фантакас?

— Опять ты смеешься!

— Нет, вы только посмотрите на него! Снова не наелся! Верно говорят: неблагодарный человек, как море, ненасытен!

В последнюю очередь Фокос извлек из мешка пакет с кукурузной мукой. Партизаны растопили снег и сварили кашу. Каждому досталось по нескольку ложек. Фокос выскреб котелок и лег, напевая:

Ни сыру, ни колбаски нет, Съешь свою фигу на обед.

В мешке ничего больше не осталось, но Фантакас не хотел этому верить:

— Ну да! Не может быть!

Фокос с готовностью приподнялся.

— А чего бы тебе хотелось, Фантакас?

— Ну, хоть бы каши, что ли…

— Хотеть, конечно, хорошо, а иметь еще лучше, — улыбнулся Фокос. — Поищи сам.

Фантакас запустил руку в мешок.

— А ведь и вправду ничего нет!

— А ты пошарь, пошарь!

— Да я и так шарю! — Фантакас тряхнул в воздухе пустым мешком.

— Сам небось съел! — обвинил его Фокос.

— Да провалиться мне на этом месте! А что у тебя там было?

Фокос сел, скрестив ноги, и, раскачиваясь, пропел:

И булочка белая, И дынька-то спелая, И гусь, и творожок, И пышный пирожок.

* * *

— А ну-ка, Космас, давай позовем Керавноса и пойдем потолкуем! — предложил Нестор.

Его на самом деле звали Нестором{}, но это имя настолько подходило ему, что казалось удачно выбранным псевдонимом. Комиссар был самым знающим и самым опытным партизаном в их группе. Но Космас обратил на него внимание только теперь, когда оба они попали во взвод Керавноса. Теперь же Космас узнал и трагическую историю семьи Нестора: отец его умер в ссылке в Фолегандро, старшего брата расстреляли в Афинах, младший погиб в Фессалии, при столкновении партизан с немцами.

И Нестор, и Космас считали, что отряд должен остаться на Астрасе, нужно устроить новобранцев и подождать следующего пополнения. Крестьяне верят, что в горах остались партизаны, и обязательно будут их разыскивать.

— Вначале мы строили другие планы, — говорил Нестор, — но раз основные силы немцев ушли, нам нет никакого смысла покидать Астрас.

Убедить Керавноса было непросто. Ему хотелось командовать маленьким отрядом бойцов, отобранных им самим, хотелось совершать внезапные налеты и молниеносные рейды. Отстаивая свою идею, он тоже приводил веские доказательства. И самое веское — голод.

— Ведь с голоду помрем! Чем мы накормим такую прорву людей?

— Что-нибудь найдем! — успокаивал его Нестор. — Я предлагаю сейчас же, не теряя времени, спуститься в деревню, а ночью можно послать две-три группы в долину.

С последним предложением Керавнос согласился и сказал, что одну из групп поведет сам. Но спускаться в только что обстрелянный Астрас он считал опасным.

— Другого выхода нет, — настаивал Нестор. — Наши новобранцы забыли, когда в последний раз ели.

— Тогда подожди, пока стемнеет! А то не ровен час приметят…

— Мы будем осторожны…

Через полчаса, когда солнце начало клониться к горизонту, Нестор собрался в путь. Он захватил с собой Фокоса.

— Может, обождешь еще немного? — посоветовал Космас.

— Нужно попасть в деревню засветло, пока там будет кто-нибудь из крестьян. Без их ведома я не хочу брать ни крошки…

— Я тоже пойду с вами!

— Вот чего не нужно, того не нужно. Лишний шанс, что нас заметят, да и нужды в этом никакой нет.

Керавнос тоже не согласился отпустить Космаса. Сам он собирался пойти к новичкам в Криакуро, а Космасу и Панурьясу поручил вести наблюдение за окрестностями. Нестор с Фокосом и Керавнос вышли почти одновременно. Керавнос сразу исчез в лесу, а Нестора и Фокоса партизаны видели еще долго. Они шли по голому склону на большом расстоянии друг от друга. Впереди шагал Нестор. Он первым скрылся за лесистым пригорком, на голой вершине которого стояла деревенская церквушка.

…По расчетам партизан они были уже в деревне, когда со стороны Хелидони ударили пушки. Они опять били по Астрасу. На этот раз бойцы знали, что под обстрелом находятся их товарищи, и, наверно, поэтому огонь казался им еще более ожесточенным, чем раньше.

Услышав стрельбу, с полдороги вернулся Керавнос. Он появился неожиданно, бледный, потрясенный, и безвольно опустился на камень. С Нестором они дружили с первых дней партизанской войны.

— Да, может, ничего не случилось, — подбадривал его Космас. — Им не в первый раз… Спрятались, наверно…

Керавнос не слушал. Он обхватил голову руками и проклинал себя за неосмотрительность:

— Я виноват! Я! Это я его отпустил!..

— Керавнос! — тронул его за плечо Панурьяс. — Давай я проберусь, посмотрю, как там…

Керавнос не разрешил. А когда стемнело, вся группа двинулась к деревне. По дороге они встретили Фокоса. Его одежда и борода были в крови.

— Погиб! Погиб на моих глазах! — еле выговорил Фокос. — По неразумию своему погиб…

Когда ударили пушки, Нестор и Фокос упали в канаву. Вдруг из дома напротив выскочила женщина. «Мы перед этим постучались к ней, но она не открыла, — рассказывал Фокос. — А теперь выбежала, мечется, как полоумная, и не знает, что делать. Комиссар кричит ей, к нам зовет, а она как обезумела, ничего не слышит. «Да брось ты ее, говорю, пусть побегает, коль раньше не открыла». А он не послушал, вскочил, побежал за ней, а тут как ударят — и обоих на месте…»

— Ты говоришь, по неразумию, — с раздражением сказал Космас. — Если хочешь знать, Нестор был разумнее нас всех, вместе взятых, но кроме разума у него было еще и доброе сердце…

Однако его слова не доходили до Фокоса. Он был подавлен и едва стоял на ногах.

— Чего уж теперь кричать, — проговорил он. — Из-за глупой старухи такой герой погиб… Пошли, ребята, в деревню… Там снарядом несколько овец убило. Нужно забрать, а то их сожрут собаки!

 

IV

Еще не рассвело, когда в лагерь вернулся Гермес. Он принес тревожную весть — немцы и цольясы снова сосредоточились в Шукры-Бали и готовятся выступить против партизан.

Бой начался рано утром внезапной, стремительной атакой. С того места, где Космас и его товарищи установили пулемет, было видно, как цольясы гурьбой бросились в реку и натолкнулись на огонь партизан Фантакаса. Большинство цольясов вернулись обратно, и лишь немногие успели перебраться на берег Астраса, под прикрытие густых ив. Там по ним с фланга ударил Керавнос.

Потом потянулись долгие, томительные часы перестрелки.

Вторая атака состоялась под вечер. Солнце уже клонилось к горизонту, когда на Астрас обрушился сплошной поток огня. Космас заметил, что снаряды падали на разрушенный минами Пелопидаса переход. Его партизаны оставили открытым, они были уверены, что оттуда немцы и цольясы наступать не решатся.

— Вставайте! — отдал команду Космас. — Скорее к переходу! Они зайдут к нам в тыл…

…Пушки умолкли. Дымился развороченный снарядами обрыв. Первая группа солдат беспрепятственно перешла реку и стала карабкаться в гору.

— Не спеши! — придержал пулеметчика Космас.

Его нервы были напряжены, тело одеревенело. Рука крепко сжимала кольцо гранаты. Космас отполз в сторону, приподнялся. Рывок был хладнокровным и рассчитанным. Падая, Космас услышал взрыв своей гранаты, а потом крики товарищей и треск пулемета. С того берега ответили пулеметы цольясов. Пули, точно разъяренные пчелы, впивались в землю. Космас ползком вернулся к своим. В этот самый момент их пулемет неожиданно умолк.

— Ранили! — прошептал пулеметчик. Его рука бессильно повисла. На спине и на груди выступила кровь.

Космас разорвал на нем рубашку и перевязал рану. Внизу было тихо. Отступившие цольясы вылезли на противоположный берег.

— Чего ждешь? — крикнул Космас второму пулеметчику. — Наподдай им как следует!

— Ты лучше посмотри, сколько лент у нас осталось.

У партизан не было лент, а у цольясов — желания снова лезть в воду. И стреляли они в основном для того, чтобы прикрыть отступление своих.

Неожиданно снова ударили пушки. Правда, били они уже не по Астрасу. Снаряды разрывались на противоположном берегу, на дороге к перевалу. Вскоре оттуда же донеслась ружейная стрельба.

— В кого это они стреляют? — недоумевали партизаны. — Что там происходит?

* * *

Разгадку они узнали к вечеру, когда в лагере появилась вестница Керавноса Лаократия. Она принесла трофеи — сигареты, консервы и хлеб. Но еще радостнее, чем трофеи, была неожиданная новость: маленький отряд — человек сорок эласитов, — направляясь из Кидонохорья на Астрас, зашел в тыл цольясам и завершил бой. Командовал отрядом товарищ Лиас, секретарь областного комитета Астипалеи.

— Он сейчас в Криакуро, — сказала Лаократия Космасу, — хочет с тобой поговорить.

Космас однажды видел Лиаса в Астрасе и на всю жизнь запомнил его. Его нельзя было не запомнить, Лиас обладал редким по величине и по форме носом: посредине возвышался невероятно крутой горб, а на конце свисала мясистая, увесистая слива, продырявленная порами. Разговаривая с Лиасом, многие делали вид, что не замечают его уродливого носа. Сам же Лиас не раз посмеивался над злым даром, которым наделила его природа.

В Криакуро было многолюдно. По дороге спешили незнакомые партизаны. Почти все в рваной одежде и с окровавленными повязками.

Лаократия распахнула перед Космасом дверь одного из домиков. Он вошел и увидел Фантакаса и Керавноса в белой чалме бинтов.

— Вот и Космас! — поднялся ему навстречу Лиас. — Тебя и не узнать — ишь какую бороду отрастил!

Космас рассмеялся.

— Иди сюда, садись! Сейчас мы тебя накормим.

В домике было уютно и тепло, пахло чесноком и рыбными консервами. Банку консервов получил и Космас, В дверях появился Фокос.

— Где ж ты пропадал? — ехидно спросил Керавнос. — А мы-то думали, что ты погиб смертью храбрых!

— Пророки говорят, что человек, способный меня убить, родится только в будущем веке:

— Иди сюда! — позвал Фокоса Космас. — Иди. Угощу рыбкой…

— Какой рыбкой? Откуда?

Увидев консервную банку, Фокос скривился.

— Ты меня прости, но это не рыба. Такую пакость я в рот не беру!

Космас поднес банку к огню и прочитал этикетку:

— «Сардины»!

— Не может быть! Консервы немецкие, а море у немцев ой как бедно сардинами! Собрали небось какую-нибудь рыбью мелюзгу. А кто в рыбе не смыслит, тот, конечно, и верит… Дай бог, доберемся до Астипалеи, поймаю я для тебя большую рыбу и знаешь как приготовлю? Единственный способ в мировой кулинарии — половина рыбы будет вареная, а половина жареная…

— Ну и что же в этом удивительного? — спросил Лиас.

— А то, что рыба будет неразрезанная. Целехонькая будет рыба — половина жаренная с маслицем и лимоном, а половина вареная!

— Сочиняешь!

— Это я-то?

— Ладно, ладно. В Астипалее проверим. А для тебя, Космас, есть дело. Нужно устроить раненых, собрать трофеи. Давай-ка займись…

* * *

С делами было покончено на рассвете. В домике Лиаса все спали. Космас нашел свободное место и лег.

Яркие события минувшего дня одно за другим пробегали у него перед глазами. Но самой яркой почему-то оказалась удивительная рыба, обещанная Фокосом. Она то и дело наплывала на него, большая, золотистая. Рыба шевелила жабрами и резвилась в реке, у самого берега, где песок мягкий и желтый. И вода была чистая, как детская память…

Засыпая, Космас вдруг вспомнил, что вместе с последними днями января он оставлял позади двадцать лет жизни.

 

V

С отрядом Лиаса в лагерь прибыли трое интендантов: словно дождевые тучи над выжженной солнцем долиной, они сулили партизанам сытые дни. Один из интендантов оказался знакомым Космаса. Это был старик Колокотронис. И Космас мог биться об заклад, что следом за старым интендантом на горизонте появится фасоль или чечевица. Колокотронис тоже узнал Космаса, и они поздоровались, как давние друзья.

— Как дела, Колокотронис?

— Х…х…х…

— Хорошо?

— Нет! — выпалил Колокотронис. — Х…х…худо! Х…х…хуже некуда!

— Что так?

— М…М…мулов нету!

— На что тебе мулы? Возить-то все равно нечего!

— Есть ч…чего возить! — лукаво сощурился Колокотронис.

И он поведал Космасу, что в лесу около Кидонохорья спрятаны несметные сокровища. В тех местах находилось интендантство. Когда началось отступление, транспорта не хватало, и большую часть запасов спрятали в лесу.

— И что там припрятано? — поинтересовался Космас, Колокотронис стал перечислять:

— С…с…с…

— Сахар? — подсказал Космас, — Соль!

— А что еще?

— М…м…

— Мука?

— М…м…мыло!

Таким образом Космас узнал, что в тайном складе припрятаны картофель, макароны, табак, а также патроны, мины и гранаты.

— А еще что-нибудь есть?

Колокотронис кивнул головой.

— Фа…фа…фа…

— Фасоль или факес?

— Не…немного фа…фасоли и не…немного фа…факес! Нужно было срочно перевезти эти продукты и не менее срочно — раздобыть врача и лекарства. В бою многие партизаны получили ранения. Каждый врачевал себя как мог. Первым лекарством была раки деда Александриса. Партизаны промывали ею свои раны. На бинты рвали рубашки. По вечерам женщины стирали окровавленные лоскуты в реке. Утром лоскуты снова шли на перевязку.

Раненых решили разместить в Криакуро. Здесь было безопасно. Во время обстрелов из Хелидони снаряды до Криакуро не долетали. Почти все домишки превратились в больничные палаты. Заботу о раненых взяла на себя Кустандо, крестьянка из погоревшей деревни.

А как-то раз утром в Криакуро появился врач, растерянный и ошеломленный, словно краденая невеста. Хитростью и силой его доставил из Астипалеи Фантакас. Врачу было за шестьдесят, он устал от дороги и сердился на все и вся. И Лиас, и Космас постарались смягчить его гнев, но гораздо успешнее повлияли на врача сами раненые партизаны, которые нуждались в его помощи.

— Ну ладно, — сказал врач, — я остаюсь. Правда, и выхода у меня другого нет: что стоит моему дракону-похитителю снять с плеч эту седую голову? Но вы не думайте, не о голове своей я пекусь! Нет! Жаль покидать этих героев! Ради них и останусь! Однако имейте в виду: политикой я не занимаюсь и программы ваши не ставлю ни в грош…

Врач еще долго шумел, как будто старался убедить их, что старик он строптивый и своенравный: еще раскаетесь, что меня похитили. Космас слушал его с понимающей улыбкой: что и говорить, обошлись с врачом довольно бесцеремонно, и проглотить такую обиду нелегко.

Зато Лиас, привыкший судить обо всем только по тому, Что он видел, слышал и мог пощупать рукой, принял врача таким, каким он представился. Он сразу же заверил врача, что в его расхождениях с ЭАМ нет ничего страшного.

— Все греки, независимо от своих политических убеждений…

— Знаю, знаю, — ворчал врач. — Читал я кое-какие ваши книжонки. Зовете к сотрудничеству все партии и группировки… Но со мной, дражайший, дело обстоит иначе: я не вхожу ни в какую партию, я против политики.

— Ну и хорошо! — успокоил его Лиас. — Пусть будет так. Хотя все эти рассуждения об аполитичности теперь уже никого не проведут. В классовом обществе аполитичных людей не существует!

— Но я-то существую! — возмутился врач. — Может быть, вы и в этом сомневаетесь?

— Существуете, существуете! — согласился Лиас. — Но и вы так или иначе проводите политическую линию!

— Что значит так или иначе? Вот уже сколько лет я не состою ни в одной партии!

— Вот именно! Не примыкая к партии, самим фактом невмешательства и пассивности вы волей или неволей проводите определенную политику!

— Ну, это уже софистика! Это все равно что твердить: если ты не черный, то, значит, белый. А между тем есть и другие цвета. Есть, например, воздух. Какой он, воздух, черный или белый?

— Он аполитичный, — ответил Лиас. — Однако ночью он становится черным, а днем белым.

— Уф! — устало выдохнул врач. — Первый раз я беседовал с коммунистом лет тридцать назад. Он говорил то же самое, что и вы!

— Потому что ему вы говорили то же самое, что и мне… И потом — что за это время изменилось? Характер революции…

— Знаю, знаю… — Врач прервал беседу и пошел навестить раненых.

Несколько дней спустя из Астипалеи прислали человека с лекарствами и кое-какими инструментами для врача. Человек этот приехал на ослике. Он пробрался через деревни, занятые немцами и цольясами, выдавая себя за спекулянта. Отважившись на столь рискованное предприятие, он, конечно, не мог предположить, что самая большая опасность подстерегает его у цели, в партизанском лагере.

Космас сразу же заметил, как нахмурился Лиас, едва увидел этого человека. Партизаны благодарили его, жали руки, обнимали, а Лиас стоял в стороне и не сводил с него злого и подозрительного взгляда.

— Где-то я тебя видел, — сказал он, не подавая руки.

— Ты прав, мы вместе работали, на железной дороге.

— Вайяс, кажется, твое имя?

— Вайяс! У тебя хорошая память!

— Да! — сухо отрезал Лиас. — Память у меня хорошая.

Вайяс разгрузил своего ослика и пошел передохнуть. Ночью он собирался отправиться в обратный путь. А Лиас отвел в сторону Космаса и Керавноса и сказал, что этого человека нужно немедленно арестовать.

— Он предатель, его нужно судить…

— Кто? — разом переспросили Космас и Керавнос. — Что он сделал?

— Потом узнаете. Пошли, Керавнос, партизан, его надо арестовать!

— Это неправильно, товарищ Лиас, — тихо сказал Космас. — Человек жизнью рисковал, а мы его арестуем? Это несправедливо!

— Как так несправедливо?

— Мы не имеем права. Мы не можем дать партизанам такой приказ.

Возражения Космаса еще больше рассердили Лиаса. Он вспыхнул, как спичка.

— Ты сам пойдешь и арестуешь его! Я тебе приказываю.

Лиаса невозможно было узнать. Пожилой человек, старший товарищ, рассудительный и невозмутимо спокойный — таким знали его Космас и Керавнос. А теперь он весь дрожал и задыхался от ярости. Ярость плохой советчик, и Космас понимал, что в этот момент уступать Лиасу нельзя.

— Да что же он сделал?

— Он штрейкбрехер, он сорвал нам очень важную забастовку!

Воспоминание о сорванной забастовке распалило его еще сильнее. Лицо Лиаса побелело, и Космас уже раскаивался, что задал ему этот злополучный вопрос.

— Ну, ничего, успокойся. Все будет в порядке, — сказал он примирительно. — Вайяс теперь спит, время у нас еще есть. Торопиться некуда…

— Сорвал нам такую забастовку! — не унимался Лиас.

— Какую? — спросил Керавнос. — Когда?

— В двадцатом году. На железной дороге… Как сейчас помню…

Керавнос помолчал-помолчал, потом не выдержал и расхохотался.

— В двадцатом году! Да меня еще в живых тогда не было!

Засмеялся и Космас. Лиас посмотрел на них с упреком.

— Смеетесь? Отчего же теперь не посмеяться! Посмотрел бы я, как бы вы тогда посмеялись…

Он махнул рукой и зашагал прочь.

Потом у себя в шалаше они вернулись к этому разговору. Лиас был уже спокоен и по-прежнему рассудителен.

— Ты, конечно, правильно сделал, что не согласился, — сказал он Космасу. — У меня, знаешь ли, голова дошла кругом, когда я его увидел. Пусть себе едет на здоровье, только бы на глаза мне не попадался.

Однако после обеда он снова спросил о Вайясе, уехал он или нет.

— Ночью уедет.

— Пойдем, хочу с ним потолковать…

Вайяса они нашли возле костра.

— Как тебя занесло в Астипалею? Давно туда перебрался?

— Жена моя из Астипалеи. Когда начался голод, мы всей семьей переселились к ее родным.

— Дети у тебя есть?

— Трое. Сыновья.

Лиас чуть улыбнулся.

— Скажи-ка мне вот что, Вайяс. Ты теперь человек женатый, семейный, как же ты не побоялся сюда поехать?

Вайяс ответил не сразу.

— Это хорошо, что я тебя здесь встретил. Надо же, в конце концов, смыть то старое пятно. Как ты думаешь, смою?

— Смоешь, хорошими делами смоешь…

— Я тоже так думаю, — кивнул Вайяс, Прощаясь, Лиас протянул ему руку.

— Счастливо! Смотри не лезь очертя голову! Рисковать попусту не следует.

Когда они возвратились к себе в шалаш, Лиас взял Космаса за руку.

— Ты молодец! Так и нужно! Молодежь должна отстаивать свои взгляды. Мы, старики, как видишь, не без изъяна: у кого нервишки, у кого… А ты сегодня помешал недоброму, неправому делу. Вовремя остановил…

Вайяс ушел пешком. Вместе с лекарствами он оставил в лагере своего ослика. Колокотронис был счастлив. «Полк» приобрел еще одно вьючное животное. Первым был мул, на котором доставили врача.

* * *

Полк понемногу комплектовался.

Всего в отряде теперь было девяносто шесть бойцов. Их разделили на две роты. Командирами поставили двух учителей из группы Лиаса, офицеров запаса. Керавнос вернулся в свою стихию. Он собрал старых однополчан, переманил кого посмелее из новичков и организовал «особый» взвод. Едва у Космаса выдавалась свободная минутка, он бежал к своим товарищам.

Его тянуло к песням, к партизанскому, костру, а приходилось думать о продовольствии, о лекарствах для раненых. Как-то вечером Лиас завел обычный разговор о том, что бинтов опять не хватает, а для лошадей пора раздобыть солому, На окраине деревни пели партизаны.

Никогда еще нос Лиаса не казался Космасу таким чудовищным. «До чего же я невезучий! То англичане, то солома… Пошлю-ка я все это к черту. Пусть Лиас найдет себе кого-нибудь другого…»

Лиас замолчал и пристально посмотрел на Космаса.

— Сколько тебе лет, Космас?

— Двадцать. А что?

— Ничего. Сходи к Керавносу, отдохни. О соломе поговорим в другой раз.

Космас не заставил себя уговаривать. Он поспешил скрыться, словно ученик, сумевший до звонка выскочить из класса.

* * *

Партизанский патруль сторожил по ту сторону реки дорогу на Кидонохорья — оттуда все время прибывали добровольцы. Однажды часовые привели в лагерь Михалакиса, мальчика лет тринадцати-четырнадцати.

— Михалакиса я возьму к себе, — сказал врач. — Он мальчик смышленый, будет санитаром, а потом фельдшером, а там, глядишь, и меня заменит. Что скажешь, Михалакис?

— Хорошо, — тряхнул рыжеватым хохолком Михалакис.

Через несколько дней встревоженный врач снова заглянул в штаб.

— Что-то неладное творится с мальчиком. Целыми днями молчит, а по ночам плачет.

— Ну, а как это объясняет наука? — спросил Лиас.

— Какая там, к черту, наука! С парнишкой стряслась беда. Сегодня утром наш великий психолог Кустандо спросила его напрямик, — и врач передразнил грубоватый голос Кустандо: — «Что с тобой, Михалакис? Может, беда какая?» А Михалакис, конечно, промолчал. Если бы хотел сказать, сам бы все выложил.

— Нечего тут и голову ломать, — сказал Космас. — Все ясно как божий день. Парнишка пришел воевать, а мы его в госпиталь запрятали.

— Это ты по себе судишь, — усмехнулся Лиас. — Хотя давайте попробуем, пошлем его к Керавносу.

Так и не разгадали бы партизаны беду Михалакиса, если б он сам не рассказал обо всем Гермесу.

— Я плачу потому, что отец у меня в тюрьме.

— Эх, Михалакис, — серьезно ответил ему Гермес, — разве только твой отец в тюрьме? А у меня в тюрьме двое братьев! Не слыхал?

— Не слыхал, но я ведь потому плачу, что меня к вам послали. Не сам я сюда пришел.

— А кто тебя послал?

— Жандармы. Велели, чтоб пошел к вам, а потом вернулся. Если не вернусь, они отца убьют.

— Не реви. Пойдем к командирам, они что-нибудь придумают.

— А я не хочу туда возвращаться…

— Ну и не возвращайся!

— А если они отца убьют?

Вскоре разведка принесла дополнительные сведения: отца Михалакиса вместе с другими арестованными членами ЭАМ держали в деревне Аналипси, на днях их собирались перевести в Астипалею.

— Есть у меня одна идея, — предложил Лиас. — Пусть Михалакис вернется к себе в деревню, а что он там скажет, решим мы с вами. Установим через него связь с заключенными…

— Эпизод из приключенческого романа… — ввернул врач.

— Ну и что? Михалакис паренек сметливый, сделает все как надо.

Михалакис пришел в восторг от почетного поручения. Впервые за все эти дни он с аппетитом съел свою порцию каши и ночью перебрался на ту сторону реки.

Два дня партизаны провели в томительном ожидании. На второй день к вечеру они получили от Михалакиса первую весточку. Немецкие пушки начали бешеный обстрел голых скал Астраса. Они с завидной точностью били как раз туда, где, по сведениям Михалакиса, в тяжелых укреплениях были расположены батальоны и роты партизанского полка.

Обстрел повторялся каждый день. Под грохот пушек партизаны ласково вспоминали рыжеватый, выгоревший на солнце хохолок Михалакиса, его лукавые голубые глаза.

Бам! — грохотали пушки.

— Ишь ты! Дает жару наш Михалакис!

 

VI

Связь с внешним миром была восстановлена. Через широкую сеть своих людей Лиас нащупывал следы подпольных организаций ЭАМ в оккупированных городах и селах. Трудную и опасную работу связных взяли на себя старухи, худые и черные, как головни. Они появлялись и исчезали по ночам, неутомимые и удивительно выносливые.

Старухи приносили вести о зимних сражениях на фронтах союзников, названия русских городов, освобожденных Советской Армией. Это были трудные слова с неповоротливым хребтом, и партизаны путались в непривычных сочетаниях согласных: Витебск, Курск… В один прекрасный день они узнали, что в Западную Украину вступил Толбухин.

— А ведь говорят, что мать его гречанка! — сообщил врач.

— А как же иначе? — рассмеялся Лиас. — Мать спартанка и отец сибиряк! Разве он выдвинулся бы в маршалы без такой родословной!

Врач обиделся:

— Нет! Нет! Это правда, мать его греческого происхождения.

— Полно! Неужели вы верите этим басням?

Иронический тон Лиаса очень сердил врача, и Космас счел необходимым вмешаться:

— Ну и прекрасно. Если в Толбухине течет греческая кровь, он поторопится поскорее освободить Грецию. Что скажете, доктор?

— Это, милый мой, сложный вопрос. Такие вопросы чаще всего решают не генералы и даже не маршалы. Я вот что думаю: вряд ли англичане выпустят нас из своей сферы влияния…

— Позвольте мне перебить вас, — вмешался Лиас. — Сферы влияния — пройденный этап. Явление прошлого, немыслимое в современной обстановке. Руководители союзных держав высказались на этот счет определенно.

— Да, да, — махнул рукой врач. — Но история не начинается с сегодняшнего дня. И вы не убедите меня, если будете уверять, что Англия оставит нас в покое. Она не выпустит нас из своих когтей, она пойдет на все. Из века в век славится Англия как великая искусница ради собственной выгоды топить в крови целые страны…

Лиас слушал его с улыбкой.

— Вы, милый доктор, забываете о соотношении сил. Я дам вам одну книжицу…

Поглаживая рукой седые волосы и глубокие морщины на лбу, врач усмехнулся.

— Не кажется ли вам, дражайший, что для меня это уже поздновато?

* * *

С улицы доносились веселые голоса и смех. Партизаны читали газеты. Космас выскользнул из шалаша и натолкнулся на хохочущего Фантакаса.

— Иди, иди сюда! — крикнул он Космасу. — Ты только посмотри, что они про нас пишут!

Космас взял у него газету. Это снова был афинский «Акрополь». Газета писала, что последнее убежище партизан на отдаленной горе Астрас на днях стерто с лица земли. Столь же успешно проводятся карательные экспедиции в других областях Греции. Партизанской армии больше не существует. Только в северных областях еще действуют шайки коммунистических преступников, подкупленных Черчиллем.

— Да ты на фотографии взгляни!

Газета публиковала фотографии пленных и убитых бойцов разбитого партизанского полка на Астрасе. Партизаны были в лохмотьях, небритые и нечесаные. Под ироническим заголовком «Их вождь» фигурировала фотография мужчины с лицом кровопийцы и наркомана. Подпись внизу гласила: «Убитый главарь шайки Керавнос, выдававший себя за полковника».

* * *

Одна из старушек, связных Лиаса, принесла из Астипалеи пачку прокламаций. Она прятала их в потайном кармане под платьем. Космас развернул сверток, и перед ним, как маленькие отважные солдатики, выстроились буковки подпольной листовки. «Свобода», нелегальная газета, которую они выпускали в Афинах, печаталась таким же шрифтом. Вдыхая запах типографской краски, Космас подумал: а что, если и здесь, в горах, создать партизанскую газету?

Вечером Космас поделился своей идеей с Лиасом. Они стали прикидывать, что нужно для газеты, и тут перед ними выросла гора больших и малых трудностей, гора величиной с Астрас.

— Увы! Пока нереально! — развел руками Космас. — Подождем лучших дней.

— Считай, что я тебя не слыхал. Садись и пиши, что нужно в первую очередь.

— Радиоприемник!

— Пиши.

— Пишущая машинка, гектограф, бумага… Список получился длинный, но Лиас не отступал:

— Значит, так. Главным редактором, машинисткой и типографщицей будет у нас Элефтерия.

Элефтерия, еле живая от усталости, вернулась на Астрас два дня назад. Перед отступлением дивизии ее с секретным заданием направили в Астипалею. Дважды она попадала в руки шпиков и оба раза сумела их провести. Предложение Космаса и Лиаса привело ее в восторг и подействовало на нее лучше всяких лекарств.

— Ну вот и прекрасно, — сказал Лиас. — Немедленно собирайте материал для первого номера. И подумайте над названием для газеты!

Название подобрали не сразу. Лиас требовал, чтобы оно было многозначительным и отражало все стороны освободительного движения: «Национально-освободительный фронт», «За Грецию свободную, независимую, демократическую и…»

— Хватит, — остановил Космас. — «За Грецию свободную» — и больше ничего. А то получается не название, а итальянская макаронина.

Лиас погрозил пальцем.

— Ради красного словца ты способен пожертвовать существом дела…

Окончить он не успел — в шалаш вихрем влетел Керавнос.

— Придумал! Придумал название для нашей газеты!

— Какое?

— «Астрас»! — крикнул Керавнос, и вместе с этим звучным словом в комнату просочился запах сосен, а перед глазами возникли гордые и неприступные горные вершины.

— Молодец!

Все трое на радостях обняли Керавноса и усадили поближе к огню.

— Керавнос решил самую трудную проблему, — сказал Космас. — Я думаю, он будет постоянным корреспондентом нашей газеты.

— Кто? — растерянно вскочил Керавнос. — Да разве я на это гожусь? Тут нужен человек грамотный, опытный…

— Опыт придет, не бойся! — подбодрил его Лиас.

— Но у меня же взвод…

— Ну и что же? Никто не отнимает у тебя твоего взвода. В свободное время поможешь нашему редактору, будешь писать корреспонденции…

— Ладно, — кивнул Керавнос. — А кто будет редактором? Космас?

— Элефтерия!

Керавнос ничего не сказал. Он взял потухшую головню и начал перемешивать угли.

* * *

В первом номере решили напечатать «Декларацию о задачах Коммунистической партии Греции в настоящий период освободительной войны» и маленькую статью, поясняющую ее основные положения. Статью написал Лиас, озаглавил он ее очень щедро: «Манифест о целях движения. Смерть фашистскому чудовищу! Все силы на его уничтожение! Да здравствует свободная, независимая и демократическая Греция!»

— Зачем так много? — спросил Космас. — Почему бы не озаглавить статью коротко?

— Нельзя! — терпеливо пояснял Лиас. — Статья анализирует декларацию, и заголовок такой статьи должен отражать ее основные положения. Этот прием позволяет читателю усвоить композицию статьи и уловить ее суть. Поэтому я строю статью так: сначала общая характеристика, потом конкретные данные, а в конце политическое значение…

«Что же делать со статьей? — ломал голову Космас. — Неужели придется публиковать этот кирпич?»

Однако, видать, сам бог предназначил Керавносу роль ангела-хранителя «Астраса». Элефтерия уже садилась за машинку, когда принесли первую корреспонденцию — боевой репортаж Керавноса и Гермеса: «Шукры-Бали свободно! Тридцать цольясов и четыре немца захвачены в плен! Партизаны сражались геройски!»

— Молодцы! — воскликнул Лиас. — Статью мы, конечно, снимем и поместим репортаж. Какие молодцы! Что скажете?

— Молодцы! — горячо поддержал его Космас.

 

VII

Пленных держали в церкви. Крики и ругань разносились оттуда по всей деревне, но едва часовой открыл дверь, внутри воцарилась мертвая тишина. Пленные замерли в самых невероятных позах. Космас сразу заметил на их лицах синяки и кровоподтеки.

— Неужели вы их били? — спросил он командира роты.

— Сами себя разукрасили! С той минуты, как мы их заперли, только и делают, что дерутся и ругаются.

В дальнем углу раздался чей-то слабый стон.

— Раненый?

— Немец. Немцев они избили до полусмерти.

— За что?

— За то, что все они отпетые фашисты! — крикнул один из цольясов.

— А ты кто такой?

— Я не фашист!

— Ты хуже! — сказал Лиас. — Ты и фашист, и предатель.

— Предатель — это да! За предательство готов и кару принять. Но фашистом я никогда не был.

— Да хватит тебе, Папаяннопулос! — махнул рукой его сосед. — Все мы здесь фашисты! Нечего из себя богородицу строить…

— Зачем же ты бил немцев, если сам тоже фашист? — спросил его Космас.

— Я и не бил. Били вот эти дураки. Надеялись шкуру свою спасти!

— А ты не хочешь шкуру спасти?

— У меня совесть чиста, как мрамор!

Космас нагнулся, чтобы разглядеть его получше, и увидел рыжую бороду, мясистые, волосатые ноздри и узенькие щелочки глаз.

— Скольких ты застрелил на своем веку?

— Ни одного. Я револьвером не пользуюсь, предпочитаю нож. Да чего ты меня пытаешь? Спускай курок — и делу конец. А хочешь — сперва перережу своих сотоварищей? Если хочешь, дай нож. Будет сделано!

— Ну и сволочь! — сплюнул командир.

Все время, пока они были в церкви, Космас чувствовал на себе взгляд одного из пленных. Однако стоило Космасу посмотреть в его сторону, как тот поспешно опускал глаза.

— Поди-ка сюда!

Пленный встал.

— Посмотри на меня!

Он поднял голову. Космас вгляделся в его лицо и обхватил пленного за плечи.

— Как ты здесь оказался?

Пленный еще ниже опустил голову.

— Лучше бы ты меня не узнал.

* * *

Стелиос был юноша редких способностей и хорошо образован. Космас познакомился с ним в Афинах, в доме судьи Кацотакиса. Стелиос давал уроки французского — Джери и английского — Кити.

Семья Стелиоса считалась одной из самых богатых в греческой колонии Египта — крупнейшая торговая фирма. К восемнадцати годам Стелиос усвоил все, что могли ему дать колледжи и частные наставники, он в совершенстве владел пятью иностранными языками и даже писал на них стихи. 1 августа 1938 года он выпустил в Александрии первый сборник своих стихотворений. Предисловие к сборнику написал вождь футуризма Маринетти. С высокой оценкой творчества Стелиоса выступили шестьдесят шесть других поэтов и искусствоведов. Среди них был дядя Стелиоса. Как и прочие поэты, он высказался весьма туманно. Самое значительное достоинство Стелиоса заключалось, по его мнению, в том, что он был племянником великого дяди.

Когда разразилась греко-итальянская война, Стелиос решил оставить сочинительство до лучших времен и добровольцем пошел на фронт. Прощаясь с племянником на аэродроме, дядя Стелиоса сказал: «Куда тебя несет? Подумай хотя бы о том, что если и есть на свете горстка ценителей, которые понимают нашу поэзию, то они находятся в том лагере, с которым ты идешь воевать. Пропусти этот самолет и еще раз обдумай свой шаг. Если не передумаешь, улетишь следующим рейсом!» Однако Стелиос, уязвленный его словами «наша поэзия», ответил: «Нет, я не останусь ни на минуту. Сейчас мне не до поэзии. Нужно защищать родину!»

Когда война с Италией окончилась, Стелиос не захотел или не успел уехать в Египет. Голодную зиму 1942 года он перенес благодаря своему крепкому организму. Единственным подспорьем для него были уроки, которые он давал в богатых афинских семьях. Космас записал Стелиоса в студенческую столовую, и они не раз обедали вместе. Стелиос был очень приятным собеседником, но стоило ему заговорить о поэзии, как он становился совершенно невыносимым.

— Скажи-ка мне, — спросил его однажды Космас, — что ты думаешь об ЭАМ?

— О чем, о чем? — растерянно переспросил Стелиос.

— Я говорю о подпольной организации.

— Ах, да! Как же, как же! Слыхал! Но, говорят, они сотрудничают с коммунистами!

— Ну и что из того?

— Как что? С коммунистами я не хочу иметь ничего общего.

Потом Стелиос внезапно исчез. Он больше не приходил в, столовую и прекратил уроки в семье Кацотакиса.

* * *

— …Однажды утром на Омонии я встретил Зуракиса. Мы познакомились с ним на албанском фронте. И подружились. Он был самым образованным среди офицеров, к тому же я знал его родственников в Александрии — очень известная и богатая семья, влиятельная даже в Греции. Когда военные действия прекратились, Зуракис на своей машине привез меня в Афины.

Мы договорились бежать в Каир, но в последнюю минуту я передумал. Кстати, нам и не удалось больше встретиться. Через год я узнал от одного из знакомых, что Зуракис находится в Египте.

…Зуракис повел меня в гостиницу «Киферон». О своих планах и намерениях он не сказал ни слова, но я догадывался, что он приехал в Афины с секретным заданием, и эта тайна окружала его в моих глазах ореолом героя. Мы стали встречаться, и в один прекрасный день я тоже оказался обладателем соседнего с Зуракисом номера гостиницы. У Зуракиса было много денег, но я должен сказать, что жил он очень скромно, порой отказывал себе в самом необходимом. Все время и все силы он отдавал работе.

Что это была за работа? Я знал, что Зуракис часто встречается с министрами, дважды его принял премьер-министр Раллис. На прием к нему Зуракис приходил в форме офицера полиции, и сопровождал его один очень высокий полицейский чин. Знал я, что Зуракис поддерживает связь с английскими агентами, а в ноябре 1943 года в здании министерства путей сообщения он созвал совещание, в котором приняли участие два немецких офицера. Потом вдруг исчез. Он долго пропадал, и я уже начал беспокоиться, когда Зуракис появился снова, проклиная всех на свете — англичан, немцев и вождя ЭДЕС полковника Зерваса, к которому, как я узнал позднее, он ездил и с которым ни о чем не смог договориться.

Однажды вечером Зуракис пришел ко мне очень веселый и объявил, что проблема, над которой он все это время бился, наконец-то прояснилась. Положение спасут цольясы. Судьба немцев уже решена, освобождение — дело нескольких месяцев. Пора позаботиться о послеоккупационном периоде. Как избавиться от всех этих организаций Сопротивления — и в первую очередь от партизанской армии? Правительство, которое прибудет из Каира, нуждается в вооруженных силах. Пусть эти силы окажутся слабее партизан! Достаточно, чтобы они сумели инсценировать видимость гражданской войны, и тогда подоспеет помощь извне.

— Но почему, — спросил я его, — вы избрали для этой цели цольясов? Ты сам говорил, что это отбросы общества! Их считают предателями, их презирают и ненавидят…

— Как бы то ни было, роль свою они выполнить сумеют, — успокаивал меня Зуракис. — Ты видишь одни минусы, а ведь существуют и плюсы. Пока в Греции немцы, отряды цольясов в полной безопасности, а когда немцы отступят и бросят их на произвол судьбы, то им ничего не останется, как биться до последней капли крови. Биться на нашей стороне, потому что другого спасения для них не будет. Они могут надеяться только на столкновение с ЭАМ. Есть еще один плюс: отряды цольясов сосредоточены в городах. Если мы дадим им английское оружие, то укрепленные казармы цольясов будут для нас серьезной опорой.

Зуракис сказал, что перейдет на легальное положение. Он будет служить в частях цольясов адъютантом одного из высших командных чинов. «Этот выживший из ума старик, — говорил Зуракис, — готов продать душу дьяволу, только бы избежать грозящей ему виселицы».

Эту ночь мы провели с женщинами в маленькой таверне недалеко от гостиницы. Мы пили до бесчувствия. Для Зуракиса эта ночь была одной из немногих в его жизни, а для меня первой…

На другое утро мы надели военные мундиры: Зуракис — мундир майора, я — без знаков отличия. Я был теперь адъютантом и переводчиком Зуракиса.

Мы отправились в Пелопоннес. Останавливались в тех городах, где были отряды цольясов. Зуракис созывал совещания офицеров. Он стремился поднять их боевой дух, говорил, что части цольясов подчиняются теперь уже не немцам, а законному греческому правительству, поэтому об их роспуске не может быть и речи.

Надо тебе сказать, что наши путешествия были отнюдь не безопасными. Эамовцы следовали за нами по пятам. Судя по всему, весть о нашем приезде частенько опережала нас самих. Я помню, например, что в Астипалее сначала не было отряда цольясов, и Зуракис, приехав в Афины, немедленно отдал распоряжение, чтобы туда отправили крупное подразделение. Когда же на другой день мы проездом в Салоники остановились в Астипалее, Зурэкис показал мне свежий номер подпольной газеты ЭАМ. Вот что там было написано: «Согласно сведениям, полученным из Афин, цольясы намерены расквартироваться еще в нескольких провинциальных городах, Вполне возможно, что их выбор падет и на Астипалею.

Если цольясы почтут нас своим приездом, наш долг оказать достойный прием янычарам!»

Зуракис был взбешен. «Похоже, что один из нас двоих тайный агент ЭАМ, — сказал он, криво усмехнувшись. — Как они могли пронюхать о передвижении отрядов?» А я думал совсем о другом. Слово «янычары» меня буквально парализовало. И тогда я впервые задал себе вопрос: «А что мы все-таки делаем? Правы ли мы?» Я был расстроен, и Зуракис это заметил.

«Что с тобой?» — спросил он меня.

«Может быть, нас начинают преследовать эринии?{}» — ответил я вопросом на вопрос.

«Не волнуйся, мы примем должные меры», — сказал Зуракис, и я понял, что мне никогда больше не попадет в руки подпольная газета.

В тот вечер на вокзале на нас совершили первое покушение. Я успел заметить двух парнишек, выскользнувших из переулка, и вдруг почувствовал сильный толчок. Зуракис повалил меня, и мы оба упали на землю. Над нами прогремели выстрелы. Мы не пострадали, только я больно ушибся об острый камень.

Астипалее суждено было сыграть роковую роль в моей жизни. Подумать только — маленький захолустный городишко, о существовании которого я раньше и не подозревал! Когда мы на обратном пути заехали в Астипалею, здесь уже были расквартированы отряды цольясов. Мне нездоровилось, и, по настоянию Зуракиса, я остался в гостинице. Мы поужинали у меня в номере. Зуракис составил мне компанию. В тот вечер у него было свидание с командиром местного отряда.

«Будь осторожен!» — сказал я ему на прощанье.

«Не бойся! У них рука дрогнет!» — улыбнулся Зуракис.

Но рука у них не дрогнула. Зуракиса застрелили почти на том самом месте, где прошлый раз совершили покушение. Его убили члены группы «Опла».

Мы похоронили Зуракиса в Астипалее. Я был страшно напуган и решил уехать. Лучше всего было бы собрать вещи и без промедления отправиться на вокзал. Но я не сделал этого. Не сделал потому, что у меня не было никаких документов. А путешествовать без документов я не рискнул. Несмотря на усилия Зуракиса, части цольясов все-таки распадались, скорый конец войны не сулил им добра. Я помнил, как в Салониках Зуракис приказал расстрелять перед строем четырех дезертиров. Я знал, что во всех городах, особенно на вокзалах, дежурят патрули, то и дело устраиваются облавы — тоже по распоряжению Зуракиса. Казалось, мой друг удерживал меня и после своей смерти. Я рассудил, что лучше всего вернуться в Афины законным образом, и направился к командиру подразделения. Вот отсюда все и началось.

Майор, мужчина лет шестидесяти, желтый, как лимон, с бурыми усами, с дрожащими руками и диким взглядом, — может быть, сейчас, в свете дальнейших событий, он представляется мне больше неприятным, чем был на самом деле, — пронзительно взглянул на меня и отрубил:

«Не выйдет! Никуда ты не поедешь! Удрать задумал, голубчик? А воевать кто за тебя будет?»

Меня поразил его тон и особенно его проницательность — ведь об отъезде я не успел сказать ему ни слова. Мне стало жутко. Я уже не мог владеть собой и еле-еле пролепетал ему, кто я такой и чего хочу. Но едва майор услышал о высшем командовании и о Зуракисе, его гнев удесятерился.

«Мне до этого нет никакого дела! — заорал он на меня. — Никуда ты не поедешь! Откуда ты родом?»

«Из Египта».

«Сколько миллионов у твоего отца?.. Много! Ну конечно! И ты хочешь, чтобы я их для тебя сберег? Нет, дружок, этот номер не пройдет! Поди сам повоюй с большевиками, из-за вас мы кровь свою льем! Что они могут с меня взять? Пару рваных порток?..»

Он выпалил с сотню крепких ругательств, а потом вызвал к себе капитана и передал меня с рук на руки. При этом он рекомендовал меня как заклятого врага большевиков, жаждущего испить их крови. Майор дружески похлопал меня по плечу и заверил, что желание мое непременно сбудется. Батальон, в котором я буду служить, на прекрасном счету. Все добровольцы люди с очень интересными биографиями. «Один к одному!» — поддакивал капитан.

Вскоре я оказался среди этих избранных. Мне вручили ружье и поставили в строй. Что бы я ни рассказал сейчас, ты не сможешь понять до конца весь ужас моего положения. Расскажу только об одном эпизоде. О том, как наш батальон захватил деревню Агиос Лукас. Тут поблизости, километрах в сорока от Астипалеи.

Я запомнил число-18 октября. В деревне был праздник, день святого Луки. Об этом сказал мне цольяс по прозвищу Горилла, когда мы ночью приблизились к деревне. Его недаром прозвали Гориллой — огромный, с ежиком жестких блестящих волос, с выдающимся вперед подбородком и толстыми, вывороченными губами.

«Ну что, философ, сожжем деревеньку?» — спросил Горилла.

«Зачем?»

«Все до единого эамовцы! Не деревня, а Москва номер два».

Я знал, как жгут деревни, и содрогнулся при одной мысли о предстоящем погроме.

«У них сегодня праздник, — потирал руки Горилла. — Нынче день святого Луки, и будет большая служба. Как видишь, философ, сам бог на нашей стороне».

Обычно, когда жгли деревню, операция проводилась вместе с немцами. Мы расположились на холме, над самой околицей, и ждали, — когда немцы пустят ракету. Деревенька спала сном праведника. Над домиками возвышалась каменная колокольня. Виднелись белые крыши. В неверном свете уходящей ночи поблескивали окна. Я закрыл глаза, и эта мирная деревня представилась мне такой, какой она будет через несколько часов. Я представил себе те дикие сцены, которые разыграются на этих улицах, в этих домах, и оглянулся на своих спутников. Ближе всех стоял Горилла. Он облизывался, как бульдог, и мне показалось, что на месте его удерживает натянутая цепь. С таким же нетерпением ждали сигнала и остальные.

Ослепительной искрой небо прорезала ракета, и цольясы, крича, улюлюкая и стреляя, устремились вниз, к деревне. Я не двигался с места.

«А ну, катись!» — услышал я над самым ухом голос своего взводного Нотиса.

Сильный удар обрушился на мою голову, и я кубарем покатился по склону. Снизу, из деревни, уже доносились беспорядочные выстрелы, крики людей, мычание и блеяние животных. Голова у меня кружилась. Падая, я уцепился за ветви кустарника. Я решил, что так и останусь лежать под его прикрытием.

Но меня скоро хватились.

«Куда девался этот ублюдок?»

На этот раз кричал сам капитан. Он был весьма изобретателен на прозвища. Я вскочил и бросился на его голос. Первый попавшийся на моей дороге цольяс наподдал мне, чтоб я бежал побыстрее.

«Пошевеливайся, скотина, а то капитан не помилует!..»

«Где ты отсиживался, черт тебя подери?!» — накинулся на меня капитан, воздерживаясь, однако, от рукоприкладства.

Когда я добежал до церкви, на моих глазах разыгралась страшная трагедия. Цольясы перебили всех крестьян.

Не знаю, обдумали они заранее это преступление или все произошло случайно. Крестьяне толпились на паперти, полураздетые — ведь их подняли с постелей, — напуганные и жалкие. Я думал, что их, как обычно, запрут в церкви, а когда от деревни останется пепелище, погонят в Астипалею.

Но тут на площади показались двое немцев, они вели старика. Было в этом старике что-то величественное, — высокий, статный, в белоснежной рубахе, он гордо шагал рядом со своими конвоирами. Он не боялся. Я испытывал и восхищение, и вместе с тем страх. Навстречу старику вышел наш взводный Нотис.

«С праздничком, товарищ Лука! — сказал он с издевкой. — Долгих тебе лет да крепкого здоровья!»

Старик остановился и гордо поднял голову.

«Тьфу, предатель!» — крикнул он Нотису.

Нотис схватился за автомат, но его опередил один из немцев. Этот выстрел прогремел сигналом к бойне. Немцы и цольясы стали поливать крестьян непрерывным огнем. Я бросился бежать. Что им стоило истратить одну пулю и на меня…

На окраине деревни я натолкнулся на двух цольясов, которые тащили за волосы сельского священника. У старика не было сил идти, и они волокли его по земле. Я знал этих ребят, они не отличались очень уж свирепым нравом.

«Отпустите старика! — отважился я попросить их. — Пощадите его годы, его сан!»

Священник прильнул к моим ногам и стал молить о пощаде.

«Убирайся, пока цел! — отпихнул меня один из парней. — Смотри, какой покровитель нашелся! А ну-ка, вдарь ему! Пусть не путается под ногами…»

До сих пор не могу понять: почему меня не убили? Я решил бежать, бежать во что бы то ни стало. Я готов был пойти на любой риск. Я ждал, когда мы вернемся в Астипалею… Но судьба решила иначе и освободила меня самым неожиданным образом…

Стелиос закончил свой рассказ и снова опустил голову. Только теперь Космас заметил, что волосы у него местами слиплись от крови.

— Тебя били?

— Да… немного…

— Партизаны?

— Нет, мои коллеги.

— Успокойся, теперь все будет в порядке. Я ведь не думаю, чтобы ты убивал старух и жег деревни? Что ты собираешься делать?

Стелиос немного помолчал.

— А что вы собираетесь сделать со мной?

Он улыбнулся, но в улыбке его таилась тревога.

* * *

Три дня в Шукры-Бали шел суд над цольясами. Шестерых, служивших с начала оккупации в немецкой разведке, инициаторов беспощадного разбоя и насилия, приговорили к смертной казни. Приговор немедленно привели в исполнение. Остальные цольясы были приговорены к различным срокам тюремного заключения — от пяти лет до пожизненного. Много споров на заседании трибунала вызвала история Стелиоса.

Председатель, командир второй роты, считал, что, несмотря на отсутствие состава преступления, Стелиос заслуживает пяти лет тюремного заключения: человек он грамотный, знал, что делал…

— В том-то вся и беда, — перебил председателя врач. — Излишняя грамотность порой и доводит до таких ошибок.

— А каково ваше мнение?

— Абсолютно невиновен.

— Как вы мотивируете свое решение?

— По причине умственной слабости! — вдруг предложил Керавнос.

— Минутку, минутку! — запротестовал врач. — Дело серьезное! Если бы мне предложили выбрать четвертование или оправдательный в силу моей якобы умственной слабости приговор, я не задумываясь остановился бы на первом. Разве похож этот человек на слабоумного?

— Хорошо! — кивнул председатель. — Ну, а если принять во внимание его образование и возраст, то какое оправдание мы можем найти для его поступков? Только умственную неполноценность. Керавнос, по-видимому, прав, это классический пример умственной слабости…

В перерыве Космас проконсультировался у адвоката из Кидонохорья, которого прислали вести следствие на этом процессе.

— Совсем не обязательно называть человека слабоумным, — сказал адвокат. — Напишите, что все это время мой клиент — о, простите! — подсудимый претерпевал моральное и физическое насилие!

Суд согласился с такой формулировкой.

 

VIII

Однажды вечером, под проливным дождем, в лагере снова появился Михалакис. Он промок до нитки, одежда прилипла к его худенькому телу, волосы стояли торчком, а лукавые глаза весело поблескивали. Мальчик удивительно напоминал мокрого, взъерошенного котенка. Смеялись, глядя на него, партизаны, смеялся и Михалакис, обнажая мелкие крепкие зубы.

— Иди, иди сюда, — протянул к нему руки Лиас. — Ждали мы тебя, ждали, даже поседели, ожидаючи. Сам пришел или опять прислали?

— Прислали!

— Жандармы?

— Ну да! Отец послал!

Михалакис принес записку от заключенных. Их содержали в церкви под очень слабой охраной. В деревне стояло два взвода цольясов и несколько жандармов, разбить их не составляло никакого труда. Правда, за деревней, на шоссе, немецкие посты. Заключенных было более ста — члены ЭАМ и молодежной организации. Сначала их держали всех вместе — мужчин и женщин. Несколько дней назад женщин перевели в Астипалею. Вскоре туда собирались переправить и мужчин. Заключенные просили партизан спасти их.

Выступили на следующий вечер. Космас зашел за Михалакисом. Мальчик спал.

— Вставай, Михалакис! Одевайся, да поживее!

Михалакис вскочил. Спросонья он ничего не понял и растерянно смотрел на Космаса. Но вдруг счастливая догадка осветила его лицо радостью.

— Уходим, да? Погоди, я сейчас!

На ощупь он отыскал в темноте бочку, плеснул в лицо пригоршню воды и вприпрыжку побежал за Космасом. По дороге он то и дело отставал. Подвязывал соскальзывающие с ног царухья и подтягивал штаны.

* * *

Космас прибежал к церкви одним из первых. Когда замки сбили, вместе с заключенными на улицу хлынула волна спертого, гнилого воздуха.

— Мы ждали вас сегодня! Мы еще утром узнали, что ваша дивизия совсем близко! — кричали заключенные.

Еще утром по всем окрестным деревням пронесся слух о том, что ночью границу области перешла дивизия ЭЛАС. Цольясы переполошились, целый день они звонили к себе в штаб, в Лукавицу, передали тревожную новость и запросили грузовики, чтобы перевезти заключенных. Грузовики им пообещали, но не прислали, а к вечеру позвонили и сказали, что слух о дивизии ЭЛАС не подтвердился. Цольясы встретили это известие как смертный приговор, они узнали, что передовые немецкие посты к вечеру снялись с места и передвинулись поглубже в тыл…

Командир первой роты отвел Космаса в сторону.

— Мне кажется, что мы не знаем каких-то важных событий. Сначала я не поверил этим слухам. Решил, что цольясы заметили вчера наше передвижение и со страху приняли нас за дивизию. Но сейчас я допросил пленных жандармов. Они говорят то же самое…

Из толпы заключенных к Космасу бросился Михалакис.

— Ну как, нашел отца?

— Нашел! Вот он я! — Высокий мужчина шагнул к Космасу, горячо обнял его. — Дайте нам оружие! Мы тоже пойдем воевать…

— Как тебя зовут?

— Парфениос Папахристу!

— А сколько человек, товарищ Парфениос, может вступить в наш отряд?

— Да все, кроме стариков и больных! Я знаю здешних крестьян, эти деревни входят в мой приход.

— Так ты священник?

— Митрополитом посвящен в сан дьякона, но, поскольку место священника в нашем приходе осиротело, служил вместо него, пока эти неверные меня не арестовали!

— Даже попа не пощадили!

— Благодарю господа бога, что не подвесили за бороду, как святого отца Лиаса из деревни Врисулес…

— Пойдем, отец Парфениос, поговорим с крестьянами…

Когда они подошли к дому, где раздавали оружие, дьякон придержал Космаса за руку.

— Сторожил нас тут один лейтенантишка, истинный зверь, но револьвер был у него прекрасный. Едва ли лейтенант его захватил. Он, говорят, удрал чуть ли не голышом! Если найдется, не откажите, дайте его мне!

Космас пообещал выполнить его просьбу. Револьвер действительно оказался в куче трофеев.

* * *

Маленькими группами партизаны расходились по окрестным деревням. В темноте Космас услышал голос Керавноса:

— Космас! Иди сюда! Давай попрощаемся!

— Смотри там, не зарывайся! Если бы немцы знали наши силы…

— Хорошо. Возьми-ка вот это и пошли в газету. Нашел кого выбрать в корреспонденты!

Космас улыбнулся. Однажды он заглянул к Элефтерии и застал ее над грудой полученных заметок. Элефтерия горевала, что не сможет втиснуть весь этот материал в маленький газетный листок. «А ты режь, сокращай, комбинируй, — посоветовал Космас. — На то ты и редактор!» — «Жалко сокращать! Ты только посмотри, какие хорошие заметки!» И Элефтерия протянула ему один листок. Космас сразу же узнал крупные, круглые, словно бобы, буквы Керавноса. Это был маленький скетч, очень веселый и задорный, с сочным диалогом и знакомыми образами Карагёзиса{}. Подписывался Керавнос псевдонимом «Астерис». «Молодец! — изумился Космас. — Здорово написано!» — «Ты почитай остальные его заметки! — радовалась Элефтерия. — Всегда что-то новое, оригинальное!» Скетчи Керавноса стали появляться чуть ли не в каждом номере «Астраса», и партизаны ломали голову, кто же наконец этот Астерис. Редакция хранила тайну, и Керавнос был уверен, что псевдоним его не раскрыт.

— Обязательно пошлю! — пообещал Космас. — Утром отправлю со связным! Жаль, что в этом походе не участвовал Астерис! Вот он бы сочинил что-нибудь сногсшибательное!

— А тебе нравится, как пишет этот Астерис? — как бы невзначай спросил Керавнос.

— Еще бы! Очень хвалил его недавно наш редактор…

— А что она сказала?

— Сказала, что у него большие способности.

Керавнос отвернулся, чтобы не выдать свою радость.

Прощаясь, Космас крепко пожал ему руку.

— В добрый путь!

* * *

Первый раз за многие месяцы Космас прилег на кровать. Голова у него горела, мысли разлетались по ночным дорогам следом за рассеявшимися партизанскими группами. Радость победы казалась почему-то непрочной, она ускользала и уступала место сомнениям и беспокойству.

Ворочаясь на мягкой, удобной постели, Космас вдруг догадался, что и необоримая слабость, и жар не только от усталости и волнения. Чувствуя, что рука его деревенеет, он слегка потер ее — тонкие иголки вонзились в кожу, проникли глубоко, до самой кости. Пальцы нащупывали твердую, как камень, опухоль. Рубцы старой раны вздулись и горели. Космас зажег свечу и сбросил рубашку, он не снимал ее несколько недель. Фокос взглянул на его руку и испугался.

— Ничего, это не в первый раз, — успокоил его Космас. — Старая история…

— С чего это она у тебя опять вздулась?

— Застудил, наверно. Надо было пораньше перевязать. Вот если бы достать спирту да шерсти… Верное средство!

Фокос принес спирту, и они стали промывать рану.

— К врачу бы тебе…

— Ничего. И так пройдет…

Во дворе послышался шум. Космас наскоро забинтовал руку и выскочил на улицу. Партизаны, оставшиеся в деревне, столпились возле дома и прислушивались к глухому гулу, доносившемуся со всех сторон.

В окрестных деревнях били в колокола.

Рассвет едва занимался, холод пробирал до костей. Звон колоколов доносился с порывами ветра — то еле слышался, то звучал совсем рядом. Могучее эхо слетало с горных вершин и поднималось из мрачных глубин реки. Самым большим и мощным колоколом была темная ночь.

— А мы чего сидим сложа руки? — спросил Космас. — Разве в этой деревне нет колокольни?

— Сейчас я все устрою! — вызвался Фокос. Вместе с ним побежало еще несколько партизан. Вскоре и на церкви Агия Аналипси медными крыльями забили колокола.

 

IX

Астрас встречал сразу две весны: одна с обнаженным мечом шагала с гор, другая поднималась из долины. Мартовская непогода осталась позади, дожди шли все реже и реже, наступил ясный апрель. Суровые заснеженные горы, голые леса, сгоревшие деревни, бурые скалы, напоминавшие бог знает каких доисторических чудовищ, — весь этот холодный и недвижный мир вдруг ожил и переменился. Снега растаяли, ручьи ринулись к реке, склоны зазеленели, на полях распустились весенние цветы — море маленьких огоньков и звездочек.

День был прекрасный. После ночного врачевания боль в руке немного утихла, но опухоль не спадала. Наоборот, она еще больше затвердела, а краснота распространилась до локтя. Космас смотрел на свою руку с обидой и неудовольствием, как на капризного ребенка, которому не следует уступать: «Этот номер не пройдет. Я тебя одолею!»

То и дело прибывали связные — знакомые и незнакомые партизаны, гонцы из соседних деревень. Рассыпались по округе партизанские группы, и до самого вечера Космас так и не смог уяснить, кто где находится. Вести приходили радостные: цольясы в панике бежали, немецкие посты оставили шоссе и перебрались в Лукавицу. Керавнос шел за ними по пятам. С противоположного берега реки доносились редкие выстрелы, там, на лесистом склоне, действовала группа Фантакаса. Не отставал и отец Парфениос. О его передвижении по округе партизаны узнавали по колокольному звону. Дьякон объезжал свой приход и, начиная службу с «Христос воскресе», кончал ее здравицами в честь ЭАМ. Приходили и уходили запыхавшиеся связные, и, слушая их донесения, Космас порой совсем забывал о ране, притаившейся под спиртовым компрессом и слоем теплой овечьей шерсти.

А вечером связной с Астраса принес подтверждение слухов о дивизии — записку от командира и комиссара первого полка, от Вардйса и от Леона. Они писали, что утром в деревню Агия Аналипси прибудет партизанский батальон, которому поручена охрана этого района. Космаса они звали на Астрас. «Хочу увидеть тебя и пожать руку», — писал Вардис.

Кроме записки связной принес Космасу подарок от Леона — пачку сигарет, рубашку и новенькие, тщательно отутюженные брюки. Космас решил немедленно переодеться. Старые его брюки давно уже расползались по всем швам. Но только сейчас, когда к его ногам упала заскорузлая серовато-зеленая груда лохмотьев, Космас увидел, в каком они плачевном состоянии. Хорошо бы помыться! Уже одна мысль о теплой воде принесла ему облегчение, и Космас поверил, что хорошая баня пошла бы на пользу его руке. Почему теперь он так остро ощутил потребность в чистоте? Правда, о горячей воде и свежем белье он нередко мечтал и раньше, но мечта эта была нереальной, и прощаться с ней было легко. Ее место сразу занимали новые мысли и новые заботы — не только о себе, но и обо всех. Теперь эти заботы лягут на другие плечи, и можно будет уделить некоторое внимание своей персоне. Был бы в деревне Фокос, он устроил бы Космасу душ. Но старик еще утром отправился в соседнюю деревню за трофеями. «Ладно, — подумал Космас, — как только вернусь на Астрас, первым делом вымоюсь. Может, у них найдется и пара нижнего белья, а то мое белье давно уже срослось с телом!»

— У них даже парикмахер есть! — рассказывал связной. — Вчера он стриг нас, старожилов. Я теперь жалею, что сбрил бороду. Ты, комиссар, попроси, чтобы он тебе ее подстриг, но не сбривай. Тебе идет борода.

* * *

Ночью его разбудили. Космас увидел над собой неясную фигуру.

— Тут пришла партизанка, спрашивает тебя!

Космас вскочил, потный, разгоряченный, с неприятным ощущением горечи во рту. Едва он встал на ноги, как его зазнобило. Стиснув непослушные зубы, он шагнул на улицу. Студеный ветер захлестнул его горячее вялое тело.

Во дворе у костра Космас увидел Лаократию. Она присела погреться у огня и заснула. Никогда еще Космас не видел на ее лице этой мягкой и нежной улыбки. «Такой, наверно, увидел и полюбил ее Фигаро!» — вдруг подумал Космас, глядя на легкие тени от костра, скользившие по ее щекам. Золотые полукружья пушистых ресниц придавали ее лицу безмятежное выражение уснувшего младенца.

— Давно она пришла? — тихо спросил Космас, стараясь не разбудить Лаократию.

Но Лаократия услышала и встрепенулась.

— Скорей, комиссар!

В деревне Врисес окружено звено Керавноса, и патроны у них подходят к концу. Когда она выскользнула из деревни, все еще были живы. Но с тех пор прошло уже несколько часов…

— Пошли, ребята! — крикнул Космас.

Пока партизаны собирались, он присел у костра и протянул руки к огню. Озноб не унимался, плечо как будто еще больше отяжелело.

Командир посоветовал ему остаться.

— Из-за руки? Ничего, это пустяки! На счету каждый человек! Только бы не опоздать!

Проводником была Лаократия. Ее лицо снова стало строгим и замкнутым и ничем не напоминало нежную девушку у костра. А может быть, это была вовсе не она? Может, взбудораженное воображение Космаса за зыбкими бликами пламени искало другие образы и другие родные лица?

Они шли по гребню хребта. С Космаса лил пот. Ноги не хотели отрываться от земли. У мостика через горный поток он упал.

— Что с тобой? — встревожилась Лаократия.

— Пошли! Пошли!

«Куда пошли?» Из-под ног у него убегала земля, убегали горы, лица товарищей, убегали мысли, ускользала цель их ночного похода. Связь с миром терялась, и он повис в пустоте — один, объятый пламенем, беспомощный и жалкий. Он потянулся за исчезающими предметами. Чьи-то руки подхватили его под мышки.

— Ты болен! — говорили ему. Их голоса едва достигали его ушей, еле различимые, словно шелест листьев.

Горячая волна поднималась к голове, и голова падала на грудь, отягощенная бушующей кровью. Колени дрожали и подгибались… «Упаду! Упаду!» — думал Космас, но лоб и виски его вдруг похолодели и покрылись капельками пота, огонь в груди утих, а тело снова стало легким. И все вернулось на свои места — земля, товарищи, мысли. Космас снова ухватил нить, связывающую все воедино, и понял, наконец, что ему говорили.

— Ничего страшного! Пройдет! Не выспался, только и всего!

Рассвет они встретили в пути. Перед ними открывались мирные зеленые луга, лесистые холмы, один ниже другого, уже не скалистые и обрывистые, а пологие и округлые.

— Вот она, деревня!

Деревня горела. Дым, словно черное воспоминание, клубился над голубым сосновым бором — равнодушный след завершенного дела. Партизаны побежали вниз по откосу. Из кустарника навстречу им вышли, поддерживая друг друга, два партизана. Один из них был Фигаро, вернее, кто-то напоминавший Фигаро, — бледная маска в обрамлении окровавленной чалмы. Второго партизана Космас не узнал совсем.

— В деревне немцы!

Партизаны укрепили пулемет.

— Где Керавнос?

Фигаро пожал плечами и молча показал рукой на лес. Где-нибудь там теперь и Керавнос, и остальные. Живые или мертвые? Кто знает! Ночью, когда не осталось ни одного патрона, они решили пойти на прорыв. Кто-нибудь да спасется…

— Скорее, ребята! — командовал Космас. — Стрельните разок-другой, дайте им знать о нас.

Пулеметная очередь с сухим треском пронеслась над мягкими, лесистыми холмиками. В деревне сразу же откликнулись немецкие автоматы.

— Экономьте патроны! К вечеру подоспеет подкрепление.

Подкрепление, на которое рассчитывал Космас, подоспело еще до вечера. Это была рота из батальона, который Вардис послал в деревню Агия Аналипси. Привел роту сам командир батальона, лейтенант родом из Румели. Слегка сутулый, пропеченный солнцем до самых костей.

— За мной! — крикнул лейтенант.

* * *

Солнце клонилось к горизонту, спускались сумерки. Гигантские тени слетали с покрасневших от заката горных вершин, воздух стоял неподвижный, тяжелый, пахло дымом и кровью.

Во двор какого-то дома стекались партизаны, крестьяне, плачущие женщины.

— Что случилось? — крикнул Космас.

Навстречу ему бросилась Лаократия с красными, опухшими от слез глазами. Здесь, во дворе, лежит мертвый Керавнос. Космасу показалось, что он уже знал об этом. Он подошел поближе, партизаны расступились, и Космас увидел несколько трупов, покрытых шинелями. Лаократия подвела его еще ближе. Космас нагнулся и отвернул край шинели. Он увидел лицо, похожее и не похожее на Керавноса. Это лицо было белым, холодным, без выражения и без надежды.

Он снова вышел на улицу, со всех сторон на него надвигалась ночь, люди и дома тонули во мраке.

— Что с тобой?

Голос был тихий, ласковый, но рука, подхватившая его, железными тисками зажала рану. Казалось, железные пальцы прорвали кожу и вцепились в кость. Острая боль привела Космаса в чувство.

— Руку! Отпусти руку!

— Тебя тоже ранили?

Какие-то женщины и партизаны копошились у огня, пытались снять с его руки повязку. Повязка присохла к гнойной ране и не хотела отходить. Они смачивали ее теплой водой и потихоньку тянули. Было очень больно, но Космас терпел. Мучения его кончились разом: один из партизан наконец решился и сильно рванул повязку. Боль вонзилась глубоко-глубоко, словно насквозь проткнула его сердце.

 

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

 

I

Апрель промчался незаметно. В палате партизанского госпиталя отсчитал Космас тридцать один день мая и половину июня.

Здесь он на своем опыте познал, что все в этой жизни основывается на привычках. И те, кого постигнет беда, рано или поздно привыкнут к ней — одни легче, другие труднее. Так было испокон веков. Здесь, в партизанском госпитале, беда переносится легче. Молодой организм быстро залечивает раны. Общий подвиг притупляет боль. И как только что пролитая кровь, свежа память о товарищах — память о погибших партизанах. К тому же здесь, в палате тяжелораненых, всегда найдется кто-то, кому совсем плохо, и все внимание и заботу раненые отдают ему. Рядом с Космасом лежит Гермес. Неделю назад миной ему оторвало обе ноги, и Космас тревожится за него гораздо больше, чем за себя. Раненые сбрасывают одеяла, показывают друг другу свои искалеченные тела. Они не стыдятся увечья, их увечья — почетная жертва.

Но с наступлением ночи смолкают разговоры. Кустандо гасит лампу, и каждый остается наедине со своими мыслями. Раны болят, чешутся и не дают заснуть. В этот час незатихающая боль подсказывает партизанам, что их дневные разговоры не исчерпывают всей истины, есть истина, о которой раненые умалчивают: они боятся назвать себя калеками. Но от этой горькой истины не скроешься, она будет сопутствовать им всю жизнь.

Много дней спустя после операции врач объяснил Космасу, что на искусственную руку ему надеяться нельзя. Операцию пришлось провести срочно и первобытными средствами. Гангрена угрожала его жизни. Ждать, пока прибудет дивизионный госпиталь, было невозможно. Рука отрезана, что называется, под корень. Культи для искусственной руки нет. «Но, — утешал Космаса врач, — от этих искусственных рук никто еще не видел толку».

Космас надеялся на свою здоровую руку. Он приучит ее выполнять двойную работу — быстро, споро, безукоризненно. И его организм забудет, что существовала вторая рука, он будет ориентироваться только на эту, единственную… Сначала он научился писать. Со всего госпиталя в палату приходили сестры, врачи и раненые, чтобы посмотреть, как красиво он пишет, как завязывает ботинки, как ловко заряжает пистолет. Они восхищались его умением, и Космас радовался их похвале.

Однажды утром в афинских газетах, которые прислал ему политрук дивизии Бубукис, Космас прочитал:

Сообщение

27 апреля 1944 г. шайка коммунистов устроила засаду в районе Молаи и злодейски убила немецкого генерала и трех сопровождающих его лиц. Многие немецкие солдаты ранены. В качестве ответной меры решено расстрелять: а) 200 коммунистов-заложников; б) всех мужчин, которых немецкие части встретят по дороге из Молаи в Спарту, за чертой населенных пунктов. Расстрел 200 коммунистов-заложников назначен на 1 мая.

Под впечатлением свершившегося злодеяния греческие добровольцы по своей инициативе убили 100 коммунистов.

Командующий немецкими войсками в Греции Симана

А через несколько дней «Астрас» — он стал теперь Дивизионной газетой — перепечатал корреспонденцию, взятую из афинской подпольной прессы. В корреспонденции говорилось о том, как немцы забрали из концлагеря Хайдари 200 заложников и как погибли эти герои утром первого мая в тире Кесарьяни. Газета называла их имена. Троих расстрелянных Космас знал, они были его земляками. Он помнил, где они жили, помнил их родных, и теперь газетные столбики имен раскрывались перед ним галереей знакомых лиц. Космас много раз перечитывал этот список, но только на другой день, случайно взглянув на газету, он выхватил еще одну фамилию, которая тоже показалась ему знакомой:

— Да это же Георгис!

Среди расстрелянных был дядюшка Георгис, владелец кафе на улице Академии. Его арестовали в один день с Космасом по доносу Сарантоса. Скромным и ненавязчивым был при жизни дядюшка Георгис, и так же скромно стояло в списке героев его имя; даже друзья не сразу узнавали его. Космас был потрясен и взволнован. Он не мог не сравнить трагическую судьбу Георгиса со своей судьбой. Они шли одной дорогой, их разлучили чисто случайные обстоятельства: у одного они отняли жизнь, а у другого только руку.

* * *

Одним из первых навестил Космаса Вардис. Он возвращался из штаба дивизии, который переместился теперь в деревню Кардари, и свернул с дороги, чтобы заглянуть в госпиталь — здесь лежало много партизан из его полка.

— Когда поправишься, пойдешь ко мне в полк комиссаром, — сказал Вардис Космасу. — Леона собираются перевести на другую работу…

Если бы он хотел просто подбодрить Космаса, то не нашел бы лучшего способа. Но Вардис думал не об утешении, а о деле. Он уже договорился о назначении в штабе дивизии.

— Они согласны. Так что когда врачи отпустят, милости прошу… Но смотри не торопи их! Они знают, что делают, а в таких вопросах поспешность неуместна.

Майор уехал, и началась война с врачом. Сначала нерешительная, потом все более яростная. Врач обиделся и заявил, что рана закроется не раньше, чем через три месяца, и обсуждать этот вопрос он больше не намерен. Потом он уже не вступал в перепалку — быстро делал перевязку и уходил, бормоча: «Конечно, конечно… Немного терпения… Теперь уже скоро…» — и Космас вспоминал вечную надпись на провинциальных бакалейных лавках: «Кредита сегодня нет. Будет завтра».

Май тянулся очень долго, он хитрил, заимствуя и по-своему используя мудрый опыт Пенелопы: по утрам он срывал с календаря листок, а ночью наклеивал его обратно. Отягощенный крупными событиями, май двигался, словно тихоходное судно.

В уединении и бездеятельности госпитальной жизни эти события воспринимались особенно остро. Партизаны рассматривали их точно под увеличительным стеклом. Они оживленно спорили, изучали мельчайшие детали.

В свободных горах было создано народное правительство — ПЕЕА{}. Собрался Национальный конгресс. Полмесяца заседал он в деревне Корисхадес, в нем приняли участие выбранные на местах представители сел и городов. На этих выборах проголосовали полтора миллиона человек. Партизаны называли эту цифру с гордостью — вот какая большая стала теперь армия свободы. Скоро, очень скоро пробьет ее час…

Они не знали, что за морем, в Аравии, строились другие планы, другие созывались конгрессы.

 

II

Они узнали об этом из прокламаций, сброшенных английским самолетом: 20 мая закончил свою работу Национальный съезд. Он проходил в Ливане, туда съехались представители всех греческих партий и партизанских армий. В прокламации говорилось, что после долгого обсуждения участники съезда достигли соглашения… Они приняли национальную программу. Называлась эта программа Национальной хартией. Прокламации обещали, что на основе хартии в ближайшее время будет сформировано Всегреческое коалиционное правительство.

Через несколько дней в небе снова появился английский самолет и сбросил им коалиционное правительство.

Космас взглянул на прокламацию, и буквы запрыгали у него перед глазами: одним из первых в списке министров стоял Теодорос Марантис. Космас зажмурился и снова открыл глаза. Не ошибся ли он? Нет, не ошибся! Уверенно и незыблемо, словно в удобном министерском кресле, расположилась фамилия Марантиса напротив названия одного из крупнейших министерств. Незыблемое, словно прошлое! Космас прочитал весь список, и глаз его пообвык, как ухо привыкает к знакомому звуку, который раздался в неурочное время. В самом деле, на фоне других фамилий фамилия Марантиса ничем не выделялась, она была здесь на месте, как имя аллаха в Коране. Ведь речь шла о правительстве, о министерских портфелях! И Космас вспомнил, как говорил его отец: куда еще побежит вода, если не по арыку? Он вспомнил аристократический особняк на улице Илии и темных людей, промышлявших в тот голодный год маслом, инжиром, табаком, покупавших у немцев железнодорожные вагоны и загребавших золото на своих махинациях. Это были люди Марантиса.

Представители ЭАМ в правительство не вошли. В конце прокламации говорилось, что несколько министерств еще не распределены. Эта строка была набрана мелким шрифтом, как незначительное примечание, однако за ней стояла большая, очень существенная проблема. Получит правительство признание народа или будет держаться волей и оружием англичан? Партизаны поняли, что означает отсутствие в правительстве их представителей, и с нетерпением ждали, что же будет.

Палатка врача была переполнена. Врач только что вернулся из штаба дивизии. Он потрясал прокламацией с текстом хартии и убеждал партизан, что это троянский конь, сотворенный современными средствами.

— За каждой буквой я вижу здесь мошенника данайца, который прикрывается громкими и красивыми фразами. Но никакие пышные фразы не прикроют его, все так и выпирает. Будьте настороже и не попадите впросак, как ротозеи троянцы.

Спорил с врачом атлетического сложения раненый, очень похожий на Фантакаса. Он доказывал, что если даже за каждой буквой хартии будут прятаться не по одному, а по тысяче мошенников, все равно их песенка спета. Пусть только попробуют встать народу поперек дороги, от них останется мокрое место.

Врач с улыбкой окинул взглядом могучую фигуру партизана.

— Я в этом не сомневаюсь, я просто хочу, чтобы вы знали: злые духи еще существуют, и они строят козни. Не сводите с них глаз, иначе они снова сядут вам на шею…

— Народ не для того проливал свою кровь, чтобы опять терпеть у себя на шее этих пиявок. Нас больше не проведешь!

— Правильно! Но люди вы молодые, добрые, неискушенные, а они состарились на этих интригах.

— А коль состарились, то и помирать пора, — засмеялся партизан. — Туда им и дорога!

Врач с сомнением покачал головой.

— Ах, молодой человек, знали бы вы, как мне приятно слышать уверенность в вашем голосе! Но что вы сможете поделать, если великие мира сего, вершащие судьбы стран и народов, уже предрешили и нашу судьбу?

— Какие еще великие? Самые великие — это народы!

— Да, самые великие — это народы! Но есть немало сил, которые захотят воспротивиться вашей воле. Знаете ли вы об этом? Много ли ты учился грамоте?

— Мало. Но если сложить нас всех вместе, то будет много!

Переубедить врача было невозможно, это не удавалось даже Лиасу. Конец спору положила Кустандо, она пришла и заявила, что раненым пора идти по палатам, обед давно уже стынет. Космас подождал, пока все выйдут, и подошел к врачу.

— Ах, и ты здесь! Тем лучше! Я как раз к тебе собирался. Я хотел… — Он остановился, припоминая. — Да, да! Кто-то из штаба говорил мне о тебе…

— Прекрасно! Я знаю заранее! Меня вызывают в полк?

— Ты, разумеется, не угадал, но о чем же шла речь? И кто это был?.. Ах да, конечно, наш дорогой Лиас!

— Неужели? Как он поживает?

— Я, естественно, не стал спрашивать, как он поживает. Сам знаешь, здоровье у Лиаса отличное, что-то он мне сказал, но я толком не расслышал. Вроде того, что на днях тебя навестит одна из наших партизанских деятельниц. Имени лучше не спрашивай. Я давно уже перестал разбирать, где имя, а где кличка…

— Ну ладно, милый доктор, это не так уж важно…

— Погоди, погоди… Может быть, ты знаешь некую Янну? Кажется мне, что Лиас назвал ее Янной.

Космас остолбенел.

— Говорите, доктор, говорите…

— Да что с тобой?

— Что именно сказал вам Лиас?

Космас схватил врача за руку, тот еле-еле вырвался.

— Это же моя жена! Что вам сказал Лиас?

Врач сел на кровать и, морщась, потер руку.

— Ну, дорогой мой, теперь ты окончательно убедил меня в своем выздоровлении. Такой жим… Пора отправлять тебя на работу…

— Пора, давно пора! Так что же сказал Лиас?

Врач ничего больше не помнил, вернее, ничего больше не расслышал. Уже к вечеру Космас додумался позвонить Лиасу. Правда, по госпитальному телефону можно было услышать песни, барабанный бой, вой ветра, грохот взрывов, но только не членораздельную человеческую речь. Однако ночью, когда его наконец соединили со штабом, Космас кое-что разобрал. Человек по ту сторону провода называл себя Лиасом. Космас выуживал из телефонного шума драгоценные слова.

— Что-что? — спрашивал Лиас. — Янна приехала? Поздравляю, поздравляю!

— Я тебя спрашиваю: приехала она или нет?

— Спрашиваешь? Меня?.. Почему меня?.. Врач? Если бы ты бредил, это было бы понятно, но почему бредит врач?.. Да нет же! Ничего я не знаю!

Разбуженный врач смотрел на Космаса оторопело.

— Что? Какая Янна?.. Жена? Твоя жена?.. А ты кто такой?

Через час за чашечкой кофе они вместе уточняли:

— Лиас! Я уверен, что это был он!.. Говорит, что ничего не знает? Ммм… Значит, не он… Ну конечно, не он… Лиаса я давно уже не видел… Ты прав, это был не Он. Но кто же?

— Дорогой доктор, подумайте прежде, чем ответить. Вы уверены, что этот товарищ, пусть не Лиас, а другой, говорил вам о Янне? Имя вы хорошо запомнили?

— Имя редкое. Тут я абсолютно уверен!

После того, что произошло, уверения врача вряд ли могли успокоить Космаса. Но он гнал от себя сомнения. Возвращаясь в палату, он поймал себя на том, что улыбается. За дальними холмами поднималась дрожащая и яркая утренняя звезда.

 

III

Старшая сестра прибежала за Космасом.

— Иди скорей в палатку врача… К тебе приехали из штаба…

Космас вскочил и стал надевать китель.

— Знаю, знаю… Девушка, брюнетка, красивая…

Сестра засмеялась.

— Не она. Знаю я твою Янну…

В палатке врача Космаса ждал Леон — в красивой черной фуражке, в новом мундире, в рубашке из английского парашютного шелка, с аккуратно подстриженными усиками и бородкой. Они обнялись и трижды поцеловались.

— Приехал тебя поздравить. Врач, наверно, уже сказал…

— Так это был ты?

— Ну да! Наш начальник штаба видел ее в Генеральном штабе. Она приехала на Национальный конгресс. Выглядит хорошо, жива-здорова.

— И только?

— Приедет! Через несколько дней приедет. Она знает, что ты здесь, все знает… Ну, а как ты себя чувствуешь? Давай хоть присядем!

Врач куда-то вышел, и они были одни.

— Я специально не пошел в палату. Зайдешь в одну, значит, надо зайти и в остальные. Здесь много раненых из моего полка. А я проездом, и времени у меня в обрез. Вот повидаюсь с тобой — и сразу в путь… О беде твоей мне сообщили тогда сразу. Поскакал я к вам в деревню, но тебя уже увезли. Ну, а если бы и застал, что от меня толку в такой ситуации… Ладно! Что было, то сплыло! Оставим эту грустную тему! Закури и вспомни наши лучшие дни в Афинах.

Леон открыл белый портсигар с хорошими греческими сигаретами и протянул его Космасу.

— Мы еще кофейку выпьем! Знаешь, я так втянулся, жить не могу без кофе. Ординарец, наверное, уже приготовил.

Он подошел к двери и позвал связного. Молодой партизан, веселый, улыбчивый, поставил на стол алюминиевые стаканчики с кофе. На Леона он смотрел восторженно-влюбленным взглядом.

— Эти стаканчики я вожу с собой с первого дня походной жизни, — похвастался Леон.

— А прочие принадлежности? Кофе? Сахар?

— Кое-как перебивались, а теперь и подавно. Среди бела дня заглядываем в Лукавицу, а иногда и подальше. Немцы и цольясы носа не высовывают из казарм.

Космас испытывал приятное головокружение от аромата табака и кофе.

— Хорошо вам живется. Но чего же тогда медлить? Почему наведываетесь в Лукавицу, а не захватите ее насовсем? Сначала Лукавицу, а там, глядишь, и Астипалею!

Леон только пожал плечами.

— Ты ничего не знаешь… Друзья-англичане связали нас по рукам и ногам, шагу не дают ступить, не то что захватить Лукавицу. Силы у нас есть, а воли нету. Слыхал о плане «Ковчег»?

— Нет. Что еще за фрукт?

— Подробностей я не знаю. Военный план и хранится в тайне. Намечают серию крупных военных действий совместными усилиями партизанских и английских соединений. Приказали воздержаться от каких бы то ни было операций и пребывать в боевой готовности…

— Название-то какое символическое, — с улыбкой заметил Космас. — Похоже, что они решили запереть нас в этом ковчеге…

— Ты шутишь, а мы здорово с этим планом влипли. Англичане приковали нас к месту, а сами стягивают все новые и новые силы. Кто знает, против кого они их потом направят? Хитрый план…

— Зачем же мы терпим?

— А разве мы не союзники? Разве мы не подчиняемся союзному штабу? А тут еще и политический вопрос — подписываем соглашения… формируем правительство единства… Правда, число министерских портфелей, которые они готовы нам предоставить, ничтожно мало по сравнению с нашими силами… Не знаю, что тебе сказать. Кое-кто считает, что нужно до конца отстаивать ПЕЕА. Это, конечно, самое справедливое решение, но тут возникает целый ряд проблем, и не посчитаться с ними нельзя. А если посчитаться, то придешь к выводу, что решение, разумеется, справедливое, но повлечет за собой гражданскую войну и почти неизбежное столкновение с иностранными державами. Как видишь, дело тут далеко не простое…

— А что думает Спирос? Где он?

— Не знаю.

Но по тону его Космас догадался, что Леон что-то умалчивает, и недоверчиво улыбнулся. Леон тоже улыбнулся и добавил:

— Наверно, у него свои взгляды на такие вещи… Но ничего определенного я сказать не могу. В дивизии его сейчас нет… Однако мне пора. Если услышу о приезде Янны, то дам тебе знать.

Они снова обнялись и расцеловались. С ловкостью циркача Леон вскочил на нетерпеливую лошадь, она скосила сверкающий глаз, заржала и забила копытами. Две-три санитарки, оказавшиеся поблизости, восхищенно ахнули.

— Да, чуть не забыл! Привет тебе от переводчика из английской миссии.

— Какая еще миссия?

— А ты что, не слыхал? Ну как же! У нас теперь новая английская миссия. Обосновались они опять на Астрасе. На днях приезжали в штаб, переводчик заглянул в газету, спрашивал о тебе…

— Как его зовут?

— Стелиос.

За Стелиоса Космас был рад, зато появление англичан не предвещало ему ничего хорошего. «Надо будет нажать на врача и поскорее удрать к Вардису!»

Леон натянул поводья и, пришпорив лошадь, заставил ее встать на дыбы, чем снова вызвал испуг и восторг санитарок. Возле палатки связной укладывал в рюкзак вымытые алюминиевые стаканчики. Космас досадливо поморщился: «Черт бы побрал и шпоры его, и стаканчики!»

Леон пустил лошадь галопом.

* * *

Янна приехала вечером, неожиданно, без предупреждения. Время близилось к ужину, раненые лежали на бугорке напротив своего домика и читали газеты. Внезапно Космас заметил, что все смотрят вниз, под обрыв. На той стороне реки показался всадник. Он спустился к берегу и скрылся из виду. Ожидая, когда он появится на их стороне, партизаны спорили, мужчина это или женщина. Гермес, лежа на носилках, ожесточенно доказывал, что женщина.

— А как ты догадался?

— Спрашиваешь тоже! Думаешь, я не умею отличить мужчину от женщины?

— Умеешь! Но ведь отсюда не видно…

— Я волосы ее увидел.

Космас приподнялся.

— Ты серьезно?

Кто-то из партизан спросил:

— А бороды ты не видел?

— Если это женщина, нужно будет ей сказать, чтоб полюбила Гермеса, — он первый ее узнал.

Ответ Гермеса Космас услышал уже далеко позади:

— Разве так делают? Какая же это любовь? Надо, чтобы я на нее посмотрел и она на меня тоже…

* * *

Лицо Янны приближалось, неясное, расплывчатое. Сквозь радость на нем проглядывала печаль, сквозь печаль — усталость. Покрасневшие глаза улыбались. Космас помог ей сойти с коня. Ее пышные волосы нежной волной покрыли его, и Космас не сразу заметил санитарок и раненых, сбежавшихся посмотреть на интересное зрелище — на встречу молодых супругов после долгой разлуки. Любопытство их было откровенным, но не назойливым… Кустандо сочла необходимым разогнать ненужных свидетелей. Она принялась кричать, что раненым давно пора идти по палатам.

— Ладно, ладно! — услышал Космас голос Гермеса. — Разойдись, ребята! Нечего глазеть! А Космаса уж ты оставь, Кустандо! Он у нас теперь открыл второй фронт!

— Что это он говорит? — спросила Янна и покраснела.

— Это Гермес, — ответил Космас.

Он и не подозревал, что у Янны здесь так много знакомых. Почти все санитарки знали ее еще с прошлого года. Теперь они выбежали поздороваться.

— Пойдем! — сказала Янна. — Покажи мне, где ты живешь.

— Нет! Нет!

Космас не хотел вести Янну в свою палату и очень обрадовался, когда старшая сестра пригласила их в палатку врача. Однако трогательнее всех оказался врач. Он пришел познакомиться с Янной и, здороваясь, в изящном поклоне склонился к ее руке. Не просто было здесь, в горах, в это трудное время воскрешать на глазах молодежи привычки мирных дней — того и гляди попадешь под град насмешек. Однако искренность врача не оставляла никаких сомнений, и по улыбке, игравшей на губах Янны, Космас понял, что врач ей понравился.

— Я первым объявил ему о вашем приезде. Я узнал об этом в штабе дивизии, — сказал врач Янне и обернулся к Космасу: — Завтра утром я уезжаю, поэтому вам лучше всего поместиться у меня. Я буду в отлучке несколько дней…

— Нет, не беспокойтесь. Мы как-нибудь устроимся…

— Каким образом? Может быть, вы заказали номер в «Astras Pallas'e»? Если да, я не настаиваю!

* * *

Летняя ночь сияла за окном, чистая, только что вымытая легким дождиком. Сверкала подвешенная над Астрасом золотая подкова — символ счастья. Деревня спала. Горящие от лунного света вершины соседних холмов плавали в теплом море, и волны его врывались в открытое окно и падали на них. Космас чувствовал взгляд Янны, который притягивал его к себе. Без слов она сказала ему, что и теперь и всю жизнь будет с ним рядом… Никогда еще он не видел ее лицо таким счастливым, это безмерно дорогое лицо, которое когда-то волновало его детское воображение, потом будило мечты отрочества, а теперь стало лицом любимой женщины.

Он поцеловал ее в глаза. Они начинали новую жизнь. Их счастье будет надежным и могучим, как горы.

Янна погрузила пальцы в его волосы.

— Пока ты совсем не поправишься, я никуда не уеду.

 

IV

За несколько дней до отъезда Космаса из госпиталя над Астрасом снова появились самолеты. На этот раз они прилетели ночью. Прислушавшись к их гулу, раненые быстро определили, что самолеты английские. Оставалось еще определить, за чем они сюда пожаловали. Мнения разделились: списки нового правительства, парашютисты, боеприпасы, ботинки на правую ногу — десятки вариантов, и в пользу каждого из них партизаны приводили бесчисленные и неоспоримые аргументы. Истинную цель визита английских самолетов раненые узнали утром, когда санитарка чуть свет разбудила Космаса.

— Англичане пришли, чего-то говорят, а мы не понимаем.

Англичане — ефрейтор и солдат из английской миссии — выглядели усталыми и растерянными.

— В чем дело? — спросил Космас, обменявшись с ними приветствиями и рукопожатиями.

— Ночью нам сбросили несколько пакетов, и двух мы недосчитались. Сбились с ног, но так и не нашли. Пусть ваши партизаны поищут вместе с нами. Эти пакеты надо найти во что бы то ни стало.

— А что там такое?

Ефрейтор помедлил с ответом.

— Там взрывчатка, причем очень сильная. Предупредите партизан, пусть не прикасаются, если найдут.

— Что он там мелет? — возмутился один из раненых, афинянин. — Если взрывчатка не взорвалась при падении, то уж от наших пальчиков и подавно не взорвется!

— Хорошо, — сказал англичанину Космас, — мы сейчас соберем партизан.

— Космас! Послушай меня! — не умолкал афинянин. — Пусть он нас не дурачит. Провалиться мне на этом месте, если в этих пакетах не золотые!

Афинянин не ошибся. Через несколько минут в госпиталь пришел еще один англичанин — сержант. Его сопровождал Стелиос. И с радостью, и с грустью он обнял и поцеловал Космаса. Сержант проявлял крайнее нетерпение.

— Да что они, в конце концов, потеряли? — спросил у Стелиоса Космас.

— Недосчитались пакета с золотыми, — засмеялся Стелиос. — Смотрите не выдавайте меня…

— Нам они сказали о двух пакетах со взрывчаткой…

— Что они сочинили вам про взрывчатку, вполне понятно. Но зачем им понадобилось сочинять про второй пакет?

— А сколько золотых в этом пакете?

— Два мешочка, по сто пятьдесят в каждом. Не вздумайте отдавать, если найдете…

Врач пошел по палатам отбирать выздоравливающих, которые могли отправиться на поиски, и Стелиос с Космасом успели поговорить о своих делах.

— Живу по-королевски, — рассказывал Стелиос, — со всеми удобствами… Иногда мне кажется, что я не в горах, а у себя на каирской вилле. Недостает только бассейна… Заезжай как-нибудь… Хотя я слышал, что скоро ты переберешься к нам насовсем.

— Я? Зачем?

— Не знаю, Космас. Наш начальник, капитан Мил, справлялся о тебе в штабе, он хотел передать тебе какие-то поздравления. Из штаба ему сказали, что после выздоровления тебя пошлют к нам…

— Кто это сказал? Какие поздравления?

— Что-то в связи с полковником Стивенсом, которого ты спас в Афинах…

— А кто сказал, что меня пошлют на Астрас?

Этого Стелиос не знал. Между тем вернулся врач.

Он привел на подмогу англичанам двадцать партизан. Англичане посовещались и решили разделить их на три группы — по одной на каждого англичанина. Они боялись отпустить партизан одних, и сержант для пущей надежности требовал, чтобы с одной из групп пошел и Космас. Тот рассердился.

— У вас нет оснований не доверять партизанам, — строго сказал он сержанту. — Будь хоть золото в ваших пакетах, партизаны на него не позарятся, вернут в целости и сохранности.

Три дня и три ночи прочесывали партизаны склоны Астраса. Англичане потеряли всякую надежду получить свои золотые. Содержимое пакета ни для кого уже не составляло тайны.

Пакет с золотыми нашелся однажды под вечер, когда поиски прекратились. Его обнаружил молодой партизан из Эпира. Он дежурил на кухне и пошел в овраг наломать веток. Упаковка пакета повредилась при падении, и несколько золотых высыпалось на землю. Недостачу обнаружил Космас, когда пакет принесли в госпиталь.

— Надо найти все золотые до единого. Ты запомнил место?

— Конечно! Я там ветки ломал… Найду хоть с закрытыми глазами!

Высыпавшиеся золотые подобрали, и этой находке партизаны радовались больше, чем целому пакету.

* * *

Английская миссия занимала свой старый дом, но вдобавок к нему она получила еще две крестьянские избы, там жили солдаты и многочисленные слуги. Весь состав миссии был новым.

Капитан Мил, высокий, худощавый, с красноватым длинным лицом, расцвел в улыбке, когда Стелиос представил ему Космаса.

— Как хорошо, что вы приехали! Подполковник Стивене просил разыскать вас и передать сердечный привет! Имею честь объявить вам, что Генеральный штаб Среднего Востока отметил в своем приказе вашу заслугу перед английской армией и выразил вам благодарность за благородный поступок.

— Спасибо. Но разве любой грек не оказал бы помощь своему союзнику? Мало ли моих соотечественников отдали во имя этого свою жизнь? А где теперь подполковник? Не собирается ли снова к нам?

— Думаю, что соберется. Но не теперь, позднее… Чего же мы стоим? Присаживайтесь… Надо отметить такое событие!

— Как-нибудь в другой раз! Я приеду специально. Сегодня же меня послали с поручением. Я должен передать вам потерянный пакет.

Мил и Стелиос, пораженные, глядели на сверток.

— Будьте осторожны! — засмеялся Космас. — Опасно для жизни… Нам сказали, что там взрывчатка…

Мил взял сверток и увидел, что упаковка вскрыта.

— Она разорвалась при падении, — пояснил Космас, — но все золотые на месте. Прошу вас проверить и дать мне расписку.

— Да, да… — Мил присел и занялся подсчетом.

— Вы с ума сошли, — зашептал Космасу Стелиос. — Они уже списали эти золотые и тому, кто найдет, обещали дать половину. Раз уж вы сглупили и вернули им пакет, то возьмите хоть награду. Я могу подтвердить, что они обещали…

Мил подошел и заявил, что ни одного золотого не пропало.

— Тогда дайте мне расписку, что получили всю эту сумму сполна.

— С удовольствием. Стелиос составит нам такую расписку, а я подпишу. А пока скажите мне, пожалуйста, кто нашел этот пакет?

— Партизан.

— Он один его нашел? Он знал, что внутри золото?

— А как же! Он половину золотых подобрал с земли.

— Он знает цену золоту?

— Как и мы с вами…

— О! — засмеялся Мил. — Будь я на его месте, золото осталось бы у меня.

— Если бы вы были партизаном, то не оставили бы его у себя…

— Какая разница? Все равно оставил бы! Хотя я ни за что не стал бы партизаном ЭЛАС!

— Почему?

Мил со смехом пожал плечами.

Стелиос приготовил расписку, и Мил не глядя подписал ее.

— Возьмите еще вот это, — Мил вынул из пакета завернутый в бумагу столбик монет, — передайте партизану, который нашел сверток, или распорядитесь ими по-своему. Словом, делайте что хотите. Они ваши…

Космас придержал его руку.

— Нет, капитан, партизан, который нашел сверток, не примет этого подарка.

— Скажите ему, что он слишком горд, потом сам раскается, что не взял… Ну ладно, давайте подарим ему парашютного шелку. Хороший, настоящий шелк…

— Шелк ему тоже не нужен. Вот от оружия он не отказался бы.

Мил был непроницаем, как густой туман.

— Хорошо! Достоинство — похвальная черта. Передайте ему нашу благодарность.

В госпитале Космаса с нетерпением ждала Янна.

— Мы уезжаем! Звонили из штаба дивизии. Сегодня же вечером мы оба должны явиться…

 

V

И в штабе дивизии все было по-новому. Резиденция штаба — деревня Кардари — находилась не в диких, как Астрас, горах, а в тихой долине. Но изменились не только географические условия. В прошлом году Космас прибыл в дивизию в разгар операций: и начальник, и офицеры штаба сражались на передовой, комендантская рота то и дело снималась с места и уходила в бой, и, заглянув в Астрас, невозможно было догадаться, что там расположен командный пункт военного соединения. Теперь это чувствовалось сразу же и во всем.

Над железным балконом двухэтажного дома развевался греческий флаг. Там размещалось командование. Штабные отделы и прочие службы располагались в соседних домах. Тут были и склады интендантства, и кабинет просветработы, и редакция газеты «Астрас» — Космас с особой любовью разглядывал эту надпись, сделанную черными чернилами прямо на стене. Тут же помещались комитет областной организации ЭАМ, комитеты женской и молодежной организаций и народный кассационный суд.

По деревенским улочкам нескончаемой вереницей тянулись крестьяне с мулами и осликами, торопливо и деловито шагали партизаны; при встрече они отдавали честь, но не останавливались перекинуться словечком и, видимо, вовсе не знали друг друга. Выглядели они вполне цивилизованно — стриженые, выбритые, — в чистой, глаженой одежде. Кухня работала без перебоев, больным и выздоравливающим давали повышенный паек. Одним словом, времена черной фасоли остались далеко позади. Стояла нестерпимая жара, но партизаны комендантской роты, все до единого незнакомые Космасу, заливались песнями, словно кузнечики.

По направлению, которое получил в госпитале Космас, ему надлежало явиться в кабинет А 2. Там его встретил молодой лейтенант, одетый не хуже Леона, но пока еще не столь величественный.

— Взгляни-ка, пожалуйста, на эту бумагу, — сказал Космас, подчеркнув небрежно слово «бумага» и выразив тем самым свою неприязнь к новым, официальным порядкам в дивизии.

— Здравствуй! Здравствуй! — приветливо поздоровался лейтенант и протянул левую руку. — Мы тебя ждем. Пошли к дяде Мицосу.

Дядя Мицос оказался начальником штаба, это был кадровый офицер, полковник лет шестидесяти пяти, с пышной седой бородой и рыжими от табака усами. Его острые, умные глаза дружелюбно смотрели сквозь стекла очков, еле державшихся в старой алюминиевой оправе.

— А! Добро пожаловать! Как доехал? Как себя чувствуешь? Приказ читал?.. Не читал? Ну, с этого и начнем.

Лейтенант сбегал к себе и принес приказ — один из первых приказов военного министерства при ПЕЕА. В длинном списке фамилий Космас нашел свою. Ему присваивалось звание старшего лейтенанта.

— Поздравляю! — сказал полковник и крепко пожал ему руку. — Желаю новых успехов и повышений. Пока не получишь назначение, поработаешь у нас в штабе. Напишешь подробный отчет о деятельности вашего отряда на Астрасе. С первого дня, как отступила дивизия, и до самого конца. Назови тех, кто отличился, кого нужно отметить, наградить… Выскажи свои предложения. Вопросы есть?

— У меня только один вопрос… Могу я узнать о своем назначении?

— Когда будет приказ, сообщим.

— А могу я высказать свое желание?

Старик рассмеялся, и глаза его показались вдвое больше под толстыми стеклами очков.

— Знаем мы твое желание! Нам Вардис говорил, и мы совсем уже было решили. Но потом произошли кое-какие перемены… Ты пиши пока отчет, а там посмотрим… Нужно исполнить наш долг перед товарищами. Как следует исполнить… Договорились?

— Договорились! — Космас встал.

— Погоди! Мы отрядим тебе в писари одного солдата…

— Не нужно! Я сам напишу!

Полковник проводил его до двери.

— Сейчас же отведи его на склад! — крикнул он вдогонку лейтенанту. — Пусть оденется как следует! Еще лучше, чем ты!

На складе Космаса ждал приятный сюрприз — заведующим оказался Фокос.

— И как я тогда недосмотрел! — рвал на себе волосы Фокос. — Знал бы ты, сколько раз я потом бился лбом об стенку, проклинал свою дурную башку. Почему я в тот вечер не отвел тебя к врачу? Почему? Где наша, чуткость? Про человека, про человека забываем!.. Почему я в тот вечер не отправил тебя в госпиталь, когда все еще было поправимо?

— Ну ладно, Фокос, нечего после драки кулаками махать. Если признаешь за собой вину, то изволь искупить ее — найди мне форму получше.

— Да я сделаю из тебя картинку!

Разодетый, как картинка, Космас отправился обедать. Янна еле узнала его в новом великолепии. Но и она изменилась не меньше. Вместо военной формы Космас увидел на ней летнее платьице, которое помнил еще по Афинам.

— Что за превращение? Неужели новое путешествие?

— Путешествие. Но пока близкое — по району. С сегодняшнего дня я работаю в обкоме, а наш секретарь говорит, что женщины должны носить то, что им к лицу.

— Кто у вас секретарь?

— Вот он — собственной персоной.

Космас оглянулся и прямо над собой увидел потный от жары, красный, словно мак, нос Лиаса.

— Ну и ну! — хохотал Лиас. — Неужели ты сумел меня забыть? Я польщен!

* * *

Их поместили на окраине деревни. Космас сел писать отчет, а Янна убежала в свой обком и вернулась вечером. Она увидала на полу горы исписанной и изорванной бумаги.

— Я дам тебе один совет, — подсела она к Космасу. — Я помню, ты лучше всех в школе писал сочинения, но теперь этого мастерства не нужно. Пиши как можно сдержаннее, суше и, где можно, вместо слов ставь цифры. А теперь пошли ужинать.

— Не пойду, Янна, не могу. Я не заработал сегодня свой кусок хлеба. Накажу себя сам и посижу голодным.

Янна ушла одна и вскоре вернулась с котелком чая, ломтем хлеба и куском твердой, как камень, колбасы.

— Я еще яичницу тебе поджарю! — объявила Янна. — Это надбавка выздоравливающим.

Космас отложил бумаги в сторону и стал наблюдать за Янной в роли хозяйки. Впервые они садились ужинать по-семейному. Со свойственной ей ловкостью и быстротой Янна разожгла огонь и принесла со двора два камня.

— Вместо таганка, — объяснила она Космасу и установила камни на огне — один напротив другого.

— А что у нас будет вместо сковороды?

— Сковорода!

Янна снова выбежала во двор и тут же появилась с черной, закопченной сковородой.

— Соседка предлагала мне даже масло, но я отказалась.

— А на чем будешь жарить яичницу?

— На жире от колбасы. Возьми кувшин и сходи за водой. Когда вернешься, все будет готово. Помнишь, где родник?

Когда Космас пришел, на ветхом ящике, служившем ему письменным столом, стоял готовый ужин. Вместо скатерти — английские прокламации, а на них тарелка с яичницей и колбасой, хлеб и котелок с чаем.

— До чего аппетитно! Хорошо, что нет вилок! Будем есть руками, а потом облизывать пальчики!

— Вилка есть, — сказала Янна и села рядом.

Во дворе послышались торопливые шаги. Женский голос позвал Янну.

— Опоздала! — вскрикнула Янна. — У нас сейчас собрание. Я побежала.

— Съешь хоть что-нибудь…

— Вот только чаю глотну…

Она поднесла к губам котелок и сделала два-три глотка.

— Возьми с собой!..

Пока Космас пытался ухватить большой кусок горячей колбасы, Янны уже и след простыл.

«Вот и начинается семейная жизнь», — с улыбкой подумал Космас.

В интендантстве Космасу дали самодельную лампу — консервную банку с ватным фитилем и жиром на донышке.

— На три дня! — предупредил интендант.

При мягком свете лампы, памятуя совет Янны, Космас успешно, трудился над отчетом. Янна вернулась за полночь.

— Завтра уезжаю! Рано утром…

— Уже? Куда?

— По окрестным деревням. Скоро вернусь, надеюсь, застану тебя…

Он еле различал ее в полумраке комнаты. Раньше, в грубой военной форме, Янна казалась ему взрослее и полнее; теперь, переодевшись в платье, она как-то сразу похудела. Она стояла перед ним, тоненькая, хрупкая и очень утомленная. Густые черные волосы подчеркивали бледность ее лица. Редко, очень редко он видел Янну такой, как теперь, — слабой и беззащитной девочкой, и в эти минуты она была ему до боли близкой и родной. В эти минуты Космас ощущал, что его чувство к ней безмерно нежное и чистое, как к сестренке или очень верному другу.

— Спать! Немедленно спать! — сказал Космас и стал собирать бумаги. — Когда тебе нужно вставать?

— Выезжаем на рассвете!

Он первым подал пример и сделал вид, что уснул. Янна положила ладонь ему на лоб.

— Не уедешь без меня?

— А ты можешь завтра не поехать?.. Вот то-то и оно! Я тоже, если скажут, поеду. А сейчас спи. Война скоро кончится, и мы будем ждать друг друга где угодно и сколько угодно…

Янна стала укладываться поудобнее. Кровать была деревянной, и вместо матраца они подстелили какое-то пальто с жестким, словно иголки, ворсом.

— Чем занимается сейчас твой отец? — вдруг спросил Космас.

— Сооружает, наверно, новые платформы, — тихо рассмеялась Янна. — Ты знаешь, какой он упрямый… Считает, что каирское правительство хитрая ловушка, что условия нам предлагают кабальные и соглашаться на них мы не имеем права. Одним словом, он говорит, что нужно отстаивать ПЕЕА. Только на этот раз он, к сожалению, неправ…

— Почему ты так думаешь?

— Все против него…

— Так не судят…

Янна резко повернулась.

— Давай не будем об этом. Есть люди, которые знают лучше нас…

Он поймал ее руку, мягкую и теплую. Их пальцы сплелись, и Космас мгновенно забыл, что Янна устала и завтра ей рано вставать. Янна отняла у него руку, но он снова нашел ее.

Вдруг в комнате раздался странный треск, похожий на скрип двери или шипение жира на раскаленной сковороде.

— Что это?

— Твоя лампа! — засмеялась Янна. — Встань, погаси ее…

Жир в лампе кончился, догорал высохший фитиль.

— А ведь мне дали ее на три дня! — схватился за голову Космас.

— Гаси же, гаси!.. Ох, как пахнет! — Янна сморщилась и закрыла лицо ладонями.

Потушить фитиль оказалось не просто, Космас гасил его пальцами — сантиметр за сантиметром. В комнате стоял запах прогорклого жира.

 

VI

Янна уехала на рассвете. Не поднимая головы, Космас работал целый день и целый вечер. На следующее утро он явился в штаб с готовым отчетом. Дядя Мицос перелистал первые страницы и остался доволен.

— Хорошо! Очень хорошо! Мне нравится твой деловой стиль, конкретно — имена, цифры. А то знаешь как бывает? Просишь отчет, а тебе принесут стихи или поэму в прозе, и что с ней прикажешь делать? Морока, да и только! Потом решишь отдохнуть, мозги проветрить, открываешь поэму и читаешь — отчет! Я давний друг поэзии, но в последнее время с горечью замечаю, что таких поэм все больше и больше, растут, словно грибы после дождя…

Из штаба Космас направился в редакцию «Астраса», Бубукис прислал ему записку и просил заглянуть. За длинным столом посередине комнаты сидели, склонившись над бумагами, шесть редакторов. Над столом висела электрическая лампочка, и свет ее падал на лысину восседавшего в центре Бубукиса.

— О! — с артистической выразительностью воскликнул Бубукис и вскочил с места. — «Астрас» с почтением приветствует одного из своих основателей!

Он познакомил Космаса со своими коллегами. Все, кроме Элефтерии, были новыми здесь людьми. Элефтерия сидела по правую руку Бубукиса.

— Садись сюда! — пригласил его на свое место Бубукис.

Но Космас сел на скамейку.

— Ты меня не обхаживай, давай напрямик. Чем я обязан такому приему?

— Да ты сам, наверное, догадался, — улыбнулся Бубукис. — Завтра мы всей редакцией думаем пойти к командованию и затребовать тебя к нам. Что скажешь?

— Согласен. Вы спасете меня от худшего варианта. Чует мое сердце, что меня хотят послать…

— На виселицу! — убежденно сказал один из редакторов, самый высокий, фельетонист с псевдонимом Анаксимандр.

— Хуже! К англичанам!

Поднялась веселая суматоха, и самым шумным оказался Анаксимандр. Он размахивал длинными руками, его тонкие, нервные пальцы постукивали по столу, по стулу, по скамье и стенам. Анаксимандр воинственно заявил, что завтра утром пойдет к генералу, которому нравятся его фельетоны, и не оставит там камня на камне, если редакции откажут в ее просьбе…

В разгар их оживленной беседы заскрипела дверь в глубине комнаты. Не успела она открыться, как редакторы дружно умолкли и, словно по приказу, склонились над бумагами. Космас поразился: они вели себя, как набедокурившие школьники.

Дверь между тем отворилась. Быстрым, неслышным шагом к столу подошел мужчина лет тридцати с вьющимися черными волосами, весь перепачканный типографской краской. Он заглянул в бумаги и, убедившись, что верстка не готова, стал сердито ругаться:

— Есть у вас совесть или нет? Сколько можно чесать языками? Вы болтаете, а нам за вас расплачиваться?

Он грозно оглядел редакторов и, еще больше рассерженный их молчанием, резко повернулся и направился к двери.

— Все! Терпения больше нет! Мы уходим!

Бубукис бросился ему наперерез.

— Мы больше не будем! Ты прав, Прометей…

— Что? Прав? Уходим — и точка!

Прометей рвал и метал, и Космас восхитился смелостью Бубукиса, который неустрашимо закрыл дверцу своим телом.

— Да пойми ты нас хоть сегодня! Пришел Космас, ну, мы и сказали на два слова больше положенного…

Услышав о Космасе, Прометей неожиданно смягчился.

— Это ты Космас? — спросил он и подошел поближе.

Бубукис поспешил их представить:

— Прометей, заведующий нашей типографией.

— Очень рад! — протянул ему руку Космас.

— Дай я тебя расцелую! — И как был, весь в типографской краске и бензине, Прометей обнял и трижды поцеловал Космаса. — Ты меня, конечно, не знаешь, мы так и не встретились. Ведь это меня собирались направить к вам в типографию, но я, как назло, заболел, и послали подлеца Сарантоса… Янна твоя хорошо меня знает, мы вместе работали с ней и с бабушкой Агнулой. Помнишь бабушку Агнулу?

Теперь и Космас был рад знакомству с Прометеем, но больше всех радовался Бубукис, а вместе с ним и другие редакторы. Они облегченно вздохнули и, отложив бумаги, закурили.

— Покажи Космасу нашу типографию, — посоветовал Бубукис.

— Ну конечно! Пойдем, пойдем!..

Прометей пропустил Космаса вперед, а сам обернулся к редакторам и предупредил, что через десять минут вернется. По дороге он объяснил Космасу причину своего грозного поведения:

— Если на них не поворчать, газета не выйдет в срок. Соберутся ночью, точно лунатики, и как пойдут работать языками! Они, видишь ли, беседуют, а мы сидим и ждем… Вечное противоречие между умственным и физическим трудом! — засмеялся Прометей. — Синьор Бубукис и этот верзила Анаксимандр и в ус себе не дуют… Сидят, беседуют, улыбаются… Чем не жизнь?

Они пересекли двор и вошли в типографию. Космасу почудилось, будто он снова спустился в свой потайной подвал. Правда, здесь было гораздо просторнее. Кассы не лепились к стене, а вольготно стояли посередине на свежесрубленном столе. Освещение — электрические лампочки. На скамейке — только что отпечатанная страница. В углу — пресс, побольше, чем у них в Афинах, но тоже ручной. Все вокруг напоминало афинский подвал, может быть, потому, что все типографии похожи одна на другую, как похожи друг на друга типографские рабочие. В типографии их было семеро, и когда Прометей представил им гостя. Они побросали работу и собрались вокруг — веселые, улыбающиеся под черными масками.

— Садитесь! Давайте покурим! — предложил Прометей.

— Тогда уж и кофейку сварим! — поддержал его самый старший из рабочих, почти старик.

Им давали повышенный паек, регулярно снабжали сигаретами, а иногда и кофе. Но все они рвались в действующую часть, хотели вкусить настоящей партизанской жизни. Что за жизнь в типографии? Все двадцать четыре часа за кассой, одно и то же, надоело! Без солнца, без ружья, никакой тебе радости! Радость, правда, была, они вкушали ее, когда ловили в редакторских рукописях ошибки, пусть маленькие, пусть орфографические. И ликовали. Это было лучшее развлечение и своего рода мщение редакторам за многочисленные поправки в верстке…

Кофе сварили и погасили электричество, чтобы даром не расходовать энергию. При свете свечи беседа стала еще более задушевной. Прометей окончательно раздобрился и сказал, что редакторы хорошие ребята, хотя и нуждаются в надзоре. Когда они с Космасом вернулись в редакцию и верстка оказалась еще не выверенной, Прометей не проронил ни одного бранного слова, сел на скамейку и продолжал разговор с Космасом.

— Мы спасены! — крикнул Бубукис, когда Прометей забрал верстку и ушел. — Я уверен, что присутствие Космаса поможет нам урегулировать отношения с Прометеем!

— Господи! Только бы рассвело поскорее! — подхватил Анаксимандр, еще не утративший боевого пыла. Слушая их, Космас всерьез начал верить, что на этот раз сумеет отвертеться от безрадостной повинности в английской миссии.

* * *

Утром его вызвали к генералу.

На втором этаже дома, где расположилось командование, обстановка мало чем отличалась от старой избы на Астрасе. Две смежные комнаты, которые занимали генерал и Ставрос, служили им и спальней, и кабинетом.

— Вот и Космас! — По тяжелому голосу Ставроса Космас догадался, что едва ли выйдет отсюда с хорошим настроением.

— Садись! Где-то тут у нас была еще одна табуретка! — пригласил генерал. — Ты у нас теперь вроде Гомера, за которого борются семь городов. Лиас прочит тебя на работу с молодежью. Дядя Мицос готов оставить у себя при штабе. А что нам прикажешь делать?

— Послушай, — сказал Ставрос, — не позднее завтрашнего дня ты должен явиться в английскую миссию. Дело очень серьезное, и поручение командования…

Теперь Космас будет при миссии не переводчиком, а представителем командования дивизии, в одном ранге с Милом. Космас будет равноправным и независимым. Он займет отдельный дом с телефоном для связи с дивизией и возьмет с собой двух связных и ординарца, который будет выполнять и обязанности повара. Космас должен держаться с достоинством офицера греческой армии, но вместе с тем сохранять с миссией самые дружеские отношения, отношения союзников.

— Избегай малейших столкновений и противоречий, — напутствовал его Ставрос. — Любой пустяк может спровоцировать конфликт. Ни одного прецедента, который мог бы очернить нас в глазах союзников. Когда ты выезжаешь?

— Сегодня!

— Сегодня не успеешь! — сказал генерал. — Загляни в интендантство, уладь там все продовольственные и прочие материальные вопросы, подбери связных и ординарца. И в добрый путь!.. Погоди… Передай там от меня привет старику коменданту…

Космас уехал на другое утро: Янне он написал, куда его посылают, и просил позвонить.

* * *

Остановился Космас у своего старого друга, деда Александриса. Дед принял его с радостью и, как комендант, устроил в соседнем доме связного и повара.

— Как вы тут с англичанами живете? — спросил Космас.

Старик с презрительной гримасой пошевелил усами, и нахмурился.

— Черт знает, кто они такие и чего им нужно. Вроде люди как люди, а душа на них не радуется. Навезли в нашу деревню девок, тех самых, сам знаешь… Только баб наших пугают… Может, перевезете их отсюда подальше? Или там шибко порохом пахнет?..

Если бы два-три месяца спустя, когда Космас окончательно распрощался со стариком, с миссией и с вершинами Астраса, его попросили рассказать о жизни англичан, он сказал бы приблизительно то же, что в первый день услышал от деда. В двух словах старик дал ему полный отчет о деятельности капитана Мила и его людей летом 1944 года, о той стороне деятельности, которая была доступна его глазу. Потому что существовала и другая сторона, о которой он не мог догадаться. Но, может быть, дед Александрис с его практическим и трезвым восприятием жизни замечал и понимал гораздо больше, чем казалось Космасу? Может быть. Позднее, когда шел уже сорок пятый год, Космас вдруг припомнил один из своих разговоров с этим малограмотным крестьянином. Они сидели во дворе на теплой завалинке и жевали хлеб. Дед сказал:

— Знаешь, о чем я думаю, когда вижу на своей улице этих беспортошных? Я вспоминаю своего покойного отца, мудрый был старик. Бывало, говорил: «Мети, сын мой, паутину из дома своего, пока она тебя не вымела…»

Персонал английской миссии — англичане, греки и итальянцы — жил припеваючи. Они ни в чем не нуждались, и прав был Стелиос, когда сказал, что им не хватает только бассейна — искупаться в жаркий день.

Раз в месяц с самолетов им сбрасывали тюки и ящики с продовольствием и напитками. Склады трещали от запасов. Кладовщиком был тот самый ефрейтор, которому пришла в голову остроумная идея насчет пакета со взрывчаткой. Однако распределением продовольствия ведал не он, а сержант Вилли. Вилли правил обслуживающим персоналом и производил натуральный обмен с населением. Обслуживающий персонал составляли несколько гречанок, два грека и два итальянца. Обязанности гречанок были многообразны — уборщицы, горничные и любовницы. Три девицы не прикасались ни к какой работе. Это были Мина, Дэзи и Марион. По сведениям Стелиоса, они перешли к англичанам от итальянцев. Итальянцы сдались в плен партизанам из ЭДЕС, и девушки остались без покровителей. Некоторое время они скитались по горам, пока наконец не подвернулись англичане. Теперь им жилось неплохо; хуже, чем у итальянцев, но все же недурно. И они благодарили судьбу, что не попали в руки эласитов. Они не сомневались, что там их ждала бы верная смерть. Двое греков, снабженные золотыми, парашютным шелком и пропусками, разъезжали по окрестным деревням, покупали кур, яйца, мед, масло, овощи и фрукты и отчитывались перед сержантом Вилли. Один из итальянцев был поваром, другой — лакеем, певцом, гармонистом, гитаристом и чуточку паяцем. Всех их Мил раздобыл в частях ЭДЕС.

Кроме Мила, ефрейтора и сержанта в миссии жили еще четверо англичан — лейтенант-радист и трое солдат. При миссии состоял и Стелиос. Мил знал его историю и питал к Стелиосу полное доверие.

Из старой миссии не осталось никого, и капитан Мил ничем не напоминал Антони или Квейля. Мил хранил олимпийское спокойствие, не нервничал по пустякам, редко терял хорошее расположение духа и любил разглагольствовать на темы, которых Антони обычно избегал.

— Нужно быть реалистами, — говорил он Космасу. — Интересы Англии и Греции тесно связаны, и в этой войне мы товарищи по оружию. Что бы ты сказал, если бы организации французского Сопротивления встретили в штыки войска союзников, высадившихся во Франции?

Однажды Мил вызвал Космаса к себе в кабинет. На этот раз он был взволнован и очень напоминал Квейля. Тоном генерала, обращающегося к подчиненному, Мил заявил, что, по его сведениям, первый полк дивизии два дня назад перешел в наступление в районе Лукавицы, не согласовав этого с союзной миссией. Космас уже знал об этой операции, ему позвонили по телефону. Но откуда мог узнать о ней Мил?

— Вы нарушаете соглашение! — кричал Мил, нервно переставляя с места на место чернильницу. Он даже не предложил Космасу сесть. — Никаких передвижений! Ни в коем случае не менять позиций!

Мил настаивал на обязательствах, которые приняла на себя дивизия в связи с планом «Ковчег». Космас готов был отвечать Милу, но сначала заметил, что не находится в распоряжении английской миссии и поэтому не принимает приказов.

Мил тотчас попросил прощения:

— Я все еще под влиянием, этого эпизода и был не сдержан, извините меня…

Он явно растерялся, и, увидев эту разительную перемену в тоне и в выражении лица англичанина, Космас впервые подумал, что Мил не так уж спокоен и уверен в себе, как кажется с первого взгляда. Космас передал то, что ему сказали в штабе дивизии: союзная миссия может не беспокоиться, дивизия соблюдает соглашение, операция в районе Лукавицы не нарушает обязательств, так как очень несущественно меняет расположение партизанских частей. Дивизия намерена произвести еще ряд подобных операций местного значения. Космас передал Милу и слова генерала: даже поражение в случае немецкой атаки не нанесло бы партизанским частям того ущерба, какой незаметно наносит им бездеятельность. Пассивная оборона партизан воодушевляет врага и сеет недоумение среди населения, которое не знает истинной причины промедления. Помимо этих серьезных оснований, существует еще одно, не менее важное. Как известно, партизанская армия питается и вооружается только за счет противника, за счет боевых трофеев. Если бы Генеральный штаб Среднего Востока выполнял свои обещания и осуществлял регулярное снабжение партизанских частей продовольствием и боеприпасами…

Беседа закончилась очень мирно. Космас еще раз напомнил о претензиях дивизии к Генеральному штабу Среднего Востока и перечислил срочные запросы, которые требуют немедленного удовлетворения. Мил проводил его до лестницы и сказал, что непременно пошлет телеграмму своему руководству.

Теперь Космас был убежден, что в глубине души англичанин волнуется, а бравирует только внешне. Вскоре его догадка получила подтверждение. Однажды вечером, за чаем, Мил вернулся к старой теме. Он сказал, что Греция не может планировать своего будущего вне интересов империи. Стало быть, и каждый грек должен считаться с этим в своих личных планах и действиях…

Космас был задет за живое, но постарался ответить как можно спокойнее:

— Хромает твой реализм, хромает на обе ноги…

— Почему? В чем именно?

— В каждой твоей мысли о Греции. Ты говоришь о нас как об имперской колонии. А это не так. По какому праву придут в Грецию британские войска?

— Ну как же! Мы придем по приглашению греческого правительства!

— Правительство, на которое ты ссылаешься, пока признано только королем, а от короля в Греции отказываются даже скалы. Вы, разумеется, поддерживаете это правительство… Но если наши представители не войдут в него, то ничья поддержка ему не поможет. И кто придет в Грецию врагом, будет встречен как враг…

— Ну что ты! Мы ни в коем случае не пойдем против воли греческого народа! Разумнее всего найти взаимовыгодное решение…

— Это другое дело! А то выходит, что британские войска придут сюда на место немецких! Невероятно, не правда ли?

С тех пор Мил избегал затрагивать эти вопросы. Их отношения с Космасом стали более официальными, встречи — редкими.

— Здорово ты с ним разговариваешь! — сказал Космасу Стелиос. — Так и надо! Я знаю англичан, наверно, получше тебя. Чем скромнее и нерешительнее ты держишься, тем настойчивее они напирают.

 

VII

Лето отступало медленно. Одиночество и вынужденное безделье растягивали и без того длинные дни. Утешал «Астрас», который становился все интереснее и разнообразнее, да радиоприемник, сообщавший последние военные новости. Два раза в месяц Космас спускался в штаб и отводил душу со штабными офицерами.

Англичане жили беззаботно. Стелиос выписал из Каира груду книг и, запершись в своей комнате, с головой ушел в чтение. Мил просыпался около полудня и совершал верховую прогулку вокруг деревни. Потом он обедал и, вооружившись двустволкой, уходил на охоту. Нередко он брал с собой одну из придворных дам, чаще всего Дэзи. Дэзи осторожно перепрыгивала с камня на камень, на каждом шагу вскрикивала «ах!» или «ох!», Мил спешил поддержать ее и сердито уверял, будто как раз в этот момент у него из-под носа вылетела птица.

Однажды Дэзи выехала на прогулку на лошади Мила. Лошадь была смирная, но седло вдруг съехало, и Дэзи едва не упала. Деревенские женщины стояли поблизости, но не кинулись к ней на помощь, а, наоборот, вслух пожелали, чтобы лошадь сбросила ее или сволокла в реку. Связной Космаса, партизан из Румели по имени Нотарас, пожелал Дэзи того же самого, что и женщины, и даже хуже. Дэзи не упала. Она ухватилась за гриву кроткой лошади и благополучно сползла на землю. Больше всего она обиделась на Нотараса и сделала ему строгое внушение. Нотарас погрозил ей кулаком.

— А ну, пошла отсюда, паршивая коза, а то как схвачу за космы…

Он сделал полшага вперед, будто и в самом деле собирался исполнить свою угрозу. Дэзи испугалась, бросила лошадь и пошла жаловаться Милу.

— Я давно уже заметил, — обиженно выговаривал Космасу Мил, — это пренебрежительное, презрительное отношение жителей к дамам нашей миссии…

Космас с улыбкой прервал Мила:

— Я не думаю, Мил, что мы всерьез будем обсуждать этот случай.

— Но она работает в нашей миссии. Я думаю, что партизан должен попросить прощения у оскорбленной дамы.

— Если ты действительно хочешь, чтобы Дэзи осталась в живых, забудь и думать об этом…

Мил не настаивал, и отношения на этот раз не обострились. Вскоре, однако, обострения стали хроническими. В августе, когда развязка приближалась, а правительственный вопрос оставался по-прежнему нерешенным, Мил прилагал все усилия к тому, чтобы ни один день не проходил без осложнений. Целый месяц он только и делал, что высказывал недовольство по поводу всевозможных выдуманных им происшествий и радировал о них в Каир. Верховые прогулки Мила стали нерегулярными, охота и подавно была забыта.

Мил требовал объяснений:

— Почему в районе Кидонохорья в ночь с 1 на 2 августа партизаны ЭЛАС расстреляли десять граждан, отказавшихся вступить в организацию ЭАМ?

Обвинение было конкретным, и Космас немедленно позвонил в штаб. Через час ему сообщили, что ничего подобного не произошло и Мил, если хочет, может лично проверить свои сведения. Но Мил между тем уже радировал своему командованию, оттуда телеграмма с запросом полетела в Генеральный штаб ЭЛАС, из штаба телеграфировали в дивизию. А через три дня новость передавала лондонская радиостанция.

Предупреждение Ставроса: «Избегать малейших столкновений» — было сейчас важно как никогда. Из штаба звонили и просили Космаса обращаться с Милом осторожно и предупредительно. В эти трудные дни Космас тоже научился быть чуточку дипломатом. Ему хотелось схватить фальсификатора за красный, морщинистый, словно у общипанного петуха, загривок, а он приветствовал его дружеским рукопожатием. И вместо того чтобы крикнуть ему: «Мошенник!», сердечно восклицал: «Проходи, проходи, дорогой Мил! Опять хорошие новости?»

То же самое и Мил. Он жал Космасу руку и говорил любезности, хотя предпочел бы сказать совсем другие слова и совсем иначе воспользоваться своими худыми, нервными руками.

Постепенно Космас научился прижимать Мила к стенке и решать все вопросы без долгих проволочек. Как-то раз ночью, когда Мил пришел и сообщил ему, что в деревне Лопеси эласиты устроили концлагерь для партизан ЭДЕС и дурно с ними обращаются, Космас предложил:

— Зачем терять время на телефонные разговоры? Давай сядем на лошадей и поедем прямо в Лопеси!

— Хорошо! — согласился Мил.

Они договорились выехать через час, но через час Мил сказал, что занят и поедет как-нибудь в другой раз.

— Как хочешь, — пожал плечами Космас. — Но я надеюсь, что эту новость не передадут послезавтра по радио.

* * *

В середине августа газеты приносили с фронта много радостных сообщений и предвещали скорую победу. Названия освобожденных городов, фамилии полководцев-победителей, облетая мир, проносились и над Астрасом. Прибалтийские страны снова подняли красный флаг. Советские полки вступили в Краков. С Западного фронта поступали вести о стремительном наступлении в Нормандии, об освобождении Бретани. В Италии войска союзников вступали в окрестности Флоренции. Но Флоренция была далеко, ближе были Балканы, а Балканы кипели. Югославские партизаны выигрывали сражение за сражением, в Румынии объявили о формировании нового, демократического правительства. Толбухин огненным смерчем спускался наперерез немцам, и греческий партизан Нотарас, глядя на Дэзи или Марион, разгуливавших по деревенской улице, дергал ус и, повернувшись к Востоку, призывал: «Жми, Толбухин!»

* * *

В один из этих дней Космас приехал с отчетом в штаб. Ставрос внимательно выслушал его и опять посоветовал избегать столкновений.

— Но и уступать все время тоже нельзя. Если с Милом миндальничать, он на голову сядет. Иногда с ним полезно держаться порешительнее.

— Резонная мысль, только не надо выходить из рамок. Нужно отличать частные случаи от политической линии. Этого как раз и не понимают отдельные товарищи и советуют нам биться головой о стену…

Ставрос взял карандаш и продолжал говорить, задумчиво постукивая по столу. Это была его старая привычка.

— Ты должен знать, что никакая другая точка зрения теперь неприемлема. И тот, у кого нет ветра в голове, кто способен понять элементарные вещи, должен усвоить, что обстоятельства складываются не по принципу — как лучше, а по принципу — как вероятнее. На Францию они бросили одиннадцать тысяч самолетов, сюда столько не нужно, хватит тысячи или даже ста плюс энное количество танков… Неужели мы сломя голову поведем страну на бойню?

Ставрос не называл имен, но Космас понимал, что он имел в виду Спироса.

К вечеру, когда он собрался в обратный путь, из обкома его вызвал к себе Лиас.

— Сегодня заночуешь здесь. Будешь нужен. Не горит ведь у тебя на Астрасе…

На Астрасе ничего не горело, но в штабе Космас доложил, что выедет немедленно.

— Со штабом я улажу, — сказал Лиас. — Сейчас я занят другим делом, когда дойдет твоя очередь, позову. Где ты будешь?.. В газете? Ну иди!

Порой случается так, что люди, не обученные тонким манерам и словно созданные для самых нелестных прозвищ-в тюрьме Лиаса прозвали Буйволом, — такие люди подчас оказываются человечнее и тактичнее тех, которые придумывают им прозвища. Когда поздно вечером Космаса снова вызвали в обком, в кабинете Лиаса он застал Янну, только что вернувшуюся из поездки по деревням.

Лиас сделал вид, что тоже поражен их нечаянной встречей.

— Сколько же времени вы не виделись?

— Да почти целое лето!

— Что? И это молодожены?

За все лето Космас получил от Янны две записки, она писала, что жива и здорова. Космас послал ей на одну записку больше и в последней написал только два слова — еще раз просил позвонить. Янна не позвонила, и теперь Космас требовал объяснений.

— Хотела посмотреть, где предел твоего равнодушия!

— Какого равнодушия? О чем ты?

— Ну конечно! — Янна говорила быстро и раздраженно. — Тебе безразлично, встретимся мы или не встретимся. Встретимся через год или еще позже! Одно только хотела бы я знать: сегодня ты остался из-за меня или случайно?

С трудом Космас подавил в себе желание соврать.

— Знаешь, Янна, это все Буйвол устроил…

— Я так и думала. — Янна вдруг рассмеялась. — Твоя искренность, конечно, очень трогательна, но прозвище Буйвол ты мог бы сохранить для себя…

Она ласково подхватила Космаса под руку.

— Пойдем посидим где-нибудь. И не мешает поужинать. Я проголодалась и устала…

В буфете им дали хлеба и сахару, а на складе банку немецких рыбных консервов и кусок сыра.

— Глаза бы мои не глядели на этот сыр, — сказала Янна. — Дарю свою порцию тебе. А вот консервы — другое дело. Тут я своих прав не уступлю!

В доме обкома была комната с тремя койками. Сейчас она пустовала. Космас ножом открыл банку. Янна взяла ее, понюхала и некоторое время раздумывала, есть или не есть.

— Что еще за фокусы! — прикрикнул на нее Космас. — Замечательные консервы, съедим их за здоровье щедрого интенданта!

— Да, кажется, ничего, — решилась Янна. — Погоди, где-то тут были тарелки…

Она достала тарелки, вилки, покрыла полотенцем скамейку — получился нарядный стол. Вдруг Янна что-то вспомнила.

— Ты ешь! — сказала она Космасу и вышла, а через несколько минут вернулась с гроздью зеленого, неспелого винограда. Ягоды еще только-только начинали наливаться. — Украла! — тихо смеялась Янна. — Сейчас выжмем сок, и будет еще лучше, чем с лимоном.

— Да и без лимона вкусно! Ты только попробуй! — И, чтобы убедить Янну, Космас отправил в рот здоровенный кусок рыбы.

Янна выжала в банку виноградный сок, но сама едва притронулась к еде. Она положила вилку и встала.

— Полежу немножко, а потом поем.

Торопливыми, неуверенными шагами она спешила к кровати.

— В чем дело, Янна?

Он поднял ее руку, свесившуюся с кровати, дотронулся до холодного, чуть влажного лба.

— Да ты больна!

Он гладил ее разметавшиеся по подушке волосы и думал, что сию же минуту должен ей чем-то помочь.

— Я схожу за врачом!

Янна удержала его:

— Не нужно! Пройдет… Это так и бывает!

— Что?

Ее полуоткрытые глаза остановились на нем, в голосе послышались удивление и разочарование:

— Неужели ты до сих пор не догадался?

Он встал на колени возле ее изголовья, он хотел обнять ее, но не посмел. Янна вдруг обрела в его глазах что-то новое, неизвестное и загадочное, он не знал, как теперь с ней обращаться.

— Ничего, пройдет, — сказала Янна с облегчением, — уже лучше…

Она выглядела очень бледной, очень маленькой. Казалось, сил у нее самая капелька, едва хватает, чтобы прошептать несколько слов. Космас смотрел на нее, растерянный и беспомощный, и думал, что с этой минуты если и дотронется до нее, то только кончиками пальцев, нежно-нежно. Взгляд Янны понемногу оживал. Она смотрела на него с улыбкой.

— Что ты чувствуешь?

— Голова кружится, тошнит… Но потом все проходит…

— Сейчас уже прошло? Может, поешь?

— Ой, не напоминай! — отмахнулась Янна, словно отгоняя дурное видение. — Лучше не говори, а то опять будет плохо. И чтобы я всю свою жизнь не слышала о рыбе и консервах! Знаешь, чего я хочу? Чего-нибудь кислого…

— Есть! Будет тебе кислое. Сейчас приготовлю лимонад. Где тут виноградник?

— Сначала убери все со стола. Унеси куда-нибудь подальше…

В роднике Космас набрал холодной воды, и лимонад получился на славу. Янна пришла в себя.

— А теперь давай займемся арифметикой! Когда это будет?

— Нет, не надо! — схватила его за руку Янна. — Говорят, это не к добру!

— Вот уж не ожидал! Рано еще верить приметам! Погоди, давай сперва состаримся!

Янна засмеялась.

— Мне кажется, все люди в глубине души чуточку суеверны, даже самые воинственные атеисты. Я-то уж, во всяком случае, погрязла в суеверии. Как огня боюсь черных кошек…

— Ну, я подсчитал! Это будет в марте! Первый месяц весны — хорошр!

— Вот и неправда! Не в марте, а в феврале!

— Тоже неплохо! Последний месяц зимы… Жаль, что нет под рукой календаря, посмотрели бы, под какой звездой родится.

— «Мужчины, родившиеся в феврале, отважны и любопытны, — наизусть продекламировала Янна. — Обидчивы. Женщины — хорошие хозяйки и счастливы в браке». Вчера в деревне мне, как нарочно, попался под руку календарь…

— На всякий случай надо было заглянуть и на март…

— «Мужчины влюбчивы и легкомысленны, женщины болтливы и хитры…»

— Это не для нас. Наш малыш появится в феврале… Дверь вдруг отворилась, и в комнату ворвалась незнакомая девушка.

— Чего ты здесь сидишь? — крикнула она Янне, но увидела Космаса и остановилась. — Это, конечно, Космас. Очень рада. Мария. Слушайте, какую новость я вам принесла: Лукавица наша!

— Как? Когда?

Янна вскочила с кровати.

— Целый батальон цольясов и вся немецкая охрана сдались в плен! — объявила Мария. — Только что звонили в штаб…

За окном сияла августовская луна, раздавались крики, звучали песни. Офицеры и партизаны собирались группами, расходились и снова собирались — обсуждали радостное известие. Деревня праздновала, и только Космасу победа сулила одни неприятности. Завтра ему снова предстояло давать объяснения, и он предчувствовал новые осложнения в отношениях с союзниками. «Да провались к черту этот Мил!» — вдруг выругался про себя Космас и сразу почувствовал облегчение, словно сбросил с плеча чью-то тяжелую руку.

— Тихо! Тихо! Чего это ты такой сердитый?

Космас обернулся и увидел дядю Мицоса, он улыбался и держал его за локоть.

— Ты мне нужен. Хорошо, что не уехал. Тут один товарищ…

Старик оглянулся.

— Здесь я, дядя Мицос! — Незнакомый офицер как из-под земли вырос между Космасом и полковником.

Космас был поражен этим неожиданным явлением, но после того, как дядя Мицос представил их друг другу, все встало на свои места.

— Капитан Диакос, второй отдел и так далее… Перекрестись и выслушай, у него есть к тебе несколько вопросов…

Капитан Диакос был низкорослый и плотный крепыш лет сорока. Космас уже видел его в штабе. Диакос бродил из комнаты в комнату, ничем как будто не занимался, не вступал в разговоры и сверлил окружающих пытливым взглядом.

— Дело тут вот какое, — сказал он Космасу, когда они отошли за угол. Говорил он так тихо, что едва ли сам себя слышал. — У вас в миссии есть два грека-снабженца по имени Костас и Димитрос. Что это за люди? Что ты о них знаешь? Конкретно!

— Ничего не знаю! Они почти не бывают в деревне!

— Правильно! Так и должно быть! Дальше!

— А дальше и говорить нечего! — признался Космас. — Что-нибудь не в порядке?

— Есть кое-что! Но сейчас и время для разговора неподходящее. — Диакос зевнул, и его металлические зубы, как драгоценное ожерелье, блеснули при свете луны. — И не твое это дело! По правде говоря, я и сам не пришел еще к определенным выводам. Будь добр, последи за ними маленько! Поставь кого-нибудь из партизан, пусть понаблюдают, когда они появляются и когда исчезают. И звони! Договорились! Телефон знаешь? Диакос, второй отдел.

* * *

Брезжил рассвет, когда Космас проводил Янну до двери. Сейчас там спали девушки, и Космас не вошел. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он в последний раз.

— Хорошо, хорошо, — улыбнулась Янна. — Ты не пугайся. Это совсем не страшно.

— Может, все-таки попросить в штабе, чтобы тебя отпустили ко мне на Астрас? Там будет спокойнее…

— Нет, лучше приезжай почаще. Я теперь буду сидеть на месте. Секретарь сказал, что для меня есть работа в деревне. Видно, девушки позаботились, они знают… А ты приезжай почаще…

 

VIII

Притаившись у окошка крестьянского дома как раз напротив английской миссии, Нотарас следил за каждым движением снабженцев. Однажды ночью, когда время близилось к рассвету, к миссии прискакали двое всадников: один — снабженец Костас и другой — неизвестный. Неизвестный — Нотарас уверял, что это ни в коем случае не Димитрос, — остался у англичан и провел в миссии остаток ночи и целый день, ни разу не появившись на улице. Он наверняка находился еще в деревне, и нужно было проследить, уедет ли он ночью.

— А выдержишь ты еще одну ночь у окошка? — спросил Космас.

— Выдержу! — поклялся Нотарас, хотя глаза у него слипались.

— Иди-ка ты выспись хорошенько, а сторожить мы поставим старика коменданта.

Довольный дед побежал устраиваться под окошком.

— Не тревожься! — успокаивал он Космаса. — От меня не уйдет. Призрака не пропущу, не то что человека. Я все равно что ночной филин… Еще отец, царствие ему небесное, приучил меня видеть ночью не хуже совы…

Космас лег, но еще не уснул, когда, задыхаясь от бега, примчался сияющий дед.

— Вышли, голубчики! Второй не Димитрос! Нет! Костас зашел за ним, и оба ускакали! Вставай! Пойдем им наперерез.

— Тихо, дед, тихо!

Гнаться за ними было неразумно. Надежда на успех сомнительная. Если хоть один скроется, то найдет способ оповестить англичан, и дело будет проиграно. Космас обязан был позвонить Диакосу, но он решил проявить немного инициативы и связаться по телефону с Шукры-Бали. Командиром резервной группы ЭЛАС в Шукры-Бали был инвалид-партизан, с которым Космас познакомился в госпитале. Космас попросил его перекрыть дорогу и проверить пропуска у двух мужчин, которые спустятся с Астраса.

— Смотри, чтоб не сбежали, и сразу же позвони!

— Не сбегут! Считай, что они уже в моих руках!

Пока они с дедом ждали звонка из Шукры-Бали, Космас ломал голову над новой загадкой. Если второй всадник не Димитрос, то наверняка кто-нибудь из местных и английского, конечно, не знает. Стало быть, в этой грязной истории каким-то образом замешан Стелиос, без него приезжий не смог бы объясниться с Милом. Но ни Нотарас, ни старик не видели, чтобы Стелиос заходил в дом миссии. Все это порождало разные подозрения и догадки, и Космас стал обдумывать их одну за другой, удовлетворенный своей находчивостью и расторопностью. В эту самую минуту, как придушенная курица, прохрипел телефон, и в трубке послышалось громкое ругательство командира из Шукры-Бали.

— Если ты мне еще раз подложишь такую свинью… Приснилось тебе, что ли? Да это же снабженцы из миссии, и бумаги у них в порядке!

— Что ты говоришь? Ну, прости, друг!

— Осечка, стало быть, или разыграл по дружбе?

— Осечка, брат, осечка…

— Ну, будь здоров! А если опять приснится, звони кому-нибудь другому…

Старому коменданту Космас не сказал ни слова и выместил зло на Нотарасе. Нотарас спал и улыбался во сне. Космас хорошенько тряхнул его за плечо. Нотарас вскочил и спросонья схватился за «штайер».

— Оплошали мы с тобой, — сказал Космас, — проглядели…

— Что?.. Не Димитрос это был! Клянусь, что не он! Голову даю на отсечение! — и Нотарас сунул голову в кадку с водой, чтобы прогнать остатки сна.

Дед тоже клялся и божился. «Ну ладно, позвоню в штаб», — решил Космас и попросил его соединить со вторым отделом. Диакос спал, видать, в обнимку с телефоном.

— Да! — послышался в трубке его бодрый голос. — Слушаю. Что?.. Значит, так? Так и должно быть! С пропусками путешествуют…

— Знаешь, мы уверены, что один из них не снабженец!

— Правильно! Так и должно быть!

— Почему?

— Проще простого, — снисходительно отозвался Диакос. — Мозгами пошевели, в этих делах смекалку нужна! Еще не понял?.. Что?.. Ну конечно! По бумагам одного из них разъезжают другие! Продолжай наблюдение и звони!.. Никакой инициативы!..

— А что ты скажешь насчет того, что они обходятся без переводчика?

— Ценное замечание. Молодец! Значит, есть у тебя к этому делу способности, и со временем наше сотрудничество…

— Спокойной ночи! — крикнул Космас.

* * *

Сразу же следом за Лукавицей пал городок Хелидони. После двухдневной жестокой борьбы за каждый дом его освободил полк Вардиса. Хелидони был важным стратегическим пунктом — чуть пониже, в долине, всего в нескольких километрах, находилась Астипалея, там проходили шоссе и железная дорога. Но не только поэтому была значительна победа в Хелидони. Партизаны дали здесь первое сражение открытым фронтом. Затяжные уличные бои позволили немцам и цольясам получить подкрепление, однако подкрепление оказалось очень незначительным, и партизаны разбили его еще на подступах к городку.

Едва затих бой, в Хелидони перебрался штаб дивизии. Жители встретили партизан очень торжественно. После, бурного митинга по всему городу прошел народный праздник.

Космас узнал об этом по телефону, но, согласно строгому предписанию Диакоса, ни слова не сказал Милу. Нужно было проследить, когда и как Мил получит информацию по своим каналам… Еще не стемнело, когда, почти загнав лошадь, на Астрас примчался Димитрос. Немного обождав, Космас зашел к англичанам и застал Мила в дурном расположении духа.

— Что вы делаете? Неужели не понимаете, что с минуты на минуту мы получим приказ о наступлении? Боевые части должны готовиться и набираться сил! А вы утомляете их этими ненужными бросками!

— Я уполномочен заявить тебе, Мил, — весело сказал Космас, — что дивизия в состоянии выполнить любой приказ. Мы захватили ключевые пункты и много боеприпасов… Как видно, приходит конец и нашему затворничеству, Мил. Скоро мы скажем Астрасу: «Прощай!» На очереди Астипалея, а там…

От англичан Космас вышел вместе со Стелиосом.

— Расстроился, бедняга, — смеялся Стелиос. — Первый раз я видел его таким взвинченным…

— Откуда он узнал?

— Ты что, не видел бедную загнанную лошадку?

— Скажи-ка мне по правде, Стелиос, что за люди эти снабженцы?

— Гм… Димитрос и Костас? — Стелиос лукаво подмигнул. — Что-нибудь подозреваешь?

— А ты?

— Я только одно подозреваю — английский они знают не хуже греческого.

* * *

Финал этой истории со снабженцами наступил однажды ночью.

С трудом пробудившись от крепкого сна, Космас поднял трубку и услышал знакомый голос:

— Говорит Диакос. Как дела?

— Привет, — зевнул Космас. — Дела хороши. Видел тебя во сне. Ты спрашивал меня, что нового, а я то же самое спрашивал у тебя…

— Так и должно быть. На этот раз новости у меня. Слушай внимательно, что я скажу… Да, да. Собери все силы, что есть в деревне, и перекрой дороги. Смотри, чтобы даже кот не проскочил. Пусть ребята возьмут оружие — могут встретить сопротивление. Я, конечно, уверен, что мы всех переловим, но чем черт не шутит… Если кто-нибудь вырвется, то наверняка будет искать убежище в миссии… Что?.. Ну, ясное дело! Кто бы то ни был — англичанин, снабженец, хоть его величество король. Хватайте и под охраной пошлите в Шукры-Бали. Сам, понятно, держись в стороне, не вмешивайся! Изображай невинную голубку… Что ты говоришь? Трудно? Да будет болтать-то! Какой же ты, к черту, дипломат?

— Ты хоть скажи, в чем дело? Что случилось?

— Много будешь знать — скоро состаришься. Делай, что сказано…

Не поднимая шума, Космас созвал свою гвардию — группу эласитов-резервистов. Вооруженные древними одностволками, они заняли подступы к деревне со стороны Шукры-Бали и Криакуро. Космас остался дома, в любую минуту готовый изображать невинную голубку.

Ночь прошла без сна, но и без происшествий. Утром опять позвонил Диакос:

— Отбой! Все в порядке! Если англичанин будет волноваться за своих снабженцев, скажи, что понятия не имеешь. Сперва посоветуемся со штабом, а потом уже объявим официально.

— Скажи хоть в двух словах: что произошло? Кого вы схватили?

— Шестерых наших и обоих снабженцев. Всего восемь душ. Ничего особенного, заговор во втором полку, шпионаж, золотые — все как положено между союзниками. В конечном итоге ничего опасного, но факт тот, что мы их все-таки накрыли. Если интересуешься подробностями, приезжай в Цихейку. Мы тут все в сборе, даже дивизионный прокурор…

— А Мила пригласить? — пошутил Космас.

— Немного погодя пригласим.

После обеда Космас оседлал лошадь и направился в Цихейку — это была маленькая деревня за Шукры-Бали. Арестованные, кроме снабженцев, выложили прокурору все, что знали. Все шестеро — двое офицеров и четверо бойцов — раньше состояли в ЭДЕС и зимой, во время операций, перешли в ЭЛАС. Они служили в разных батальонах второго полка, связь со снабженцами держал офицер оперативного отдела лейтенант Георгудис. Он возглавлял заговор и признался, что трижды встречался на Астрасе с английским офицером Бернардом.

— Есть в миссии такой офицер? — спросил прокурор Космаса.

— Есть, лейтенант Бернард, радист. Мил, как видно, не захотел пачкать руки.

Заговорщики сообщали в миссию о всех событиях в полку и в дивизии и находились в боевой готовности.

В нужный момент, по приказу, они должны были уничтожить командование и всех офицеров, подверженных коммунистическому влиянию, и взять полк в свои руки. Их снабдили бесшумными револьверами и ампулами с ядом мгновенного действия в маленьких металлических коробочках.

— Заговорщики, бесшумные револьверы, ампулы с ядом, список обреченных — все как в детективном романе, — засмеялся Космас. — Только масок не хватает…

— Маска тоже есть! — сказал прокурор. — В рюкзаке Георгудиса револьвер и коробка с ампулами были завернуты в черную маску. Так что все по форме!

— А как вы их раскрыли?

— Сначала они сами оступились — попробовали завербовать одного офицера, он тоже раньше состоял в ЭДЕС. Завербовать не удалось. Тут же за дело взялся Диакос, а раз дело попало к Диакосу, деваться им было некуда…

Диакос скромно кашлянул.

— Я с пеленок слышал о шпионах в масках и о бесшумных револьверах. Можно хоть посмотреть, какие они из себя, эти шпионы? — попросил Космас.

Прокурор не возражал, но Диакос заявил, что представителю командования в английской миссии не пристало вмешиваться в эту историю.

— Они сидят все вместе, а снабженцы тебя знают. Мы еще не решили, что с ними делать. Отказываются отвечать и требуют встречи с Милом. Не иначе, как агенты Интеллидженс сервис. Скорее всего английские подданные, хотя чистые греки по происхождению. Посмотрим теперь, как прореагирует миссия!

Мил реагировал двухдневным молчанием и феноменальным спокойствием. Но на третий день его волнение стало ощутимым. Дважды он сам собирался проехать по деревням, но оба раза передумывал.

— Не случилось ли чего с ними? — спросил он Космаса.

— Что с ними случится? Лакомятся где-нибудь свежим медком!

Вечером позвонил начальник штаба.

— Как поживает наш общий друг? Гневается, что, снабженцы не несут ему курочек? Можешь ему сказать, что я нахожусь в Цихейке и завтра утром буду его ждать.

Если не пожелает приехать, расскажи ему, как обстоит дело. Заверь его, что на суде он сможет присутствовать. Мил для видимости спросил:

— Как ты думаешь, зачем он меня вызывает?

— Что ж тут странного? Он начальник штаба. Насчет какой-нибудь операции… Когда выезжаем?

— Утром.

Перед начальником штаба Мил изображал оскорбленную невинность.

— Послушайте, капитан, — сказал полковник, — как говорят юристы, улики, которыми мы располагаем, неопровержимы и, я бы сказал, испепеляющи. Взгляните на эти игрушки — револьверы, ампулы, маски, — вы узнаете их?.. Нет? Хочу этому верить! Зато лейтенант Бернард их узнает наверняка. На этих вещичках есть отпечатки его пальцев. Извольте сами сделать выводы.

— Я глубоко сожалею, если это так, — сказал Мил. — Я немедленно доложу об этом командованию.

— Мы соблюдали и будем соблюдать до конца все правовые нормы. Показания подсудимых, копии допросов и сами подсудимые к вашим услугам. Суд состоится в скором времени, и вы сможете на нем присутствовать.

Космас был уверен, что Мил воспользуется предложением и пожелает повидать хотя бы снабженцев. Он не изъявил этого желания и ограничился напоминанием, что снабженцы состоят на службе в миссии.

— Если они английские подданные, то сейчас я еще не смогу вам сказать, что их ожидает, — ответил полковник.

* * *

Суд не состоялся. Однажды ночью Космас проснулся от сильного стука в дверь и услышал голос Мила. Едва он открыл, как оказался в крепких объятиях. Мил прыгал от радости, и спиртным от него не пахло.

— Что случилось, Мил?

— То, чего все мы ждали! И мы, и вы — все! Тот самый выход, который всех устраивает! Только что по радио объявили о формировании национального правительства при участии ваших представителей… Гип-гип-ура! Пришел конец всем недоразумениям и осложнениям. Скоро мы отпразднуем освобождение! А теперь одевайся, пойдем выпьем за здоровье национального правительства!

Я жду…

На шум выбежал полуголый дед Александрис.

— С чего это он прыгает? Неужто у нас беда какая?

— Не беда, дед. У нас теперь есть правительство.

— Правительство? А чего ж тогда радуется этот прощелыга?

* * *

На другое утро прилетели самолеты и разбросали прокламации. В самом деле, 2 сентября в Каире было сформировано правительство.

 

IX

Мил был весел, избегал конфликтов и не посылал своему командованию радиограмму за радиограммой. Историю со снабженцами он называл «печальным эпизодом», а лейтенанта Бернарда срочно отправил в штаб-квартиру Центральной миссии. Через некоторое время после радиограммы из Генерального штаба следом за Бернардом отправились и два агента Интеллидженс сервис, давшие зарок больше не откликаться на имена Костас и Димитрос…

Так уходило лето. В самом начале сентября сразу похолодало. Небо потеряло летнюю голубизну и прозрачность, то тут, то там появились тучки, местами прошли дожди. По утрам Астрас хмурился, недовольный, невыспавшийся, но кто его замечал? Все взоры были обращены к долине, где разыгрывалось последнее действие. Свобода шагала из города в город…

— Пора и нам спускаться, — согласился Мил. — Ты правильно говоришь, пора положить конец нашему затворничеству.

Они решили перебраться в Хелидони, поближе к штабу. У Космаса было счастливое, приподнятое настроение — так радуется заключенный, отбывший срок наказания и ожидающий заветной минуты, когда перед ним распахнутся двери тюрьмы. В Хелидони он надеялся отделаться от Мила: штаб будет рядом, и специальный представитель не понадобится.

Мил уже уложил свои вещи, из штаба прислали мулов для перевозки, но в самую последнюю минуту позвонил дядя Мицос и попросил отложить переезд дня на два.

«Почему? С чего бы это?» — терялся в дурных догадках Мил.

Он приказал распаковать радиоаппаратуру и засыпал Каир радиограммами. Космас снова узнавал подозрительного, недоверчивого Мила.

Голос дяди Мицоса послышался на третью ночь — далекий, радостный, в гуле веселого торжества. Космас понял только одно: надо срочно выезжать. Их ждали уже в Астипалее, которая освобождена несколько часов назад.

— Так вот, оказывается, в чем дело! — сказал Мил. — Ну хорошо! Я думаю, нужно ехать!

* * *

Годы ушли на то, чтобы подготовить, проложить этот путь. Теперь партизаны преодолели его, не сходя с лошадей. Они проезжали мимо разоренных деревень и обгоняли крестьян, которые тоже спускались в город, чтобы принять участие в празднике. Все дома — и погоревшие и уцелевшие — были украшены флагами и лозунгами. Жители выходили на дорогу, босоногие ребятишки с деревянными ружьями провожали партизан до следующей деревни и там передавали с рук на руки новой ватаге, так что они ни на минуту не оставались на дороге одни. Космас замечал, что от деревни к деревне все больше было жителей, все оживленнее и пестрее становилась толпа встречающих, они несли с собой знакомый, забытый воздух города. И всадникам, и лошадям дышалось легче и свободнее. Трудный переход был позади, а впереди их ожидала большая река, она еще пряталась, но все вокруг выдавало ее близость — и пологий склон, и свежий ветерок, и веселые ручейки, и платаны с ивами. Открывались новые горизонты, удалялись старые. Удалялись, но не исчезали. Несколько часов прошло с той минуты, как Космас оглянулся и не увидел пик Астраса. Потом еще несколько низеньких холмов, редкий лесок, еще один спуск — и позади не видно уже ни одной скалы, ни одной высокой вершины. Но стоило мелькнуть в толпе черной бороде над скрещенными патронными лентами, как перед ним вырастала неукротимая вершина. Люди и горы не хотели расставаться, они вместе вошли в душу Космаса, и он нес их в себе вместе. Два образа слились в один, прямой и суровый, как горы, мягкий и горячий, как люди…

В Хелидони они добрались вечером. Толпа девушек и юношей заключила их в плотное кольцо и оглушила песнями. Так, осажденные молодежью, они бродили по узеньким улочкам города до тех пор, пока сквозь толпу к ним не пробрался лейтенант из штаба и не взял под свою опеку. Он проводил их в отведенную англичанам резиденцию.

— Сегодня заночуете здесь. Завтра торжественный въезд в Астипалею, митинг, демонстрация.

Когда утром Мил и его сопровождающие вышли на маленькую площадь Хелидони, в городок вступила колонна пленных из Астипалеи. Цольясы узнали англичан, из колонны послышались возгласы: «Да здравствует Англия!»

— Кто это нас приветствует? — поинтересовался Мил.

— Предатели! — ответил Космас.

Но тут из колонны цольясов послышались уже вовсе не лестные для Англии крики:

— Это вы нам напакостили! Все из-за вас!

Стелиос не преминул перевести это Милу.

Вдруг послышались автомобильные гудки. Медленно и торжественно на площадь въехали машины, запахло, бензином, городом. «Джипы», дряхлые такси, военные грузовики — трофеи из Астипалеи — бесконечной вереницей с ревом пробирались через толпу.

В одной из машин Космас увидел знакомых штабных офицеров, потом главного врача, а потом из подъехавшего «джипа» его окликнула Янна. Она открыла дверцу, и он прыгнул на ходу.

— В Астипалее настоящее светопреставление, — рассказывала Янна. — Вот уже сутки звонят колокола. На улицах тысячи людей, ждут демонстрации…

* * *

Улицы Астипалеи были пошире, но машины плыли по ним медленно, раздвигая сплошную стену народа. Спускаясь к центру, они увидели главную улицу — яркую, пеструю, кричащую. Люди висели на балконах, сидели на телеграфных столбах, а внизу простирался лес знамен, плакатов и поднятых кулаков.

Сначала они были ошеломленными зрителями, но потом тоже подняли кулаки и уже ничего не слышали, кроме своих охрипших голосов. За бортом автомобиля колыхались протянутые к ним руки…

Перебрались через мост, протиснулись в узенький, увешанный флагами переулок и выехали на центральную площадь Астипалеи, к церкви Трех иерархов.

Из широких окон старинного особняка площадь была видна как на ладони. Дом принадлежал одному из местных помещиков. Сейчас на длинный и широкий балкон, с которого не раз произносились предвыборные речи, вышли партизанские командиры и руководители местных организаций. Рупоры призывали к порядку. На помощь им откуда-то пришла труба. Трубач прохрипел старинную военную мелодию на слова: «Солдатушки, ребятушки, куда вы идете?» Площадь содрогнулась от хохота и умолкла.

Говорил генерал. Он начал свою речь с обращения:

— Вам, свободные граждане, я шлю горячий патриотический привет!..

К Космасу подошел Стелиос и отвел его в сторону.

— Сейчас будет говорить Мил. Прошу тебя, переводи ты…

С Астипалеей у Стелиоса были давние счеты, отсюда начались его злоключения с цольясами. Мог ли он появиться сейчас на балконе?

Мил начал свою речь с похвалы партизанам. Он всю жизнь будет гордиться, что ему пришлось воевать в одном строю с греческими героями. Английский народ восхищается Грецией и уважает ее, как ни одно другое государство.

— Когда в 1940 году, — говорил Мил, — Франция пала и моя страна одна продолжала войну, из всех других государств только Греция верила в победу и не склонилась перед фашизмом.

Площадь откликнулась аплодисментами. Раздались крики:

— Дайте нам оружие!

— Что они кричат? — спросил Мил. Космас перевел.

— И у нас в 1940 году не было оружия, — старался перекрыть шум площади Мил, — но мы все равно сражались…

— Теперь у вас есть оружие! — кричали снизу. — Дайте нам оружие!

— Я приветствую свободных жителей Астипалеи, — продолжал Мил. — Вы перенесли много лишений, но скоро на помощь вам придут союзники. В греческие порты войдут английские корабли. Они привезут одежду, продовольствие, все необходимое.

Толпа не давала ему говорить. Космас чувствовал, что его охрипший голос тонет в гуле других голосов, скандировавших:

— Оружие!

— Что они говорят теперь? — спросил Мил.

— То же самое.

Мил отошел от перил и спрятался за генерала.

— Я кончил, — сказал он Космасу.

Гул стих. На балконе показался митрополит Иерофей. Его узнали. По площади пронесся легкий шепот. Осенью 1942 года гитлеровский подполковник вызвал митрополита к себе и, положив на стол лист бумаги, сказал: «Здесь вы своей рукой напишете имена двадцати коммунистов, подлежащих расстрелу». — «Хорошо, — мягко ответил митрополит, — но я знаю только одного». И ровными, красивыми буквами он написал свое имя: «Иерофей».

С золотым крестом на груди, в митре с длинной черной мантией, Иерофей остановился у перил балкона и поднял руку для благословения.

— Да здравствует свобода! — крикнул он дрогнувшим голосом и благословил толпу. Народ подхватил его здравницу, но митрополит призвал людей к молчанию и, когда тишина восстановилась, снова крикнул:

— Да здравствуют наши партизаны! Да здравствует надежда нации!

* * *

Астипалеоты праздновали целый день, целую ночь и весь следующий день — выходной. Молодежь пела и толпами ходила за партизанами. Вечером, после митинга, на площади состоялся бал. Партизаны и тут оказались в центре внимания. На каждом шагу их окружали радостные и любопытные жители, вопросам не было конца. В таком окружении не раз оказывался и Космас, хорошенькие астипалеотки вручили ему немало алых роз. Однако его букет бледнел перед пышными трофеями Леона, который был в ударе и пользовался особой популярностью.

Зато бедного Бубукиса никто не приветил, и он попросил одну розу у Космаса. Несколько минут спустя Космас заметил эту розу в руках Элефтерии.

В воскресенье после обеда Мил вызвал Космаса к себе.

— Вот эти юноши, — указал он на своих гостей, — представляют организации, не входящие в ЭАМ. Они хотят устроить свою демонстрацию. Я думаю, их желание справедливо…

Четверо благовоспитанных и элегантно одетых юношей в изысканно вежливых выражениях подтвердили слова Мила.

— А разве вы не участвовали во вчерашней демонстрации? — удивился Космас.

— Вчера праздновал ЭАМ, — сказал юноша, представлявший союз «Летучая бригада». — А в городе есть еще пять, если не больше, организаций…

Космас передал их просьбу командованию; ему ответили, что этими вопросами занимается комендатура. Мил вызвал Стелиоса и изъявил готовность сопровождать юных представителей в комендатуру, которая, кстати, находилась в соседнем доме.

Итак, в конце дня на площади Трех иерархов состоялась еще одна демонстрация. Впереди шел юноша со знаменем, за ним парами следовали четыре девушки и восемь юношей. Они шагали в ногу, молчаливо и благопристойно. Астипалеоты давали им дорогу и отпускали добродушные комплименты.

— Сколько их всего? — вглядывался Мил.

— Тринадцать! — подсказал Космас. — Дурное число!

— В самом деле! — согласился англичанин и сунул в карман листок с заготовленной речью.

— Что ни говори, — заметил Стелиос, — а для этого тоже нужна храбрость. Я ни за что в жизни не пошел бы по своей воле…

Колонна пересекла многолюдную площадь и скрылась за церковью. Демонстрация прошла мирно, без инцидентов. Только в самом конце случилось нечто неожиданное. Из толпы выскочил трубач, встал рядом со знаменосцем и, равняя по нему шаг, заиграл старинный марш, к которому давным-давно какой-то шутник подобрал слова, известные в Астипалее даже младенцам:

Дядя, дядя, Погляди-ка, дядя, Ах, какие девушки К нам сюда идут!

Веселые астипалеоты насладились еще одним развлечением.

* * *

Освобождение Космаса произошло две недели спустя после освобождения Астипалеи. Однажды вечером Космас сидел в обкоме у Лиаса. Чья-то ладонь закрыла ему глаза, а знакомый голос спросил:

— Так как же поживает наш дипломат? Улыбающийся, в штатском костюме, стоял возле Космаса Спирос.

Много времени прошло с тех пор, как они виделись в последний раз, и Космасу казалось, что он очень повзрослел, что с каждым минувшим месяцем он оставлял позади годы жизни. Но теперь под умным, проницательным взглядом Спироса эти годы словно возвратились к Космасу обратно, он чувствовал себя по-прежнему неоперившимся и непоправимо юным. Он был мальчиком, когда впервые узнал Спироса, и с тех пор всегда оставался перед ним мальчиком.

— Не надоела дипломатия? Или, может, еще потерпишь?

— Слышать не могу, ненавижу…

— Ну, тогда мы сговоримся. Пойдем потолкуем. Они перекочевали в соседний кабинет.

— О прошлом говорить не будем. И я все о тебе знаю, и ты тоже, должно быть, обо мне знаешь… Вот так оно в жизни и бывает, порой приходится от чего-то отказаться, что-то потерять, но потери эти ровно ничего не значат, если сохраняется вкус к жизни и борьбе… Как твои дела? Как настроение?

— Прекрасно! Какое еще теперь может быть настроение? Дело идет к концу.

Спирос положил руку на плечо Космаса и улыбнулся.

— К концу, говоришь? Не нравится мне это настроение конца, я его к себе за версту не подпускаю. Пахнет бездельем, неподвижностью, ленью — неприятное, мертвое состояние. Я предпочитаю беспокойную горячность начала… Всегда что-нибудь начинается, Космас, на это и надо настраиваться…

Спирос приехал в Астипалею минувшей ночью, но никто его здесь не видел. Эта предосторожность, и штатский костюм, и неопределенные намеки в начале разговора были весьма явными симптомами, и Космас не замедлил поставить диагноз, он склонился над столом и тихонько спросил:

— В Афины?

— Если я скажу «да», что ты ответишь?

— Ничего не отвечу, возьму и расцелую…

Спирос громко рассмеялся.

— Наверно, форма военная, да и горы приелись тебе не менее, чем дипломатия?

— Чего там скрывать? Приятного мало! Дай бог, чтобы в первый и последний раз…

— А по нашему подвалу ты не соскучился? — внимательно посмотрел на Космаса Спирос.

— Опять?

— А ты как думал? В Афинах еще смутно. Возьмемся за старое ремесло… Как там говорится: «Старое ремесло далеко не отпустит».

— Был у нас один занятный партизан, знаешь, какой говорил? Вот послушай: «Лет сорок был я у руля и вновь скатился в юнги!»

— Как, как? — весело переспросил Спирос. — Да это же прямо про меня сказано!

Выезд был намечен на следующую ночь. В нескольких километрах за Астипалеей начиналась оккупированная территория — немцы, цольясы, проверка документов. Нужно запастись паспортами, пропусками, гражданской одеждой.

— О паспортах и пропусках позаботятся другие, а ты сейчас же ступай к Янне, она оденет тебя как положено… Ну чего смотришь? Конечно, возьмем с собой! Неужели бросим бедняжку на произвол судьбы?

Из всех своих друзей Космас успел навестить только Бубукиса. Он забежал к нему в редакцию вечером, незадолго до отъезда. Бубукис сидел над версткой завтрашнего номера и, разговаривая с Космасом, не сводил глаз с двери, откуда с минуты на минуту должен был появиться Прометей.

— Ну ладно, тебе не до меня, — протянул ему руку Космас. — Будь здоров. Передавай привет Элефтерии, Она очень хорошая девушка.

Усталый от кропотливой, утомительной работы Бубукис вдруг оживился.

— Ты тоже так думаешь? — Бубукис положил карандаш и мужественно отодвинул верстку. — Да, она, конечно, замечательный человек! Садись, чего же ты стоишь…

Увлеченные беседой, они не сразу заметили появление Прометея.

— Чего ты там копаешься? — беззлобно спросил Прометей, забирая со стола верстку. — Это теперь пойдет на помойку. Пиши все сначала. Да вы что, не слышали про генерала Скоби?

— Нет! Кто это?

— Английский главнокомандующий греческой армии. Только что передали по радио.

Лондонская радиостанция объявила, что в Генеральном штабе Среднего Востока состоялось важное совещание. Согласно документу, подписанному генералом Уилсоном, английским министром Макмилланом, греческим премьер-министром и главами греческих партизанских армий, все греческие вооруженные силы подчинялись теперь правительству, а главнокомандующим правительство назначило генерала Скоби.

Космас поспешил распрощаться.

— Пора, Космас, торопись, а то твой друг Мил воспользуется этой новостью, — шутил Спирос, — возьмет и наложит вето, он теперь вправе не отпустить тебя из Астипалеи.

От партизанской жизни у Космаса оставался теперь только револьвер. С оружием трудно расставаться даже самому миролюбивому человеку. Но расставаться приходилось. Космас вынул револьвер и отдал его Лиасу.

— Может, будешь помнить чуть подольше!

В штатских костюмах и без оружия ступили они на дорогу, убегающую вниз. Они возвращались. Возвращались ли? Лиас требовал вычеркнуть это слово из лексикона, потому что оно никогда не отражает истины. Он утверждал, что никто и ничто не возвращается. Под мнимым, обманчивым понятием возвращения скрывается путь к новому и неизвестному.

— Пора, ребята, пора! — подал сигнал Спирос. — Время не ждет!

 

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

 

I

Эту площадь, на которой бушует людская лавина, Космас помнит с других времен. Отсюда в морозный вечер злой и коварной весны 1942 года он впервые увидел Афины, дрожащие от холода и умирающие голодной смертью. На цементных ступенях, где сейчас танцует молодежь, доживали последние часы какие-то бедняки, а рядом сидел ограбленный мертвец, которого никто не хотел хоронить. Встреча с ним была для Космаса первой встречей со столицей. Он сидел здесь, неизвестный человечек с галстуком-бабочкой и босой — кто-то успел снять с него ботинки. Сколько людей вместе с ним нашли здесь свой конец? Скорбный гимн памяти павших, который звучит сегодня на улицах, пусть будет и в его честь.

С балкона гостиницы «Александр Великий» на площадь выплеснулось знамя. Народ приветствовал его дружным: «…а-а-а…» Широкой волной, словно ветер, пронесся этот возглас по площади и разлился по всем восьми выходящим на нее улицам. Это было бело-голубое греческое знамя. Где-то запели гимн. Голоса поднимались из глубины и надвигались, точно прибой, переваливаясь с одного гребня на другой.

Справа от греческого знамени разворачивали еще одно. Люди поднимались на цыпочки, запрокидывали голову. На голубом фоне показался красный лучистый крест — толпа замахала руками, платками, шляпами. Она приветствовала своих союзников сорокового года, отважных новозеландских летчиков и минеров, джонов и томов в надвинутых на одну бровь беретах. Свободные граждане чтили их память…

Еще одно древко укрепили на железной решетке, и перед афинянами развернулось звездно-полосатое полотнище. Еще раз отгремела аплодисментами площадь, отгремела и затихла в ожидании. Однако на балконе ничего больше не готовили, и тогда снизу послышались крики:

— Эй, еще не все! Еще! Еще! На балконе никто не появлялся.

— Еще! — требовали снизу, и крики соединялись в ритмичном: — Е-ще! Е-ще! Е-ще!..

Нетерпение нарастало, в воздух взметнулись кулаки.

На балконе зашевелились. Мужчина с тяжелым шестом шагнул вперед, алое знамя хлынуло в толпу и завихрилось на ветру. Площадь загудела и загрохотала, люди снова становились на цыпочки и тянулись посмотреть, как свободно, на почетном и законном месте, развевалось шелковое полотнище цвета крови и великих надежд.

* * *

Еще накануне праздника некоторые благоразумные граждане предрекали беду: выльется на улицы безумная толпа и все перевернет вверх дном. И благоразумные граждане припоминали известную историю о неграх, сорвавших ненавистные цепи и в порыве слепой ярости перебивших весь экипаж корабля, а потом погибших в борьбе с океаном, потому что искусство мореходства им было неведомо.

Но кипевшее на улицах людское море оказалось чрезвычайно дисциплинированным, чрезвычайно послушным и кротким. Демонстранты шагали в строгом порядке, одна за другой следовали бесчисленные колонны обществ, союзов, организаций, районов…

Молодежь кричала и пела, и Космас тоже кричал и пел. Он радовался, что может свободно и беззаботно идти куда глаза глядят, радовался, что уговорил Янну остаться дома, она не выдержала бы такой сутолоки.

Рядом из длинного, сияющего никелем рупора, словно припаянного к губам здоровенного, широкоплечего детины, вылетали громовые призывы. Толпа подхватывала их.

Перед зданием банка Космас заметил оживление, какие-то люди пробирались наперерез колоннам.

— Держите его! — послышались голоса. — Это шпик! Он из шайки Калогерасов! И еще пилотку партизанскую надел!

Космас поспешил на крики.

— В чем дело?

— Шпика поймали. Думал, пилотка его спасет…

В толпе демонстрантов Космас увидел парня в партизанской пилотке.

— Сними, не для твоей головы, — сказал высокий студент в очках и сорвал с него пилотку. — Это вещь почетная, не каждый ее может напяливать…

— Вон его! — кричали демонстранты. — Вон его из колонны!

— Погодите! Погодите! — Высокий студент засунул руку в карман задержанного и вынул револьвер. — Выгнать мало! Это рыбка не простая!

Он захватил с собой еще двух демонстрантов и повел, шпика к тротуару.

— Внимание! Шпик! — крикнул в рупор сосед Космаса. Но его голос потонул, заглушенный громкоговорителем.

— Внимание! — разнесся по всей улице могучий бас. — На перекрестке Университетской и Кораиса пойман шпик. Имейте в виду — он среди нас не один. Если вы обнаружите шпика, выведите его из колонны и сдайте представителям народной милиции. Рукоприкладство запрещается. В крайнем случае допустимо умеренное количество оплеух!

Как ни громок был бас, его покрыли шквал хохота и возгласы одобрения.

Под колоннадой университета танцевали. Вдруг сквозь громкую музыку и песни донеслись сильные взрывы. Песни умолкли, воцарилась тишина, ее разорвали новые взрывы и крики. Улица помрачнела; суровая и хмурая, она сразу напомнила о времени оккупации…

— В чем дело? Что случилось?

Неподалеку от окон гостиницы «Национальная» террористы бросили в народ гранаты. За пеленой дыма на опустевшем асфальте виднелись одинокие фигуры: кто-то бежал, Кто-то падал.

— К оружию! — кричала взволнованная толпа. — Смерть убийцам!

Одни уносили раненых, другие побежали в комендатуру ЭЛАС. Молодежь с револьверами окружила гостиницу и стягивала кольцо. Демонстранты потрясали кулаками и требовали, чтобы в город вызвали части ЭЛАС.

Наконец громкоговоритель объявил, что выступит представитель ЭАМ. Н*арод затих. Представитель вышел на балкон соседнего дома и призвал граждан проявить хладнокровие и выдержку. Нельзя поддаваться на провокации, они могут вызвать кровопролитие, они могут привести к гражданской войне…

На асфальте под окнами гостиницы лежали раненые. Среди них Космас увидел парня с рупором. Окна гостиницы были закрыты. Демонстранты грозили кулаками и требовали мщения. Громкоговоритель, установленный на балконе, все еще призывал их к хладнокровию. Со стороны Омонии загудели машины «скорой помощи», они приехали подобрать жертвы.

 

II

С переездом в Афины они наконец обрели семейный очаг. Все трое поселились в Колонне, в домике чудесной тетушки Ольги. Однако все вместе собирались они очень редко. Космас день и ночь бегал по Афинам и Пирею, разыскивая материал для газеты. Янна теми же маршрутами ходила по делам женских организаций. Спирос пропадал в редакции. Как-то раз в коридоре Центрального комитета ЭАМ к Космасу подошла незнакомая девушка и справилась о здоровье Янны.

— Спасибо, — ответил Космас, — она вполне здорова.

— Я очень рада, что все обошлось…

Сломя голову помчался Космас домой. Янна лежала в жару.

— Как ты себя чувствуешь?

Янна не ответила, а минуту спустя тихо запела партизанскую песню. Она бредила. Врач, которого привела тетушка Ольга, нашел тяжелую форму воспаления легких. Он прописал кучу лекарств и калорийное питание — молоко, масло, яйца. Болезнь могла повлиять на беременность. Так начались отцовские заботы Космаса.

Янна дрожала под тремя одеялами, бледная, с полузакрытыми, безжизненными, отчужденными глазами. Неутомимая тетушка Ольга за руку отводила Космаса от постели.

— Ты не бойся, мы, женщины, живучие. Сходи-ка лучше на рынок…

Только два дня Космас смог посвятить больной Янне, На третий день за ним прислали из редакции.

— Иди, иди, все будет в порядке, — успокоила его тетушка Ольга. — Я и одна управлюсь…

И в свои шестьдесят лет она бегала по пустым магазинам и рынкам, где все дорожало, а по ночам дежурила возле постели больной. Единственную двадцатилетнюю дочь тетушки Ольги в мае прошлого года у самых ворот дома убили террористы.

* * *

В Афины прибыло национальное правительство. На площади Конституции оно торжественно объявило свою программу и присягнуло на верность демократии. Вместе с правительством в Афины приехал и генерал Рональд Скоби. Он разместил свой штаб в гостинице «Гранд-Британия». Все чаще на афинских улицах стали появляться английские летчики и танкисты, потом шотландцы — с длинными и худыми, как камышины, ногами. А потом появились и негры. В один из последних октябрьских дней на улице Патисион Космас увидел первого негра. Любопытные афиняне бросились к нему с криками радостного изумления. Негр попятился, схватился за кобуру револьвера, но тут же понял, что ему ничто не грозит. «Wellcome!»{} — закричали афиняне и подбросили черного гостя в воздух.

Газеты приветствовали прибытие в Афины английских солдат. «Отважные дети свободолюбивой Британии, — писала «Свобода», — найдут самый горячий прием у своего союзника, свободолюбивого греческого народа». Правые газеты требовали прибытия новых и новых частей: «Пусть это будут негры, пусть это будут индийцы — нам все равно. Больше солдат, больше танков, больше самолетов! Того, что есть, недостаточно!»

* * *

В редакции Космаса ждал Спирос.

— Беги в министерство юстиции. Сейчас туда понесут петицию о военных преступлениях. Разузнай, на кого министры стряпают дело — на предателей или на нас?

Делегация была многочисленной — знаменитые ученые, политики, деятели культуры. По пути к ним присоединялись прохожие — мужчины, женщины в черном, молодежь с плакатами. На плакатах были начертаны обещания правительства о немедленном и строгом наказании военных преступников. Площадь перед министерством юстиции мгновенно заполнилась.

Делегацию принял товарищ министра.

— Господин министр, к сожалению, болен.

— Однако, — заметил адвокат, глава делегации, — нездоровье не мешает господину министру встречаться и в министерстве и за его пределами с крупными военными преступниками, которых давно пора арестовать…

Адвокат перелистал страницы длинной петиции, но ни разу не заглянул в текст — он знал его наизусть. По сей день арестованы лишь очень немногие военные преступники, да и те, что арестованы и содержатся в тюрьме «Аверов», не испытывают никаких неудобств: тюрьму превратили в роскошную гостиницу. Давно уже министерству передан список офицеров полиции, служивших в гестапо на улице Мерлин, но они все еще на свободе. На свободе и те агенты, которые служили в гестапо на улице Памисоса, 8. На свободе министры оккупационного правительства, а известные спекулянты, сотрудничавшие с фашистами, сотрудничают теперь с английскими торговыми компаниями. Инженеры, добровольно участвовавшие в строительстве немецких стратегических сооружений, сейчас выполняют ту же самую работу для англичан. Террористические шайки вроде Калогерасов открыто орудуют в самом центре Афин…

— Соответствующий законопроект уже подготовлен, — ответил товарищ министра. — Скоро мы представим его на утверждение. Составлен список чрезвычайных прокуроров, которые проследят за ходом следствия и судопроизводства…

— О чем вы говорите, милостивый государь?

Щупленький старичок, член делегации, встрепенулся и выступил вперед. Это был худой, маленький человечек, одетый очень бедно и небрежно. Лысина увеличивала его лоб, и лишь на затылке торчали клочки седых волос. Космас помнил не столько его лицо, иссохшее, изможденное, сколько дрожащий, неуверенный голос. Весной 1942 года этот старичок, профессор университета, пришел во главе делегации и полицейское управление, чтобы вызволить своих арестованных студентов.

— О чем это вы говорите? — спрашивал он, прижимая руки к чахлой груди. — Неужели нужно ждать утверждения закона, чтобы признать предательство достойным осуждения и наказания?

— Правительство, господин профессор, — поклонился ему товарищ министра, — твердо следует по пути выполнения своих обещаний…

— Почему же тогда медлите? Почему у вас военные преступники даже не арестованы, в то время как во Франции и в Бельгии за несколько дней тысячи предателей были осуждены и расстреляны? Почему в Югославии…

Спрашивали члены делегации, спрашивали журналисты — афинские и иностранные. Поднялся шум.

— Господин товарищ министра, — обратился с вопросом корреспондент «Свободной Греции», — не могли бы вы назвать нам имена чрезвычайных прокуроров?

— Список передан для публикации.

— Тем более. Раз он подписан, то никакого секрета уже не представляет! Сообщите нам имена.

Товарищ министра поднял телефонную трубку и вызвал кого-то из высших чиновников.

— Существует ли в министерстве комиссия или другой орган по делам военных преступников? — спросил американский журналист.

Товарищ министра объявил, что при министерстве создан Высший координационный совет.

— Кто в него входит?

— Где этот совет разместился?

— Что он успел сделать?

— Вас много, — сказал товарищ министра, — я не успеваю…

В глубине зала открылась дверь, и вошла большая группа чиновников.

— Теперь вас стало больше, — смеялись журналисты, — мы не успеваем записывать…

— Относительно координационного совета вас мог бы информировать господин Ктенас.

Один из чиновников склонился к товарищу министра и сообщил, что господина Ктенаса в данную минуту в министерстве нет.

— Тогда… — товарищ министра оглядел свою гвардию, — тогда вас информирует господин Кацотакис.

Только теперь Космас увидел среди чиновников судью Кацотакиса. Товарищ министра представил его делегации:

— Господин Кацотакис, вице-председатель Высшего координационного совета по делам военных преступников.

— Не могли бы вы, господин Кацотакис, рассказать нам, какую работу провел совет за истекшее время? — спросил один из журналистов.

— С удовольствием. Наш совет, как вы знаете, еще новорожденный, он создан всего восемнадцать дней назад. Однако за этот период проделана грандиозная подготовительная работа. Необходимая предпосылка для деятельности нашего совета — закон о военных преступниках, и мы ждем его опубликования. В настоящий момент законопроект составляется…

— Составляется? Или составлен? Господин министр сказал, что составлен…

Кацотакис пожал плечами.

— Господину министру виднее…

Корреспонденты снова зашумели:

— Совет ждет закона от правительства, правительство ждет законопроект от совета… Приняты ли какие-нибудь практические меры?

— Мы столкнулись с массой технических сложностей. Пришлось начинать с самого элементарного — с вопроса о помещении: где мы будем собираться, где будем хранить наши бумаги?

— Так у вас нет помещения?

— Даже стульев не было, собирали по одному!

Адвокат, возглавлявший делегацию, возмущенно ахнул:

— Неужели дело стало за этим? Бога ради, что вы говорите! Да если на то пошло, я охотно уступлю вам свою контору! И кресла, и чернильницы, если понадобится!

После адвоката заговорила известная поэтесса:

— Я не знакома с господином Кацотакисом, но господин Ктенас мой сосед. Он владелец великолепного четырёхэтажного дома в центре города. Неужели ему трудно было выделить для нужд совета хоть один этаж, хоть одну комнату?

Едва она кончила, встал Космас:

— У господина Кацотакиса на улице Эврипида есть превосходная, просторнейшая контора, и кресел там предостаточно!

Комедия достигла кульминации, и продолжать ее было бессмысленно. Когда делегаты спускались по лестнице министерства, популярный актер-комик громко сказал кому-то из своих коллег:

— Вот уже сколько лет играю в комедиях, но такого еще не видал!

— А я, брат, состарился на трагических ролях, но никогда мне не было так грустно, как сегодня!

— Поди-ка сюда, дружок! — Один из журналистов взял Космаса под руку и пошел рядом. — Что ты знаешь об этом Кацотакисе?

— Узнаешь, но чуть попозже, — улыбнулся Космас. — Почитай завтра «Свободу».

На следующее утро в «Свободе» вместо передовой статьи была опубликована заметка о судье Кацотакисе: «Мы еще не знакомы с режиссером-постановщиком комедии, но исполнителя одной из главных ролей мы увидели вчера на сцене. Господин Кацотакис — вице-председатель Высшего координационного совета по делам военных преступников. Он же близкий друг предводителя военных преступников и сам без пяти минут министр в первом оккупационном правительстве. Этот господин — военный преступник. Помимо обличающих его симпатий и личных связей, существуют и обличающие действия. Телефонные звонки Кацотакиса к тем господам, которых он теперь будет судить, помогли схватить и расстрелять многих бойцов национального Сопротивления… Правосудие должно выяснить еще одно черное дело: кто выдал гестаповцам семью евреев, скрывавшуюся в доме господина вице-председателя, и что случилось с золотом, которое принадлежало этой семье и таинственно исчезло после ареста? Министр юстиции обязан немедленно арестовать преступника. Теперь, когда мы знаем главных исполнителей комедии, по их следам не трудно будет добраться и до главного режиссера…»

* * *

В субботу вечером вся семья оказалась в сборе. Янна с разрешения врача впервые ненадолго вышла на улицу. Тетушка Ольга приготовила ужин и в соседней таверне купила вина. Они сидели за столом, когда в дверь постучали. Тетушка открыла, и в комнату вбежали пять девушек с цветами. В доме стало светлее от смеха и звонких голосов. Девушки были новыми подругами Янны, они жили в этом квартале; две учились в гимназии, остальные работали на соседней фабрике. Они ухаживали за Янной во время болезни, приносили цветы и фрукты.

— Мы за тобой! — хором выпалили девушки.

Молодежь квартала праздновала сегодня открытие своего клуба. Пошли всей семьей.

Клуб находился поблизости, он занимал первый этаж и несколько комнат второго этажа в просторном, высоком доме. На втором этаже разместились кабинеты молодежной организации, на первом этаже сняли перегородки и устроили грандиозный зал. Он сверкал огнями, праздничными красками и радостными юными лицами.

Сначала была торжественная часть — президиум, речи, поздравления, потом художественная часть, потом бал. Заботливые и искусные руки украсили зал рисунками — фигурами юношей и девушек. Не с оружием, а с орудиями труда. Кирки, плуги, серпы, молоты, книги. «Выполним задачи мирного времени с таким, же энтузиазмом, как мы выполнили наш воинский долг!» — призывал огромный плакат над сценой. И с этого призыва начинали все — ораторы, актеры, выступавшие в скетчах, поэты, читавшие свои стихи. Шумный, неугомонный зал плыл под парусами золотых надежд, жаждущий добра и созидания.

Космас обнаружил, что остался в одиночестве. Янну бережно кружил незнакомый юноша; с грехом пополам поспевал за своей молоденькой партнершей Спирос, а тетушка Ольга, утомленная шумом и гамом, ушла домой.

Через зал пробиралась одна из подруг Янны. Она только что прочитала со сцены хорошее стихотворение. Космас пригласил ее на танец.

— Чье это было стихотворение?

Девушка покраснела.

— Ну, тогда дай его мне, мы напечатаем в «Свободе».

— Так, значит, вы не читали? — огорчилась девушка. — Его напечатало «Молодое поколение».

 

III

В редакции Космас нашел записку на свое имя. Записка была от Стелиоса, он тоже сумел избавиться от Мила, тоже перебрался в Афины и очень хотел повидать Космаса. Стелиос приглашал его к себе, он снимал комнату на улице Алопеки. Космас зашел к нему в тот же вечер.

— Пока что работаю переводчиком при одном англичанине-полковнике, — рассказывал Стелиос. — Сняли для меня номер в гостинице «Король Георгий». Но ты сам знаешь, я человек мирный. Звон шпор и щелканье каблуков мне не по вкусу. Поэтому в своем номере я редкий гость. Эта квартира устраивает меня гораздо больше. Скоро сбегу от полковника и займусь журналистикой.

Стелиос был увлечен новыми планами. Несколько дней назад в Афинах был проездом друг их семьи, корреспондент газеты «Нью-Йорк тайме». Он направлялся из Каира в Турцию, оттуда собирался в Иран, а потом в Советский Союз. В Афины он рассчитывал вернуться в начале будущего года и оставлял вместо себя Стелиоса.

— Я, конечно, понимаю, что эта затея с журналистикой — прихоть и скоро пройдет, — смеялся Стелиос. — Но пока я еще не остыл. Остались сущие пустяки, формальности. На днях начну новую карьеру.

— И какова твоя программа, Стелиос?

— Журналистская? Буду защищать вас. Если побежденные мужественны и чисты духом, мои симпатии на их стороне…

— Побежденные?

— Не обижайся. Ты знаешь мои дружеские чувства к вам, но они дела не изменят.

— Что ты хочешь сказать? Почему ты считаешь нас побежденными?

— Я хочу сказать, что вы останетесь побежденными, — поправился Стелиос. — Слишком уж вы большие энтузиасты… Энтузиазм штука опасная, он отвлекает внимание от практических проблем. Вот ответь мне: рассчитываете вы на конфликт с англичанами?

— Разве я могу отвечать тебе за всех! Что бы я ни ответил, это будет пустая, безответственная болтовня. Но лично мне кажется, что если бы такому конфликту суждено было возникнуть, он уже возник бы…

— Сейчас столкновение с англичанами было бы для вас более трудным и рискованным, чем раньше. Так?

— Должно быть, так.

— И, значит, чем дальше, чем больше англичан будет прибывать в Грецию…

Космас остановил его:

— Ты как будто уже не сомневаешься, что этот конфликт непременно возникнет?

— Ты прав… Я уверен, что он возникнет… И не смотри на меня такими глазами. Не думаешь ли ты, что я знаю секреты, которых ты не знаешь? Ничего подобного. Я исхожу из логики вещей. Для меня ясно, что влияние у вас колоссальное и, если события будут развиваться без постороннего вмешательства, победа за вами. Но ясно для меня и то, что англичане этого не допустят. Они улучат момент, удобный для них и неудобный для вас…

— Что бы ни случилось и когда бы ни случилось, побежденными будем не мы… Я как-нибудь зайду за тобой и приглашу на молодежный вечер. Побудешь с нашей молодежью, посмотришь на ее энтузиазм.

Стелиос слушал с улыбкой.

— Вот ты говоришь об энтузиазме, а ведь с него мы и начали наш разговор… Ну ладно, я с удовольствием пойду на ваш вечер, а теперь послушай, какую я принес для тебя новость. Здесь сейчас находится твой старый друг, подполковник Стивене. Хочешь его видеть?

— Ну конечно! Где он? Как нам встретиться?

— Нет ничего легче. Приходи ко мне в гостиницу, он все время там… Кстати, справлялся о тебе и не больно был рад, когда узнал, что ты с левыми.

* * *

Встреча со Стивенсом произошла в ресторане гостиницы. Англичанин был очень любезен, он не забыл услугу, которую оказал ему Космас.

— Первую весточку от тебя принес мне Квейль, и с тех пор я уже не упускал случая справиться…

— Спасибо. Я рад был узнать, что ты благополучно добрался до Каира. И не сомневался, что мы увидимся, только, по правде говоря, надеялся, что это случится раньше, в горах…

Стивене улыбнулся.

— Если бы ты остался в Афинах, мы бы увиделись. Сюда я приезжал не раз.

Англичанин возмужал, поправился и в военной форме стал совершенно неузнаваемым. Зато по-гречески он говорил все так же — правильно и в то же время не по-гречески.

— Очень, очень приятно снова с тобой повидаться. — Стивене старался держаться как можно сердечнее. — О твоих военных делах я знаю… Я очень уважаю ваших партизан, они прекрасно воевали и выиграли войну. Ну, а как ты живешь теперь? Чем занимаешься?

— Журналистикой. Пишу статьи, репортажи, фельетоны. Тоже, знаешь, война…

Стивене попросил принести коньяк.

— Давай выпьем за твое здоровье! Я ведь не забыл, что без спросу выпил у тебя бутылку вина…

Воспоминание об этой бутылке и о других грустных и смешных случаях того времени, когда Стивене скрывался у Космаса, а также крепкий коньяк развеяли вежливую сдержанность первых минут.

— Ну-ну! — Стивене весело похлопал Космаса по плечу. — Все будет хорошо, а у нас останутся дорогие сердцу воспоминания. Я люблю греков, одно мне только не нравится — зачем ты снова говоришь о войне?.. Я уже сказал тебе, что восхищаюсь героизмом ваших партизан, но война уже прошла! А вы, к сожалению, занимаетесь политикой и ущемляете как интересы Греции, так и свои собственные. Сами ломаете то, что построили!

Космас пристально посмотрел ему в глаза.

— Это ты сейчас занимаешься политикой. Я и не подозревал, что ты дипломат…

— Ничего подобного, — запротестовал Стивене, — я говорю как солдат — и только. В политику я сам не вмешиваюсь и друзьям не советую. Я советую им делать свое дело и блюсти собственные интересы. В мирное время они — главное. Только на войне мы отдаем предпочтение интересам общества и, защищая их, жертвуем собой.

Логика Стивенса рассмешила Космаса. — А что будет с интересами общества в мирное время?

— Это уже политика, и на это существуют политики! Вчера я говорил с одним из ваших левых, он толковал мне то же, что и ты. А зачем вам все это нужно, не могу понять! Сражались вы мужественно, Греция обрела авторитет и славу, пришла пора пожинать плоды борьбы, а вы все дело портите. Разделились на два лагеря, половину греков объявили предателями…

Стивене остановился, налил коньяку себе и Космасу и с улыбкой спросил:

— А в самом деле, когда вы собираетесь устроить переворот и свести с ними счеты?

— Подождем, пока вы стянете сюда побольше танков.

— А! Браво! — громко рассмеялся Стивене. — Прав был Квейль, когда говорил, что ты еще зеленый, но крепкий орешек!

— И ты решил попробовать?

— Да, каюсь! Я, конечно, пошутил…

— Тогда позволь и мне пошутить: когда вы собираетесь спровоцировать этот переворот?

Стивене засмеялся еще громче.

— Это шутки, и не больше. Я лично убежден, что все уладится. К счастью, обе стороны проявляют благоразумие и правильно оценивают обстановку. Вот если бы еще устранить ненужные обострения… Меня как-то очень задевает ваше воинственное настроение. Ваши нападки часто несправедливы.

— Например?

— Пожалуйста! Ваша газета опубликовала оскорбительную статью о судье Кацотакисе, а между тем это очень достойный, уважаемый человек… высокое должностное лицо. Он очень обижен и расстроен.

— А знаешь, как вел себя этот господин во время оккупации?

— Что было, то прошло. Войны больше нет…

— И критерии ее устарели? — закончил за него Космас. — Но скажи, если, не дай бог, ты снова попадешь в беду, решишься ли ты искать убежища у достойнейшего господина, о котором мы говорим?

— Безусловно, нет! — не замедлил с ответом Стивене. — Я предпочту снова прийти к тебе!

Вдруг Стивене приподнялся и, попросив у Космаса прощения, поспешил к выходу. Шум в зале затих. Космас тоже обернулся к двери. Уверенной походкой по ресторану шла Кити. Она выглядела еще выше и стройнее, чем раньше. Узенькое бежевое платье при каждом движении подчеркивало ее совершенные, уже зрелые формы. Казалось, она была создана по рецепту французского мудреца, который советовал художникам изображать женщину как существо, готовое к творению, с округлыми бедрами, ибо там таится первое обиталище жизни.

— Здравствуй, Космас! — весело сказала Кити, бросая прямо на бокалы свою сумочку и перчатки. — Стелиос сказал, что ты здесь, и я зашла повидать тебя. Я узнала, что ты меня ненавидишь!

— Это тоже сказал Стелиос? Едва ли…

— Нет. Мне сказали, что ты написал статью о нашей семье, требуешь, чтобы на меня надели наручники и отправили в те места, где нет солнца и…

Кити умолкла и взглянула на Стивенса. Он встал.

— Да, Стив, прости, я хотела поговорить с Космасом…

Стивене отошел.

— …и мужчин! — закончила свою фразу Кити. — Это правда?

— Нет, Кити! Неправда! — засмеялся Космас. — Кто это сочинил? По правде говоря, я думал, что ты уехала в Германию!

— О! — Кити слегка покраснела. — Я знаю, что думаешь обо мне и ты, и кое-кто другой. Мой двоюродный брат, такой же безрассудный, как ты, говорит, что вы построите народную демократию и тогда меня перевоспитают. Вот еще новости! Ты тоже так считаешь?

— Я считаю, что эту приятную обязанность возьмет на себя двоюродный брат.

— Вообще-то говоря… Послушай, Космас, я ничего против вас не имею. Я хочу только одного — чтобы мой будущий муж не говорил политическими лозунгами и не читал мне проповедей, словно поп. В остальном я с вами согласна, в том числе и с тем, что ты написал про отца. Я ему говорила: «Раз проштрафился — сиди и помалкивай…» Не послушал… Теперь пусть сам и расхлебывает…

— А как поживает Джери?

— Пишет, что скоро приедет, он служит в каких-то частях, которые на английских кораблях высадились в Патрах.

Кити замолчала и пристально взглянула на Космаса большими, яркими, словно черные прожектора, очами. Она разглядывала его беззастенчиво и вызывающе, еще беззастенчивее, чем раньше.

В дверях показался Стелиос, и Космас облегченно вздохнул.

Кити взяла со столика сумочку и перчатки.

— Мне сказали, что ты женился. Мне жаль твою жену. Или она тоже занимается политикой?.. Тогда мне жаль тебя…

Высоко держа голову, быстрой, чуть раскачивающейся походкой она вышла из зала, провожаемая Стивенсом, приглушенными голосами и взглядами всех мужчин.

— Она сказала тебе, что уезжает в Англию? — спросил Стелиос, когда они с Космасом спускались по лестнице. — Стивене женится на ней, у них давняя связь.

— Так вот оно что! Значит, его интерес к Кацотакису личного свойства?

— Не хочешь ли еще один сюрприз? Обрати внимание на того, кто входит…

Мужчина в штатском, появившийся в дверях, почти бегом поднялся по лестнице, и Космас на секунду увидел его профиль, а потом толстую, красную шею.

— Уж так и быть, помогу тебе. Помнишь таинственных снабженцев Мила на Астрасе?

— Костас?!

— И Димитрос тоже здесь… Одним словом, они свили тут настоящее осиное гнездо, и я хочу поскорей унести ноги. Завтра будут оформлены мои новые бумаги, Послезавтра вместе с зарубежными журналистами пойдем к премьер-министру… Звони…

— Непременно. На днях открытие клуба в Кипсели, Пойдешь?

— Созвонимся…

* * *

Космас не успел сдержать свое обещание. В тот же вечер с группой афинских корреспондентов он уехал в Пелопоннес. За несколько минут до отъезда Космас позвонил Стелиосу.

— Скоро вернусь, и тогда непременно сходим на вечер!

— Хорошо! Буду ждать! — добродушно согласился Стелиос. — Счастливого пути!

 

IV

Поездка по разоренному Пелопоннесу затянулась сверх планов и ожиданий. Дороги были разворочены, трофейные машины застревали, вынуждая пассажиров высаживаться и вытаскивать их из грязи или подталкивать на трудном подъеме. Стоял ноябрь, шли неумолимые дожди, и каждый второй мост оказывался взорванным. Первой ехала машина с единственной мигающей фарой по прозвищу «Полифем», за «Полифемом» тащился «Эдип» — безглазый тиран с разболтанными колесами. Дважды — в Коринфе и на головокружительном спуске в Аркадии — они налетали на грузовик. В темноте не разобрали, отчего произошло столкновение и почему они уцелели. «Третьего не миновать!» — сказал про себя каждый и всю дорогу ждал аварии.

Несмотря на это, путешествие было замечательным. Вокруг простиралась растерзанная, но свободная земля, из руин поднималась новая жизнь. И хотя развалившиеся сиденья — на «Эдипе» от них уцелели одни пружины — доставляли пассажирам мучения, журналисты чувствовали себя превосходно. После горячки Афин они радовались этому путешествию, как после жестокой бури — попутному ветру. Космас радовался вдвойне — он ехал на родину.

В Триполи, получив из Афин первые газеты со своими корреспонденциями, они расстались. «Полифем», обладавший одним глазом и крепким мотором, направлялся на ратный подвиг в Спарту — ему предстояло по горной дороге подняться на Тайгет и оттуда двинуться на Каламату. Космас со второй группой, подпирая «Эдипа», взял курс на Алонистану.

Много дней карабкались они по холмам Пелопоннеса. В больших деревнях останавливались, участвовали в митингах и собраниях. В каждой деревне они ходили в театр. На подмостках, сооруженных в школах и тавернах, были уже сыграны все пьесы, присланные из Афин, и театры жаждали новой пищи. Кое-кто из учителей и грамотных эпонитов сочинял сам и с грехом пополам пополнял репертуар самодеятельных трупп. Корреспонденты привезли несколько новых вещей — короткие скетчи, драмы, комедии. Их принимали, как голодающие хлеб.

Ясным, почти весенним утром они наконец оставили позади горы и спустились в Илийскую долину… Теперь «Эдип» двигался самостоятельно, он легко скользил по гладкой дороге, а если кое-где и встречался небольшой холмик, то «Эдип» не задерживался, он взлетал на него с разгону. Пассажиры освободились от обязанностей толкачей. Равнина ширилась, сначала волнистая, потом гладкая, как стекло; она, точно море, переливалась под солнцем. Особой красотой она сейчас похвастаться не могла. Влажная земля отдыхала, покрытая дымкой испарений. Виноградники были голые, торчали одни только сухие, тощие стебли. Свежевспаханные поля впитывали солнечные лучи и молчали. Но и этот пейзаж не был для Космаса бедным. Он знал равнину в бурном цветении весны и в спокойной зрелости лета, и воображение дополняло то, что видел глаз. Он знал, что чуть подальше, среди оливковых плантаций и виноградников, спрятался маленький городок — тысяч пятнадцать жителей, низенькие домики, грязные в зимнюю пору улицы, бедные окраины, — ничего особенного. Но то был его родной город, и даже если тебе только двадцать лет, велико твое волнение, когда после скитаний ты видишь знакомые очертания твоей маленькой родины… Из-за кипарисов и эвкалиптов выглядывают колокольня, еле различимые дома и выше всего — ветряная мельница, которая по-прежнему машет своими белыми и черными крыльями.

* * *

«Эдип» нагрянул в городок около полудня, внезапно, словно пират. Толпа мальчишек с гиканьем неслась за ним по пятам. Даже взрослые не удержались от соблазна, вышли из домов и магазинов и окружили машину. Космас предвидел, что это случится. Он знал, что его земляки — люди подвижные и любопытные и не пропустят ни машину, ни человека, пока не узнают всю его подноготную. Вот и сейчас они мгновенно собрались вокруг жалкого «Эдипа», который сразу же попал под град насмешек и колких шуток. К счастью, кто-то из молодежи узнал Космаса, и внимание толпы перешло с машины на пассажиров.

В жизни маленького городка главную роль играли молодежь и изюм. Заботы об общественных нуждах — о восстановлении разрушенных мостов и дорог, о школах, о крове для погорельцев, о воскресных вечерах на площади или в кино, — эти и другие заботы были вверены деятельной молодежи, и молодежь справлялась с ними, питаясь горсткой изюма и безграничным энтузиазмом. В одном из самых красивых зданий в центре города открыли клуб. Двери его и днем, и ночью были распахнуты настежь, благо ключи все равно пропали. Секретарь молодежного совета, способный и энергичный парень, друг и одноклассник Космаса, спал в кабинете за фанерной перегородкой. Там же стояли кровати остальных членов совета. Космас застал их всех во время обеда. Ребята сидели на кроватях, жевали изюм и спорили с директором театра, который требовал освободить его от чистки дорог, поскольку ему нужно провести последнюю репетицию перед завтрашней премьерой.

Всех этих ребят Космас знал. Со многими он вместе учился, со многими дружил. Но были здесь и его бывшие враги, с которыми он не раз вступал врукопашную. Встреча с ними оказалась особенно сердечной. Один из бывших врагов был единственным сыном домовладельца и торговца тканями.

— И Андреас тоже здесь? — обрадовался Космас.

— Андреас у нас активист, — рассказывал секретарь. — Отец грозился от него отречься, так он сам взял и отрекся первый. Вот его кровать…

За два с половиной дня, проведенных в родном городке, у Космаса было немало таких встреч, и не только с молодежью. По самоотверженной юности равняли свой шаг и люди старшего поколения. Вечером, на празднике, в освещенном керосиновыми лампами клубе, Космас увидел директора гимназии. В годы своей молодости он был одним из первых образованных людей в их захудалой провинции, которая страдала как от проливных дождей и виноградных вредителей, так и от страшного невежества. Учитель создал просветительное общество молодежи, а когда женился, попытался организовать женский кружок. Он мечтал возродить спортивные традиции — недаром их городок находился между Олимпией и Элидой. На свои средства опубликовал он две популярные брошюры о всеми забытой истории края, о возделывании винограда и борьбе с вредителями. Он был неутомим и настойчив. Но его упорство в конце концов не устояло перед безразличием соотечественников и повышенным интересом к его особе со стороны местных политиканов. Учителя переводили с места на место. Первая его дочь родилась в Халкидики, а вторая — на Эвбее. Третья дочь родилась в родном городке. Ученики часто слышали, как он, покачивая поседевшей головой, медленно и скорбно повторял девиз всех отчаявшихся: «О тщетная добродетель!» И все же перед войной учитель предпринял новую попытку и опубликовал брошюру о пользе кооперации. Его перевели в Превезу. Тогда-то он и произнес горькие слова, приговор своему родному краю: «Боже мой, неужели этот прекрасный край способен поставлять только изюм и мошенников?»

В зале было шумно и многолюдно, но старик сразу узнал Космаса.

— А! И ты здесь! Знаю, знаю… Мне рассказали… Я горжусь вами, как-никак вы мои духовные дети! Занимаешься журналистикой? Молодец! Заходи к нам в гимназию. С первого октября у нас регулярные занятия. Ну конечно, все педагоги добровольцы и довольствуются изюмом… Что поделаешь!

— К счастью, в нашем крае есть изюм! — сказал Космас.

Директор засмеялся и дружески взял Космаса под руку.

— Это очень ценный продукт, а мы, неблагодарные, еще не научились как следует его производит. Теперь, я думаю, научимся. Второй же продукт, к сожалению изобиловавший в нашей местности, нужно истребить, выкорчевать с корнем. Я полагаю, теперь мы и это сумеем. Ты понимаешь, что я имею в виду?..

Его глаза в глубоких гнездах морщинок горели спокойным, уверенным огнем.

* * *

На другой день после обеда Космас выкроил время, чтобы забежать в свой покинутый дом. Ему сказали, что сейчас там живет семья погорельцев из соседней деревни. Что ж, пусть живут! Он им не помешает. Он забежит на несколько минут, посмотрит и уйдет, Он должен это сделать.

Издалека Космас увидел свой двор, чистый, прибранный. Умело подрезанные тутовые деревья и виноградник. Под навесом у печи куча дров и сухих виноградных стеблей для растопки. Ухоженный огород, клумбы — все как и раньше. Посредине двора, где во время дождей всегда стояла большая лужа, по которой он когда-то пускал бумажные кораблики, плескалась с ведерком маленькая девочка. Космас наклонился и потрепал ее по головке.

— Как тебя зовут, малышка?

Девочка смело взглянула на него голубыми глазенками.

— Хитина.

— А, так, значит, ты Христина! А чья ты? Как зовут твою маму?

— Хитина.

Космас взял ее за ручонку и отвел подальше от лужи. — А кто твой папа?

— Хитина, — снова пролепетала девочка. Дверь на террасе открылась, и вышла женщина.

— Здравствуйте, — сказал Космас.

Женщина быстро спустилась по лестнице. Увидев, что она бежит, девочка заплакала. Женщина взяла ее на руки.

— Здравствуйте, — сказала она Космасу. — Вы… я знаю… Нам сказали, что вы приехали…

Космас видел, что она обеспокоена. Ее руки прижимали девочку к груди. Девочка уже не плакала и смотрела на Космаса смело и дружелюбно, как и вначале.

— Я здесь проездом, — успокоил женщину Космас, — вы не волнуйтесь…

В комнатах было чисто. Полы застланы дерюжками. Мебель чужая — громоздкая, деревенская. На кроватях пестрые домотканые покрывала. Здесь уже не было той опрятной и светлой простоты, в которой содержала дом мать. Зато на кухне все осталось по-прежнему. В очаге горел тихий огонь, на старом таганке стояла медная кастрюля. Рядом ящик с дровами. Умывальник, полка с посудой. Как и раньше, с потолка свисают связки лука и чеснока. На подставке банки с кофе и сахаром, деревянный коробок для спичек. В углу стол, заставленный бутылками с маслом, соусами, уксусом, глиняный горшок для маслин. На стене висят сито, терка, жаровня для кофейных зерен. На окне горшки с цветами, любимая гвоздика матери. За всем этим вставали прожитые здесь годы, месяцы, недели, улыбки, слезы — много хороших и горьких минут в жизни бедной, но очень дружной и любящей семьи, которую так быстро разбила смерть… И в столовой все было по-прежнему: стол, несколько стульев, вешалка на стене — туда он вешал свою гимназическую фуражку, умывальник — там надлежало мыть руки перед едой. А над умывальником еще висела старая реклама: розовощекий малыш уплетал сгущенное молоко и желал всем приятного аппетита. Космас снял картинку и на обратной стороне нашел надпись, сделанную его рукой: «Сегодня, в понедельник первого сентября 1937 года, я первый раз пошел в гимназию…»

— Все остальные вещи и машинку вашей матери я перенесла в маленькую комнату, — сказала женщина. — Она на замке, и никто туда не входит, только я, когда убираю.

В этой комнате умер отец. Здесь еще сохранился аромат их дома — пахло орехами, миндалем, айвой и душистым мылом, которое мать прятала в белье. Хозяйка раздвинула шторы, в комнате стало светло. Вещи открыли глаза и смотрели на Космаса. Шкаф с мутным зеркалом, буфет с чайным сервизом, вазочки, бутылка из-под коньяка в форме человеческой руки, на стенах фотографии. Отец и мать в день свадьбы — молодые, торжественные, радостные и не подозревавшие о том, что будет дальше. Космас-малыш в разных позах. Дедушки и бабушки с обеих сторон, красивые и строгие. В золотой рамке почетный диплом участника балканских войн, рядом в такой же раме медные медали — это слава и реликвии отца.

Космас остался в комнате один, и ему казалось, что здесь нечем дышать. Старая, никому не нужная мебель напоминала о людях, которые пользовались ею, а потом умерли. Следом за ними умерла и мебель, и комнатушка превратилась в мрачную могилу. Космас испытывал угрызения совести. Кто, как не он, должен был вдохнуть жизнь в оставленное ему бедное наследство? Столь же знакомые вещи на кухне не пробудили в нем этого щемящего чувства. Там эти вещи жили; они, как и раньше, служили людям, угасал и загорался в очаге огонь, отцветала и снова зацветала гвоздика матери. А здесь, в этой каморке, воспоминания прятались в массивный шкаф и в торжественные рамки портретов, здесь все застыло и умерло, и воздух был тяжелый, как на кладбище…

Дверь заскрипела и тихонько открылась. Из-за нее робко показалась белокурая головка. Пораженная, любопытная — ее никогда сюда не пускали, — смотрела девочка на незнакомые предметы: на фотографии, на стеклянные безделушки, на свое отражение в мутном зеркале. Космас распахнул окно и накинул крючок. Стало свободнее и легче. Девочка, улыбаясь, забарабанила пальцами по зеркалу.

Вошла хозяйка и взяла девочку на руки.

— Оставьте ее, — попросил Космас, — пусть она здесь играет.

— Боюсь, как бы чего не разбила…

— Не разобьет. Христина хорошая девочка. Правда, Христина?

— Да, — согласилась Христина и дважды стукнула босой ножкой туда, откуда ее стукнула другая девочка в зеркале.

Они вернулись в столовую.

— Я сварила кофе, — пригласила к столу хозяйка.

На столе стояли чашечки с кофе и розетки с вареньем. Космас заметил, что женщина уже успокоилась и весело хлопотала по хозяйству. Она была еще молода, но уже увяла, как увядают после родов большинство бедных женщин в этих краях. Худая, изможденная, она смотрела на Космаса глазами, полными благодарности, и смущалась оттого/что не может принять его, как хотела бы. Космас спросил ее о семье. Семья — вот эта девочка да мальчик одиннадцати лет. Мужа в прошлом году убили немцы. Дом в деревне сожгли. Остался клочок земли. Сынишка столуется в молодежной организации. Сама она ходит по домам — стирает, метет улицу. Надеется получить пенсию за мужа. Англичане три раза раздавали продукты — муку, мясные консервы, сою, а также немного белья. Потом перестали. Позавчера сбросили листовки.

Она показала одну листовку. В центре бедная женщина — Греция. Большая рука с эмблемой английского знамени протягивает мешок с продуктами. Но меч разделяет их и не позволяет женщине взять подарок. Это партизаны.

— Живите здесь сколько хотите, — сказал Космас на прощание.

* * *

Во дворе Космаса ждал мальчишка. Он молча протянул руку, и Космас увидел записку.

— От Макиса, — застенчиво сказал мальчик. Космас развернул листок и прочитал: «Догадываюсь, что тебе наговорили про меня твои друзья, но я по-прежнему верю в твой справедливый характер и надеюсь, что наша дружба не может так легко угаснуть. Если ты тоже так думаешь, зайди ко мне. Я очень хочу тебя видеть.

Макис».

— Он болен? — спросил Космас.

— Нет! — Мальчик покраснел.

— А тогда почему… — Космас снова взглянул на записку: «Догадываюсь, что тебе наговорили про меня твои друзья…»

Когда в первый же вечер в клубе Космас спросил о Макисе у их общего друга, тот только покачал головой: «А! Совсем раскис парень… Сначала был с нами, горел энтузиазмом, рвался к подвигам, но скоро разочаровался. Пришел и со свойственной ему искренностью заявил: «Больше не могу, тяжело». Мы не удивились. Мы знали Макиса. Потом прошел слух, что он зачастил в другие организации. Я как-то встретил его и спросил: «А у них не тяжело?» — «Нет, — говорит, — там вообще ничего не делают, разве что устраивают литературные вечера…» А теперь он за то, чтобы англичане снова привезли нам короля и сделали Грецию великой державой…» Монархические настроения у Макиса были для Космаса новостью. И отец его, и все прочие родственники, люди богатые и влиятельные, слыли ярыми республиканцами, а дядя Макиса, генерал, близкий друг Венизелоса, не раз играл видную роль в антимонархических переворотах. Космас с Макисом частенько перелистывали его известную книгу мемуаров «История демократического движения в Греции». В этой книге генерал раскрывал интересные подробности исторических событий, пересказывал свои беседы с видными политическими деятелями, приводил фотокопии писем, которые получал от Венизелоса, Папанастасиу, Кафантариса, своего лучшего друга Михалокопулоса и других борцов за республику в Греции. В доме у Макиса висела фотография генерала в величественном шлеме и парадном мундире, при орденах и шпаге. Макис получил ее в подарок с дарственной надписью самого генерала. Умер генерал в годы диктатуры. Макис боготворил своего дядю, хотя и не слишком пылко. Умеренность всегда и во всем являлась определяющей чертой в его характере. Строгое воспитание в благопристойной, состоятельной семье ограждало его от дурных влияний, круг друзей был очень узок. Если родители считали, что с этим мальчиком Макису лучше не дружить, он не дружил, если они запрещали ему и вовсе разговаривать с ним, он не разговаривал. С Космасом они дружили с раннего детства.

— Ну ладно, пойдем, — сказал Космас мальчику. Это был младший брат Макиса. — А почему Макис не захотел встретиться где-нибудь в другом месте?

— Он никуда не ходит. Боится, что его схватят…

— Кто?

— Ваши, — смущенно буркнул мальчик.

— А дома его не могут схватить?

— А Макис и не сидит дома. Он только сейчас дома, тебя ждет…

— Значит, мы теперь вроде заговорщиков? — засмеялся Космас. — Ну ладно! Посмотрим, как поживает Макис… А тебя-то как зовут?

— Спирос.

— А ты не боишься, что тебя схватят?

— Ни чуточки! — Спирос прыгал рядом с Космасом, подбрасывая ногой встречные камушки. — Мама хочет, чтобы я тоже никуда не ходил, а я позавчера ночью выпрыгнул с балкона.

— И куда ты пошел?

— Ты только молчи, а то мама говорит, что у нее падает сердце… Я пошел в клуб, там был вечер для ребят, и я танцевал с одной девочкой…

— Молодец! Что ж ты Макиса с собой не захватил?

— А я ему сказал! Но он пошел спать в баню, чтоб его не арестовали! Делает, что ему мама говорит. Такая мямля! «Садись!» говорит мама. Садится. «Вставай!» Встает.

Макис встал навстречу Космасу, обнял и поцеловал его. Он был очень растроган.

— Я думал, что ты сам ко мне зайдешь…

— А я думал, что увижу тебя с ребятами. Чего это ты сидишь взаперти?

Вошла его мать, она сердечно поздоровалась с Космасом, нашла, что он ни капельки не изменился (пустой рукав его пиджака она не заметила), сказала, что Макис очень скучал без друга и они часто о нем вспоминали. Теперь Космас вернулся и, конечно, поможет своему другу, который переживает тяжелые, критические минуты жизни… Госпожа Арети не могла удержать слез и поднесла к глазам платочек.

— Ну чем провинился Макис? Что он сделал? Почему его так ненавидят?

Космас попытался ее утешить.

— Ты не знаешь, Космас! Жизнь Макиса висит на волоске!

— Прошу тебя, мама! — Макис осторожно взял ее под руку и повел к двери. — Обещай мне не волноваться!

— Да, да, мой мальчик!

Спирос невозмутимо наблюдал за этой сценой из глубокого кресла и, встретившись глазами с Космасом, лукаво подмигнул…

Буквально через минуту госпожа Арети вернулась вместе со старой служанкой. Они принесли лампы и два подноса, заставленные сладостями, фруктами, напитками. Космас запротестовал, но госпожа Арети сказала, что у Макиса только один и, она надеется, верный друг. Она поставила подносы на стол и вышла, уводя за собой сопротивлявшегося Спироса.

— Я еще увижу тебя, Космас! — крикнул он уже в дверях. — Правда?

— Обязательно, — ответил Космас и обернулся к Макису: — Какой шустрый у тебя братишка. Он мне очень понравился.

— Да, да… И в кого он пошел? Понятия не имею…

— В дядю, конечно! Тоже будет генералом!

— Да, да… Наверно. — Макис наливал в рюмки ликер.

Теперь, когда принесли лампы и полутемная комната была освещена, Космас убедился, что здесь ничего не изменилось. Письменный стол Макиса, книжный шкаф, ковер на полу, на стенках фотографии Макиса. На старом месте висел и генерал. Не изменилась комната, не изменился и Макис — уравновешенный, спокойный, добрый, в элегантном костюме, словно и не было страшных лет бедствия.

— Послушай, Макис, — серьезно заговорил Космас, собираясь повлиять на своего друга, как влиял когда-то, — оставим вино и сладости до другого раза. Скажи-ка мне лучше: что с тобой происходит? Кого ты боишься, кто тебе угрожает? Хоть убей, не понимаю, что тебя пугает. Думаешь, тебя посадят за то, что ты хочешь короля?

— Да провались он пропадом! Ничего подобного я не говорил!

— Ну, а если б и сказал, это не преступление. Если уж ты до того докатился, что желаешь короля, — желай себе на здоровье! Я говорил с ребятами, никто и не думал тебе угрожать…

Дверь открылась, и вошла госпожа Арети.

— Я должна сама объяснить тебе, Космас, насколько серьезно обстоит дело. Макис никого не трогал, он ни во что не вмешивался. И о короле тоже говорил не он, а другие. Пусть они и отвечают! Макис ни в чем не виноват. А Маунас, ты помнишь, он с детства был хулиганом и разбойником, теперь он партизан, ходит с револьвером… Так вот, он сказал своей маленькой сестренке, что своими руками прикончит всех барчуков, в том числе и Макиса. А что ему сделал Макис?..

— Успокойтесь, госпожа Арети. Если даже Маунас так и сказал, то вовсе не значит, что так и сделает.

— Сделает! Сделает! — нервно всхлипнула госпожа Арети и снова достала платочек. — Поговори с ним, Космас, обязательно поговори. Он такой дикарь… Только ты не передавай ему этого, скажи, что мы его любим…

Макис слушал мать с удовлетворением. «Совсем свихнулся парень», — думал Космас, пытаясь уловить в его взгляде хоть какую-то живинку. Но никакой живинки не увидел он на красивом, неподвижном, словно высеченном из мрамора лице с классически правильными чертами и с выражением классической безмятежности.

Другим помнил Макиса Космас. Когда-то они делились сокровенными тайнами беспокойного отрочества, шептались о девочках-одноклассницах, вместе удирали с унылых собраний ЗОН{}, в недозволенный для учеников час ходили в кино… Тогда глаза у него не были такими неподвижными, а мысли неповоротливыми. Тогда у них было много общего.

Когда госпожа Арети оставляла их наедине, Космас пытался растормошить Макиса воспоминаниями о былых проделках. Макис улыбался, но не прежней открытой улыбкой, а одними губами, едва обнажая зубы… Космас заговорил о генерале. Макис даже не оглянулся на его фотографию.

— Да, да, жаль, что дядя умер…

Космас попросил достать книгу его мемуаров. Макис порылся в шкафу, в ящиках стола — куда-то завалилась. Космас встал и распрощался. Госпожа Арети расстроилась, когда услышала, что Космас в городе проездом. Она думала, что он вернулся насовсем.

— А ты не мог бы остаться? Ради нас, ради Макиса?.. Ах, обещай мне по крайней мере поговорить с Маунасом…

Космас шагал по темным улицам и посмеивался над наивным страхом госпожи Арети, над нелепыми угрозами Маунаса. Но Макис?.. Мысли о нем причиняли боль. Много печального видел Космас за этот день — покинутый родной дом, бедную женщину с сиротами, мрачную, как могила, комнату с заброшенными дорогими сердцу вещами. Смотреть на них было тяжело. Но всем — и вещам, и людям — суждено прожить и умереть. С этим можно свыкнуться, примириться. А можно ли примириться с увяданием юности? Можно ли позволить, чтобы она угасла, не вспыхнув благородным пламенем мечты и подвига, умерла на пороге жизни?

* * *

Добравшись до речушки, делившей город надвое, Космас услышал со стороны клуба тревожные, непрерывные автомобильные гудки. Гудел «Эдип». Космас побежал на его зов.

— Что случилось?

— Наконец-то! Мы уже боялись, что уедем без тебя! Через час отправляемся в Патры. Завтра там окружная конференция, только что позвонили… А где ты пропадал? Навещал землячку?

* * *

В Патры они должны были приехать к следующему вечеру. Однако, несмотря на хорошую дорогу, выбившийся из сил «Эдип» все время спотыкался и пятился. Его следовало бросить и пересесть на один из редких попутных грузовиков. Но когда они, вдоволь намучившись, решались на это, подходящего грузовика не попадалось. Когда грузовик появлялся, коварный «Эдип» обретал былую прыть и летел, как стрела. Итак, они прибыли в Патры на день позже, когда конференция уже кончилась. Жители города были взволнованы тревожными новостями из Афин. В редакции «Свободной Ахайи» стоял шум и гвалт — только что пришли свежие афинские газеты. В большой угловой комнате кто-то читал вслух. Космас заглянул туда и услышал короткие, как боевые призывы, фразы: «Кто разрубит гордиев узел?», «Национальное правительство колеблется…», «Разногласия в военном вопросе вступили в критическую фазу». И снова Космас почувствовал беспокойный, лихорадочный пульс афинской жизни, от которого они успели отвыкнуть за время поездки. Увидев на столике номер «Свободы», он пристроился на ближайшем стуле.

«…Генерал Скоби и правительство постановили, чтобы ЭЛАС десятого декабря сдал оружие. Это постановление противоречит соглашениям. В один и тот же день оружие должны сдать все добровольческие военные соединения, а не только ЭЛАС. Вслед за разоружением нужно немедленно приступить к формированию национальной армии с призывом по возрасту. Следует также незамедлительно распустить жандармерию и до десятого декабря провести процессы над главными военными преступниками. Иначе никому не удастся разоружить восьмидесятитысячную армию. Она не позволит, чтобы ее оружие попало в руки ее врагов…»

К Космасу подсел корреспондент «Свободной Греции».

— Читал? — спросил Космас, указывая на статью.

— Читал. Здорово написано.

Рядом кто-то кашлянул.

— Здорово пишем, однако и действовать тоже нужно здорово! — вмешался в разговор бородатый офицер в нахлобученной черной шапке. — А мы позволяем свозить в Афины цольясов. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться, зачем им понадобилась эта сволочь. Дадут пулеметы и бросят против нас. Вчера отправили один корабль, сегодня другой…

Поздно вечером вместе с двумя местными журналистами «Свободной Ахайи» они зашли в таверну. Здесь жарили свежую рыбу и угощали дешевой и густой мавродафни. Они заняли столик в углу и попросили хозяина освободить их от общества веселых девушек заведения. Девушки переключились на моряков, но и моряки прогнали их. Впрочем, вскоре появились пятеро англичан, они составили девушкам компанию.

Журналисты ели рыбу и обсуждали афинские события. Космас и корреспондент «Свободной Греции» на заре собирались в путь, им давали крепкий автомобиль, и к вечеру они надеялись добраться до Афин. Парень из Центрального совета должен был продолжить поездку по деревням.

Англичане за своим столиком пили и кричали все громче. Разговаривать стало невозможно.

— Что они говорят? — спросили журналисты у Космаса.

— Боюсь, что не обойдется без драки. На чем свет стоит ругают моряков.

— За что ругают?

Космас прислушался и разозлился. Англичане кричали, что греческий флот хуже, чем пехота, но и пехота тоже ни к черту не годится. Пусть эти горе-моряки повесят на шею камни и бросятся в море, на съедение рыбкам, а то ишь расселись и сами жрут рыбок…

— Моряки, наверно, не понимают. А то бы не стерпели…

— Слов не понимают, так жесты сами за себя говорят… Наверно, не хотят связываться…

Моряки спокойно ели рыбу, и ни один из них даже не взглянул на англичан, когда на их столик шлепнулась пустая коробка из-под английских сигарет. Они оставили ужин недоеденным, рассчитались с хозяином и ушли под торжествующее улюлюканье англичан.

— Это безобразие! — возмутился Космас. — Тебя гонят из твоего же дома, ты уходишь, да еще делаешь вид, будто ничего не случилось.

— И правильно сделали, что ушли. Не драку же затевать…

В таверну вошли трое партизан, один из англичан встал и показал им рукой на дверь:

— Парти!

— Что он говорит? — Партизаны остановились и смотрели на него с удивлением.

— Парти! Парти! — закричали все англичане вместе и замахали руками.

Хозяин подошел к партизанам и попросил их уйти.

— Уходите, ребята, прошу вас, они хотят, чтобы вы ушли…

— Почему это нам уходить? — заупрямился один из партизан.

— Ладно, пойдем, — уговаривали его остальные. — Найдем другую таверну…

— Никуда я не пойду! — Партизан сел за столик. — Садитесь, чего стоите? Дай нам, хозяин, чего там у тебя есть!

Партизаны сели, пятеро англичан вскочили с мест. Хозяин выбежал из-за стойки, бросился разнимать… Послышался звон разбитой посуды.

Когда на место происшествия прибыл патруль народной милиции и растащил дерущихся, оказалось, что англичане понесли ущерб, не меньший, чем разбитые стаканы, и что один из партизан — известный в Патрах боксер среднего веса.

Кровь была замыта водой и обильной мавродафни, разбитую посуду заменили целой, и англичане настойчиво звали партизан за свой столик — они хотели угостить их вином.

— Ладно, — согласились партизаны, — но и мы вас угостим…

— Я думаю, нам тоже не мешает заказать еще парочку бутылок, — предложил своим товарищам корреспондент «Свободной Греции».

— Конечно! — в один голос поддержали его парни из «Свободной Ахайи», — Выпьем за здоровье боксера!

* * *

В Афины вернулись к вечеру. В тот момент, когда они выходили из машины, с улицы Стадиу донеслось два выстрела.

Они перебежали улицу Эола и возле одного подъезда увидели толпу народа. У входа с автоматом наготове стоял английский солдат. Здесь, в английском агентстве, спрятался майор цольясов. Это он стрелял в двух парней, которые узнали его и пытались задержать. Еще вчера майор сидел в тюрьме «Аверов», а сегодня уже разгуливал на свободе… Толпа требовала выдачи предателя.

Англичане вытащили на балкон пулемет. На улице Стадиу показались два военных грузовика. Молчаливые, угрюмые солдаты с ружьями наперевес выскочили из кузова и двинулись на толпу…

* * *

За окном льет дождь. Янна еще не вернулась. Спирос вертится с боку на бок и зажигает одну сигарету за другой.

— Надо было с самого начала понять, что конфликта можно избежать, если считать его вероятным и готовиться. Мы этого не сделали. Мы заняли другую позицию, мы надеялись предупредить зло уступками и осторожностью, мы избегали осложнений… И вот результат: со дня на день произойдет то, чего мы избегали, и даже худшее, потому что мы абсолютно не подготовлены. Теперь мы говорим и пишем об этом во всех наших газетах, но верим ли мы в это до конца даже теперь? Боюсь, что нет. Скорее всего мы по-прежнему надеемся, что после этих тревожных дней конфликт рассосется и будет изыскано взаимовыгодное решение. Ты знаешь, — голос Спироса прозвучал и весело и вместе с тем грустно, — сегодня один наивный товарищ убеждал меня, что англичане в последнюю минуту пойдут на уступки и согласятся на формирование правительства во главе с нашим представителем…

— Ты думаешь, это исключено?

— Думаю, да…

Янна пришла на рассвете. Она была и в плаще и с зонтиком и все же промокла до нитки. У ног ее мгновенно образовалась лужица. Лицо было горячее и раскрасневшееся.

— Скорее переоденься!

В соседней комнате тетушка Ольга приготовила смену сухого белья. Янна оставила дверь приоткрытой и рассказывала. В переулке возле академии они чуть-чуть не разбились вдребезги. Одна пуля попала в переднее стекло и задела шофера, вторая пуля угодила в мотор. Машина покатилась вниз, прямо на грузовик. Метрах в двух от грузовика раненый шофер сумел повернуть и врезался в железные ворота.

— Кто стрелял?

— Да там был настоящий бой. Патруль ЭЛАС задержал грузовик и проткнул ему шины. Грузовик вез цольясов и оружие на Омонию. Наши перехватили.

— Оружие-то они по крайней мере взяли или снова побежали с протестом в полицию? — спросил Спирос.

Янна вошла к ним в комнату. На ней был широкий халат тетушки Ольги, но даже он не мог скрыть полноты. Судя по приметам женщин, родится мальчик…

— Не знаю, чем там кончилось, — сказала Янна. — Мы бросили машину и отправились пешком. Я очень устала, пойду спать…

Едва за Янной закрылась дверь, Спирос вскочил и начал одеваться. За ним встал и Космас.

— Они готовятся, — говорил Спирос, — а мы что делаем?

— Ну, не спят же наши, в конце концов!

Спирос оглянулся и с удивлением посмотрел на Космаса.

— Ты серьезно? Кто же, по твоему мнению, наши, если не мы с тобой?

 

V

Однажды после обеда в редакцию «Свободы» заглянул Вардис. Его полк и вся дивизия все еще стояли в Астипалее. У майора был трехдневный отпуск, он приехал навестить семью.

— Я еще позавчера заходил, да не застал. Сегодня уезжаю обратно в Астипалею, спешу на поезд. Даже поговорить не успеем…

— Пойдем, провожу!

По дороге Вардис рассказывал о дивизионных новостях. Впрочем, новостей почти не было. За минувшие два месяца в Астипалее ничего не переменилось.

— И потом, наши новости роли не играют. Вот у вас тут дело серьезное… Можешь ты мне объяснить что-нибудь вразумительно? Мда… По правде говоря, я сомневаюсь в этом мирном исходе. Дай бог, конечно, зачем людям проливать кровь… Но одно мне ясно: весь этот шум о гражданской войне — чепуха, пена. Если будет война, то не с Зервасом — его мы прогоним в два счета — и не с этими подонками, которые остались нам от нацистов. Война будет с англичанами, если, разумеется, будет…

— А ты как считаешь — будет?

— Будет. Как дважды два — четыре. Ты помнишь англичанина у нас при штабе? Капитана?

— Мила? Ну как же, помню!

— Стопроцентный негодяй! Мы еще не знаем, на что способен этот субъект! Однажды ночью заявился ко мне на квартиру, велел разбудить и сообщил, что сию секунду в миссию поступила радиограмма. Будто Генеральный штаб ЭЛАС отдал приказ о моем аресте. Сказал, что дело пахнет гражданской войной и руководство ЭЛАС держит на подозрении всех кадровых офицеров… Кроме меня якобы велено арестовать всех батальонных командиров, потому что они тоже кадровые офицеры. Я, понятно, не поверил и сказал, что радист, наверное, ошибся, что никакая опасность мне не угрожает и покровительства я у него не прошу… На другой день пришел снова, поздоровался, как лучший друг, сказал, что радист действительно ошибся, и опять намекнул, что кадровые офицеры ЭЛАС скоро подвергнутся репрессиям и что англичане всегда готовы прийти мне на помощь. Через неделю он то же самое говорил командиру первого батальона… А вчера я встретил одного знакомого, он служит в Патрах, в двенадцатом полку. С ним тоже беседовали англичане. Так что сам видишь, дело не случайное, они работают с расчетом…

На Ларисском вокзале царило большое оживление, среди пассажиров было много партизан и офицеров ЭЛАС. Одни приезжали в Афины, другие возвращались в свои части. Кроме молоденьких офицеров, напоминавших Леона, одеты все они были бедно — в старые, пестрые, залатанные мундиры.

— Я часто думаю об этих ребятах, — сказал Вардис. — Партизанская война была большой школой и для бойцов, и для офицеров. Школой, в которой ученики и учителя все время менялись местами, потому что у каждого было чему научить другого… И каждый хотел научить другого, это очень важно! Чтобы это понять, надо послужить в армии. Тяжко думать, что придется вернуться к старым армейским нравам и обычаям. Не знаю, понимаешь ли ты меня…

— Понимаю…

— Понимать-то, конечно, понимаешь, но вот почувствовать… Ну ладно. Я хотел сказать, что очень беспокоюсь за этих ребят. Они так мечтали и так верили в свою мечту…

Они замолчали, глядя, как на перроне строился, готовясь к посадке, партизанский взвод. На путях показался поезд.

— Почему ты так говоришь? — спросил Космас. — События нагнали пессимизм?

— Пессимизм? Нет. Я уверен, что армия выполнит всё, что от нее потребуют. Но что от нее потребуют? И потребуют ли что-нибудь вообще? Как военный, я утверждаю, что в наших руках большая сила. Но обстановка сейчас сложнейшая, и мы не знаем, что делать… Я имею в виду не эту дилемму, будет война или нет. В конце концов, военному это знать не обязательно. Но военный обязательно должен знать, что ему делать, если придется воевать. Он должен иметь об этом ясное представление и свести до минимума возможные неожиданности. Ну, а что знаю, скажем, я или наш генерал? Немногим больше, чем любой из этих бойцов. Чего ты улыбаешься? Думаешь, преувеличиваю?

Поезд подошел к платформе, и пассажиры бросились занимать места. Лейтенант, попутчик Вардиса, уже устроился и звал майора к себе.

Вардис протянул Космасу руку.

— Будем надеяться, что все обойдется. Ну, дружище, до скорого свидания!

— Где?

— Дай бог, чтоб в мирных Афинах. Это было бы лучше всего. А там кто знает… Может, снова в Астипалее… Может, на Астрасе…

Они еще раз пожали друг другу руки. Из окон махали пилотками незнакомые партизаны.

— Добрый путь, ребята! До скорой встречи!..

* * *

Космас возвращался той же дорогой. По улице Святого Константина навстречу ему с ревом спускался большой черный лимузин. Из окон торопливые руки выбрасывали пачки белых листовок: «Да здравствует король!», «Коммунисты сбросили маску. Нация в опасности!», «Вернем исконные земли — Софию, Эпир, Сербскую Македонию!»

Космас побежал в редакцию.

— Знаешь новости? — крикнул ему Спирос. — Наши министры покинули правительство. Завтра все Афины выйдут на демонстрацию… Забирай-ка вот это и спускайся в типографию. Нужно напечатать листовки! Спать, конечно, не придется…

В подвале, обливаясь потом, работали наборщики. У входа дежурил патруль. Космас сидел за корректорским столиком и наблюдал за тенями работающих, неутомимо мелькавшими по стенам и низкому потолку. Он вспоминал далекую ночь оккупации. Спирос, Янна, наборщица бабушка Агнула и Космас — четверо подпольщиков, а кругом город, темный, замученный, порабощенный. То же нетерпение, тот же упрямый порыв перед днем большого выступления. И тот же девиз: «Свобода или смерть!» Но сейчас у входа стоят, не таясь, вооруженные часовые, работает электропресс, его трескотня беспрепятственно вылетает на улицу. По городу ходят патрули, существует комендатура ЭЛАС. ЭАМ занимает крупное здание в самом центре Афин, а по всей Греции насчитывается восемьдесят тысяч отважных бойцов — армия, за плечами у которой опыт трехлетней суровой борьбы. Другие теперь времена…

На рассвете Космас поднялся в редакцию. Спирос дремал, уронив голову на бумаги. Едва скрипнула дверь, он встрепенулся.

— Как там дела, Космас? Мне приснилось, что демонстрация уже началась, а у нас всего десять листовок. Может, и в самом деле?

— Приснилось… На самом деле ребята кончают.

— Браво! — Спирос потирал руки, чтобы согреться. — Хорошо бы выпить кофейку, но увы!.. Закуривай!

Он зажег сигарету и глубоко затянулся.

— Небось даже не вздремнул?

— И желания не было. Все идет хорошо, вот только не знаю, как быть с Янной.

— А что с Янной?

— Думаю, что в ее положении нельзя сегодня выходить на улицу.

— Так-то оно так… Но неужели ты всерьез надеешься, что она усидит дома? Вот что я советую: самое мудрое решение — взять ее с собой, по крайней мере с нами, на глазах… Беги-ка ты за ней домой! А?

Космас надел пальто.

На улице его обдало холодным ветром. Космас остановился в дверях, плотнее запахнул полы. Небо над площадью еле заметно светлело.

— Который час? — спросил он у часового, молодого парня в толстой шинели.

— Полпятого.

— А какой сегодня день? Парень улыбнулся.

— Воскресенье. Третье декабря.

Космас угостил его сигаретой, они закурили, и Космас, подгоняемый ветром, зашагал вниз по улице.

 

VI

«Когда народу угрожает тирания, он должен выбирать — цепи или оружие». Этот гигантский плакат протянулся во всю ширину улицы, его несут в голове колонны.

— Будь проклята Англия! — крикнул седобородый старик.

Его остановили. Подбежали парни, которые годились ему во внуки, и потребовали не оскорблять союзников, чтобы не накликать беды.

— Ах, ребята, ребята! Поверьте старику…

С Пирейской улицы послышались возгласы:

— Долой убийцу Скоби!

Кричали пирейцы. Несколько часов назад, когда в красных облаках над Гиметом вставало воскресное утро и колонны пирейцев направились к Афинам, со стороны Руфа на них, словно поток дегтя, обрушились колониальные войска, они орудовали дубинками и метили в головы. Пирейцы добрались до Афин с синяками на лицах, с окровавленными платками на головах, в разорванной в клочья одежде. Они не хотели слушать никаких уговоров.

«Спокойно! Спокойно!» — убеждали их афиняне. «Спокойно!» — твердил Космас, а сам вспоминал свой спор с Милом на Астрасе. Он тогда говорил Милу, что Греция воевала не для того, чтобы англичане накинули на нее узду, а Мил удивлялся: «Ты думаешь, наша империя вынесла эту жестокую войну, чтобы потерять Средиземноморье? Это совершенно исключено. Лучше всего найти компромиссное решение…» Компромиссное решение-они упорно добивались его, используя любые средства, опираясь на многовековой опыт своей вероломной политики, и в конце концов добились. Соглашения были подписаны, и народ не требовал сегодня ничего, кроме соблюдения этих соглашений.

«А когда-то мы еще раздумывали, пойти ли на них!» — думал Космас.

Подавляя голос рассудка и справедливую ненависть, заставляя себя забыть о горьком опыте истории, о свежих ранах, о разбитых этим утром головах, народ вышел на демонстрацию безоружным. Он требовал соблюдения соглашений.

* * *

На Университетскую вливалась новая колонна демонстрантов из Эксархии. Над колонной возвышалось величественное панно — женщина в черном медленно плыла над толпой, суровая и внушительная, как византийский иконостас. Космас был поглощен этим зрелищем и не понял, что именно к нему обращалась невысокая круглолицая женщина из соседней колонны. Она пробиралась через спрессованные ряды и махала ему рукой:

— Василакис! Василакис!

Женщина была уже совсем близко. Вот она коснулась его пустого рукава…

— О! Простите! Я обозналась!

Она смущенно улыбнулась, повернулась обратно, но снова оглянулась.

— Разве ты не Василакис?

Первой ее узнала Янна:

— Госпожа Афина!

— Они! Ну конечно они! Ох, родные мои! — Она обняла их, взволнованная, растроганная. Потом увидела Спироса: — Ах, и господин Такис тоже здесь! — И огляделась: может быть, есть еще кто-нибудь из знакомых…

— Как поживаете, госпожа Афина?

— Хорошо! Ах, дети мои, как я рада…

Они тоже обрадовались этой встрече. Госпожа Афина была для них хорошей соседкой, очень хорошей, — ведь именно она подняла крик об аресте Космаса и тем самым спасла остальных. Но догадывалась ли она раньше, что за люди ее соседи?

— А как же?! — Госпожа Афина тоже охрипла от крика. — Что в доме у вас была типография, мы, конечно, не знали. Откуда нам это знать? Не буду греха брать на душу — не знали. Но что творится у вас что-то неладное, догадывались… И сыновья, и муж…

Госпожа Афина умолкла и огляделась по сторонам.

— Я здесь, Афина! — послышался сильный бас, и Космас увидел высокого улыбающегося мужчину, мужа госпожи Афины, с которым они тогда так и не познакомились.

Госпожа Афина представила его своим друзьям.

— Я уж и сам вас узнал, — добродушно смеялся ее муж, протягивая им крепкую, мускулистую руку. — Меня зовут Пантелис!

— А меня Космас!.. Это мое настоящее имя, а Василакис…

— И об этом мы тоже подозревали, — лукаво улыбалась госпожа Афина.

— Жаль, не знали мы тогда, что у нас такие славные соседи! А как там наш дом?

— Заходите, обязательно заходите! В вашем доме живет теперь другая семья, но вы прямо к нам…

— Заглядывайте, — радушно приглашал Пантелис.

Госпожа Афина подхватила Янну под руку, и они зашептались, по очереди подставляя друг дружке ухо. Космас уловил, что госпожа Афина интересовалась «месяцем», и, чтобы не мешать им, повернулся к Спиросу. Тот стоял на цыпочках и радостно улыбался.

— Посмотри! Ты только посмотри, что там творится!

Вот и поворот. Еле-еле продвигаясь, подталкивая друг друга, они подходили к площади Конституции. На какое-то мгновение стало свободнее, они облегченно вздохнули. Но впереди, где ожидали ранее подошедшие колонны, люди стояли, тесно прижавшись друг к другу, и новые колонны тоже прижимались к ним, чтобы дать место остальным, которые все прибывали и прибывали. Гул песен, криков и громкоговорителей поднимался к низким облакам и грохотал, как раскаты грома. От одного только взгляда на пенящуюся плакатами площадь кружилась голова. Шум оглушал и ошеломлял.

— Пантелис! — услышал Космас беспокойный голос госпожи Афины.

Пантелис не слышал, его занесло далеко вперед. Госпожа Афина снова окликнула его и стала протискиваться поближе. Космас хотел успокоить ее, но вдруг почувствовал, как Янна повисла на его руке. Она была бледна и еле держалась на ногах. Космас осторожно обнял ее за талию и ощутил ее отяжелевшее тело.

— Давай отведем ее к тротуару, — предложил Спирос, он поддержал Янну с другой стороны.

Они стали пробираться к тротуару, какая-то женщина слегка похлопала Янну по щекам, чтобы привести ее в чувство; демонстранты расступались, давая им дорогу. Они еще ничего не слышали, когда людская волна накатилась на них и еще плотнее сжала ряды. Космас старался устоять против течения и заслонить собой Янну, он оглянулся назад и увидел взметнувшиеся руки госпожи Афины. Потом послышались сдавленные крики, за этими криками привычный слух различил сухой треск пулемета.

— Стреляют! — крикнул Космас Спиросу.

Обернувшись, он столкнулся лбом с каким-то незнакомым мужчиной и увидел вплотную возле своих глаз его белые от ужаса глаза.

Накатила новая волна, она вынесла их на тротуар и с размаху швырнула на стену. Сзади не смолкали крики, на мостовой падали демонстранты; их смутные очертания скользили и наплывали друг на друга.

Снова застрочил пулемет, и первым, кого отчетливо увидел Космас, был белобородый дед — он тоже бежал к стене. В нескольких шагах от тротуара он остановился, упал на колени и, опершись руками, лег на мостовую мягко и бесшумно, словно на кровать. Янна смотрела на него выкатившимися глазами и что-то кричала. Космас закрыл ее глаза рукой. На щеке у Спироса он увидел кровь.

— Да, обожгло, — пробормотал Спирос, ощупывая щеку. — Нужно отходить назад. Здесь они всех нас перестреляют. Назад, не отставайте!

Какой-то юноша, вскарабкавшись на окно, кричал в рупор:

— Смерть предателям!

Космас потянул его за ногу.

— Рупором все равно не убьешь, молодой человек, — сказал Спирос. — Покричи-ка лучше, чтобы отступали назад, но не скопом, постепенно, без паники…

Парень поднял рупор, но его голос потонул в страшном реве — очень низко, над самыми крышами домов, пролетали самолеты. Одна тройка… вторая… третья… Самолеты уносились и возвращались, набирая высоту и падая вниз, прямо на людей. Спускаясь, они оглушали воем сирен, поднимаясь, открывали в воздух бешеный пулеметный огонь. Люди падали на землю, закрывали глаза; голосили женщины, плакали дети — безоружный и беззащитный народ, открытый огню и смерти, море беспомощных существ.

Из-за дворца показались бронемашины, тяжелые танки «Уинстон Черчилль». С высоких башен, мрачные и непроницаемые, смотрели на народ солдаты колониальных войск, невежественные, послушные тирании рабы; стреляя в воздух, они соскакивали с бронемашин, оттаскивали в сторону убитых и раненых и окровавленными руками расчищали путь для тирании…

Бронемашины двигались вниз по улице, мостовая трещала и оседала под тяжелыми гусеницами. Из башенок строчили пулеметы…

* * *

Самолеты кружат над городом, пикируют на улицы и площади; бронемашины бороздят мостовые и разгоняют народ. Главнокомандующий генерал Скоби публикует приказы — в Афинах и Пирее объявлено военное положение, военные трибуналы подвергнут суровому наказанию всех нарушителей порядка. ЭЛАС должен сдать оружие. И население тоже.

На здании, где расположен Центральный комитет ЭАМ, над фигурой бородатого партизана, обозревающего площадь Клауфмона, появился огромный плакат: «Когда народу угрожает тирания, он должен выбирать — цепи или оружие!» Цепи были отвергнуты, оружие еще не появилось.

Поздно вечером Космас зашел в редакцию. У входа в типографию усиленный патруль. Спирос читает коммюнике ЭАМ, которое пойдет в завтрашний номер. «…Мы надеемся, что правительства союзных держав, а также само британское правительство осудят грозящие опасными последствиями, безответственные действия господ Липера и Скоби. Долой правительство военных преступников! Мы требуем немедленно сформировать правительство истинного национального единства — без военных преступников, без предателей, без убийц!..»

— Будь на то моя воля, — сказал один из редакторов, с перевязанной рукой, — ничего этого я бы не давал и выпустил бы газету немедленно с одной только фразой: «Граждане Афин, вся Греция — в бой!» И ни слова больше.

Редактор был стар и дрожал от нервного возбуждения.

— Посмотрим… Еще рано, — говорили другие. — Есть надежда, что после всех этих событий правительство наконец подаст в отставку. Сколько крови у него на совести…

Редактора эти ответы не убедили. Но возражать он не стал. Может быть, потому что сам хотел верить в мирный исход и желал, чтобы его недобрые предчувствия оказались напрасными.

 

VII

На другой день распространился слух, что правительство ушло в отставку.

Был понедельник, город проснулся без обычного шума и оживления — магазины закрыты; словно деревенские кладбища, пустуют рынки и торговые ряды. По Университетской, где еще не высохла пролитая вчера кровь, идет за катафалками народ. Впереди траурные знамена, девушки несут венки. Сколько часов длится это шествие? Из толпы шлют проклятия убийцам. На плошади Конституции народ падает на колени, поет гимн в честь погибших героев. Воздух тяжкий и струится так же медленно, как скорбная мелодия… Снова появляются самолеты, снова чертят грозные, сердитые круги в спокойном фиалковом небе. На перекрестках ожидают танки «Уинстон Черчилль» и бронемашины. Народ провожает в последний путь вчерашние жертвы — снова мирный, безоружный, не прикрываемый ни самолетами, ни танками, ни пулеметами.

— Не исключено, что редакции придется переселиться, — сказал на обратном пути Спирос. — Нужно быть наготове.

Они уже спустились к Омонии, как вдруг услышали взрывы и пулеметные очереди. На улице Афины они снова увидели повторение вчерашнего: прижимаясь к стенам, по тротуарам бежали согнувшиеся люди, вдогонку им строчили пулеметы и разрывались гранаты. Из гостиниц, где уже третий месяц засели террористы, обстреливали безоружных, возвращавшихся с кладбища афинян.

— Оружие! — кричали на углу. — Смерть убийцам!

* * *

В Центральном комитете ЭАМ шла пресс-конференция для иностранных журналистов.

В переполненном корреспондентами зале вспыхивали и гасли блицы, не смолкали шутки и смех, — все здесь убеждало, что события двух последних дней и двести свежих могил на кладбище не так уж страшны и трагичны, как кажется. Из любого положения можно найти выход, найдут его и теперь. Антифашистская война продолжается, фашизм еще сопротивляется и может преподнести бог знает какие сюрпризы… И разве можно, чтобы в стране-победительнице, между союзниками…

— Именно поэтому, — говорил из президиума мужчина с мягким и добрым лицом. Голос у него тоже был очень мягкий, глубокий, искренний и заметно усталый. — Вы знаете, что именно поэтому мы согласились даже на ливанские условия, мы верили и продолжаем верить в антифашистскую солидарность союзников. Мы глубоко верим в сознательность, в силу и твердость народа. Мы верим…

— До сих пор, — услышал Космас разговор двух английских журналистов, — я думал, что коммунисты фанатичные поклонники войны, теперь я начинаю думать, что они поклонники мира…

— Как бы то ни было, все равно фанатики, — не отрываясь от заметок, засмеялся второй собеседник.

— …Мы хотим обеспечить мир и спокойствие, — продолжает мягкий и тихий голос, — и новую Грецию мы хотим построить мирными средствами. Мы знаем, что наши противники, сотрудничавшие и все еще сотрудничающие с нацистами, провоцируют теперь английских союзников на то, чтобы подавить волю греческого народа. ЭАМ хочет избежать вооруженного столкновения…

— Почему же тогда сегодня утром ваши сторонники кричали на кладбище: «Возмездие! Возмездие!..»? — вызывающе спросил один из англичан.

Зал встретил его вопрос горьким, саркастическим смехом.

— Это было на кладбище, — послышался из президиума другой, строгий голос. — Мы хоронили наших товарищей! Что же, по вашему мнению, мы должны были кричать? Чтобы и нас тоже перестреляли?

Смех в зале стал еще язвительнее, но журналист, задавший вопрос, нисколько не смутился.

— Вы прекрасно знаете, — продолжал объяснять тихий голос, — если бы нами руководило стремление к возмездию, мы давно бы его совершили. ЭАМ имел полную, возможность прийти к власти, но он этого не сделал. Он призывал и призывает все патриотические силы страны к единению.

— Один вопрос! — крикнули из зала.

— Пожалуйста!

— Если будет составлено новое правительство, войдут ли в него представители ЭАМ?

— Мы всеми средствами поддержим правительство, которое возьмется осуществить достигнутые соглашения, настоящее правительство национального единства.

— Верите ли вы, что после вчерашних событий такое правительство может быть сформировано?

На этот вопрос ответили не сразу, судя по выражению лиц, многие члены президиума разделяли скептицизм иностранного журналиста.

— Не следует считать такую возможность нереальной, — последовал наконец ответ. — Нужно надеяться и всемерно содействовать этому, иначе кровопролитие неизбежно… Мы верим, что правительство союзных держав, а также правительство Великобритании подвергнут осуждению вчерашние и сегодняшние действия господ Скоби и Липера…

— Как вы расцениваете сегодняшнее известие об отставке? — Космас узнал голос Стелиоса, он задавал вопрос по-гречески. — Верите ли вы, что правительство действительно ушло в отставку? А вдруг это маневр, рассчитанный на то, чтобы выиграть время и заручиться поддержкой англичан?

— Это выяснится очень скоро, но мы надеемся на первое, мы надеемся, что эти люди, хоть и поздно, все же осознают свою тяжелую вину и ответственность. Пусть убийцы уйдут! Хватит крови!

— Спасибо!

Журналисты поднялись со своих мест.

— Напишите правду в своих газетах! — послышался суровый бас из глубины президиума. — Греческий народ рассчитывает на поддержку зарубежной прессы. Он хочет мира и спокойствия. Политическая борьба мирными средствами — вот наш лозунг. Мы не хотим кровопролития, которое пытаются нам навязать!..

Космас подождал Стелиоса у дверей.

— Мы только что говорили о тебе, — обрадовался Стелиос. — Если хочешь, приходи сегодня в «Гранд-Британию», на пресс-конференцию лидеров-националистов.

— Приду! Еще бы!..

— Тогда пошли с нами, одному тебе будет небезопасно.

Стелиос познакомил Космаса с тремя журналистами, которые ждали их в машине. Все трое были корреспондентами американских газет и придерживались весьма несхожих политических убеждений, что, однако, не мешало их полному единодушию в греческом вопросе и в вопросах войны вообще. Это были молодые ребята, чуть постарше Стелиоса, они ненавидели фашизм и прекрасно понимали, кто в Греции обидчик, а кто обиженный.

В гостинице они узнали последнюю новость: правительство решило не уходить в отставку.

— Ого! Мы угадали! — смеялись журналисты. — Они проверяли, сильна ли английская поддержка. Наверно, убедились, что сильна, получили, что желали, и надумали остаться…

— Теперь — хотите или нет — войны не миновать, — сказал Космасу Стелиос. — Англичане не упустят такого случая.

— Случая? — переспросил кто-то из коллег Стелиоса. — Какой там случай? Все рассчитано, подгадано… Погодите-ка…

В глубине коридора он увидел кого-то из знакомых и перехватил его, прежде чем тот успел войти в одну из дверей. Это был пожилой высокий мужчина с осанкой спортсмена, по-видимому, тоже журналист — на его жирной груди покачивался фотоаппарат с большой лампой. Стелиос шепнул Космасу, что это англичанин — фотожурналист и агент секретной службы.

— Никто не знает, какой из этих двух грехов больше отягощает его совесть, если она вообще у него есть и если этого гиганта можно хоть чем-нибудь отяготить…

Американец возвращался к ним бегом.

— Можете писать, на эту новость я монополии не объявляю: Черчилль телеграфировал Липеру и запретил отставку греческого премьера. Он не согласен на формирование нового правительства. Липеру поручено накачать лидеров других партий, кроме ЭАМ, и добиться, чтобы они своим личным участием поддержали правительство…

Открытие пресс-конференции задержалось. Телеграмма английского премьера застала лидеров врасплох: они всего несколько часов назад тоже подали в отставку и теперь сами не знали, кто они — министры или нет? Все пять лидеров находились в гостинице, но не показывались журналистам на глаза.

Журналисты нашли ситуацию очень комичной и развлекались.

— Надо в конце концов выманить этих мышат из норы! Куда они запропастились?

Пробиться, к лидерам они сумели только к ночи. Короткая пресс-конференция состоялась в салоне на втором этаже.

Пятеро лидеров встретили корреспондентов стоя. Это, как комментировали потом газеты, было продиктовано двумя причинами. Во-первых, чтобы беседа не затянулась, а во-вторых… Вторая причина была глубже. Салон второго этажа не предназначался для пресс-конференции, и там не оказалось стола, за которым могли бы сесть все пятеро. Рассаживаться врозь лидеры не хотели, дабы у журналистов не возникло превратных представлений об иерархии в руководящей пятерке. Иерархии не существовало, все были равны.

Корреспонденты прежде всего поинтересовались, остаются ли лидеры партии в правительстве после телеграммы господина Черчилля.

— Разумеется! Национальная партия никогда не покидала поля боя до конца сражения!

— Как проявила себя ваша партия в период оккупации?

— Тогда партии еще не существовало.

— Каковы сейчас намерения правительства? — спросил Стелиос. — Будет ли политика правительства исходить из ливанских соглашений?

— Ливанские соглашения нарушил ЭАМ. Ничего более определенного от имени правительства мы сказать не можем. Несомненно одно: сила закона будет восстановлена и укреплена, сопротивление закону будет наказано.

— Но ЭАМ — ваше национальное Сопротивление! — крикнул кто-то из глубины зала.

— Бывает сопротивление врагу и бывает сопротивление закону, — сказал высокий лысый мужчина с аристократической осанкой. — Первое мы чтим, второе мы покараем.

— Кто это? — спросил Космас Стелиоса.

— Марантис. Претендует на кресло премьера.

— На кого ваша партия возлагает ответственность за вчерашние и сегодняшние события?

Один из лидеров заявил, что это не просто события, а начало гражданской войны.

— Война уже началась и завершится только подавлением и строгим наказанием бунтовщиков. На этот счет не должно быть никаких иллюзий. Так называемые события начались с того, что бунтовщики осадили дом господина премьер-министра. Пулеметы находились на страже закона и порядка, они обороняли, а не нападали.

Космас наклонился к Стелиосу и попросил его задать вопрос, но в этот момент приблизительно то же самое спросил корреспондент английской рабочей газеты:

— Если это так, то чем вы объясните следующие обстоятельства? Первое: если демонстранты атаковали резиденцию премьера, почему не пострадал ни один из полицейских, им не нанесли ни одной царапины? Во-вторых, почему произошло сегодняшнее нападение на демонстрантов? Сегодняшние жертвы даже превзошли вчерашние. В-третьих, почему правительство хотя бы теперь, со значительным опозданием, не вступает в переговоры с ЭАМ, не изыскивает компромиссного решения?

— Государство не может идти на компромиссы, — парировал Марантис. — Государство следует по пути закона. Требования ЭАМ неприемлемы, ибо они антиконституционны. Мы никогда на них не согласимся. ЭАМ требует учредить временный орган, заменяющий королевскую власть. Учреждение этого органа противоречит конституции. Согласно статье 97-й ныне действующей конституции любой орган, заменяющий королевскую власть, может быть утвержден только принятием специального закона. Закон считается принятым, если за него проголосовал парламент и если его утвердил его величество король. Парламента сейчас не существует, а станет ли король учреждать заменяющий его орган?

Доводы Марантиса произвели впечатление.

— Если же король, — продолжал Марантис, — согласится передать свою власть другому органу, он поступит антиконституционно!

— Господин министр, — улыбаясь, сказал один из журналистов, — насколько мне известно, в 1936 году греческий король распустил парламент и установил диктатуру. Так что ему не в первый раз придется нарушать конституцию. Что же касается политических кругов, то в 1936 году они не выдвигали никаких возражений. Почему сейчас вы так непоколебимо стоите на страже конституции, не считаясь с тем, что это чисто формальное нарушение может предотвратить гражданскую войну, которая нанесет вашей стране большой ущерб?

— Мы учимся на ошибках прошлого! — поспешно ответил Марантис.

Журналисты рассмеялись. Стелиос повернулся к Космасу:

— Для меня уже все ясно, как белый день. Этот господин будет премьером. Черчилль быстро его оценит. Что ж, только он, кажется, и сумеет заменить нынешнего премьера.

Пятеро лидеров покидали зал.

— Еще один вопрос! — крикнул американец. — Какой пост согласно греческой конституции занимают в Греции господа Черчилль и Липер, которые назначают и распускают правительство?

Журналисты, в большинстве своем молодежь, с хохотом разбегались по коридору. Стелиос беседовал с кем-то из своих знакомых, Космас ожидал его в сторонке.

Кто-то взял его за локоть. Космас оглянулся и увидел незнакомое лицо, украшенное черными усиками.

— Задержитесь на минутку! — тихо сказал незнакомец.

— А кто вы такой?

— Это ты нам сейчас объяснишь, кто ты такой!

Справа и слева выросли еще двое. Космас оглянулся — сзади еще один. Но этого Космас узнал — Зойопулос.

— Сюда! Все сюда! — закричал по-английски Космас. — Это преступник! Он сотрудничал с немцами!

Сбежались корреспонденты, засверкали блицы. Встревоженные шумом, появились английские военные. Стелиос, трое американцев и один англичанин, молодой журналист с рыжей бородой и богатырскими плечами, взяли Космаса под свою защиту.

— Задержите их! — кричал англичанин. — Это фашисты!

— Покушение на прогрессивного журналиста в английском штабе, на глазах у английских офицеров!

— Только ли на глазах? Может быть, и при участии! Это нужно расследовать! Почему вы не арестовываете этих фашистов?

Журналисты вертелись вокруг, выбирая эффектный для съемки момент.

— Подними руки! — попросили они Космаса. — Будто бы на тебя направили револьвер.

— Ну, нет! — отказался Космас. — К тому же у меня только одна рука.

Английский подполковник спросил у Зойопулоса, кто он такой и каким образом оказался в гостинице. Зойопулос что-то объяснял ему на ломаном французском, и в конце концов выяснилось, что их компания составляла личную охрану пяти лидеров национальной партии. Журналисты снова подняли переполох.

— Вот это здорово! Военный преступник — телохранитель министров нынешнего правительства, которое будет судить военных преступников!

Между тем четверо телохранителей не торопясь покидали зал.

— Мы еще потолкуем, Космас! — крикнул из коридора Зойопулос. — Теперь одной рукой не отделаешься, теперь очередь дошла до головы!

Стелиос и американцы вызвались проводить Космаса.

— Мы отвезем тебя на машине! Они, может, подстерегают где-нибудь поблизости!

— Я тоже с вами! — подбежал к ним англичанин. Однако в машину все не поместились. Двое американцев вышли наступили место англичанину.

— Мы больше доверяем двум твоим кулакам, чем нашим четырем!

Машина доставила Космаса в редакцию. Стелиос вышел вместе с Космасом и крепко пожал его руку.

— Ну, будь здоров! Желаю тебе удачи! Войны теперь не миновать!.. Запиши телефоны и, если что, звони!

— И нам тоже звони! — крикнули из машины. Они записали Космасу свои имена и телефоны. — Мы в твоем распоряжении, в распоряжении республики, борющейся против фашизма.

Космас пожал им руки.

— Желаю удачи! — Богатырь-англичанин поднял в окошечке увесистый кулак.

Перед редакцией дежурил усиленный дозор. В окнах стояли тяжелые пулеметы. По улицам ходили патрули.

С площади Вафи доносилась ружейная стрельба. Всю ночь шли бои в Петралоне и в Фисионе. В центре пока было спокойно. Из Гуди английские грузовики непрерывно перевозили цольясов в гостиницы на Омонии, в здание охранки, на Марсово поле, на Ликавитос и в Колонаки. Давно задуманный план энергично претворялся в действие. Войну еще не объявили, но она уже шла.

 

VIII

Перед зданием районной комендатуры ЭЛАС толпа юношей и девушек требовала оружия, они уже сформировали роту. Это были молодые рабочие и учащиеся. Кое-кто пришел с револьверами и гранатами, утром на холме Скузе они разоружили группу жандармов.

Командир роты примерно одних лет с Космасом. Его зовут Зинон. Тоненький, как тростинка, спокойные голубые глаза. Чем-то похож на художника. Оказывается, он студент института изящных искусств и старший лейтенант-резервист ЭЛАС. Космас признается, что он тоже старший лейтенант ЭЛАС, и через несколько минут они уже друзья. У Зинона два револьвера — «вальтер» в кобуре и маленький браунинг в кармане. Браунинг он преподносит Космасу.

— Желаю удачи. Я не стрелял из него, но, должно быть, хороший. Пять патронов в обойме и шестой в стволе. Смотри, свали не меньше шести англичан…

Космас приехал в комендатуру на грузовике. Ему должны были дать бойцов для перевозки типографии. Два взвода из роты Зинона еще не вернулись с задания, и Зинон попросил Космаса подождать. День был морозный. Солнце не грело, а обжигало холодом. С улицы, завывая, катился злой северный ветер. Ребята кутались в пальто и черные шинели, дули на руки, прыгали с ноги на ногу. Играли в «жучка» и «козла»…

В небе показались самолеты. Они вонзались ввысь и потом сыпались вниз. Эласиты падали на землю и ждали пулеметного треска. Но англичане пока не стреляли. Они обследовали город и пугали жителей.

…Время шло, Космас уже забеспокоился, как вдруг за углом послышалась песня: «Пули британские нас не пугают, шпаги Бурантаса нам не страшны». Песенка была старая. Ее пели на площади Конституции и в прошлом, и в позапрошлом году. Слово «немецкие» теперь сменили «британские», все остальное осталось на своем месте.

Эласиты несли отвоеванное оружие. Полицейские районного участка, осажденные еще с ночи, решили без шума и крови сдать оружие и помещение участка, переоделись в штатское и мирно разошлись по домам. Они оставили пятнадцать винтовок, револьверы, один пулемет и ящик гранат.

Среди возвратившихся победителей Космас узнал двух подруг Янны. Одну из них, Дафни, он помнил получше. С ней он танцевал на вечере в клубе, Дафни читала со сцены стихи. Теперь она была в шинели, в пилотке, с винтовкой за плечом. Дафни пожаловалась Космасу на боль в плече. Ночью они гнались за бандитами, она дважды стреляла, винтовка больно ударила в плечо, и теперь там огромный синяк.

— Ничего, до свадьбы заживет, — утешил ее Космас. — У всех так бывает сначала…

* * *

Зинон отобрал бойцов, которые должны были поехать с Космасом.

— Даю тебе трех опытных, с пулеметом и автоматами, остальные новички. Ты не против?

— Согласен!

Ребята были счастливы, что в первый же день получили задание, и расстроились, когда узнали, что им придется не стрелять, а грузить типографское имущество.

— И то хорошо! — сказали они под конец. — Если нужно перевезти «Свободу» в наш район, то кому это делать, если, не нам… К тому же на нас могут напасть цольясы, и тогда мы дадим им жару…

В кузов втащили пулемет, укрепили, зарядили. Космас сел с водителем и приготовил браунинг — подарок своего нового друга.

Когда они подъехали к железнодорожной ветке, шофер включил последнюю скорость, и машина понеслась, как молния. Космас не сразу заметил, как вражеская пуля разбила стекло кабины на вершок подальше от его носа. Он понял это, когда услышал застрочивший в кузове пулемет.

— Что это там было? — спросил он шофера.

— Видел дом у самой ветки? Там засели предатели. Засекли нас и… Ну ничего, не сегодня, так завтра с ними разделаются…

День пятого декабря подходил к концу. Смеркалось, Машина выехала на Пирейскую улицу. Улица была пуста. Редкие смельчаки торопливо забегали в дома и переулки. С Омонии спускались два больших английских танка. Расстояние между ними и машиной стремительно сокращалось. Дула пушек были направлены прямо на грузовик.

— Давай еще поближе к тротуару, — сказал шоферу Космас, чувствуя, как содрогается асфальт под гигантскими глыбами металла и как легко, словно ореховая скорлупа на водной зыби, прыгает их легонькая машина. «А что, если придется воевать с этими чудищами? — думал Космас. — Чем пробьешь эти крепости? Ни браунинг, ни пулемет их не возьмут!..»

Танки поравнялись с машиной и медленно проползли мимо. Они сотрясали всю улицу — стальные слоны с вытянутыми хоботами пушек. Дюки были плотно закрыты. Те, кто сидел внутри, все видели и оставались невидимыми, убивали без риска быть убитыми.

— Ничего, есть и против них верное средство, — словно угадав мысли Космаса, весело сказал шофер.

— Какое?

— Русские под Сталинградом придумали… Разрываются, как хлопушки, надо только умело бросить бутылку с взрывчаткой, бросить куда нужно…

Когда машина подъехала к типографии, с Омонии послышались короткие и редкие пулеметные очереди. Эласиты захватили дома вокруг гостиниц, и уже с этого вечера там началось то, что генерал Скоби в своих коммюнике называл «фронтом Омонии». На площади Вафи, на Марсовом поле, в Фисионе и в Петралоне шли непрерывные бои.

Война началась, и с первого же дня ее география была ясна. Окраины освобождались несколькими выстрелами или совсем без выстрелов, зато центр переживал последние часы затишья перед бурей. Война должна была разгореться там.

Завтрашний номер «Свободы» последний раз печатался на Пирейской улице. Газета выходила с большим красным лозунгом наверху: «Все граждане Афин — в бой!»

* * *

Гражданская война закончилась в Афинах за несколько часов. С шестого декабря война велась с англичанами. Ранним утром этого дня на улице Патисион английские войска, укрывшись за танками и бронемашинами, срочно переброшенными с итальянского фронта, открыли огонь против греков. С Ликавитоса и со склонов Акрополя били английские орудия, самолеты «РАФ» реяли над городом, разя вооруженных и безоружных. В гостинице «Гранд-Британия», в штабе генерала Скоби, с этого дня начали издавать ежедневные коммюнике о ходе военных действий.

Вечером шестого декабря Янна — она была уже на седьмом месяце беременности — взялась за набор. Они печатали прокламацию вновь созданного Центрального комитета ЭЛАС:

«Греки — к оружию!..»

 

IX

«Свобода» снова спустилась в подвал, снова вернулась к маленькому формату, стала шустрой и вездесущей. Спирос еще раз вырезал на резине руку с пальцем, указывающим влево от заголовка, где был нарисован старый лозунг: «Свобода народу, смерть фашизму!»

Все они дневали и ночевали в подвале — четверо пожилых наборщиков, мастер, прессовщики, редакторы и Янна. Но теперь они не были изолированы от мира, как в суровые дни конспирации. Типография «Свобода» напоминала провинциальное издательство, исполняющее всевозможные заказы, а соседний домик, где в редкие свободные часы отдыхали рабочие и редакторы, превратился в оживленный постоялый двор.

Пресс работал, раскаляясь, как пулемет во время боя. Газету они печатали ночью и управлялись за несколько часов. Горячка начиналась потом, когда градом сыпались заказы: прокламации, плакаты, брошюрки с советами о ведении уличных боев, о сооружении баррикад, о первой помощи раненым — один заказ срочнее другого. Клиенты были нетерпеливы и крикливы. Военные, художники, врачи, инженеры и поэты непрерывно осаждали мастера, который давно уже потерял счет бессонным ночам и последние капли терпения. Однажды на рассвете он взмолился:

— Отпустите! Возьму винтовку и пойду воевать на Омонию!

— Лучше не надо! — отговаривал его старик наборщик. — А то, чего доброго, наши примут тебя за негра.

Сойти за негра мог не только мастер, но и все остальные наборщики и прессовщики. Они сутками не отходили от машин и даже не успевали смыть с лица и с рук жирные пятна типографской краски.

* * *

Иx район уже несколько дней как обезврежен. Рота юных эласитов захватила дом возле железной дороги, выкорчевала оттуда бандитов и, оставив в комендатуре небольшую охрану, направилась воевать в центр. Однажды в полдень на улице Патисион Космаса окликнула Дафни. Она вместе с подругой тащила раненого. Космас спросил, где теперь их рота.

— Возле юнкерского училища! — торопливо крикнули девушки. — Они давно уже держат осаду, скоро пойдут на приступ.

Космас повернул на Марсово поле. Девушки крикнули вдогонку, чтоб он остерегался самолетов. «Иди под деревьями!» — советовала Дафни.

Листья с низких деревьев опали, и голые ветви едва ли могли послужить прикрытием, однако Космасу не раз пришлось просить у них защиты, пока он не добрался до старых и густых деревьев вокруг бара «Альсос». Самолеты не давали ни минуты покоя, они спускались, поливая огнем осаждавших училище эласитов, и поднимались, готовясь к новому налету. Перебегая от дерева к дереву, то и дело припадая к земле, Космас обогнул бар, где он раза два или три во время оккупации ел дешевое мороженое с изюмом. За баром снова начиналась аллея молоденьких насаждений с опавшими листьями, но здесь деревца теснились друг к другу, почти не оставляя голых прогалин, и прикрывали спрятавшихся под ними бойцов, Бойцы показали Космасу, где расположена рота Зинона.

Аллея кончалась, и впереди открылось взрытое окопами и траншеями поле. Там ожидали сигнала к приступу молодые эласиты. Осажденные в корпусах юнкера уже выдохлись и не оказывали сопротивления. Они стреляли редко и неохотно. Оторвавшись от деревьев, Космас побежал напрямик, но сзади его тотчас окликнули: в небе снова появились самолеты. Космас едва успел обхватить ствол ближайшего дерева, как услышал рев снижающихся самолетов и вой снарядов, взметнувших тяжелые комья мокрой земли. Самолеты пролетели и вернулись с обратной стороны. Космас тоже обогнул дерево и снова приник к стволу. Самолеты опять пошли на снижение и открыли огонь.

Когда они улетели, Космас в несколько прыжков добрался до первой траншеи и соскользнул вниз. В траншее он увидел Зинона. Он сидел прямо на сырой земле и перевязывал платком окровавленную голень.

— Ранили?

— Наугад бьют, черти! Пустяки, царапина… А ты чего пришел — репортаж писать или браунинг попробовать?

— Спасибо, что напомнил! — Космас похлопал по карману и удостоверился, что браунинг на месте. — Давай я перевяжу!

— Уже готово! Задело самую малость…

Но Космас заметил, что платок уже намок от крови, а сам Зинон очень бледен. Он встал и показался Космасу еще выше и тоньше, чем раньше.

— Может, серьезно ранили?

— Да нет, оцарапало голень… Одним словом, ерунда! — храбрился Зинон.

— Ну ладно… Как тут у вас дела?

— Считай, что они у нас в руках. Одного не пойму — почему не дают сигнала на приступ? Дождемся, что приедут танки и заберут этих молодчиков…

— Когда вы успели вырыть эти траншеи?

— Не мы рыли, а юнкера! — ответил один из молодых бойцов. — Они еще до войны вырыли, далеко вперед смотрели, для нас постарались…

С той стороны, откуда прибежал Космас, послышались голоса, а потом показалась целая группа бойцов. Зинон замахал руками и сердито закричал:

— Да вы что, одурели? Какого черта бежите оравой? А ну-ка, по одному!

Но бойцы не могли бежать врозь. Они волокли странное орудие — микроскопическую пушку с коротким толстым стволом.

— У нее огромная пробивная способность, — заверил командир расчета.

В конце аллеи показались еще двое бойцов, они несли ящик со снарядами.

— Сейчас сами увидите, — пообещал командир и вынул один снаряд.

Молодые эласиты с горящими от любопытства глазами окружили пушечку, желая полюбоваться на механизм страшного орудия.

— А танк она возьмет?

— Зависит от снаряда…

— А есть у нас еще такие пушки?

— Еще четыре.

Эта цифра показалась бойцам внушительной.

— А снаряды?

— Хва-а-тит! — засмеялся наводчик. — Есть у нас и на них управа! А ты как думал?

Космас оглянулся на бойцов. Их лица оживились радостной улыбкой. Появление маленькой пушки развеяло напряженную перед атакой атмосферу. Бойцы следили за движениями наводчика и, казалось, совсем не встревожились, когда за зданием училища снова послышался сильный гул.

— Давай скорее! — торопил Зинон. — Самолеты…

— Танки! — крикнули из крайней траншеи.

Их рычание раздавалось уже совсем близко. Из окон осажденного здания снова хлынул сильный огонь. В нарастающем реве танков маленькое орудие прогрохотало, как низкий гром. Снаряд, от которого ожидали потрясающих разрушений, ударился о высокую и толстую стену и упал вниз, как черный, издохший в прыжке кот.

— Эй! В чем дело? — закричали из траншей.

Неудача не разочаровала, а, наоборот, развеселила бойцов. — Представление провалилось! Давай обратно наши денежки!

Наводчик присел на корточки возле своего орудия и, позабыв о пулях, которые жужжали вокруг, старался обнаружить свой промах.

— Снаряд не тот! — поставил он наконец диагноз и крикнул своему подручному: — Дай-ка мне зеленый!

Подручный быстро открыл ящик и вынул из него зеленый снаряд. Пушечка снова прогрохотала, земля содрогнулась, на здании училища взметнулись ярко-красные, как густая кровь, языки пламени и рухнули вниз вместе с обломками стены.

— Вперед! — крикнул Зинон и первым выскочил из траншеи.

Когда они вбежали в сорванную гранатой дверь, в здании оставались только убитые и раненые, которых удиравшие юнкера бросили на произвол противника. С обратной стороны здания, во дворе, стояли танки; огнем пушек и пулеметов они прикрывали беглецов, садившихся в бронемашины.

— Куда пропал этот наводчик? — кричал Зинон, — Неужели мы дадим им смыться?

Наводчик прибежал, кусая от досады губы.

— Чем я заряжу пушку? Пальцем?

— Снарядов нет?

— Те, что были, кончились. Теперь надо послать на Патисия, за новой партией…

— Правильно, — съязвил Зинон, — а пока сбегай к танкам, попроси, чтоб подождали…

Он весь как-то переломился и прислонился к стене, Лицо у него было белым как мел.

— Что с тобой?

Длинная, легкая фигура Зинона склонилась к плечу Космаса, но тут же выпрямилась.

— Тебе плохо? Эй, пришлите сюда носилки!

— Нет, что ты, не надо!

— Пришлите носилки!

Носилок не оказалось, и бойцы, поддерживая Зинона под мышки, отвели его в «Альсос», где находился врач. Там его разули, нога была залита кровью. Врач снял с раны платок, промыл спиртом. Зинон слегка застонал и стиснул зубы. И тогда все увидели развороченную тонкую голень и в глубине белую кость…

— Вот это здорово! — воскликнул врач. — Да как же ты сумел дойти?

* * *

Укрывшись пальто, Космас лежал на полу. Он закончил работу на рассвете. В комнатушке, где отдыхали наборщики, нашелся свободный уголок и для него. Сквозь надвигающийся сон Космас услышал крик — кричала Янна. Он выскочил в коридор. Янна стояла у входной двери.

— Танки!

В полуоткрытую дверь заглядывал серый холодный свет. Космас высунул голову и увидел ползущие темные громадины.

— Все равно предпринять мы ничего не успеем. — Он захлопнул дверь и отвел Янну в сторону. — Иди сюда, а то не ровен час еще пальнут…

Лязганье тяжелых гусениц нарастало, и маленький домик трясло. Все его обитатели сбежались в коридор.

— Ну, будь что будет, — сказал Космас. — Испробуем свое счастье.

Танки проползли в нескольких метрах от стены. В щелку Космас увидел, что за двумя танками следовала бронемашина.

— Боюсь, не нас ли они разыскивали?

— Вполне возможно… А есть у нас чем обороняться?

Кроме браунинга, который подарил Космасу Зинон, на вооружении типографии оказались одна граната и один револьвер с тремя разбухшими, позеленевшими патронами — семейная реликвия самого старого из наборщиков. Они были безоружны и беззащитны не только против танков и самолетов, а даже против бандитов, которые могли появиться однажды ночью.

В глубине улицы послышались выстрелы, а потом грохотание возвращающихся танков. Они свернули за угол и направились в сторону железной дороги.

— Как бы то ни было, — сказал Спирос, — даже если они и не по нашу душу заявились, нужно принять срочные меры.

Они решили в этот день не печатать ничего, кроме газеты, и занялись сооружением баррикады. Ее воздвигли к вечеру между двумя новыми домами, метрах в ста от типографии. Материалом послужили шпалы и рельсы с железной дороги.

— Бог знает, сколько раз я использовал в своих стихах слово «баррикада» и только теперь увидел воочию, что это такое! — говорил литсотрудник, пока один из наборщиков делал ему массаж. От тяжелой работы у поэта разболелась спина.

Спирос вызвал Космаса в подвал.

— Позаботься об оружии. Составь график дежурств. Все, кроме больных, будем нести караул. И раза два в день проводи с нами занятия по военной подготовке…

* * *

Только мастер, который каждую ночь набирает число для нового номера газеты, ведет счет суткам. Для остальных время бежит неуловимо, они замечают лишь смену дня и ночи и боевых новостей, которые становятся все тревожнее. В холодном, сыром подвале голодные часы тянутся медленно, а ночью, в карауле, они и вовсе кажутся неподвижными, как черная, непреодолимая баррикада. В щели между шпалами и рельсами проникает ледяной ветер, он свистит и грохочет, словно наползающий танк.

Бои идут в центре. Треугольник «Скобия»: Омония — площадь Конституции — Колонаки, — занятый войсками Скоби, все сужается и сужается. Укрепленные здания вне этого треугольника уже попали в руки голодных и оборванных юношей. В Кифисье после тридцатичасового боя пятьсот англичан оставили обороняемые гостиницы и все свое вооружение.

Скоби переправляет с итальянского фронта солдат, самолеты, военные корабли. В Афины приезжают маршал Александер и британский министр Макмиллан.

Это был день огромных жертв. Самолеты «Дакота» сбросили бомбы на Афины, Пирей и Коккиныо. Сотни бойцов и безоружных жителей были погребены под развалинами. Смертью веяло со склонов Акрополя и Ликавитоса, смерть разносили по улицам города танки. С моря военные корабли обстреляли Драпецону и Кесарьяни. Вечером коммюнике Скоби сообщило, что за этот день на греков обрушилось две тысячи снарядов.

Декабрь вступил в последнюю декаду. Радио передавало, что армия немецкого маршала фон Рустента вернулась на территорию Бельгии и стремительно движется к Льежу. Другая армия обратила в бегство англо-американские войска в Люксембурге и направляется в Сен-Виту. На итальянском фронте, в районе Файенца, немецкие войска перешли в наступление и значительно продвинулись вперед. Англичане отступили.

…Мастер, отлучившийся на несколько часов повидать детей и жену в Пирее, принес к вечеру еще одну новость: в Фалиро прибыли новые корабли из Италии, они опять привезли войска.

Они проснулись от криков часового — снова показались танки.

Часовой бежал и кричал на всю улицу.

— Да погоди ты, — остановил его Космас. — Сколько их?

— Пять! И сзади, по-моему, еще пять…

— Это ты просто-напросто два раза их сосчитал, — сказал наборщик. — Пять одним глазом, пять другим. Не бойся, через баррикаду им не пройти…

Из подвала торопливо поднимался Спирос.

— Берите гранаты! По местам!

Они заняли места в доме возле баррикады. Из окна Космас увидел три танка. Самый большой полз первым и палил по баррикаде из пулеметов. На расстоянии метров пятидесяти танк остановился и стал поворачивать в сторону баррикады пушку. Он собирался разметать препятствие сильным огнем.

Они лежали на полу под градом сыпавшихся стекол и штукатурки. Насыщенный пылью воздух потемнел. Космас задыхался, он попробовал встать. Комната вдруг осветилась, и теплая волна снова швырнула его на пол. Внизу один за другим разрывались снаряды. Дом шатался…

— Сейчас переползет! — услышал Космас чей-то крик. Он снова приподнялся и встал на колени. В ушах гудело, будто прямо над крышей кружили самолеты. За облаком пыли он увидел танк — гигантского пепельного бронтозавра. Изрыгая клубы дыма, он неуклюже раскачивался на развороченных рельсах. В руке Космас ощутил горлышко бутылки, заостренный шест, который нужно было вонзить в глаз циклопа.

Он поднял руку, прицелился. Танк стоял на том же месте, на хребте баррикады. В соседнем окне Космас заметил еще одну вытянутую руку и качнулся вперед, словно прыгнул через пропасть. «Аэра!» — боль полоснула у него в горле.

Две гранаты разорвались одна за другой, воздух дохнул дымом и огнем. Гигантский танк сполз вниз, стеною встал за грудой железа, взревел и заворочал башней, как будто старался восстановить потерянное равновесие.

— Еще одну! — крикнули из окон.

Уже не медленно и важно, как явились, а поспешно, словно побитый скот, уходили обратно танки.

На улице, за разрушенной, но непреодоленной баррикадой, царило ликование. Все были целы и невредимы, в пыли, копоти и штукатурке. Последней из дома напротив вышла Янна, улыбающаяся, с белыми бровями, белыми волосами — старушка, еле передвигавшая ноги.

— Еще один танк! — кивнул в ее сторону Спирос.

…А час спустя, когда они возились на баррикаде, водворяя на место съехавшие рельсы, в небе загудели самолеты. Спрятаться не успели; свернувшись калачиком, застыли тут же, на баррикаде, и слушали щелканье пуль по мостовой и стенам. Когда первый вихрь пронесся дальше, они вскочили и бросились в подвал. Двое наборщиков и корректор остались на баррикаде, их тела свисали с рельсов, недвижные, как брошенная одежда.

Космас оглянулся, хотел позвать товарищей, чтоб унести тела погибших, и в нескольких метрах от баррикады, на асфальте, увидел еще одно тело, плавающее в крови. Космас подбежал, нагнулся — это был литсотрудник «Свободы».

Двумя кварталами ниже, в церкви, прятались женщины и дети. Почти в ту же минуту, когда появились самолеты, с Акрополя ударила артиллерия. В страшном гуле самолетов снаряды упали без шума, без свиста. Один из них выбрал черепичную крышу церкви, пробил ее и нырнул вниз.

* * *

В полдень они узнали страшную новость: семь эласитов явились в дом профессора Алексиадиса, подняли больного старика с постели, заявили, что отведут его в комендатуру, и зарезали тут же, во дворе.

— Быть не может! — говорил совершенно разбитый Спирос. — Быть не может, чтобы наши пошли на такое преступление. Зачем им это могло понадобиться?

Племянница и брат профессора — остальные члены семьи с началом военных действий перебрались в Гекалу — присутствовали при аресте. Они просили эласитов оставить старика в покое и вызывались пойти в комендатуру вместо него, но эласиты сказали, что профессору ни чего не угрожает, он даст какие-то показания, и его тотчас привезут обратно.

— Пойду сам разузнаю, — сказал Спирос.

Вместе с начальником народной милиции он пошел к родственникам профессора, но не услышал от них ничего нового и утешительного.

— Насчет комендатуры — чистая утка, — сообщил начальник милиции. — Ни комендатура, ни милиция и не думали отдавать такого распоряжения. И если все-таки поверить, что убийство совершили эласиты, то объяснение может быть только одно. С месяц назад «Свобода» напечатала о профессоре заметку, и, может быть, нашлись безумные юные головы, которые из фанатизма…

Заметка, о которой говорил начальник милиции, была опубликована в начале декабря. Депутация студентов посетила ряд известных деятелей науки и культуры и предложила им подписать обращение к правительству с просьбой очистить университеты и другие высшие учебные заведения от преподавателей, Которые скомпрометировали себя во время оккупации. Профессор Алексиадис отказался подписать обращение. Он заявил, что это работа коммунистов. «Свобода» написала об этом эпизоде и в заключение отметила, что с профессором нельзя не согласиться, если он имеет в виду, что о чести нации заботятся только коммунисты.

— Я не думаю, что эта заметка могла внушить ненависть и толкнуть на такое преступление, — сомневался Спирос. — Кто эти фанатики? Ведь их было семеро! Нет, нет! Это не приступ фанатической ненависти, а организованное преступление.

На другой же день милиции удалось выяснить, что в районе действовала шайка террористов, переодетых в форму ЭЛАС. Ночью, за сутки до того, как совершилось преступление, из центра спустились два танка и бронемашина. В милиции подозревали, что бронемашина перевозила бандитов.

Когда они остались вдвоем, Спирос сказал Космасу:

— Тебе я могу сообщить еще одну деталь. Знаешь, кто орудует в этой шайке? Помнишь, кто предал нашу типографию?

— Сарантос?

— Он самый. Он жил в этом квартале, знает здесь каждое окошко и каждую кошку. Вчера вечером его видели на улице… Чего там сомневаться, это он, конечно, навел сюда бандитов…

Спирос замолчал и задумчиво посмотрел на стеклянную дверь. Там, в соседней комнате, работали наборщики. У Космаса защемило сердце. Он словно впервые увидел бледное, усталое лицо Спироса и его совсем уже седые волосы.

— Положение, Космас, очень критическое, — снова заговорил Спирос. — Многие кварталы они сровняли с землей. Скоби подвозит подкрепление и старательно выполняет обещание Черчилля — превратить Афины в развалины… Возможно, кое-какие позиции придется оставить…

 

X

Ночью Космаса разбудили. Пришла его очередь отдежурить два часа на баррикаде.

— Сколько времени? — спросил он у сменившегося часового.

— Полвторого.

— Замерз?

— Окоченел! — Часовой, припрыгивая, побежал к двери.

Мороз крепчал. Стоять за баррикадой было невозможно. Ветер с удвоенной силой вырывался из щелей и впивался в тело ледяными лезвиями, отточенными на баррикадных рельсах. Через несколько минут Космас совсем продрог и принялся дуть на руку. На единственную руку. Здесь, на пронизывающем ветру, отсутствие второй руки сказывалось особенно явственно.

Ночь была очень беспокойная. Небо без единого облачка. Чистое, как кристалл, традиционное рождественское небо со сверкающими звездами, холодными и золотыми, как флорины. Но и в это рождество они опять окровавлены, как в прошлый, как в позапрошлый год. В прошлом году Космас встретил Новый год на Астрасе. В ту ночь англичане убили Уоррена.

В центре продолжаются бои, где-то гремит артиллерия. Космас пытается угадать — где. Но эхо взрывов расходится по городу, как круги по воде, и уловить, откуда они, невозможно. Наверно, опять Кесарьяни, стертая с лица земли, но все еще не сдающаяся Кесарьяни… Неожиданно за церковью кричат в рупор. Это молодежь. Каждые два часа на улицах сменяются патрули. Рупор кричит снова. Космас старается собрать осколки слов: «Внимание!» Ветер свирепствует, как цензор, со свистом вычеркивает слоги, слова, целые фразы… Внезапный грохот покрывает и крик, и свист ветра, он приближается и усиливается. Похоже на танки, на самолеты… Космас карабкается на ледяные рельсы и глядит вдаль… Грохот обрывается. «Мы сражаемся и поем! — словно пулеметная очередь, прорвавшая блокаду, вылетает из рупора коротенькая фраза. — Революция еще держится!»

«Еще» — это слово разрывается, как снаряд. Революция еще держится, но сколько еще продержится?

* * *

Днем Космас был на Патисия. По дороге он встретил безоружную колонну. Пожилые мужчины и женщины из какого-то рабочего поселка требовали, чтобы их зачислили в армию. «Мы — резерв ЭЛАС!» — написали они на большом плакате, который несли в первых рядах. Резерв армии был неисчерпаем, насколько может быть неисчерпаем резерв революционного народа. И несмотря на это, впереди явственно брезжил конец. То, на что намекнул Спирос, Космас почувствовал еще отчетливее на площади Агамон. Здесь он услышал слово «отступление». Пока что его произносили шепотом…

Однако через четверть часа в молодежном клубе в Кипсели его недобрые предчувствия-рассеялись, как дым. Они потонули в кипящем водовороте юности. Еще вчера вечером клуб был обстрелян с Ликавитоса, а сегодня его снова переполнила вооруженная молодежь. Осыпавшиеся стены и дырявая крыша качаются от песен, как вчера вечером качались от снарядов.

Пули британские нас не пугают…

Эта песня звучит как клятва перед боем.

Высокий юноша, взгромоздившись на стол, читает горячие слова привета от молодежи Америки: «На вашей стороне человечество… Ваша победа будет и нашей победой!» «Мы победим! — кричат из зала. — В бой до победы!»

Кто-то схватил Космаса за руку — это студент-филолог, он иногда писал для второй страницы «Свободы».

Теперь он отпустил русую бороду, поверх рваного пиджака крест-накрест висят патронные ленты. Студент тащит Космаса в угол и знакомит со своими товарищами — двумя парнями и тремя девушками. Они тоже студенты из роты имени Байрона. Вчера ночью погиб их капитан.

— Как там, впереди? — спрашивает Космас. Студент отвечает. Сквозь гул кажется, что он декламирует:

— Возможно, танки, самолеты и пушки не оставят целым ни одного дома, но мы будем биться даже за развалины…

Это слова какого-то обращения.

— Самая пламенная поэма из всех, какие были и будут написаны, — говорит студент. — Разве не так? Мы уже бьемся за развалины…

— И будем биться до победы, — закончила девушка.

* * *

Со стороны типографии послышались шаги. На смену Космасу шел новый часовой.

— Уже?

— Уже было полчаса назад, я злоупотребил твоей любезностью.

— Вернее, рассеянностью. Я тут задумался и не заметил, как время пробежало.

— Хорошо, что я не спал, а работал. А то пришлось бы тебе стоять до тех пор, пока не заметил бы…

В типографии еще горел свет. Космас сбежал по ступенькам, распахнул дверь и за кассой увидел Янну. Лампочка висела у нее над головой, тени падали на лицо и удлиняли его. «Ей сейчас тяжелей, чем всем нам», — подумал Космас. Янна оглянулась.

— Иди сюда. Если можешь, подожди. Я скоро кончу.

— Вот и прекрасно! Я уложу тебя спать.

Янна быстро закончила набор, вымыла руки в бензине.

— Не знаю, что сегодня со мной… Какая-то тяжесть…

Космас взял ее под руку, и они медленно поднялись по лестнице.

— Пора тебе кончать с этой работой, Янна. Больше нельзя.

— Дело не в этом. Вернее, не только в этом. Вот, например, сегодня. — Янна остановилась на ступеньке и посмотрела на Космаса. — Настроение прыгает, как мячик. Один час я чувствую себя замечательно, не устаю, все кажется легким и доступным, а через час голова тяжелая, в глазах темно и все такое мрачное, грустное…

— Вот видишь, я прав — ты переутомилась…

Они вышли на улицу, было еще темно. Янна плотнее запахнула большое, отцовское пальто и прижалась к Космасу.

— Сейчас ты выспишься, и все пройдет. А насчет работы мы завтра же договоримся.

Янна его не слушала.

— Сегодня погибла Дафни. Вернее, прошлой ночью… на улице Третьего сентября…

— Как это случилось? — машинально спросил Космас и тут же понял, что лучше было не спрашивать.

— Застрелили из танка ее и еще двух ребят. Сегодня их похоронили на кладбище в Лиосия. Тетя Ольга зашла и сказала…

— Как она поживает?

— Хорошо. В доме у нее госпиталь, и тетушка ухаживает за ранеными…

— А справляется она?

— Еще бы… В молодости она была на войне санитаркой. Дафни умерла у нее на руках…

Космас нежно обнял Янну.

— Ты сегодня очень взволнована, давай не будем говорить об этом.

У двери в комнату женщин они остановились.

— Кто там? — спросил Космас.

— Должно быть, никого. Погоди, я посмотрю. Комната была пуста.

— Вот и хорошо, — весело сказал Космас. — Сейчас я тебя уложу и расскажу сказку…

Янна зажгла лампу. Отвернувшись к стене, Космас слышал, как она раздевалась — медленно и устало; слушал ее дыхание, то быстрое, то замирающее. И он подумал, что в судьбе женщин, готовящихся стать матерями, есть что-то от судьбы безвестных героев: они дарят миру частицы своей жизни, и подвиг их совершается тихо и бесшумно, как и подобает настоящему подвигу.

— Иди сюда! — Янна уже легла. — Ты не хочешь спать?.. Ну, тогда садись и расскажи мне что-нибудь… Что ты сегодня делал? Куда ходил?

Космас рассказывал, и она слушала его с закрытыми глазами. Раза два или три Космас умолкал, он думал, что Янна уснула. Но она просила его продолжать. Голос у нее был далекий и тоненький. Потом с Акрополя ударили пушки. Космас замолчал и прислушался: снаряды падали далеко, но все-таки в их районе. Пушки то затихали, то снова принимались стрелять. Они били наугад — то туда, то сюда — и от этого были вдвойне опасны.

— Подлецы! — стиснул зубы Космас. — Стреляют вслепую по кварталам, почти что безоружным. В кого они целят? Зачем?

Янна уснула. Спала она красиво, улыбаясь, точно дитя.

…За окном рассветало. Еще один рассвет. Высокие здания вырисовывались смутно — большие, слившиеся громады, совсем как горы. В неясном полусвете и они, и время одинаково неразличимы. Поди определи, ночь ли наступает или занимается день…

Для сна осталась самая малость. Пробирает утренний мороз, а где-то в глубине сжимается теплый комочек, искра радости, которую раздувает предчувствие наступающего дня. Есть у этих часов свое счастье, свежее, еще неопределившееся, нетерпеливое, счастье ожидания.

* * *

Рано утром Космаса вызвал Спирос. Он ждал в маленькой конторке в подвале и был не один. Имя второго человека ничего не говорило Космасу, но вслед за именем Спирос произнес три слова, которые окончательно прогнали сон: Центральный комитет ЭЛАС.

— Ну как настроение, Космас?

— И уши, и ноги в боевой готовности.

Они рассмеялись.

— Садись. Нам понадобится и то, и другое. Сегодня же тебе придется поехать в Астипалею.

«Наконец-то! — подумал Коемас. — Дошла очередь и до ребят с Астраса!»

— …Ничего еще не решено, — звук чужого голоса падал, как удары молотка, — однако могут произойти некоторые перемещения. Возможно, придется оставить Афины…

Конторка сдвинулась с места и закружилась.

— В случае необходимости дивизия должна будет прикрыть отступление, в первую очередь женщин и детей, которые уйдут вместе с армией. Война, понятно, на этом не кончится…

На сердце сразу потеплело, конторка встала на свое место.

— Распоряжение ты получишь в письменном виде.

— Когда выезжать?

— Считай, что с этой минуты ты уже в пути. Быстренько уладь свои дела в редакции. За тобой приедет машина. Обратно вернешься с ответом…

В типографии его ждала Янна.

— Я не спрашиваю, куда ты едешь. Не говори. Но тебе нужно переодеться, сменить рубашку, белье. Когда ты выезжаешь?

Он ответил, что будет ждать машину.

— Ну, вот что, — решила Янна, — я пойду домой и принесу все, что нужно… И не вздумай возражать, я бы все равно пошла по своим делам… Это уже по женской части и тебя не касается… С отцом я договорилась, он разрешил…

— Так и быть, — согласился Космас. — Но смотри не спеши. Я скорее всего уже уеду, так что не беги, иди осторожно…

Он проводил ее до угла.

— И когда ты вернешься? — решилась спросить Янна.

— Думаю, дня через два-три, не позже… Я еду недалеко…

— Я не спрашиваю…

На углу они протянули друг другу руки. Он торопливо поцеловал ее волосы, она с улыбкой нагнулась и выскользнула у него из-под руки, точно прошла через низенькую дверь. Волосы ее упали, закрыли лицо. Янна тряхнула головой и зашагала — Космасу показалось, что слишком быстро.

— Мы же договорились не торопиться!

— Если ты сию же минуту не уйдешь, я побегу!

Космас не ушел и продолжал смотреть ей вслед, тогда Янна сделала вид, что собирается побежать. «Ладно! Ладно!» — крикнул Космас и не оглядываясь завернул за угол.

* * *

Через два часа подъехала машина, а Янна все еще не вернулась. На машине приехал Спирос. Он был расстроен.

— Отправляйся немедленно! — сказал он Космасу и спустился в подвал.

— Да, да, сейчас!

Космас добежал до угла — Янны не было. Он пробежал еще один квартал…

Возвращаясь, он увидел Спироса, который возбужденно разговаривал с шофером. Космас побежал еще быстрее.

— Почему ты запоздал?

Пожалуй, никогда еще Спирос не был с ним так суров.

— Я ждал Янну!

— А куда она пошла?

Космас начал объяснять.

— Ах, да, — вспомнил Спирос, — она что-то говорила мне утром… Но выезжать нужно немедленно. — Его тон снова стал ровным. — Положение осложняется… Утром опять обстреляли Коккинью. Не оставили камня на камне… А у нас в районе сегодня ночью произошло еще одно преступление… Зарезали врача и всю его семью… Так же, как и профессора…

Космас пожал ему руку и сел в машину, не сводя глаз с перекрестка.

* * *

— Этот узел для тебя тяжеловат! — сказала тетушка, глядя, сколько белья собирает Янна. — Погоди, я сейчас накину пальто.

Из дому они вышли вместе.

— Я тоже хочу повидать Космаса! — сказала старушка.

И она пошла по левую руку от Янны, поддерживая узел. При ярком дневном свете Янна показалась ей еще бледнее, чем дома. И она подумала, что нужно будет пробрать и отца, и мужа. Не дело это для женщины перед самыми родами круглый день работать в типографии без воздуха и света. «Вот сейчас пойду и поговорю с ними. И сегодня же заберу Янну домой!»

А Янна торопилась и шагала все быстрее.

— Тише, девочка, тише, — говорила старушка. — И тебе не след сейчас бегать, да и я тоже не могу. Давай передохнем…

Янна остановилась, но тотчас снова подняла узел. Она очень волновалась.

— Уедет Космас, и мы его не застанем… — Не бойся, успеем.

Так они прошли половину дороги и, чтобы сократить путь, свернули с большой улицы в узенький переулочек. Они пробирались среди заборов из гнилых досок, ржавой жести и проволоки и зашли уже далеко, когда Янна вдруг вскрикнула. Вскрикнула негромким криком человека, с которым случилась беда, страшная беда. Переулочек был узкий и грязный, впереди шла тетушка, сзади Янна. Тетушка оглянулась на крик и увидела белое, искаженное страхом лицо племянницы.

— Неужто схватки? Бог мой, какая беда!

Янна поднесла палец к губам.

— Иди, тетушка, иди!

— Да что с тобой?

— Иди скорей! — еще нетерпеливее прошептала Янна и подтолкнула ее узлом.

Только тут старушка заметила, что Янна старательно смотрит налево. А справа, в глубине двора, мимо которого они шли, она краем глаза выхватила двоих — мужчину и женщину, они стояли в дверях и разговаривали… Тетушка побежала. Позади она слышала тяжелое дыхание Янны и чавканье грязи под башмаками.

Чуть подальше, за полуразрушенным каменным забором, сидели на поленнице пятеро мужчин. Это были эласиты.

Янна кинула узел в руки тетушки и бросилась к забору. Эласиты вскочили на ноги.

— Скорей! Здесь, вон в том дворе, предатель, — тихо сказала Янна.

— Какой предатель? — Бойцы перепрыгнули через забор и окружили Янну.

— Скорее, а то убежит…

Старушка видела, что бойцы как будто колеблются и нерешительно переглядываются. «Не верят или боятся», — подумала она и тоже крикнула:

— Скорее! Она знает, что говорит… Наконец один из бойцов решился.

— Поди покажи нам его! — сказал он Янне и взял ее за локоть.

Янна сморщилась от боли, попробовала выдернуть руку, но он не отпускал.

— Чего ты меня держишь?

Тот схватил ее и за вторую руку.

— Молчи! — прошипел он сквозь зубы. — Пикнешь — прикончим!

Обезумев от страха, потеряв дар речи и не понимая, что же это происходит, смотрела тетушка Ольга, как бьется Янна в руках вооруженных мужчин. Вот они заткнули ей рот.

Со стороны дома крикнули:

— Эй, что там у вас?

— Вали сюда!..

И он прибежал, смуглый небритый мужчина с револьвером в руках.

— Посмотри. Она тебя знает!

Он нагнулся, взглянул.

— Кончайте и отчаливайте…

Янна еще боролась. Сдавленные крики вырывались из прикрытого мужской ладонью рта. И тут тетушка Ольга увидела, как в тяжелых, толстых руках сверкнуло белое лезвие. Ноги у нее подкосились, она упала и поползла по грязи, обнимая чьи-то ноги, оказавшиеся возле ее лица. Голос ее звучал, как слабый вздох, как последнее дыхание старческой души:

— Нет, сынок, нет! Она беременна… Она мать!

— Одним большевиком меньше! — рявкнул сверху грубый бас.

Большой нож глубоко вошел в живот — легко и бесшумно, как в тесто.

— И меня! — тающим голосом прошептала старуха.

— И тебя!

Она увидела над собой красный клинок, он падал и за