Искатель. 1964. Выпуск №4

Аккуратов Валентин

Михайлов Владимир

Иванов-Леонов Валентин

Закс Роберт

Котляр Юрий

Саксонов Владимир

Насибов Александр

Стоктон Фрэнк

На 1-й странице обложки: Иллюстрация к повести В. Иванова-Леонова «Секрет Твалы».

На 2-й странице обложки: Иллюстрация художника А. Гусева к документальной повести В. Саксонова «Тайна пятого океана».

На 4-й странице обложки: Укрощение Иртыша. Фото А. Гостева с выставки «Семилетка в действии».

 

ИСКАТЕЛЬ № 4 1964

 

Валентин АККУРАТОВ

СЛИШКОМ ДОРОГИЕ ОРХИДЕИ

 

Рисунки Д. ДОМОГАЦКОГО

 

1

Нет ничего нуднее и в то же время опасней, чем пробираться над океаном. Особенно бреющим полетом. Машина идет на высоте девяти-десяти метров над гребнями волн, и сорванная ветром пенная пыль оседает на колпаке пилотской кабины. Мельчайшие капли влаги моментально высыхают, а соль делает стекла матовыми.

Сквозь них почти ничего не видно.

Не лихость и не ухарство заставляло нас брить пену волн. На такой высоте нас не могли заметить ни корабли фашистов, ни их подводные лодки.

История, о которой пойдет речь, случилась весной 1943 года, когда мы перегоняли «летающие лодки» типа «каталина» из Америки в Москву.

Каждый рейс я в качестве штурмана летал с новым экипажем советских летчиков. Мы получали машины на материковой базе, потом приземлялись в Гаване и через океан уходили в сторону Африки — к Мазагану. Это было единственное игольное ушко на всем африканском северном побережье, где мы могли подсесть и заправиться. Фашистский генерал Роммель еще пиратствовал на континенте.

Во второй перелет, когда мы вылетели с Кубы группой в несколько машин, не все достигли конечной цели. Теперь мы стартовали поодиночке, со значительными интервалами.

А про первый полет даже вспоминать не хотелось. Совсем не хотелось. Из-за американского штурмана Эндрю Дрейка, которого нам дали в качестве своеобразного лоцмана На земле это был отличный компанейский парень. Но потом… Сразу после первого рейса мы упросили наше командование отказаться от американских навигаторов.

Я не хочу сказать, что все американские навигаторы похожи на Эндрю Дрейка, но у нас после встречи с ним не осталось никакого желания убеждаться в обратном. Чересчур дорого, может быть, пришлось бы нам заплатить за следующие пробы.

Тогда, в первый рейс, мы вылетели из Гаваны в отличном настроении. Население близлежащих к аквапорту кварталов каким-то образом узнало о том, кто мы и куда держим путь.

Проводили нас тепло, радушно. Надарили цветов и всякой снеди, среди которой оказались джин и виски.

Мы пробыли в воздухе около часа, когда командир забеспокоился: почему американский штурман до сих пер не доложил ему о поправках в курс и о местонахождении самолета? Конечно, со своим уставом в чужой монастырь не ходят, но мы посовещались и все-таки решили побеспокоить Эндрю Дрейка. Командир отправился к штурману сам. Я — за ним.

Эндрю не заметил нашего появления в отсеке. Он безмятежно глядел в иллюминатор. Перед ним на разложенных на столе картах стояла почти пустая бутылка джина.

Командир потряс Дрейка за плечо:

— Где мы?

Отвлеченный от созерцания волн, Эндрю отхлебнул из бутылки и спокойно ответил:

— Над океаном.

— Но куда мы идем?

— Держи прямо! Мимо Африки не пролетим!

— Черт возьми! Африка большая!

— Если возьмешь левее — попадем в Европу.

— Что ты говоришь, Эндрю! Там же фашисты!

Эндрю предостерегающе поднял указательный палец (пока еще он мог это сделать) и произнес нечто наподобие напутственной речи:

— Только не бери правее. Ни в коем случае правее! Там — Индийский океан. Ни клочка земли. Ни клочка до самой Антарктиды! Ни градуса правее! Вперед и прямо!

Экипажу хватило бы ругательств до самой Москвы, но мы ограничились лишь получасовой односторонней беседой. Дрейк слушал нас, судя по улыбке, вполне внимательно и добродушно, отвлекаясь лишь только для того, чтобы отхлебнуть из бутылки. И к концу нашего «концерта» был только что тёпел.

Мы выволокли Эндрю из штурманской рубки и уложили спать в хвостовой отсек, на тот случай, если его вдобавок и укачает.

Пока возились, солнце скрылось за облаками. Погода испортилась. Волны стали так высоки, что нам пришлось подняться до пятнадцати метров. Это было полбеды, но скрывшееся солнце… Без него не определишься. Вести самолет надо было теперь мне, и я разозлился.

— Давай, Валентин, веди! Где мы? — спросил пилот.

— Над океаном.

— Не шути. Давай курс.

— Вперед и прямо.

— Послушай!

— Я не бог. Попробую разобраться, скажу.

Втиснулся я в навигаторское кресло. Стал прикидывать, что называется, на глазок. Положение осложнялось еще тем, что мы приближались к зоне постоянного циклона между Кубой и Канарскими островами. Обходить его очень рискованно. Могло не хватить горючего. Перепрыгнуть просто невозможно: не позволит потолок «Каталины». Пришлось идти под тучами, буквально сбивая днищем самолета верхушки волн.

Определиться без солнца не мог ни один навигатор, радиолокационной службы в то время не существовало, а работать на рации и брать пеленги нам тем более оказывалось не с руки: «каталину» сразу бы засекли береговые посты фашистов. Тогда на подходе к Африке наверняка можно было ждать встречи с «мессершмиттами». Это нас не устраивало. Брони на «каталине» не было, если не считать бронированных спинок на сиденьях пилотов, а четыре спаренных пулемета — ничто по сравнению с маневренными истребителями и их пушками.

Вслепую нам пришлось пробираться под грозовым фронтом.

Ливень смыл соль на стеклах. Однако видимость увеличилась не намного.

Пилоты нервничали. Я успокаивал их, как мог. Мне единственному из экипажа такой полет был не в новинку. Пригодился опыт ледовых разведок над Ледовитым океаном.

Впрочем, что говорить. Наш первый рейс закончился удачно. Иначе я бы не участвовал во втором и в третьем — самом необыкновенном из всех, которые мне когда-либо доводилось совершать.

 

2

В третий раз мы удачно миновали грозовой фронт над центром Атлантики, и, как прежде, высоту нашего полета лимитировали только гребни волн. С минуты на минуту где-то впереди должны были показаться Канарские острова, которые служили нам своеобразным ориентиром для точного подхода в район Касабланки.

Я прошел в рубку к пилотам. Три пары глаз лучше, чем две. Ведь мы шли на такой высоте, что марсовые на парусниках оказались бы по сравнению с нами в лучшем положении. Острова могли показаться и значительно левее или правее от курса.

А нам обязательно надо было выйти к островам. Иначе пришлось бы кружиться над океаном до тех пор, пока мы не отыскали бы «родины» канареек. И потом я отлично знал, что пилоты в трудные минуты выхода на ориентир или цель обожают, чтобы штурман находился рядом.

Погода стояла паршивая. Шел большой накат.

И тут стали сдавать моторы, падало давление масла.

Командир корабля, с которым я летел в этот раз, подполковник Базин, — его мы в шутку прозвали за малый рост и упитанность Колобком, — перепробовал все возможные способы устранить неполадки в воздухе. С каждой секундой мы неизменно теряли драгоценные сантиметры высоты.

Наконец Базин махнул рукой:

— Садимся. Масло, видно, ни к черту. Грязное.

Развернувшись круто против сильного ветра, командир сумел сделать так, что «Каталина» набрала с полметра высоты. Потом он кинул машину в крутой вираж и, оставив ветер встречно-боковым, начал целиться на гребень подбегающей волны, чтобы примоститься между ним и следующим набегающим валом.

Склоны водяной горы маслянисто поблескивали в рассеянном свете бури.

Стиснув зубы, я ожидал характерного шелеста и мягкого пружинящего толчка, когда самолет коснется воды.

Моторы почти смолкли. Может быть, я просто не хотел их слышать. Толчок! Машина заскользила на брюхе.

Можно было вздохнуть спокойно, но надолго ли?

Я хлопнул Базина по плечу и, когда тот обернулся, показал большой палец.

Колобок улыбнулся и подмигнул.

Машина стала игрушкой океана. Единственным утешением было то, что оперение лодки благодаря особой конструкции удерживало машину носом к волне. Это помогало нам оставаться на плаву и не перевернуться. Однако волны могли подстроить такую каверзу, какую ни один конструктор не предусмотрит. Оставалось надеяться на быстроту и расторопность инженера-механика Муслаева.

Хватаясь за что попало, мы с Базиным с трудом выбрались в кают-компанию, одновременно служившую и грузовым отсеком «Каталины». Все незакрепленные предметы скакали, катались и прыгали.

— Ловите! Привязывайте! — крикнул нам Муслаев. — Днище пробить могут!

Самому ему было некогда: он обвязывался веревкой, чтобы выйти на крыло к моторам, где стояли масляные фильтры.

«Ловите»! Легко сказать. Стоило нам отнять руки от шпангоутов на внутренней обшивке, как каждый из нас сам становился беспомощным «предметом». На меня неожиданно со всего маха свалился наш радист Сорокин, человек, похожий по комплекции на бригадира грузчиков. Но, придавив меня, он так настойчиво и вежливо извинялся за причиненное беспокойство, что я раз и навсегда запомнил его, как самого обходительного радиста.

Вскоре положение изменилось: мы вместе с Колобком, подкатившимся откуда-то из носовой части, крепко «принайтовили» Сорокина в хвосте.

Постепенно чем больше мы приобретали ушибов и царапин, тем меньше в отсеке становилось летающих консервных банок и прочих предметов. Наконец и сами, ухватившись за шпангоуты, тяги, крючки, мы приостановили собственное метанье по отсеку. Огляделись. И хотя нам было совсем не весело, мы не могли не рассмеяться. Мы выглядели, как оркестранты после «репетиции» из молодой тогда еще комедии «Веселые ребята».

Но больше всего досталось Муслаеву на крыле, чистившему там фильтры и менявшему масло под непрестанными ударами волн. Мы помогали Муслаеву, как и чем могли, однако львиная доля работы досталась ему самому.

Инженера-механика я считал человеком неразговорчивым, даже мрачноватым, но тут его словно прорвало. И если на американской бирже в течение последующих дней упали цены на акции компаний, вырабатывающих авиационные масла, то я почти твердо считаю, что это случилось из-за проклятий Муслаева.

Потратив на замену масла часа два, мы все-таки взлетели.

И здесь Базин показал себя мастером. Взлет, пожалуй, куда опаснее посадки: волны выкидывали лодку в воздух, но оторваться от воды на малой скорости — это смерть. Лодка упадет и разобьется вдребезги.

Мы потеряли ориентировку, и еще около часа ушло на поиски Канарских островов. Однако и это испытание оказалось позади.

В Мазаган прилетели после полудня. Глядя на наши синяки, ссадины и царапины, на разорванную одежду, местные авиаторы, которые подзаправляли нашу «каталину», предлагали остаться переночевать, отдохнуть.

Но мы отказались. Мы достаточно хорошо были осведомлены, что район Касабланки кишмя кишит нацистскими шпионами. Сюда стоило труда долететь, но еще большего труда — убраться благополучно подальше.

Едва баки «Каталины» оказались полны, мы взлетели и, не делая даже обычного прощального круга над приютившей нас гаванью, взяли курс в сторону Сахары. Нам предстояло преодолеть теперь не самый трудный участок пути, каким является океан, а самый опасный — обогнуть с юга территорию, занятую фашистами.

 

3

Теперь мы шли все тем же бреющим, но под крылом самолета проплывали не водяные, а песчаные волны.

Солнце било нам в хвост. Все небо над нами хорошо просматривалось. Мы почти не опасались нападения фашистских истребителей.

Каждый занимался своим делом. Сорокин и инженер-механик готовили еду: обед или ужин — понять было трудно. Мы находились в полете более суток, все смешалось.

Я поколдовал над картами, потом бросил это бесполезное занятие и отправился варить кофе. Карты Африки в то время мало чем отличались от обычных школьных — никаких характерных ориентиров. Сплошная желтоватая краска заливала бумагу. Надо было ждать появления звезд, чтобы хоть как-нибудь определиться.

В «летающей лодке» запахло кофе. Аромат его побеждал даже на редкость въедливый запах бензина. Из пилотской кабины, поводя оцарапанным носом-пуговкой, вышел Базин:

— И где ты, Валентин, насчет кофе так навострился? Даже моя жена так варить не умеет.

Я ответил, что с удовольствием поделюсь секретом, когда доберемся до дома, и вспомнил, что Базина провожала в Мурманске красивая женщина. Все крепилась до самой последней минуты расставанья, а потом расплакалась. Базин, о котором я много слышал хорошего, как о смелом и удачливом мастере боя, грустил всю дорогу. В Америке он все подгонял нас, чтобы скорее лететь домой. Кое-кто из летчиков, бывших вместе с ним, попытался острить, повторяя не к месту любимую приговорку Базина: «А вот моя жена…»

Среди пилотов было много молодых, очень молодых ребят. Их-то в большинстве ждали лишь матери, беспокойство которых считалось чем-то само собой разумеющимся… Вот они и завидовали.

По моим подсчетам, мы уже вышли из зоны действия фашистских истребителей, и весь экипаж, оставив машину на попечение второго пилота, собрался в грузовом отсеке поесть. Мы слишком устали, чтобы есть с аппетитом, а насытившись, почувствовали себя совсем измученными. Только очень крепкий кофе немного взбодрил нас.

День казался удивительно длинным.

Мы разбрелись по своим местам.

Неожиданно меня позвал к себе Базин. Я прошел в рубку пилотов.

— Смотри! — Базин тыкал пальцем вниз.

Мы проносились над буйными тропическими зарослями. То и дело мелькали голубые отражающие небо то ли озерки, то ли заводи. Мне показалось, что даже в кабину долетают пряные запахи цветов.

— Смотри! — Базин хлопал меня по плечу и радовался.

Второй пилот Витя Морев — тот просто примерз к стеклу кабины.

Очень мы стосковались по деревьям, по тихой воде.

Витя обернулся, с тоской посмотрел на нас обоих и сказал негромко, только по губам и можно было разобрать:

— Присесть бы… А?

Мы с Базиным переглянулись. Во взгляде командира я прочел нерешительность: ему, видно, не хотелось говорить «нет».

Я пожал плечами, хоть краткая остановка давно требовалась. Место вроде безопасное.

— Цветов можно домой привезти! Моя жена любит цветы! — крикнул мне на ухо Базин.

— Подсядем. На полчасика. Звезды появятся. Определимся. Бог знает куда залетели! И пойдем уже наверняка. Нельзя же, в самом деле, лететь напропалую! — согласился я.

Командир быстро сел за штурвал. «Каталина» сделала крутой вираж — Базин выбирал место для посадки поживописней. В кабине пилотов появились инженер-механик и бортрадист. Узнав о причинах разворотов, они тоже очень обрадовались. Выбор места остался за командиром. Колобок отнесся к делу придирчиво. Минут пять мы кружились и видели пейзажи, похожие на сказочные. Наконец Базин остановил свой выбор на продолговатом водоеме — то ли лагуне, то ли старице, протекавшей вдали большой реки.

Места для посадки и взлета было достаточно. Последний разворот. Снижение, режущий удар, подскок, и мы остановились на зеркальной глади. Выключили моторы.

Стало слышно, как нежно поплескивает по фюзеляжу вода.

Мы открыли колпаки пилотской кабины и пулеметных блистеров и несколько минут сидели, завороженные тишиной, покоем, пряным до удушливости ароматом неизвестных, невиданных цветов. Казалось, мы попали в огромную оранжерею. Метрах в пятидесяти от нас поднимались у заросшего кустами берега высокие, изящно изогнутые стволы королевских пальм, увитых лианами. Белые цветы усыпали деревья и кустарники. А может быть, цветы только казались белыми. Солнце стояло уже невысоко, меж деревьев и под кустами было сумеречно.

Второй пилот стянул с головы шлем.

— Прямо Жюль Верн… — и вздохнул.

— До чего ж хорош мир! — сказал Муслаев. Было непонятно, что же он имел в виду — спокойствие и тишину или красоту. Но никто не стал этого уточнять. Все, кто находился на борту «каталины», достаточно повоевали, и умели ценить мир, и, как все летчики, очень любили природу.

— Мартышки! — крикнул Сорокин.

По лианам, обвившим стволы пальм, пробежало стадо обезьян. Они визжали, прыгали и раскачивались на «канатах». И вместе с их криками мы расслышали, что тишины, которая нас оглушила вначале, нет. Воздух был наполнен шелестящим и в то же время очень высоким звоном; в нем смешалось сипенье, свист, кваканье, уханье, кряхтенье, цоканье.

— Давайте готовить лодку, — сказал Базин. — Ты, Витя, остаешься здесь.

— Есть, ясно! — удрученно проговорил Морев, отвернулся, стал смотреть на джунгли через раздвинутый колпак.

Мы спустились в грузовой отсек, отдраили люк, вышли на узкие «скулы» — металлические жабры, которые ведут о г носового люка к фюзеляжу, — вытащили скатанный резиновый мешок, что должен был стать лодкой, и маленький баллон сжатого воздуха. Муслаев и Базин возились с лодкой, а мы с Сорокиным, чтобы не мешаться, отодвинулись на несколько шагов в сторону.

Я смотрел на четкие силуэты пальм, на цветы, таинственно светившиеся в сумраке, на зеркальную поверхность лагуны, в которой на фоне отсветов закатного неба четко отражалось крыло «летающей лодки» и лопасти винта. С одной из лопастей упала капля. Разбежалась едва приметной кольцевой рябью. И навстречу этим волночкам прибежали другие.

«Откуда?» — подумал я.

Неподалеку из воды торчали четыре бугорка. Два передних походили на выходы странных дыхательных трубок, два других смотрели на меня. Я затаил дыхание: это были глаза. Два больших, немигающих, величиной с детский кулак глаза!

Оторопь охватила меня.

Послышался посвист сжатого воздуха, наполнявшего резиновую лодку.

— Давай быстрее, чего копаться! — буркнул Базин.

«Долетался, — подумал я про себя, — чертовщина начала мерещиться!»

Но тут позади бугорков из воды поднялась спина, кочковатая, глянцевая.

— Эй! Эй! Ребята! Бревна какие-то плавают! — послышался крик второго пилота.

Я, наконец, сообразил:

— Да это же крокодилы!

Действительно, это были крокодилы. Один, метрах в десяти от меня, смотрел огромными глазами с вертикальными, как у кошек, зрачками.

— Еще не хватало! — проворчал Базин и смолк.

Тихо шипел сжатый воздух, наполняя резиновую лодку. Теперь она заполняла весь проем выходного люка.

Я заметил, что крокодил очень медленно подплывал к нам. «Жабры», на которых мы стояли, возвышались над водой примерно на полметра. Судя по огромной башке чудища, крокодил мог бы достать нас на «жабрах» без особого труда.

— Черт возьми, как же мы взлетать-то будем? — проговорил командир. — Об них брюхо у машины запросто распороть можно.

Мне пока было не до этого. Морда крокодила оказалась совсем рядом. Я потянулся за пистолетом.

— Ай! — закричал рядом со мной Сорокин и опередил меня с выстрелом. Им, видимо, овладело омерзение. Он выпустил всю обойму.

Пули попали в цель. Крокодил изогнулся — он был огромен, метров пять длины, — я только тогда оценил его величину, из воды взметнулся хвост с костяными зазубринами на конце. Нас обдало брызгами.

И тотчас, словно выстрел был сигналом, еще три крокодила набросились на своего раненого собрата. Их длинные челюсти длиной в руку человека высунулись из воды.

В ленивой лагуне у самолета поднялась дикая возня. Челюсти и хвосты взметались над водой.

Крокодилы пожирали раненого.

Тут уже не выдержали все и стали палить без разбора в гущу осатаневших крокодилов. Вода окрасилась кровью. Влажное чавканье, какое-то отвратительное хрустенье, всплески и удары о воду слились в один безгласный звук.

Почти надутая резиновая лодка, целиком загородившая люк, мешала нам укрыться в самолете. Но я, — а как выяснилось потом, и не я один, — подумал, что спрятаться в машине еще ничего не значит. Дюралевая обшивка самолета толщиною в два миллиметра — плохая зашита от крокодиловых хвостов. Они запросто могли пробить обшивку.

Базину и Муслаеву удалось втиснуть резиновую лодку внутрь машины. Мы ретировались в сомнительное укрытие.

В это время в носовой части ударил спаренный пулемет. Виктор увидел скопление крокодилов перед машиной и решил разогнать их. Я бросился в кабину пилотов, увидел: перед самолетом образовался новый кипящий клубок.

Выпустив еще очередь, Виктор в бессильной злости стукнул кулаком по магазину пулемета:

— Невозможно взлететь! Лежат, как бревна! На скорости пробьем днище, как пить дать.

Самолет качнуло. Я схватился за край открытого колпака и увидел крокодила — тот взбирался на поплавок, которым крыло опиралось на воду. Я высунул руку с пистолетом из колпака, прицелился.

— Осторожнее! — прошипел Виктор. — Трос перебьешь…

— Поди к черту!

Я выстрелил. Туша крокодила сползла в лагуну.

Ударил пулемет из блистера.

В кабину протиснулся Базин, сплюнул:

— Цветочков захотелось… А тут одни ягодки, — и хлопнул себя ладонью по лбу. — Дурак!

Позади него стояли Сорокин и Муслаев.

Радист вздохнул.

— Будто в цветах дело. Отдохнуть надо было, — сказал Муслаев. — И машину осмотреть в спокойной обстановке.

— Как же выбираться будем? — ни к кому не обращаясь, спросил Сорокин.

«Летающую лодку» покачивало.

— Перестрелять их всех… — сказал Базин. — Давайте к блистерам!

Попробовали. Стреляли, словно вокруг самолета вились по меньшей мере десятка два «мессершмиттов», но бесполезно. Мы тратили патроны на тех, кого видели, а крокодилы подбирались с берега под водой и кидались на пиршество. Сколько их тут было, трудно вообразить. Казалось, берега населяли тысячи крокодилов. Но к самой машине они не подбирались очень близко.

Что-то их удерживало на расстоянии нескольких метров…

— Ни черта не помогает! Всех их, видно, не перебьешь, — Базин махнул рукой. — Попробуем утра подождать. Может, уползут на берег?

— Достаточно одному остаться у нас на пути… — заметил второй пилот.

Я молчал. И первый и второй пилоты были правы. Положение представлялось безвыходным. Глупейшее положение. Пройти бреющим полетом над океаном, блестяще совершить посадку на бешеные волны и не менее блестяще совершить взлет, избежать преследования фашистов и втюриться в такую глупую и отчаянную историю… В плену у крокодилов… Анекдот!

Пересказать, что мы передумали и перечувствовали за четверть часа, передать наши порой слишком отрывистые и слишком эмоциональные высказывания по поводу крокодилов невозможно. Да и слишком длинно.

Однако Муслаев не принимал участия в словесных самоистязаниях. Он сидел в сторонке и сосредоточенно тер пальцами подбородок. Потом молча поднялся, схватил ведро, открыл краник и набрал бензина. Потом с ведром бензина направился к двери.

— Что ты задумал? — остановил его Базин. — Вылить бензин в воду и поджечь?

— Зачем поджигать? — очень серьезно ответил Муслаев — Я не вспомнил ни одной твари, которая бы любила бензин. Крокодилы сами разбегутся. От одного запаха.

Мы все пошли следом к двери самолета, посмотреть на этот необыкновенный эксперимент.

Муслаев стал неторопливо лить бензин в воду лагуны. Нам было отлично видно, как горючее тонким слоем покрывало поверхность. Бензин быстро растекался, и впереди тонкого слоя бежали радужные разводы. Едва он достиг крокодилов, как они точно от удара бросились врассыпную.

Мы кинулись было обнимать Муслаева, но он остановил нас:

— Заводите моторы! Только осторожнее! Искра — мы сгорим вместе с крокодилами.

Базин и Виктор переглянулись и отправились в кабину. Восторги наши поубавились.

Но делать было нечего.

Муслаев вылил еще несколько ведер бензина в лагуну.

Потом мы внимательнейшим образом осмотрели поверхность воды: нет ли где бензиноустойчивого крокодила? Лагуна оказалась чистой.

Завыли моторы.

Мы притихли. Только бы не заискрило!

Пронесло.

Моторы взревели на полную мощность. Машина побежала по воде.

Взлетела.

Определившись, мы взяли курс на Родину.

В следующем номере будут опубликованы еще два рассказа В. Аккуратова — «Как мы были колумбами» и «Коварство Кассиопеи».

 

Владимир МИХАЙЛОВ

СПУТНИК «ШАГ ВПЕРЕД»

[2]

 

Рисунки Н. ГРИШИНА

Кедрин застыл с блоком записи в руках. Он взглянул направо, налево, вверх, словно ища направления, в котором следовало спасаться. Следовало немедленно нажать стартер и кинуться — наверное, к спутнику, но не бросать же было в пространстве блок записи!..

— Сюда! — услышал он как сквозь стену. — Кедрин! Быстро! Клади блок сюда…

Кедрин увидел, как Дуглас тронул лимб, и дрожащая стена вокруг него растаяла, он успел лишь молниеносным движением захлопнуть забрало шлема. Холодовский оказался рядом с Дугласом, он пристроил прибор рядом с пультом и ждал Кедрина.

Словно очнувшись, Кедрин ринулся к Дугласу, почти бросил блок записи к его ногам («Осторожнее!» — зарычал Холодовский). Дуглас сделал неуловимое движение — стена вокруг него стала медленно проступать в пустоте, одновременно рама тронулась и стала все быстрее удаляться в сторону спутника. Кедрин торопливо завертел гирорулями, нацеливаясь для полета в том же направлении, и оглянулся на Холодовского. Тот взял совсем другое направление…

— Три сорок восемь, — звучало в телефонах. — Три сорок шесть…

До начала метеорной атаки оставалось три минуты сорок шесть секунд, и Кедрин знал, что заградители, как и всегда успеют своим огнем распылить часть метеоров, но только часть, остальные неизбежно продолжат свой путь, и, если уж метеорный патруль предупреждает о них, значит, энергия метеоров выше энергии защитного статического поля. Спасение было одно — в спутнике, но Холодовский, как ни странно, шел в другую сторону — в сторону рабочего пространства, в котором находилось то, что когда-нибудь станет кораблем.

— Три сорок… Три тридцать восемь…

— Ты куда? — крикнул Кедрин, и в этот момент мимо него, выжимая из двигателя все, промчался Гур, вытянувшись горизонтально, устремляясь вслед за Холодовским. — Гур! — вскричал Кедрин. — Что вы все…

— Корабль, мой неторопливый друг, — ответил Гур, уже откуда-то издалека. — Особое звено не спасается, оно — спасает…

«Что ж, — подумал Кедрин, — я-то не особое звено, мне еще рано, это знают все…» Он включил двигатель — к спутнику, к спутнику… Как это они будут спасать корабль? Заслонят реактор своими телами? Ну, это не поможет! Что стоит такому метеориту пронизать и скваммер, и реактор, и что угодно? Потом реактор можно восстановить, можно поставить новый, если этот будет испорчен безнадежно, а ведь человека не восстановить, не восстановишь Особое звено… Нет, небольшое удовольствие — быть в Особом звене…

Эти мысли с лихорадочной быстротой проносились в его мозгу, а скваммер летел, и спутник был все ближе, и теперь было уже, пожалуй, поздно отворачивать, если бы Кедрин даже и захотел повернуть к кораблю. Поздно, да он им и не нужен: будь он нужен, Холодовский или Гур позвали бы его. Нет, зачем он им? Они привыкли втроем, их там трое…

— Две пятьдесят шесть…

Нет, вдруг понял он. Их там двое. Дуглас без скваммера, он на своей раме, в которой можно передвигаться, но нельзя работать… Он помчался на спутник — отвозить прибор, который тоже надо спасать, и, пока он влезет в скваммер и выйдет, пока достигнет корабля, атака уже начнется, а те будут вдвоем, их будет слишком мало… Они не позвали. Может быть, они были уверены, что он последует за ними? На сейчас уже поздно, поздно поворачивать, его вынесет черт знает куда!

Не поздно, подумал он. В таких случаях не бывает поздно. У меня еще две с лишним минуты…

Рука не хотела двигать гироруль, она страшно не хотела, и пришлось напрячь все силы, чтобы заставить ее сделать это. Спутник дернулся и стал уходить куда-то за спину… «Нет, — подумал Кедрин, — с ними мне не страшно, ничего не страшно, когда я не один. И там я не буду один, нас снова будет хотя бы трое». Корабль начал понемногу вырастать, и Кедрин повторил: «Нас будет трое…»

— Сколько бы вас ни было, Кедрин, — сказал кто-то, и Кедрин узнал этот голос. — Сколько бы ни было… но ты взял правильное направление… Дави его, свой страх, ломай его, только так, Кедрин…

Кедрин сжал зубы. Голос становился все громче, и вот чужой скваммер обошел его, устремляясь все туда же — к кораблю, и за ним еще один, а потом сразу много, и Кедрин понял, что вовсе не одно только специальное звено будет спасать корабль. Он влился в массу монтажников, устремившуюся навстречу угрозе, и страх вдруг пропал, и Кедрину стало очень хорошо.

Он обошел корабль в стремительной циркуляции. Гур и Холодовский были уже здесь, давно здесь, и уже крепили массивный выпуклый щит, устанавливая гравификсаторы. Они не удивились, когда Кедрин произнес: «Я здесь. Что сделать?» Гур негромко сказал: «Вот и чудесно, друг мой! Закрепи, пожалуйста, ближайший к тебе угол». Кедрин подплыл к углу и начал крепить его к гравификсатору, набросив связь и закручивая болт, и не заметил, как истекли те минуты и секунды, которые еще оставались до начала атаки.

Спасаться в спутник теперь было уже поздно, и все монтажники, закрепившие возле особо уязвимых узлов корабля заранее заготовленные щиты, теперь стремились сами укрыться за ними. Залезая в узкое пространство между щитом и телом реактора, Кедрин оглянулся. Где-то далеко стали вспыхивать огоньки, и Кедрин, хотя никто ему не сказал этого, понял, что это заградители уничтожают часть метеоров — те, которые они успевали нащупать и поймать на дистанции действенных выстрелов порциями излучения. Часть все равно прорвется, подумал Кедрин. Может быть, не выдержат и щиты… Но остальные люди в своих скваммерах находились тут же, рядом, и никто из них не выказывал никакого беспокойства, во всяком случае, не произносил ничего такого вслух. Ну да, подумал Кедрин, они скажут что-нибудь такое потом, когда все кончится, как в тот раз. Впрочем, когда попадет метеорит, я почувствую и сам, без объяснения…

Минуты тянулись медленно. По связи объявили, что первый пакет прошел. Тогда Холодовский неторопливо произнес:

— Конечно, резерв времени у нас есть. Но он может пригодиться и в другой раз, а еще лучше, если он совсем не пригодится. Насколько мне известно, метеоры не дифрагируют. Так, может, поработаем в третьем секторе?

— Я понял тебя, мой мужественный друг. Что ж, сидеть здесь и прятаться действительно скучновато…

Кедрин последовал за ними, все в нем сжималось, хотелось стать маленьким-маленьким… Очередная деталь висела в пространстве, заторможенная на полдороге. Гур равнодушно, как будто речь шла о порции салата за завтраком, проговорил:

— Твоя, Кедрин… — И они полетели дальше, к исходным позициям, брать новые детали.

Кедрин тащил деталь на место и утешался тем, что она, на худой конец, послужит хоть какой-то защитой от метеора. Сварщики, из тех, кто пришел на помощь Особому звену, уже настраивали свои полуавтоматы. Установщика не оказалось, и Кедрин сам установил деталь на место, на направляющие, и сам порадовался тому, как ловко это у него вышло, хотя и в первый раз.

Снова прозвучал тревожный сигнал, на спутнике начали отсчет минут и секунд. Кедрин хотел кинуться под щит, но никто не торопился, и он не стал торопиться тоже. Детали медленно плыли в пространстве. Отсчет кончился, и Кедрин ожидал: сейчас по нему ударит частый дождь крохотных небесных тел. Дождя не было. Корабль теперь надежно закрывал их, но, кажется, и в корабль ничего не попадало, и только раз сверкнула искорка, да и то где-то далеко, в направлении спутника. Наверное, какой-то из метеоритов врезался в тороид, но спутник этого не боялся.

— Вот так-то, мой бесстрашный друг, — сказал Гур, подталкивая новую деталь — сектор главной поперечной переборки. — В масштабах даже и Приземелья нас все равно что нет, так что опасаться особо нечего…

— Я и не опасаюсь, — сказал Кедрин.

— И замечательно! Между прочим, как правило, в космосе вообще ничего не происходит. Вот сейчас дадут отбой, и мы снова полетим устанавливать по-настоящему наш озотаксор.

— Ничего не происходит! — сказал Кедрин. — По-вашему, на орбите Трансцербера тоже ничего не произошло? Вы думаете, они молчали бы столько дней, хотя их вызывает вся Земля?

— Мало ли, что там я думаю! — сказал Гур. — Возьми угол на себя, не то тебе придется делать второй заход.

 

XIV

Нет, они, конечно, не молчали бы столько дней там, на орбите Трансцербера, если бы ничего не произошло.

Собственно, не произошло ничего особенного. Сначала исследователи заметили вспышку, не очень значительную, но все же явственно различимую вспышку, там, где, по расчетам, должен находиться догоняющий Ахиллес — так они теперь между собою именовали Трансцербер. Он должен был там находиться согласно показаниям локаторов. Локаторы брали его, а вот гравиметры пока что не брали, и радиоустройства не брали, не говоря уже об оптических.

Так или иначе вспышка произошла именно там, где ей полагалось произойти, если она произошла на Трансцербере. Исследователи начали анализировать возможные причины вспышки, и, конечно, сразу же образовались два лагеря. Один лагерь считал, что вспышка свидетельствует об интенсивной вулканической деятельности на поверхности Ахиллеса. Другой утверждал, что говорить об этом всерьез вообще невозможно, потому что коль скоро не наблюдается визуально сама планета, то не может быть наблюдено и любое извержение на ее поверхности. Вспышку они объясняли какой угодно другой причиной, кроме вулканической деятельности. Неуправляемой атомной или ядерной реакцией, столкновением с необычайно крупным метеоритом или астероидом, а также… а также… и так далее.

В ответ на это первая группа возражала, что на планетке с такой ничтожной массой, какую до сих пор не берут гравиметры, и с такими ничтожными размерами, что ее не берет даже главный корабельный рефрактор, на планете столь ничтожной, что вообще удивительно, как это Герн догадался об ее существовании, — на такой планетке не может вообще найтись такой массы уранидов, чтобы пошла атомная реакция. Кроме того, они говорили, что… а также… и так далее и тому подобное.

Пилоты пока не вмешивались, потому что они помогали инженеру Риексту подремонтировать водный конденсатор, а капитан Лобов не вмешивался, потому что он вообще ни во что и никогда не вмешивался, пока не решал, что настало время вмешаться.

Наконец исследователи пришли к выводу, что надо сообщить о вспышке и на Землю, чтобы дать возможность и земным и приземельским астрономам и астрофизикам разделиться на два лагеря. Хотя время очередного радиосеанса еще не пришло, исследователи доложили о своем пожелании капитану Лобову. Капитан Лобов немного подумал и дал «добро».

Инженеру Риексту и одному из пилотов пришлось оторваться от ремонта конденсатора и, как выразился капитан Лобов, начать разводить огонь в радиокомбайне. Они его и развели, и зашифровали сообщение, и послали его при помощи остронаправленной антенны на Землю, и принялись ожидать квитанции. Но вместо ожидаемого РЦД последовало молчание. Пришлось повторить передачу, расходуя лишнюю энергию. Результат был тот же. То же было и в третий раз. Тогда инженер Риекст пришел к выводу, что Земля их не слышит, или не понимает, или не хочет отвечать, или же, наконец, не может. Это дало исследователям сейчас же продискутировать вопрос: что же такое могло случиться на Земле? Они спорили об этом долго и убежденно, хотя знали, что на Земле ничего такого произойти не может.

Потом капитан Лобов сказал, что он не пожалел бы ничуть, если бы в результате извержения, реакции или чего-нибудь еще Ахиллес разлетелся на мелкие кусочки и все эти кусочки полетели бы в другую сторону. На это ученые возразили, что такие пожелания нельзя высказывать даже и в шутку, что экспедиция на Трансцербер — если не их, то любая другая — обязательно встретится с целым рядом очень интересных явлений. Уже сама авария «Гончего пса» произошла по абсолютно неизвестной причине. Затем эта вспышка. И, наконец, непрохождение радиосигналов на Землю — или оттуда. Все это обещало целую кучу интересной работы, и, уж коли на то пошло, ученые соглашались скорее разлететься на куски сами, чем пожертвовать Трансцербером. Хотя, разумеется, — торопливо заверили они, — никто из них не имеет ни малейшего сомнения в том, что и экипаж и они благополучно спасутся.

Услышав такие заверения, капитан Лобов начал задумываться о степени осведомленности исследователей в истинном положении вещей. А чтобы подумать в тишине, он дал команду всем спать, тем более что время спать действительно наступило. Огни были погашены, и вот тогда-то на орбите Трансцербера, он же Ахиллес, воцарилась темнота, какая только может быть в пространстве.

Они установили озотаксор. Понадобилось еще шесть дней чтобы изготовить еще три озотаксора и установить их в нужных точках пограничного пространства. Затем пришлось начинать все чуть ли не сначала: Дугласу пришло на ум — гораздо лучше пользоваться не инертным вещественным экраном, а просто в нужный момент посылать в нужном направлении мощный поток колебаний той же частоты и параллельно — фи-компоненту. Сквозь такой заслон, сказал Дуглас, не пробьется даже запах лучшего в мире кофе. Против этого никто не возразил.

Для Кедрина это означало — еще неделю не видеть Ирэн по вечерам. Правда, в первый же вечер после установки четвертого озотаксора он пошел к ней в обычный час.

— Мы кончили озотаксоры, Ирэн, — сказал он громко. Она выглянула из двери своей лаборатории, на ней был традиционный белый халат.

— Да… — рассеянно сказала Ирэн. — Садись… Чем тебя угостить? Понимаешь, впервые за все эти дни выдался часок для лаборатории… Боюсь, мои культуры не выдержат, если я буду навещать их так редко.

— Стоит ли возиться с ними?

— Стоит. Они могут дать возможность создания совершенно нового экоцикла. Если, конечно, получится… Они у меня понемногу начинают привыкать к пространству…

— Они у тебя разбегутся по всему пространству.

— Нет, — сказала она, — это исключено.

Он и сам знал, что у нее это исключено, и не стал возражать. Он помолчал, разыгрывая пальцами на коленях какую-то трудную сонату. Ирэн села, не снимая халата.

— Ты торопишься? Мне уйти?

— Нет, ты знаешь, как я рада тебя видеть. Но иногда мне хочется разорваться пополам. Быть здесь — и уйти туда…

Он встал, и сел рядом с нею, и поцеловал ее.

— Ирэн, может быть, нам пора попросить общую каюту? Семейную, из пяти…

— Нет, — торопливо сказала она. — Нет.

— Так. Почему?

— Рано… — сказала она. — Ну как ты не понимаешь — рано!

— Не понимаю. Если было не рано столько лет тому назад…

— Тогда — да… Но потом…

— Ладно, — прервал он. — Мы помним оба. Но разве я не стал теперь другим?

— Да, — медленно сказала она, — конечно. Ты… как бы это сказать? Ты экспонировался…

— Ну, допустим…

— Но ты, мне кажется, еще не закреплен. И мне будет очень больно, если… если я опять ошибусь. Тогда не будет возможно больше ничего.

«Она оскорбляет меня, — подумал Кедрин. — Только и всего. И вообще я ей не нужен. Как еще она меня не выгнала…»

— Да, — сказал он. — Будет невозможно для меня. Но не для Седова, правда?

«Вот сейчас, — подумал он, — она меля выгонит. А я не уйду»!

Но она его не выгнала. Она только закрыла глаза.

— Лучше говори о чем-нибудь другом, — попросила она. Но Кедрин не сразу собрался с мыслями. Она все-таки не выгнала его…

— Дуглас предлагает, — сказал он, — заменить экран фи-монитором в блоке с озотаксором.

— Это интересно, — сказала Ирэн. — И что же?

— Ничего. Они засели за работу. Особое звено.

— А ты сидишь здесь… — сказала она, не открывая глаз.

Потом встала и подошла к двери, ведшей в лабораторию.

— Мне пора.

— Мне уйти?

— Да… — Она помедлила. — И больше не приходи.

— Как? — спросил он. Но дверь лаборатории захлопнулась.

— Ну, прости, Ирэн, я дурак, — сказал он. — Но как же не приходить?

Он постоял посредине каюты. Подошел к двери в лабораторию, постоял, повернулся, решительно пересек каюту и вышел из каюты.

— Все равно я буду приходить, — сказал он. — Все равно.

Он пошел к Дугласу, где трое монтажников снова анализировали и ассоциировали в свободном полете. Нашлось дело и для него. И больше не осталось свободных вечеров. Он не видел ее, и с каждым днем все труднее было решиться на то, чтобы зайти в каюту, где могла оказаться она.

А потом они поставили фи-мониторы и озотаксоры, и Холодовский внезапно перекувырнулся в пространстве через голову, вернее, сделал фигуру, подобную мертвой петле.

— Ну вот, — сказал он. — Ну вот…

— Да, мой счастливый друг. Именно «ну вот».

— Ну, ребята… — сказал Дуглас. — Ну, ну… Вот и все.

— Вот и все, — сказал Холодовский. — И запаха больше нет. Он приходит, но срабатывают аппараты — и его не пускают. Запаха нет.

— Давно уже не было, — сказал Кедрин.

— Хочешь накаркать, друг мой? Помолчи!

— Ничего, — милостиво разрешил Холодовский. — Теперь запах может быть. Неважно. Он не пройдет.

— Запаха нет, — сказал Дуглас. — Ну, ну… И известий нет.

Известий о Трансцербере все не было, и все яснее становилось, что их нет. Еще не истекли сроки, принятые на Земле для надежды, и продолжались попытки найти их, вызвать, установить связь, но каждая неудачная попытка уменьшала запасы оптимизма. Уменьшала чуть-чуть, но попыток было много…

— Известий нет, — хмуро сказал Гур. — Ну что ж, унылые друзья мои, будут известия. Будут. Но запах побежден. Возрадуемся!

— Ну, Гур, — сказал Дуглас. — Ну, ну… Сначала доложим как полагается. Доложим Седову.

Они полетели докладывать Седову. Он, конечно, был в своей каюте, потому что была не та смена, в которой он работал на сварке. И, конечно, он не спал, когда его смена спала. А когда он вообще спал?

— Когда спит Седов? — спросил Кедрин.

— Никогда, друг мой, — ответил Гур.

— Как никогда?

— Никогда — значит никогда, — сказал Дуглас. — Вот и все.

— Никто не видел, — сказал Холодовский, — чтобы он спал. Это все, что мы знаем.

— Говорят, в молодости он спал, — сказал Дуглас.

— Говорят, он потерял сон тогда же, когда и гортань, в Экспериментальной зоне…

— Нет, друг мой, на Литиевых островах… И не спрашивай больше, друг мой Кедрин, ибо невежливо спрашивать у тех, кто сознался в своем невежестве…

Седов ждал их. Он ткнул пальцем в сторону дивана, и они уселись, чинно положив ладони на колени. Кедрин искоса посмотрел на Седова и отвел глаза. Но ему снова захотелось посмотреть на Седова, и, чтобы не делать этого, Кедрин стал разглядывать каюту шеф-монтера.

Если бы ему не было точно известно, что это небольшое помещение глубоко упрятано в недра спутника и окружено еще десятками и сотнями таких же, только по-другому оборудованных помещений, Кедрин охотно поверил бы в то, что за несколько минут, прошедших после установки последнего монитора, еще нигде не описанная сила перенесла его за много парсеков от Земли, в командную централь длинного корабля — одного из тех, что рождались в Звездолетном поясе и уходили далеко-далеко… Вогнутые экраны, огибающий стены пульт, глубокие пилотские кресла и стандартное складное ложе в углу, ложе дежурного навигатора, — все это говорило о пространстве и говорило о хозяине каюты не меньше, а, пожалуй, гораздо больше, чем могла сказать даже и самая подробная биография. Даже то, как шеф-монтер сидел в кресле — свободно и вместе настороженно, в положении, дававшем возможность в любую секунду или откинуться, отдаваясь на милость разгружающей системы, или, наоборот, перегнуться вперед, чтобы включить какой-нибудь из переключателей на пульте, — даже эта его поза говорила о долгих годах практики, об опыте, вошедшем в привычку, в плоть и кровь звездоплавателя. Кедрин не удержался и снова взглянул на Седова, но и теперь не мог не ощущать к нему какой-то смутной враждебности. Почему они тогда были вдвоем? Конечно, никто не вправе ни спрашивать, ни упрекать — да и кого и за что? Но все же, все же…

— Ну, так, — сказал Седов. — Что, монтажники? Готово? Слава?

— Готово, шеф, — сказал Холодовский. Он неожиданно счастливо улыбнулся. — Готово.

Остальные кивнули головами.

— Готово, черт вас возьми! — сказал Седов. — Значит, можно вести работы, не рискуя подвергнуться атаке запаха? Значит, Кристап будет последним пострадавшим от этого?

— Будет, — твердо сказал Холодовский.

— Ты ручаешься?

— Головой. Чем угодно.

— Хорошо, — сказал Седов. — В случае чего, сниму с тебя голову. — Он сказал это грозно, курлыкающий голос был резок, но всем было ясно, что шеф-монтер очень рад. — Вот и еще шагом ближе к стопроцентной гарантии у нас.

— Простите, шеф, — сказал Кедрин. — А вы не против стопроцентной гарантии?

— Я? — спросил Седов. — Ерунда, звездолет гармошкой. Нет, конечно. Я всегда «за». Только, к сожалению, всегда будут места без стопроцентной гарантии.

— Почему?

— Потому что гарантия не успевает за человеком. Он идет вперед, не имея никаких гарантий и не дожидаясь их.

— Почему?

— Да он не может иначе, — сказал Седов и удивленно посмотрел на Кедрина. — Ну, это все лирика. Запаха нет, это главное. Можно работать. Теперь не подремлете. Ну, я знаю, что вы и так не дремлете. Особое звено! Но спать будет некогда.

— Шеф! — сказал Кедрин, не обращая внимания на предостерегающие взгляды товарищей потому, что ведь должен был он где-то схватиться с этим человеком, чтобы решить для самого себя, кто же сильнее из них двоих и кто достойнее, учитывая не только то, что Кедрин уже сделал в жизни, но, разумеется, и все то, что он мог еще сделать. — Шеф! А почему вы никогда не спите?

Седов внимательно посмотрел на Кедрина, и тот почувствовал, что не были секретом для этого человека и любовь Кедрина, и неприязнь, и все, что относится к отношениям между людьми. Но он медлил с ответом, и Кедрин твердо решил не отступать.

— Почему, шеф? Ведь не спать невозможно…

«Невозможно не спать, и, значит, ты просто распространяешь о себе легенды», — вот что хотел сказать Кедрин, и Седов, безусловно, понял это.

— Многое возможно в двадцать втором столетии… — медленно проговорил шеф, и глаза его улыбнулись, но сразу же сделались печальными. — Многое. Но, может быть, мне лучше не отвечать на этот вопрос?

Монтажники с укоризной смотрели на Кедрина, и теперь ему подумалось, что они-то, наверное, что-то все-таки знали… Но идти на попятный было нельзя.

— Почему нет? Ответьте, шеф, прошу вас.

— Что ж, я отвечу. Стоп! — резко сказал он, увидев, как Гур раскрыл рот. Их взгляды встретились — глаза Гура, в которых никогда нельзя было увидеть дна, и глаза Седова, словно одетые прозрачной броней и неуязвимые ни для чего. — Стоп, монтажник! Если говорю я, то это значит, что говорю я, и меня слушают, Гур, и ты это знаешь. Я отвечу…

Монтажники молчали. Они прощали Седову его способ разговаривать за то, что больше всего на свете он любил монтажников и корабли — и, конечно, тех людей, что уходили на кораблях туда, куда поиск вел летящих и путешествующих. И Гур не сказал ни слова, хотя и не отвел глаз.

— Слушай, Кедрин, — сказал Седов, и в голосе его была даже какая-то нежность. — Ты молод… здорово молод, и из тебя выйдет монтажник, если захочешь. А этого стоит захотеть, говорю тебе по праву более умного, не обижайся, Кедрин… Недавно ты еще и не мечтал о том, чтобы быть монтажником, и было время, когда я тоже не мечтал об этом. Я мечтал летать на кораблях, а не строить их. И я летал. Я летал немало и хорошо, и если развернуть все мои прожитые годы на количество пройденных парсеков, то очень немало придется на одну секунду… Я хвастаю? — перебил он сам себя. — Ну что ж, это для того, Кедрин, чтобы ты понял, что тебе нечего бояться, н е ч е г о б о я т ь с я, понял? И в конце концов я хвастлив по натуре, почему же мне не позволить себе удовольствие?

Он передохнул, а трое монтажников разом коротко усмехнулись самокритическому замечанию шефа. Но никто не вставил ни словечка, потому что говорил Седов, а когда он говорил, его слушали.

— Ну вот. Я летал, но однажды оказалось, что больше летать я не могу и никогда не полечу. Даже на транссистемном. Даже на пузыре. Все. Не полечу. «Не ты первый», — скажешь ты, Кедрин. А мне все равно, первый я или не первый. Такие вещи каждый переживает для себя, и умные люди в таких случаях не сочувствуют. Вот и все. Тебе ясно?

Кедрин молчал, и тогда Гур все-таки нарушил молчание.

— Тогда расскажи ему все, Седов, — сказал он. — Расскажи ему, капитан «Джордано», друг мой, расскажи ему.

«Капитан „Джордано“», — услышал Кедрин и встал.

— Сядь, Кедрин, здесь не парад. Почему я не сплю? Потому что люди знали: мне нельзя быть пенсионером космоса. И мне разрешили работать здесь. Потому что надо любить корабли, чтобы строить их. А на спутнике дробь семь, который называется «Шаг вперед», по милости вот этого монтажника, — он кивнул в сторону Гура, — работы идут круглые сутки. И некогда спать, потому что у нас здесь нет стопроцентной гарантии и каждую минуту может что-то произойти. И может еще сейчас, хотя уже нет опасности запаха. Тебе нужна технология? Это просто, многое просто в двадцать втором веке. Человек может не спать, нужна даже не очень сложная по нашим временам операция. Только за каждый час, который он не доспал, он не доживет двух часов… Вот и все. Операции эти давно запрещены. Но было время, когда в виде исключения их разрешали. И вот я не сплю, и мне хватает работы на двадцать четыре часа, на четыре смены.

— И вы не доживете… сколько же вы не доживете?

— Зачем считать? Нужен иной расчет: в дальнем рейсе ты живешь в три раза интенсивнее, чем здесь. А там я нес восьмичасовую вахту, и, значит, здесь мне нужно двадцать четыре часа. Что за смысл жить, не получая от жизни всего? Ты понял, Кедрин?

— Я понял, шеф, — сказал Кедрин. — Я понял. Я дурак.

— Это пройдет, — утешил его шеф. — Ты спи, тебе надо спать. Но если что-то мешает тебе жить на полную мощность, отбрось, если это даже будет стоить тебе нескольких часов жизни…

— Еще один вопрос, шеф, — сказал Кедрин, и Холодовский кашлянул в знак того, что — довольно. Но шеф кивнул.

— Последний, — сказал он. — А то я ударился в лирику!

— Почему вы не смогли заняться другим делом на Земле?

— Кто сказал, что я не смог? Я не захотел. Запомни, — сказал Седов, — жить в Пространстве и не любить Земли нельзя. Такие не живут в Пространстве. Потому что все это и неудобства, — а на планете удобнее, конечно, — и опасности, а они есть, эти опасности, можно переносить только ради Земли, ради человечества, которому нужны, черт побери, нужны ему длинные корабли… Ну, все! Стоп! Сейчас у меня сеанс связи с «Гончим псом».

— Разве он ответил?..

— Еще нет. Но он ответит. Они экономят, и у нас сеанс связи раз в три недели.

— Но вспышка…

— Кедрин, Кедрин… Ну и что, что вспышка? Конечно, многое могло произойти. Они могли после этого сигналить, а могли и не сигналить. Мало что… Но в минуту назначенного сеанса Лобов выйдет на связь, если он жив. Если он жив и у него нет ровно ничего, даже ушной капсулы, ровно ничего для связи, он будет кричать, и крик его долетит до Приземелья. Это Лобов. Ты не знаешь его, а я знаю. Вот если он не ответит в срок, если он сегодня не выйдет на связь, это значит, нет больше капитана Лобова, второго пилота на славном корабле «Джордано».

Он умолк, на миг закрыл глаза, и вновь лицо его стало обычным — примелькавшимся и трудно воспроизводимым, как контуры материков… Он вышел, и Гур сказал:

— Да, Кедрин, стоило бы тебя, если бы не благородное чувство толкало тебя на это… В старину, выходя на такие поединки, дома оставляли завещания… А ты даже не предупредил нас, чтобы мы захватили побольше моральной корпии. Но он был нежен, ребята, он был нежен сегодня, капитан «Джордано», необычайно нежен, друзья мои монтажники…

— Да, — сказал Холодовский. — Какие люди!.. Я вспоминаю многих. А сколько сейчас осталось из тех, кто летал с ним! Не считая Лобова, я знаю еще троих…

— Четверых, — сказал Дуглас. — Четвертому приходится в основном жить на Земле.

— А как шеф верит Лобову! — сказал Холодовский.

— Ко-пайлот Лобофф, — сказал Дуглас.

— Нет, ты говоришь по-русски без акцента, Дуг.

— Я думаю, — сказал Дуглас и взглянул на часы. — Ну вот, истекло время связи. Хотел бы я, чтобы Седов сейчас вошел и сказал: «Все в порядке, ребята, Лобов ответил, они все там целы, черт меня дери».

Дверь распахнулась, вошел Седов, глаза его были непроницаемы. Он оглядел всех, уселся за пульт. Все молчали.

— Ну, Седов? — спросил Дуглас. — Ну?

— Все в порядке, ребята, — сказал шеф. — Лобов ответил. Они все там целы, черт меня дери. А теперь исчезайте, мне надо работать. Надо выкроить еще неделю.

 

XV

На орбите Трансцербера капитан Лобов отошел от радиокомбайна с видом, показывавшим, что свое жизненное предназначение он считает выполненным. Все смотрели на него с некоторым восхищением, и только инженер Риекст смотрел без восхищения. Весь облик инженера говорил о том, что перерасход энергии — дело, никакого одобрения не заслуживающее. Даже если перерасход совершен для установления связи с Землей и Приземельем.

Но капитан Лобов не обратил на это никакого внимания. Он уселся, придвинул зеркало и задумчиво провел рукой по щеке. Своим обликом Лобов показывал: установление связи с Землей тогда, когда связь не хочет устанавливаться, — это сущий пустяк, о котором говорить в общем не стоит, а перерасход энергии для этого — пустяковейший из пустяков.

Что касается исследователей, то они не обратили внимания на это состязание обликов. Они расселись по местам с таким видом, словно никогда не сомневались ни в том, что связь будет установлена, ни в том, что Земля продолжает делать все для того, чтобы вовремя вытащить их отсюда.

Они снова принялись снимать показания аппаратуры, а капитан Лобов принялся бриться. Он не прервал бритье даже тогда, когда услышал, что движение корабля по орбите замедляется — опять-таки по неизвестной причине — и расстояние до Ахиллеса сокращается несколько быстрее, чем это было предусмотрено.

Капитан Лобов считал, что добриться следует при любых обстоятельствах.

Несколько встревоженные этим обстоятельством, исследователи обратились к капитану Лобову с просьбой возобновить связь с Землей и сообщить туда о происшедших изменениях.

Капитан Лобов поинтересовался, думают ли ученые, что Пояс может монтировать корабль скорее, чем сейчас. Нет, ученые так не думали.

Тогда капитан задал вопрос: нужно ли зря волновать людей? Ведь они там думают, что здесь просто невозможно, как плохо. А на самом деле здесь вовсе не плохо. Воздух есть. Вода есть. Экоцикл действует. Энергия тоже есть. Однако ее может и не быть, если сигналить на Землю без толку.

Инженер Риекст подтвердил, что ее может и не быть. На этом плодотворная дискуссия завершилась, и жизнь пошла своим чередом, добро и весело, как в операционной перед появлением хирурга. А хирург, кажется, не собирался заставлять себя ждать.

На Земле торопились. Прошла половина назначенного срока, но работа была сделана, пожалуй, уже почти на две трети. Второй пояс механизмов поставлен, оставались жилые и подсобные помещения и оболочка. Зная, что опасность — запах перестала быть загадочной и перестала быть опасностью, шеф-монтер Седов бросил на монтаж и половину личного состава патрулей. Впрочем, вторую половину он сохранил.

— Ты мне не веришь, шеф, — сказал по этому поводу Холодовский.

— Я тебе верю, провалиться мне в Юпитер, — ответил шеф. — Но больше я верю опыту, который говорит: осторожность не бывает лишней. Чтобы не получилось ерунды, разных звездолетов гармошкой.

— Это обидно, — сказал Холодовский, на что Седов ответил:

— Извини, Слава, это уже плохая лирика.

На этом разговор закончился, и монтажники продолжали работать, корабль продолжал расти, запах продолжал отсутствовать. И только Кедрин вечерами больше не заходил в одну каюту. Он не мог заставить себя показаться там. Он не мог понять, как у него повернулся язык упрекнуть кого-то в чем-то, что касалось Седова, и знал, как это должно было выглядеть со стороны.

А днем он, как обычно, выходил в пространство. На спутник «Шаг вперед» прибыли новички, и Кедрин — почти опытный монтажник — перешел в установщики, работу куда более квалифицированную, требовавшую владения скваммером и хорошего чувства пространства.

Сегодня он впервые выходил в пространство установщиком! Он осматривал скваммер с особой тщательностью. Гур прошел к своему месту, что-то глубокомысленно напевая себе под нос.

— Ну, Кедрин, мой устанавливающий друг, — сказал он. — Ты окончательно становишься монтажником. Собственно, ты стал им. Ты стал им тогда, когда Седов рассказал тебе… Он не рассказывает всем и каждому. Быть монтажником тяжело, Кедрин…

— Я знаю.

— Ты еще не знаешь, несколько наивный друг мой. До сих пор с тебя спрашивали, как с вольноопределяющегося. Ты мог испугаться, мог мало ли чего… Теперь ты не имеешь права. Бывают монтажники, которые ошибаются. Монтажников, которые боятся, не бывает. Не забудь.

— Не забуду, — сказал Кедрин и подумал: «Кажется, я все-таки разучился пугаться…»

Да, пространство не пугало его. Он мчался в рабочий куб, не боясь столкновений: он знал, что монтажники не сталкиваются. Он не боялся атаки запаха: он знал, что ее не будет. И не боялся метеоров: если они будут заслуживать внимания, то о них предупредят своевременно…

Сегодня первый день на установке, первый день в другой бригаде. Кедрин знал, что ему надо выйти к конусу и подождать мастера.

Мастера еще не было, но Кедрин даже обрадовался этому: надо было сосредоточиться. Работа установщика казалась несложной только со стороны: на самом деле она подчас требовала не меньше умственного напряжения, чем решение хорошей системы диофантовых уравнений. К тому же на конусе Кедрин еще никогда не работал, и следовало присмотреться и понять что к чему. Потом осматриваться будет некогда.

Он смотрел, как установщик третьей степени заканчивал подгонку последней детали — короткого широкого патрубка. Затем скваммер прощально махнул рукой. Прозвучал сигнал. Третья смена кончилась.

Круглый борт уже огибала отблескивавшая фигура. На ее груди светилась зеленая полоса, и это значило, что скваммер принадлежит мастеру. Кедрин принял привычную позу внимания.

В телефонах раздался низкий хрипловатый голос. Кедрин никогда его не слышал, но невозможно ведь было за такой короткий срок познакомиться со всей сменой. Плавно переложив гироруль, Кедрин заскользил за мастером. Спутник скрылся за телом корабля и вскоре снова взошел с другой стороны, лучи солнца горели на его гранях. Хрипловатый голос спросил о самочувствии, Кедрин кратко ответил. Они коснулись ступнями металла корабля, включили гравиподошвы. Мастер подвел Кедрина к отверстию странной формы. Объяснение заняло несколько минут.

— Кто это придумал? — спросил Кедрин.

— Седов. Это сэкономит нам два дня, — сказал мастер. Оба, ускоряя ход, заскользили к большой группе монтажников.

Очередная транспортная ракета была уже разгружена, вернее, были отделены маленькая рубка и двигатель. Все остальное шло в работу. Развозить по Звездолетному поясу лишний вес обошлось бы дорого, а человечество сейчас было менее расточительным, чем когда-либо. Автоматы вакуумной сварки ползли, производя контрольную зачистку и соединяя два громадных металлических листа. Автоматы были похожи на глубокомысленных скарабеев.

Люди облепили металл со всех сторон. Цепкие клешни скваммеров, повинуясь едва заметным движениям пальцев, схватывали деталь, включался двигатель… Работа шла, как обычно, только чуть быстрее — каждый день работа шла чуть быстрее, кажущийся хаос вспышек, замысловатых трасс скваммеров и деталей был на самом деле глубоко целесообразен, оправдан и закономерен, как закономерен и кажущийся хаос вселенной. Это было привычно. Это был Звездолетный пояс, спутник «Шаг вперед».

Мастер и Кедрин приблизились к одной детали. Кедрин выслушал и повторил задание.

— Включайте! — неожиданно звонким голосом скомандовавал мастер. Двигатели буксира и полусотни скваммеров безмолвно взревели — иначе не назвать было их мгновенный порыв… И — в который раз уже — их усилие заставило корабль и все, что было вокруг него, сдвинуться с места и приближаться к бригаде — медленно, потом все быстрее…

— Шестая, рули на пять градусов минус… Стоп… Первая, импульс. Вторая, держите место…

Голос мастера больше не хрипел. Громадный выгнутый лист металла плавно разворачивался. Скомандовали торможение. Отцепившийся буксир стремительно укатился в сторону. Движение замедлялось. И тогда Кедрин с изумлением и страхом увидел, как мастер обогнал штангу, уравнял ход, подвернул и встал на передний торец штанги, вытянулся, словно статуя на колонне, поднял металлические руки. Теперь штанга была лишь его продолжением.

— Кедрин, курс! — крикнул мастер, и Кедрин прильнул к визиру. До конуса оставались считанные секунды полета. Фигурное отверстие не зияло, оно казалось просто черным пятнышком, и не верилось, что конец штанги войдет туда без тщательной примерки. Едва заметными импульсами двигателя мастер направлял в цель себя и за собой — штангу, к которой он, казалось, приварился накрепко. Корабль огромно блеснул рядом, и Кедрин зажмурился, чтобы не видеть хотя бы того момента, когда от неминуемого удара разлетится вдребезги, словно птичье яйцо, бронзовеющая фигура скваммера… Толчок был ощутимым, по металлу прошла мгновенная дрожь… Кедрин разжал веки. Зеленая полоса виднелась где-то в стороне, передняя часть штанги вошла глубоко в отверстие, Кедрин не чувствовал, как и сам он дрожит, забыв закрыть рот, как течет пот по лицу, — он все не мог оторвать взгляд от того места, в котором должно было произойти и не произошло столкновение громады уже на две трети готового длинного корабля с отвернувшим даже не в последнюю секунду, но в исчезающе малую долю секунды мастером. Кедрин все держался за штангу, но уже налетели сварщики, засуетились автоматы…

— Ну как? — услышал Кедрин. Он включил гироруль чересчур резко и несколько раз перевернулся вокруг своей вертикальной оси. Скваммер был тут, в двух метрах, тот самый, с зеленой полосой.

— Это было… страшно, — произнес Кедрин, не сразу найдя слова.

— Бывает вначале… — прохрипел мастер. — Один сектор встал точно. Пожалуй, первая смена — после нас — закончит экран испарительного, если дробь пятый будет поспевать за нами… — Мастер говорил о спутнике крупных деталей. — Я же говорю — установим, сэкономив два дня.

— Но разве можно с таким риском…

— Нельзя, быть может. Но всему есть причины… Штанга сделана точно по отверстию. Если ее подавать медленно и несильно, произойдет самопроизвольная сварка металла: мы в вакууме… Чтобы подавать медленно и сильно, надо вызывать пресс-монтажер с дробь одиннадцатого. Пресс-монтажер будет возиться с одним сектором часа полтора, это проверено. А на вкорости — такой, какая была сейчас, — штанга успевает встать на место. Важна точность наводки, и чтобы не надо было тормозиться, а то без пресс-монтажера уж определенно не обойтись. Я же делаю это не впервые.

— В который же раз?

— Хотя бы во второй… Первый был в порядке эксперимента… Во всяком случае, идя перед штангой, можно направить ее очень точно. Надо только вовремя ускользнуть… Ну, это не большое искусство.

— Но все же рисковать людьми…

Он даже пожал плечами в скваммере.

— Мною не рискуют. Это мое право, у каждого есть право на разумный риск. Разве вам никогда не приходилось рисковать?

— Приходиться-то приходилось… — пробормотал Кедрин. «Приходилось, только не так. Могла трещать голова, могли лететь предохранители и целые секции Элмо, но я-то сидел в том самом кресле, и со мной ничего не происходило и не могло произойти… Бывает разный риск…»

— Разумный риск, — сказал он, — это когда жизнь человека вне угрозы.

— А если под угрозой жизнь других?

— Платить жизнью за жизнь — так?

— Есть разница, — прохрипел мастер. — Идти на смерть сознательно, зная, что так ты выполнишь свою задачу, и эта задача стоит того, — это одно. Гибнуть без смысла — другое.

«Не бойтесь умереть, бойтесь умереть зря», — вспомнил Кедрин. — Что-то давно не показывается Велигай. Может, это и хорошо? С Велигаем появляются и всякие неприятные события… Но в общем все они здесь мыслят одинаково. А я все еще как-то иначе, по-слепцовски. Значит, я еще не монтажник?

— Конечно, — продолжал мастер, — к нам это не относится, В том, что мы сделали сейчас и будем делать, риск — процентов пятнадцать. Это даже и не риск, скорее ловкость. Что-то не готовят сектор. Обождите минуту…

По раздавшемуся в телефонах щелчку Кедрин понял, что мастер переключился на какую-то другую волну. Стало тихо, и Кедрин представил себе, что за гомон стоял бы в космосе, если бы в рабочем пространстве все говорили на одной и той же частоте. Голос мастера прервал его размышления:

— Один шов придется переварить. Поторопились… Автомат пошел вперекос, и никто не заметил вовремя… Я схожу туда, а вы за это время можете как следует познакомиться с конусом, слазить внутрь, — не исключено, что вам придется потом заниматься и окончательной регулировкой, стоит осмотреть все, пока еще не поставлены защитные панели…

Мастер запустил двигатель и исчез, устремившись туда, где в пространстве переделывали шов второго сектора.

Кедрин остался один, включил двигатель и медленно обошел конус. По сути дела, это была уже законченная часть корабля, смонтированная, включая оболочку. Здесь уже начиналась отделка. По оболочке медленно ползли полировочные агрегаты, люди в скваммерах управляли ими, доводя оболочку до ясного блеска астрономических зеркал. Такую операцию кораблю предстояло претерпевать перед каждым рейсом. Полировщики ползли и, казалось, покрывали корпус непроницаемым слоем блестящего вещества, и Кедрину невольно захотелось посмотреться в это зеркало — он еще никогда не видел себя в скваммере.

Зрелище ему понравилось: скваммер и в пространстве выглядел достаточно внушительно, особенно учитывая, что в этом скваммере находился он сам… Кедрину подумалось, что издали конус корабля должен блестеть еще сильнее, особенно если найти такую точку в пространстве, куда он отбрасывает солнечные лучи. Пока переделают шов, пройдет еще, самое малое, полчаса. Почему бы и не полюбоваться из пространства на первую законченную часть оболочки?

Он дал импульс и полетел, закрыв глаза. Пролетев с полкилометра, он включил гироруль, повернулся и, переведя реверс, полетел спиной вперед, глядя на корабль и отыскивая мысленно нужное направление.

Он отдалялся от корабля и оглядывался по сторонам, прикидывая угол отражения от поверхности конуса и глядя на монтажников, которые теперь все оказались далеко под ним и по-прежнему работали, окружая корабль. Они все были внизу, и по соседству с Кедриным не могло быть ни одного.

И все же один появился в поле его зрения. Он летел откуда-то из пограничного пространства, и летел и не к спутнику и не к кораблю, а устремлялся куда-то в пустоту между ними; двигатель его был включен на полную мощность, но монтажник летел не в позе, принятой для передвижения, а как-то непонятно — ноги были согнуты, обе пары рук подняты вверх, и летел он боком, на половинном реверсе… Кедрин не успел еще по-настоящему удивиться, как понял: монтажник обязательно налетит на резервный гравификсатор, висящий на своем месте в пространстве на случай, если он кому-нибудь понадобится, чтобы «повесить» на время какую-либо крупную деталь или пришвартовать катер. Монтажник летел на фиксатор, и Кедрин успел лишь повернуться в ту сторону, как догонять промелькнувший мимо скваммер стало бесполезным даже и на пределе усиления. Кедрин все же бросился вперед, но столкновение произошло, и Кедрин почувствовал, как будто это его ударило головой о массивную тумбу гравификсатора. Фиксатор дрогнул, но автоматы тотчас же вернули его в нормальное положение, а монтажник полетел дальше, кувыркаясь, и стало ясно, что он и до этого уже был без сознания… Запах, подумал Кедрин, и запах тот самый, необъяснимый и неназываемый, настиг его в тот же миг.

Он напряженно втянул воздух и уже почувствовал приближение того состояния, какое было тогда в спутнике. Его еще не было, но оно обязательно настанет, понял он. Он был один, и рядом не было никого.

Он видел все, что происходило в рабочем пространстве: как сразу несколько человек бросились к разбившемуся монтажнику, подхватили, потащили к спутнику, как сразу же за ним потянулись и остальные, тоже, видимо, поняв, в чем дело, очевидно, запах дошел уже и до них; зрение фиксировало все это, а слух доносил повторяемое теперь по всем каналам тревожное: «Атака запаха… Атака запаха…» — и где-то в мозгу даже мелькнула бесстрастная мысль о том, что монтажник этот, очевидно, был из вахты метеорного заградителя. Но все это проходило где-то поверху, а все главное в нем сейчас было сковано страхом.

Запах нарастал. Кедрин больше не думал о том, что делает. Главным было одно: спастись. Он нажал стартер и рванулся, инстинктивно взяв направление на спутник.

Нет, не так легко, оказалось, быть монтажником… Земля плыла где-то в стороне, и на ней была почти стопроцентная гарантия жизни, в ее небе в строгом шахматном порядке висели аграпланы и вакуум-дирижабли Службы Здоровья, которые всегда успевали, которые были обязаны успеть… Здесь же их не было, и не было гарантии, и был запах, который уже насыщал его, и Кедрин успел подумать, что скоро ему больше не захочется дышать, и он перекроет магистраль и тоже, потеряв сознание, ударится обо что-нибудь, и тогда…

Образом невиданного счастья встали перед ним крутые бока спутника с его несколькими слоями надежнейшей защиты против всего, что могло угрожать. Кедрин жал и жал на стартер, стремительно наращивая скорость. В стороне промелькнул корабль, около которого Кедрин должен был поджидать мастера, какая-то запоздавшая фигура мелькнула близ него. Спутник вырастал, сейчас на нем были открыты и некоторые резервные люки. Мчащиеся фигуры резко, почти на пределе разрешенного ускорения, затормаживались перед люками и исчезали в них. Все не спуская глаз с люка и чувствуя, что запах словно немного ослаб, Кедрин боковым зрением все же увидел, как скваммеры возникли и справа и слева от него, и ужаснулся: как могли оказаться возле него те скваммеры, которые только что были далеко впереди?

Остальное произошло в секунды: он понял, что скорость, с которой он еще двигался, оказалась слишком сильной. Затормозить было уже невозможно, хотя бы и на пределе… А в тамбуре уже собралось установленное количество скваммеров, проще — он был набит до отказа. Входной люк оделся бронзовой заслонкой в момент, когда уже поздно было не только тормозить, но и перекладывать рули, потому что всякий поворот может совершаться лишь по достаточно пологой дуге, чья кривизна, как известно, зависит от скорости… Кедрин отвернулся. Удар последовал сейчас же, но почему-то сбоку. Гибели не было. Он изумленно взглянул. Шершавый борт спутника мелькал у самого шлема, Кедрин летел вдоль него, по непонятной причине изменив направление полета ровно настолько, чтобы пронестись мимо выступа тамбура.

Наконец он смог затормозиться. Двигатель сработал, и тут Кедрин ощутил второй удар — на этот раз сравнительно мягкий, по плечу. Он повернулся. Другой скваммер держался рядом, также сбавляя скорость.

— Это неразумно… — тоном отвлеченного рассуждения произнес знакомый, даже как будто бы радостный голос. — Брать такой разгон…

— Как это вы?.. — спросил Кедрин. Потом не очень естественно рассмеялся. — Впрочем, в первую очередь надо, кажется, поблагодарить?

— О, не стоит… Впрочем, вам виднее, — последовал вежливый ответ. — Технологически это было не столь сложно; я оказался ближе всех, а перегрузки мне приходилось выносить и не такие. Собственно, мне бы следовало просить извинения за резкое обращение… А теперь будет хорошо, если мы поторопимся в люк, ибо и я чувствую запах.

— Да, — сказал Кедрин, но теперь ему уже не было так страшно. — Поскорее…

Створки люка распахнулись, забирая последнюю партию монтажников. Переваливаясь в туннеле с ноги на ногу, перед тем как выключить рацию — вне пределов туннеля по радио не говорили, — Кедрин услышал, как Велигай задумчиво пробормотал:

— И все же озотаксоры не подали никакого сигнала. Устройство не сработало. Странно…

Странно, подумал Кедрин и услышал щелчок отсоединения. Кедрину оставалось тоже лишь отключить свою рацию. Но он почему-то медлил. И именно он, уже положив палец на выключатель, услышал задрожавший в телефонах тревожный голос:

— Всем, кто ближе к выходу… Всем, кто еще не выключил связь! Счетчики недосчитывают одного человека! Один не вошел! Возможно, несчастье… Два человека, наиболее устойчивых к запаху: на выход! Нужны наиболее опытные… Открываем люк! Дайте ваши номера…

Если бы требовались двести наиболее опытных, то и тогда Кедрин не был бы в их числе. Так что вроде бы и не следовало торопиться к выходу. К тому же был ли он устойчив к запаху? Наверное, нет…

Но связь у него была включена, и он оглянулся — просто для того, чтобы убедиться, что призыв услышало достаточное количество монтажников в скваммерах, монтажников, устойчивых к запаху, опытных, таких, какие были нужны. Ведь не могло быть, чтобы уже абсолютно все отключились и вошли, в ту полосу глухоты, которая возникала всякий раз между отключением связи в туннеле и выводом из скваммеров в зале. Этого не должно было быть…

Он оглянулся и, еще оглядываясь, вспомнил, что он был одним из самых последних, вошедших в спутник, да и в туннеле его еще обгоняли. И, оборачиваясь, он уже знал, что именно увидит, хотя и не хотел еще верить в это.

И он увидел туннель, свободный до самого выходного шлюза, и в его длинной светлой трубе — одинокую фигуру. Одинокий скваммер, один-единственный, бежавший к выходу. Бегущий скваммер выглядел очень смешно, над ним стоило посмеяться, но Кедрин не рассмеялся.

Он просто остановился. Шедшие впереди монтажники уходили все дальше и дальше, и это означало, что они успели-таки выключить связь, и на какой-то миг Кедрин позавидовал им. Они могли идти со спокойной совестью. Они не торопились. Можно было догнать их, и знаком попросить включить связь, и повторить то, что он сам только что услышал. И сразу несколько кинутся к выходу — наиболее опытные и устойчивые к запаху, настоящие монтажники…

«А ты не настоящий монтажник? — спросил он себя. — И разве люди Особого звена не сказали тебе, что теперь с тебя будут спрашивать, как с монтажника, после того как ты понял, сколько можно требовать с монтажника?»

Он медленно повернулся.

«Ты погибнешь, Кедрин, — сказал он себе. — Ты погибнешь».

«Похоже на то, — признал он. — Неустойчив, да и неопытен. Но разве это будет зря?»

«Пусть не зря. Пусть с целью, Кедрин, разве тебе время погибать? Не увидеть больше Земли? А что скажет старик Слепцов?»

«А что, — подумал он, — скажет капитан „Джордано“?»

«Да пусть говорит, что хочет. Я не хочу выходить. И не должен. Не имею права. Седов сам запретил бы мне, если бы знал…»

«Кедрин, а ты разрешил бы ему запретить?»

«Странно, — подумал он. — В скваммере вовсе не так неудобно бежать. Бежать и думать со скоростью Элмо. Да куда там Элмо… Этого я догоню. Он опередил меня на каких-то десять шагов. Интересно, кто это? Может, хоть он устойчив к запаху? От меня будет мало толку, но я не могу не выйти…»

Они вышли одновременно и рванулись прямо с площадки, нажимая стартеры до отказа, заставляя клокотать рвущиеся из двигателей газы. Крутыми спиралями, постоянно меняя курсы, два монтажника ввинчивались в громадную сферу рабочего пространства. Они разошлись в обход. Запах был слаб — непродолжительная, как всегда, атака кончалась, и теперь надо было думать лишь о том, что могло и чего не могло произойти с человеком, который не вошел в спутник… Его нигде не было, и тогда память набрела на улегшийся где-то в уголке образ скваммера, мелькнувшего в последний момент возле конуса длинного корабля.

По крутой дуге Кедрин метнулся к кораблю. И здесь не было ничего живого, только слабо светился индикатор полировочного, оставленного невыключенным полуавтомата. Можно было уже поворачивать к спутнику и честно доложить о том, что терпящий бедствие не обнаружен… Но тут какой-то из добрых духов пространства, а вернее всего, просто интуиция заставила Кедрина заглянуть в узкий люк, куда мог укрыться человек, если он почему-либо не успел уйти до наступления максимума запаха. Инстинкт вел Кедрина верно: в конце длинного коридора, еще полного пустоты, тускло отблескивал скваммер. Он лежал — вероятно, человек в этой скорлупе был без сознания. Несчастье?

Кедрин возился, пытаясь извлечь человека в скваммере из узкого колена коридора, рассчитанного на то, чтобы по нему передвигались в нормальных комбинезонах, а не в этих ходячих танках… Он брался за скваммер и так и этак, и думал о том, как бы подсунуть нижнюю пару рук под скваммер и о том, будет ли рецидив атаки, как это бывало иногда… Он уже совсем выбился из сил, но позвать на помощь отсюда было нельзя: металл корабля надежно экранировал его, связи не было. Наконец ему удалось захватить терпевшего бедствие под мышки. Обнимая скваммер так крепко, словно он был любимой женщиной, Кедрин едва выбрался из коридора. Ранец-ракета судорожно задергался, разгоняя сразу двоих. Кедрин несся к люку. Второго искавшего не было видно — он, вероятно, уже вернулся. В телефонах щелкнуло — спутник запрашивал. «Есть, — сказал Кедрин, — все в порядке». «Интересно, кто это?» — подумал он, скосил глаза и увидел краешек зеленой полосы на груди чужого скваммера. Значит, это своего мастера вытащил Кедрин.

Створки люка разошлись перед ними и сомкнулись позади, Кедрин внезапно почувствовал неодолимую тяжесть скваммера; неуклюже присев, положил ношу на пол туннеля. Люди, одетые для выхода, обступили его.

— А второй?

— Разве…

— Он не возвращался… — проговорил кто-то. — Надо искать его.

— Запах кончился, — пробормотал Кедрин. — Все равно сейчас выйдет смена.

— Нет. Ты не слышал. Только что патрули дали предупреждение.

— Что на этот раз?

— Протонная атака, — вмешался другой. — Протонная атака… — И сейчас же, словно для того, чтобы подкрепить эта слова, перекрывая голоса собравшихся, раздался призыв централи:

— Всем, кто в скваммерах! Немедленно покинуть выходной туннель. Протонная атака! Всякий выход запрещается! Всем возвратиться в зал, выйти из скваммеров, ждать указаний. Экипаж катера, на борт! Выйдете на поиски. Пострадавшего доставить в зал в первую очередь…

Кедрин нагнулся, чтобы вместе с другими поднять человека в скваммере. Внезапно, расталкивая других, показалась фигура, также одетая для выхода; фонарь скваммера возвышался над остальными, таких на спутнике было не более полудесятка и это мог быть кто-то знакомый. Стремительными шагами подойдя к лежащему, высокий остановился, и на груди его панциря сверкнули четыре зеленые полосы.

— Кто? — спросил он, и голос его был выше и резче обычного, словно даже протез гортани отказывал в минуты волнения. — Кто?

Один из стоявших сзади положил руку на плечо Кедрина и Седов — только он мог носить четыре полосы — шагнул, подошел вплотную. Длинные руки его скваммера протянулись и Кедрин отшатнулся, но Седов уже обнял его. Никто и не подумал улыбнуться, хотя объятие двух бочкообразных космических костюмов выглядело, наверное, смешно.

Потом шеф-монтер присел, без видимого усилия (хотя это могла быть и заслуга скваммера) поднял лежавшего, прижал его к груди и, переваливаясь, быстро зашагал, почти побежал по туннелю к залу, где только и можно было вынуть из скваммера пострадавшего.

— Почему сам Седов? — вслух подумал Кедрин. — Кто мастер?

Он не получил ответа, потому что еще и еще кто-то клал руку на его плечо, и он понял, что его благодарят. И тогда он спохватился вдруг, что на этот раз вовсе не испытывал страха.

Да, страх ушел. Наверное, надо было, чтобы угроза другому человеку заставила его забыть о том, что угрожало ему самому. Это-то, вероятно, и было тем самым рождением монтажника, о котором говорил ему Гур когда-то — очень давно, показалось ему.

Тем скорее надо было узнать, кто такой мастер. И Кедрин понял, что он уже знает это, хотя еще и не верит. Почему он не понес сам? «Начальникам не дано никаких привилегий, — подумал он, — разве что не спать круглые сутки… Зачем я отдал ему?»

Он думал над этим так, словно бы что-то и в самом деле зависело от того, кто отнесет Ирэн в зал, кто освободит ее из скваммера и проводит в госпиталь. «А если не в госпиталь?» — подумал он и шагнул по направлению к залу.

Он успел сделать едва несколько шагов. Весть, что она жива, распространилась куда быстрее, чем протонная атака, чьи смертоносные потоки, невзначай извергнутые Солнцем, бушевали теперь за стенами спутника. Она была жива, и для него вдруг стало просто необходимо совершить еще что-нибудь.

Кедрин миг потоптался на месте. Стремительно повернулся и поспешил не в зал, а к боковому выходу — туда, где был уже готов к выходу из эллинга надежно защищенный от излучения аварийный космический катер.

Отливающее золотом каплевидное тело катера еще покоилось на платформе катапульты. Но в его очертаниях уже не было покоя, готовность в любой миг сорваться с места чувствовалась в них. Кедрин торопился. Он видел, как в отверстии люка скрылась фигура последнего из дежурного экипажа и крышка медленно затворилась. Но пока Кедрин находится в эллинге, створки выходного люка не будут открыты.

Поэтому Кедрин не удивился, когда люк отворился снова. Показалось гневное лицо, рука повелительно указывала на выход. Кедрин подступил поближе. Он не мог говорить с этим человеком — у него не было рации. И Кедрин просто заставил скваммер вытянуть руку и указать на задний, багажный за которым — он знал — было место именно для него, потому что влезть в скваммере в пилотский люк было просто невозможно. Командир катера отчаянно замотал головой, губы его быстро задвигались. Кедрин усмехнулся, подошел вплотную к люку и застыл. Он знал, что, экономя время, пилоты будут вынуждены взять его.

Его взяли; задний люк стремительно распахнулся, чуть не задев скваммер. Из проема выдвинулся пологий мостик. Кедрин ступил на него. Сокращаясь, мостик втянул его внутрь, люк захлопнулся. Почти тотчас же створки ворот разошлись, и катапульта швырнула золотой кораблик в пространство.

Катер шел медленно, описывая размашистый зигзаг поиска, непрерывно вызывая по связи. Все наблюдали по секторам. В поле зрения были одни только звезды, их было много, они были далеки. Потом их стало на одну больше. Красная звезда внезапно показалась в поле зрения Кедрина. Свет ее был тепел и трепетен. Это спутник двадцать четыре дробь пять охлаждал в вакууме очередное свое изделие. Значит, скоро транспортная ракета утащит комплект новых деталей к спутнику дробь шесть, где они будут окончательно отделаны и оснащены, а уже потом все это в строгом, давно рассчитанном порядке поступит на их спутник — дробь седьмой — для монтажа. Так из лунного металла рождались в пространстве длинные корабли…

Огонек завода, метнувшись, скрылся из глаз: катер совершал очередной поворот. Возникли новые звезды, их по временам затмевали висящие близко в рабочем пространстве, подготовленные к монтажу детали. Тогда лучи мощных прожекторов катера отражались от их металла, несмотря на покрывавшую его защитную керамическую корку, и заставляли щурить глаза.

Но скваммера не было видно. Потом детали остались позади. Приборы показывали угрожающий уровень радиации за бортом, но здесь было уютно и надежно, и страшно было лишь думать — о том, кто сейчас ворочался где-то в пространстве, заключенный в раковину скваммера. Конечно, и это была защита, но время шло, а протонная атака была очень мощной. На всякий случай командир катера запросил спутник, но пропавший не возвращался туда…

Его обнаружили далеко от спутника. В иллюминаторе замелькал огонек, одновременно на экране локатора встал всплеск. Пилот катера взял курс. Пришлось развить скорость: огонек двигался убегая. Его удалось нагнать, когда уже была пройдена граница рабочего пространства. Скваммер летел по прямой, удаляясь в непостижимую бесконечность, прожектор на груди скваммера горел ровным и холодным светом. Катер слал вызовы по связи, пробуя все каналы. Ответа не было. Вскоре катер поравнялся со скваммером, но летящий не остановился. Ноги панцирного костюма были вытянуты, руки прижаты к бокам. Такую позу обычно принимали для полета.

В лучшем случае, человек был без сознания… Кедрин торопливо скользнул обратно в багажную камеру, влез в свой скваммер. Несколько секунд он мог пробыть за бортом без особого риска. Пилоты молча кивнули; соглашаясь, командир включил автоматику выхода. Кедрин нырнул в пустоту. Затрещал дозиметр, прерывисто запылал индикатор… Обхватив скваммер руками, Кедрин направил его к открытому провалу люка.

Потом он забрался в камеру сам. Катер описал широкую дугу разворота. Кедрин томился в скваммере, выбраться из него было нельзя — два скваммера и так едва умещались в тесной каморке, оттого-то его и не хотели брать катерники. Сейчас в багажной камере совсем не оставалось свободного пространства, хотя рядом, за нетолстой оболочкой, его было столько, сколько не пожелает и человек с самыми широкими замыслами.

Это было неудобно и страшно — стоять, прижимая собою к стене другой скваммер, ставший, судя по всему, последним пристанищем безыменного пока монтажника. Было страшно думать, что же могло случиться с ним, с первым, кто бросился спасать оказавшегося в беде, и вот сам… Во всяком случае, не радиационная атака была причиной этого — человек не мог так быстро лишиться сознания, не говоря уже о худшем. А Кедрин почему-то предполагал именно худшее, как будто мертвый холод второго скваммера добрался до него и проник до мозга костей, и Кедрин чувствовал, что еще немного, — и он задрожит мелкой, унизительной дрожью, потому что ему никогда не приходилось находиться так близко к смерти. Да, задрожит, хотя в скваммере был включен подогрев и с лица Кедрина лил пот, да и если бы он даже в действительности почувствовал холод того, второго скваммера, что из того? Все скваммеры холодны снаружи…

(Окончание следует)

 

Валентин ИВАНОВ-ЛЕОНОВ

СЕКРЕТ ТВАЛЫ

Холмистая саванна грелась в лучах утреннего солнца. В высокой траве сверкали крупные капли росы. На зеленых отлогих склонах полыхали цветы алоэ.

Твала, мальчишка-африканец, узкоплечий, с длинными худыми ногами, пересек впадину, заросшую древовидным папоротником, и стал подниматься по склону холма.

Одет он был в старую рубаху и бумажные шорты, стянутые ремнем. Плотная шапка курчавых волос вполне заменяла ему шляпу. Темно-коричневое лицо Твалы было озабоченно, короткие широкие брови нахмурены. Он нарушал строжайший запрет: шел на ферму бура Фан Никерка. Там работали батраками его мать и старший брат Фрэнк. Мать и слышать не хотела, чтобы Твала навещал ее, а Фрэнк даже обещал поколотить его, если Твала вздумает заявиться. «Сиди в своей школе и не высовывай носа», — сказал он.

И дело было не в том, что мать и брат не хотели видеть Твалу или не любили его. Все объяснялось иначе. Дети батраков с десяти лет должны были работать на плантациях землевладельцев. Таковы правила в Южно-Африканской Республике. А Твале исполнилось уже тринадцать, и он втайне от хозяина все еще учился в школе. Бур не знал о его существовании, а если бы узнал…

Твала тщательно хранил свой секрет. Даже товарищи мальчика не знали, что его мать работает на соседней ферме, всего в шести километрах. И мать никогда не приходила к младшему сыну, опасаясь, как бы вести об этих посещениях не дошли до ушей хозяина.

Твала тосковал по матери и брату. А тут еще поссорился со своим другом Тембе. Тоска по дому стала невыносимой. К другим по воскресеньям приходили матери и братья, а к нему никто никогда.

Ну, разве нельзя незаметно пробраться в хижину матери? Ведь никто не знает его в лицо там, на ферме. Почему люди должны сразу догадаться, кто он? Мало ли народу ходит по степи!

Твала медленно поднялся на вершину холма. Зеленая бескрайняя саванна терялась в далекой дымке.

На невысоком сером утесе, поднимающемся из травы, сидела стая павианов и молчаливо рассматривала приближавшегося мальчика. Павианы — частые гости на кукурузных полях — прекрасно отличают вооруженного человека от безоружного. Они не боятся ни детей, ни женщин, понимая, что те не могут причинить им вреда. Старый вожак с длинной собачьей мордой не выразил никакого беспокойства и осматривал Твалу скучающим, немного презрительным взглядом.

С вершины холма Твала посмотрел на школу, стоявшую в стороне от дороги, и решительно зашагал к ферме по высокой, достигавшей колен траве. Он шел быстро. Разноцветные, словно кусочки радуги, птицы вырывались из-под его ног.

И вдруг впереди он увидел группу вооруженных африканцев. Они спускались со склона прямо на Твалу. Он замедлил шаг и нырнул за пахнущие мятой кусты умсузваны. Издали он не мог определить, кто эти люди: полицейские какого-либо вождя или партизанский отряд «Копья народа».

Твала спрятался. Когда африканец видит полицию, он предпочитает исчезнуть.

Отряд был вооружен копьями. Только у двоих за плечами висели винтовки. Первым шел человек лет сорока с жидкой курчавой бородкой и выпуклым круглым лбом, — видимо, командир. На нем были черный свитер с красной полосой поперек груди, помятые брюки хаки и поношенные ботинки. Все остальные были молодыми парнями.

Полицейские-африканцы не имеют винтовок. Европейцы не доверяют им огнестрельного оружия. Твала был почти уверен теперь, что это партизаны.

Вооруженные люди направились к мимозовой роще и исчезли в ней. В открытом вельде лишь изредка кое-где росли отдельные деревья, и роща была единственным местом, в котором можно было надежно спрятаться и переждать до ночи, Твала выждал некоторое время, потом зашагал к ферме и вскоре достиг гребня холмистой гряды. Прячась за низкое раскидистое дерево, он глядел на белый дом плантатора Фан Никерка. В полукилометре от дома теснились глинобитные, крытые соломой хижины батраков-скваттеров.

Твала долго и настороженно осматривался. На кукурузном поле работали батраки. Трое конных надсмотрщиков в фетровых шляпах с обвислыми полями наблюдали за ними. За поясом у каждого торчал кнут.

Рядом на земле зоркие глаза Твалы заметили двух маленьких лиловых птичек, которые лежали на спинках, поджав черные лапки. Кругом валялись засохшие большие шмели. Твала понял, в чем дело. Он осмотрел цветущее дерево и убедился в своей догадке. Это было смертоносное мричу, из коры которого охотники изготовляли раньше яд для своих стрел. Птицы и шмели, видимо, попили воды из лепестков его розовых цветов. Твала с опаской попятился, обошел дерево.

Прижимаясь к земле, Твала пополз через поле сорго к поселку. У края поля он приподнялся и увидел мать. Она стояла на коленях около маленькой, без окон хижины и большим деревянным пестом толкла кукурузу в каменной ступе. Невдалеке прямо на земле сидела старуха и, закрыв глаза, курила длинную трубку.

Твала выскочил из зарослей сорго и шмыгнул в дверь хижины.

— Ло! — встревоженно крикнула мать, вбегая вслед за ним. — Это ты?

— Мы вас видим, — произнес Твала обычное приветствие зулусов. — Сегодня воскресенье, и я пришел. — Он держался так, словно ничего особенного не произошло.

— И мы вас видим, — приветствовала его мать без всякой радости. — Разве Твала забыл, что ему говорили?

В полумраке он различал ее прямую сухую фигуру, руки с большими кистями. Ему было жалко испуганную мать и в то же время обидно за холодный, неласковый прием. В дверях показался брат Фрэнк.

— Мы вас видим, — начал было Твала, но брат оборвал его:

— Этот маленький осел все-таки пришел! Тебя выгнали?

— Пусть тысяча муравьев укусит тебя! — рассердился Твала. — Выгнали!.. Учитель сказал, что я скоро буду первым учеником в классе.

— Первым!.. Вот хозяин поймает — сразу станешь последним. Мы заключили контракт, а по контракту все члены семьи обязаны — понимаешь, о-бя-за-ны! — работать на фермера.

— Мы отдали все деньги за твою школу, — сказала мать. — Надеялись, что станешь клерком в какой-нибудь конторе, а ты пришел.

— Я не нанимался на ферму, — огрызнулся Твала, хотя прекрасно знал и о контракте и о существующих порядках. — Не беспокойтесь, завтра уйду.

— Нет, уходи сейчас, — сказал Фрэнк.

— Твала уже пришел, так что он здесь, — вступилась мать. — Никто не видел его. Садись похлебай сьиньги, Твала. Смотри, сколько в ней плавает кусков тыквы и сала.

Твала обиженно покосился на брата и принялся за еду. Он ел, оглядывая пустую темную хижину. Все имущество семьи поместилось бы в небольшом узле.

Твала успокоился немного. Он открыл было рот, чтобы рассказать о том, как учитель приехал к ним из Иоганнесбурга, но у проема двери кто-то остановился. Человек заглянул в хижину и сразу исчез.

Фрэнк схватил Твалу за руку.

— Иоханнес, сын старшего надсмотрщика, чтобы ему наколоться на кость змеи! Сейчас побежит к хозяину.

— Куда денем Твалу? — всполошилась мать.

— Не надо его прятать! Беги обратно! — Фрэнк подтолкнул Твалу к двери.

Твала перебежал пыльную, вытоптанную площадку и нырнул в сорго. Ползком он пересек поле и, тяжело дыша, остановился около дороги. Мимо него ехал европеец в большом фургоне, запряженном тремя парами медлительных волов. Пришлось ждать…

Позади послышался топот. К хижине матери подскакали трое буров. Твала видел их сквозь метелки сорго. Один из них — мальчишка лет четырнадцати с выгоревшими бровями, должно быть тот самый Иоханнес, сын старшего надсмотрщика, — держал в руке большой черный пистолет. Молодой бур в шортах, с обветренным, загорелым лицом и белой полосой на лбу от шляпы, видимо сам плантатор Фан Никерк, стал допрашивать Фрэнка. Послышалась ругань на языке африкаанс.

Со стороны фермы не спеша подъехали еще пять всадников, вооруженных карабинами. На них были одинаковые широкополые шляпы.

Иоханнес, красный от волнения и охотничьего азарта, заметил в сорго свежую тропку. Он сообщил об этом Фан Никерку.

— Поезжай с Иоханнесом, де Вет, — сказал Фан Никерк старшему надсмотрщику. — Посмотри-ка там. Парень не мог далеко уйти.

Лоб Твалы сразу покрылся потом. Куда спрятаться? Пригнувшись, он выскочил на дорогу, пробежал вдоль нее десяток шагов и снова нырнул в то же самое поле сорго. Иоханнес с отцом промчались мимо него, пересекли дорогу и поскакали вверх по склону, ломая кусты.

Твала видел и слышал все, что происходило у хижины матери. Двое охранников закрутили Фрэнку руки за спину и повалили его.

— Ну, ионг, - обратился Фан Никерк к Фрэнку, — где твой брат?

— Никого не видел.

— Так, — процедил бур. — Всыпьте-ка ему штук двадцать. Сразу заговорит по-другому.

Пожилой охранник с морщинистым лицом взял кусок шланга для поливки и стал наносить удары по спине Фрэнка. При каждом взмахе Твала весь сжимался, словно шланг опускался не на брата, а на него. Пальцы его дрожали, и он стиснул их в кулак.

Фрэнк молчал, ни разу даже не поднял головы.

— Хватит с него, — сказал, наконец, Фан Никерк. — А то завтра на работу не выйдет. Знаю я их.

Фан Никерк повернулся к матери.

— Ты подписывала контракт? Хочешь, чтобы и тебе всыпали?

— Человек не приходил, баас, так что его нет.

— Значит, не скажешь?.. А вы? — повернулся он к вооруженным людям, стоявшим около него. — Я содержу вас, целый отряд, кормлю, плачу вам деньги, а по моей земле может разгуливать любой бродяга! А если бы это был лазутчик «Копий»? Дайте ей как следует! — рявкнул Фан Никерк, поворачиваясь к матери Твалы. — Сразу вспомнит, где она его прячет!

Твала, чувствуя, как все холодеет в нем и тело становится каким-то чужим, поднялся из сорго навстречу вооруженным людям.

— Не трогайте ее… Вот я, Твала.

Все головы повернулись к нему.

— А, пришел… — Фан Никерк разочарованно рассматривал маленькую фигурку. Он махнул рукой, чтобы отпустили мать. — А ты говорила, человек не приходил. Будет пасти у меня овец. Если сын убежит, я передам тебя полиции за нарушение контракта. Получишь плетей и будешь работать бесплатно.

— Дурак ты, Твала! — Фрэнк с трудом поднялся и с ненавистью посмотрел вслед удалявшимся всадникам. — Учись вот теперь здесь, с овцами.

— Весной уйдем в другой район и опять отдадим тебя в школу, — говорила мать, стараясь ободрить сына…

Твала сидел в хижине на грубо сколоченном табурете и глядел в одну точку. Похлебка-сьиньга давно остыла. Твала думал о школе, об учителе, который завтра будет огорчен, узнав о его судьбе. Что ж, придется пасти овец.

Наступал вечер, когда вошел сосед — парень лет двадцати, с медными проволочными браслетами на щиколотках. Он подозрительно взглянул на незнакомого паренька, подсел к Фрэнку и стал что-то тихо говорить. До Твалы долетели обрывки шепота: «Плантаторы… облава… отряд „Копий“».

Не глядя на парней, Твала сказал:

— Я знаю, где «Копья».

— Где? — парень встрепенулся.

— Для тебя — далеко, для меня — близко.

— Это свой человек, Твала. Ты правда их видел? — спросил Фрэнк, приподнявшись на жесткой постели. — Плантаторы напали на след партизан и готовят облаву. Надо предупредить их.

— Ну, мне пора возвращаться в дом Фан Никерка, — сказал парень. — Меня могут хватиться.

Он ушел.

Твала рассказал брату о роще, где прятался отряд.

— Сейчас они не уйдут из укрытия — кругом голая саванна, а до ночи я доберусь туда. — Твала встал.

— Постой. Скажешь командиру отряда Моконе, что ты от меня, от Фрэнка. Понял? А то не поверят тебе…

В полумраке Твала увидел около дома плантатора толпу. Люди подтягивали подпруги, подгоняли стремена, садились в седла.

Стемнело, когда Твала перебрался на другую сторону холмистой гряды. Он скатился вниз и помчался к роще.

Он бежал долго. Дыхание его стало тяжелым, горячим, пот заливал глаза. Колючие кусты сенсеверии преградили ему дорогу. Благоразумнее было бы обогнуть их. Но Твала спешил и не щадил себя. Он вломился в кусты. Шипы вонзались в ноги, в лицо. Твала старался защитить лишь глаза. Весь в крови, он выбрался, наконец, из кустарника.

На фоне заката слева от Твалы появились фигурки всадников. Они ехали неторопливой рысью, и постороннему могло показаться, что это возвращаются домой мирные фермеры. Но Твала понял: они хотят незаметно обойти, окружить отряд. Он подумал о том, что среди плантаторов был Фан Никерк — хозяин и враг. И злобное чувство охватило мальчишку.

Горло Твалы пересохло. Земля качалась под ним. Он испытывал странное ощущение, словно ноги его уже не принадлежали ему. Он боялся упасть, прежде чем доберется до партизан. Неожиданно темный горизонт вздыбился перед ним, земля саванны стала стеной, опрокинулась. Твала упал. Несколько секунд он лежал. И словно опять увидел, как допрашивают мать и брата…

Твала поднялся. Ломило под ложечкой, но он, превозмогая боль, побежал…

Сзади послышался отдаленный стук копыт. К роще напрямик пробиралась основная группа фермеров. Они догоняли Твалу.

Роща была уже рядом. Но перед ней небольшой подъем. Твала почувствовал, что силы покинули его, ему не взобраться вверх по склону. Тогда он опустился на четвереньки и пополз.

Когда часовой — высокий зулус — окликнул его, Твала едва мог сказать: «Облава!» Подбежал командир отряда Моконе, Твала разглядел в темноте поперечную полосу на его свитере.

— Облава! — повторил Твала.

Командир не закричал, не засуетился, как ожидал Твала. Он спросил спокойно:

— Ты откуда заявился?

— Я от Фрэнка. Облава!

— От Фрэнка? — переспросил Моконе.

— От Фрэнка. Это мой брат.

— Бежать можешь?

Твала, качаясь, поднялся на ноги.

— Могу. Но куда бежать? Они окружили вас.

— Держись около меня. Пойдем туда! — Моконе, обращаясь к отряду, указал в сторону основной группы фермеров. — Им навстречу пойдем.

Никто не возразил. Твала хотел было сказать, что врагов много и что у них винтовки, но побоялся, как бы его не сочли трусом, и промолчал.

Отряд ринулся навстречу всадникам. Твала напрягал все силы, чтобы не отстать. Моконе тяжело сопел, но бежал ровно и быстро, держа в руке винтовку. Он явно спешил куда-то, и это удивляло Твалу. Ведь бой можно было дать и здесь, не тратя понапрасну силы.

Партизаны быстро сближались с основной группой противника. Гудела под копытами лошадей земля. Порывистый ветер доносил тяжелое дыхание коней, скрип седел, звон подков о камни. Всадники были совсем рядом. Слышались отдельные перекликающиеся голоса. Сейчас начнется бой. Твала почувствовал холодок в груди. Внезапно командир остановился. Впереди темнел откос оголенного склона.

Что это?

Моконе потянул Твалу за руку, подтолкнул в сторону осыпавшегося склона.

— Полезай!

Вначале Твала ничего не понял. Но вскоре он увидел перед собой черное отверстие норы, протиснулся в него и пополз в темноте, осторожно ощупывая путь перед собой. Пахло свежей, вскопанной землей. Было душно. Кто-то, полз сзади, подталкивал его. На голову и спину Твалы сыпался песок. Вскоре вход расширился и превратился в небольшую пещерку. Твала поднялся. Его прижали к дальней стене. Рядом с ним в темноте, плотно прижавшись друг к другу, стояли партизаны. Молчали. Если враг обнаружит их здесь — всем конец. Прошло несколько томительных секунд. Послышался глухой топот. Всадники поравнялись с пещерой и остановились. Твала услышал голос Фан Никерка:

— Они здесь, рядом, ребята! Смотрите зорче, не упустите!

Твала не дышал, ожидая самого страшного. Толпа сбившихся около него людей застыла в немом напряжении. Но лошади тронулись, побежали в сторону рощи.

— Ушли, — сказал спокойно командир, стоявший неподалеку от Твалы. — Поехали искать нашу смерть в рощу. Ну, теперь вылезайте, живее!

Отряд выбрался из пещеры и, вытянувшись в цепочку, направился к ферме Фан Никерка.

У поселка батраков Моконе простился с Твалой.

— Ну, спасибо тебе, — он, улыбаясь, протянул руку Твале. — Подрастай и приходи к нам, — сказал он. — Прощай, ходи осторожно…

Через полчаса со стороны дома плантатора донесся шум. Твала выглянул из хижины. Жилище Фан Никерка полыхало. В свете пламени бегали фигурки людей с копьями. Огонь вылетал из окон, лизал крышу.

Фрэнк с кряхтением поднялся с постели, подошел к двери и зло улыбнулся.

Твала смотрел на огонь, серьезный, повзрослевший, и думал о том, что он не напрасно провел свой первый день на ферме.

 

Роберт ЗАКС

КОНТРОЛЕКС

Рисунок Г. КОВАНОВА

Джес потуже затянул гравитационный пояс и взмыл вверх. Вылетев из дверного проема шестидесятого этажа, он смешался с толпою на высоте двух тысяч футов.

Через несколько минут показалось овальное здание, в котором размещалось главное правление Супер-Контролекса. Джес оторвался от общего потока уличного движения и помчался вниз по строго заданной спирали под подозрительным взглядом полисмена в золотистом панцире. Он приземлился у проема восьмидесятого этажа и по широким коридорам пробрался в огромный зал, центр которого занимала цилиндрическая стена, почти целиком покрытая множеством распределительных щитков, контактов и дисков с цифрами.

За широким стеклом кабины главного управляющего виднелась фигура Дирдона. Здесь, на виду у всех, он принимал жалобы на цели и смысл закона о реестре. Такова была традиция Супер-Контролекса: жалобщики сразу же попадали в самую высшую инстанцию, а твердая позиция шефа оказывала благотворное влияние на дальнейшее столь же непримиримое поведение мелких сошек-контролеров, которые в настоящее время присутствовали в зале.

На экране видеофона шефа маячила фигура в мундире чиновника Бюро брачных союзов.

— Вы желаете подать нам жалобу? — спросил фигуру Дирдон.

— Глаза бы мои вас не видели, — возопило Бюро супружеских союзов. — Это какое-то узаконенное жульничество! Это же какая-то дичь с этим новым законом. Я понимаю, что можно запатентовать какое-нибудь произведение искусства или изобретение. Но распространять это на разговорную речь, на самые обычные обороты речи…

— Минуточку! — прервал его Дирдон. — Я полагаю, что вам случалось покупать поздравительные открытки?

— Случалось, ну и что же?

— А чем они, по-вашему, являются? Просто кусками бумаги с парой слов, выражающих какое-либо чувство. С несколькими словами, которые каждый может сам…

— Естественно, что любой кретин сумел бы лучше выразить свои чувства, чем эти дрянные открытки.

— И, несмотря на это, вы их иногда покупаете?

— Да… бывает…

— А почему?

— По-видимому, потому, что они избавляют меня от необходимости писать, — пробормотал тот.

— Согласен. Но вы ведь платите за эти несколько дурацких слов. И платите добрыми солидными кредитками. Потому что открытки эти запатентованы и охраняются законом. Так почему же отказывать в правовой защите собственнику выражения в тех случаях, когда кто-либо использует это выражение в разговоре?

— Но ведь я вовсе не собирался нарушать закона о патентах! — воскликнул человек на экране. — Я и не подозревал, что выражение это запатентовано. Да и откуда мне было знать? Их прибывает с каждым днем, ежедневно кто-то заявляет о своем исключительном праве! Еще немного, и уже не останется ни одного свободного слова!

— Вот и неправда, — возразил Дирдон. — Закон о регистрации — это подлинное благодеяние для общества. Параграф семь в качестве непременного условия опатентования ставит тривиальность выражения. При этом назначаются штрафы за банальность и пошлость, что, конечно, является делом справедливым и полезным. Вы сами должны стыдиться пошлых и тривиальных выражений и поэтому должны испытывать только благодарность к нашим контролерам. Они заставляют вас выбирать слова и продумывать их перед тем, как произнести вслух.

— Послушайте, вы, надутый болван…

— Вот видите, — продолжал Дирдон в ораторском запале, — вы уже сейчас обогащаете ваш язык, проявляете словотворчество, отказываясь от избитых оборотов речи!

Бюро брачных союзов с отвращением поморщилось.

— Черт с вами, ничего тут…

«Дзинь!» — прозвенел контролекс Джеса.

Чиновник Бюро брачных союзов только глухо застонал, когда увидел контролекс Джеса, на котором вспыхнул красный огонек. Новое нарушение! Джес весело улыбнулся и включил громкоговоритель.

— М-зет, Р-14, — послышался механический голос. — Восемь часов тридцать минут. Контролекс 27965 регистрационного Контролера Джеса зафиксировал нарушение…

Чиновник Бюро брачных союзов, фигура которого маячила на экране видеофона, закрыл ладонями уши. Минуту спустя он опустил руки и тупо глядел на шефа и контролера. Дирдон насмешливо улыбался, одобрительно поглядывая на Джеса.

— Сколько с меня? — спросило Бюро.

— Десять кредиток за употребление выражения «черт с вами», — ответил Джес. — Счет мы вам вышлем.

Когда Джес, наконец, отошел от окна, лицо Дирдона сияло благодушием.

Выйдя из поля зрения шефа, Джес недовольно поморщился: подобные трюки хороши для новичков или для тех, кто старается лишний раз попасться на глаза начальству, но в его положении не было выбора.

Он поздоровался с несколькими сотрудниками, но в разговоры с ними не вступал. Он не смог бы настроиться на веселое настроение тех, кто со смехом рассказывал, как ловко им удалось поймать различных нарушителей. Джес подошел к цилиндрической стене, подключил свой контролекс и нажал кнопку с надписью «Пополнение реестра». Он подождал, пока жужжание утихло, что означало: запоминающее устройство прибора пополнилось всеми выражениями, которые в последнее время были занесены в список запатентованных. Потом Джес зашел в реквизиторскую, где выписал требование на футляр для счетчика засоренности воздуха, в котором он замаскировывал свой контролекс. Чья-то рука коснулась его плеча.

— Как дела? — окликнул его контролер Платт, худощавый и франтоватый тип, к которому Джес испытывал искреннюю неприязнь. — Я как раз возвращаюсь с ночного дежурства. Можешь поздравить меня с недурным уловом.

— Поздравляю! — неохотно отозвался Джес. Платт специализировался по нарушениям в окрестностях парка и озер, где влюбленные все еще продолжали повторять слова, уже давно не новые, но все еще не утратившие свою ценность.

— Моим неисчерпаемым источником кредиток был старый почтенный свист, который издавна многие издают при виде женщины. Оплата — сто кредиток.

— Но ведь это вовсе не выражение! — поразился Джес.

— Нет, но ни в тривиальности, ни в пошлости ему не откажешь. Вот его и внесли в патентный реестр.

— Ничего себе! В следующий раз мы вдруг узнаем, что под охраной закона состоит глубокий вздох или звук поцелуя.

Платт расхохотался, плененный подобной перспективой. И пока Джес, морщась, прилаживал контролекс к футляру счетчика засоренности воздуха, Платт потчевал его дальнейшими подробностями своей ночной охоты, которая принесла ему неплохой заработок:

— Заметил я одну дамочку. Очень недурна! Сидит она, голубушка, с каким-то типом в парке на лавочке. Объятия у них идут полным ходом! И тут она говорит: «Знаешь ли, это мой первый поцелуй!» Тррах — и пятьдесят кредиток штрафа! Еще одну пару я застал в лодке у берега. Обстановочка — луна, озеро… Этот ее тип и говорит: «До сих пор я и не думал о женитьбе, но теперь…» Нe успел он сделать предложение, а тридцать кредиток ему уже пришлось выложить. Да, неплохая жатва! В последние дни в реестр внесли целую кучу душещипательных словечек, а об этом еще никто не знает!

— Недурная идея! — проворчал Джес, который, с одной стороны, не любил наживать себе врагов, а с другой — не хотел откровенно говорить, что он думает о подобных источниках заработка. — Я, правда, составил себе на сегодня другой план. Но идея эта недурна, и я при случае ею воспользуюсь.

— А куда ты сейчас отправляешься?

Джес с облегчением услышал резкую трель звонка, которым оповещали контролеров, что пора, наконец, бросать сплетни и отправляться в погоню за нарушениями и прибылями предприятия. Толстый чиновник, сидящий на балконе, откуда был виден весь зал, с возмущением отметил, что сегодня, как обычно, никто не обращает внимания на сигнал. Он нажал кнопку на своей таблице, и зал начал наполняться газом с отвратительным запахом. Контролеры поспешно хватали приборы и выбегали наружу.

Джес установил свой пояс на скорость тридцать миль в час и поравнялся с незнакомцем в сером мундире гражданина без определенных занятий. При виде его истощенного лица Джес настолько расчувствовался, что даже и не попытался прятать свой контролекс в футляр для счетчика. Нужно уж совсем потерять всякие остатки совести, чтобы заработать на таком бедняге. «Пусть видит и следит за собой! А инспекция может думать обо мне, что ей заблагорассудится!»

Тем временем гражданин без определенных занятий внимательно приглядывался к раскинувшейся перед ними панораме огромного города. В воздухе носились миллионы граждан, летящих в самых различных направлениях. На дне узких ущелий, образуемых провалами между домами, вились узкие пешеходные дорожки, усеянные человеческим муравейником.

— Отвратный видик, не правда ли? — спросил Джес.

В ответ незнакомец посмотрел на него долгим печальным взглядом.

— Это зрелище кажется мне великолепным. Особенно по сравнению с тем, куда мне предстоит лететь.

Джес был поражен:

— То есть как это?

— Меня внесли в списки несостоятельных, — признался незнакомец. — На моем счету не осталось ни одной кредитки, и правление Банка обратилось в Бюро опеки. Еще месяц назад у меня была собственная мастерская по ремонту гравитационных поясов. Однако появились новые пояса, которые не портятся… Мастерская прогорела, а конец известен.

— Боже мой! — вздохнул Джес. — Это ужасно! Но почему вы говорите о каком-то отлете? Останетесь здесь, хотя вас и определят на какую-нибудь тяжелую работу — под землю или к кабельным линиям.

— Значит, еще не знаете? — грустно улыбнулся человечек. — В последнее время в списки несостоятельных попало столько мелких предпринимателей вроде меня, что Бюро опеки уже не может обеспечить нас даже такими работами. А по закону каждый должен быть обеспечен каким-либо занятием. И надо же такое несчастье — как раз теперь открывают новые шахты на Марсе, и там не хватает рабочей силы. У меня нет другого выбора.

— На Марсе? — испуганно повторил Джес. — В этой мельбонитовой пыли? Ведь достаточно, чтобы одна-единственная песчинка ее попала под защитный комбинезон — и возникают ожоги, которые до сих пор не научились лечить! — И, взглянув на гражданина без занятий, он добавил ободряюще: — Я, правда, слышал, что теперь комбинезоны безукоризненной конструкции. Абсолютно надежные.

— Не вполне, — отозвался человек в сером мундире. — Герметизацию-то наладили, да с вентиляцией ничего не получается. А когда стали налаживать новые вентили, то сквозь них попадало столько пыли, что… — он безнадежно махнул рукой. — Вот и приходится пользоваться старыми комбинезонами. Живьем хоронят!..

«Дзинь!»

Контролекс Джеса загорелся пурпурным огоньком. «Заживо хоронят» было старомодным сентиментальным выражением, которое какой-то ловкач раскопал в словарях и запатентовал, надеясь заработать пару кредиток.

Пока Джес совершенно обалдело выслушивал, как механический голос объявляет о нарушении и определяет сумму штрафа — четыре кредитки, — человек в сером мундире горько произнес:

— Только этого мне еще недоставало до полного счастья! Благодарю тебя, приятель, за приятный сюрприз.

Джес выключил контролекс.

— Послушайте, — поспешно проговорил он, — это была простая случайность. Штраф пойдет на мой счет. Берите, — он вытащил из кармана четыре серебристых квадрата и сунул их в руку гражданина без определенных занятий. — Сохраните эти кредитки и расплатитесь ими, когда вам будет прислан счет. Ладно?

— Спасибо, — отозвался тот с благодарностью. — Я вас никогда не забуду.

Невеселая усмешка искривила губы Джеса.

«Возможно, что это будет не так трудно сделать. Не исключено, что в следующем транспорте мы окажемся на соседних местах. Мой Банк уже прислал мне уведомление о недостаточности доходов. Если сегодня не удастся прилично заработать, то и меня без лишних разговоров упакуют в ракету — и в шахту».

Гражданин без определенных занятий собрался было пожелать ему успеха, но Джес поспешно прервал его:

— Тсс, выражение запатентовано! Но вы не огорчайтесь.

— Угу, сердце мое будет сопутствовать тебе в твоих трудах, — отозвался тот, старательно подбирая слова. — Руки моего сочувствия будут поддерживать тебя изо всех сил. А сейчас они обнимают тебя на прощание.

— Великолепно! — воскликнул Джес. Он пожал руку будущему обитателю Марса. — Мне это и в самом деле нравится. Есть в этом какая-то свежесть и выразительность.

Они улыбнулись друг другу и разлетелись в разные стороны.

Вскоре Джес оказался в лабиринте глубоких провалов, отделяющих один небоскреб от другого, но вместо того, чтобы взмыть вверх, опустился еще этажей на сорок и принялся кружить на этой высоте, инстинктивно прикрывая нос, поскольку воздух здесь был ужасный. В голове у него промелькнула мысль, что при нынешнем уровне техники совершенно недопустимо терпеть подобные антисанитарные условия. Но воспоминание об угрозе Банка тут же вернуло его к действительности. Сейчас для него главное не состояние санитарной службы города, а состояние его счета.

Джес живо направился туда, где по его предположениям имелась возможность прилично заработать, — в отдел личного состава Главного управления по борьбе с засоренностью воздуха. Выключив гравитационный пояс, он прошел по темному коридору и очутился в мрачном помещении, где группа инспекторов взволнованно дожидалась своей очереди.

Джес присоединился к ним. Его инспекторская форма не привлекла внимания. Подобно остальным, он уселся на одной из жестких лавок и прислушивался к отдаче рапортов, которые принимал добродушный лысый господин, сидящий за барьером. Перед ним стоял худой и взволнованный инспектор с бледным и измученным лицом.

— Да, у вас безупречный послужной список, — говорил чиновник личного состава. — Ни одного прогула за пять лет, ни одного опоздания. Мне вас не в чем упрекнуть.

— В таком случае я могу рассчитывать на повышение? — в голосе инспектора послышались проблески надежды. — Мне уже два года обещают.

Чиновник откашлялся, но сияющая улыбка так и не сошла с его лица.

— Как только наметится малейшее улучшение в делах, вы получите и повышение в должности и прибавку…

«Дзинь!»

Среди ожидающих воцарилось веселое оживление, когда Джес нервным движением достал контролекс, спрятанный в футляре счетчика засоренности воздуха, и процитировал взбешенному чиновнику причитающийся с него штраф: пятьдесят кредиток за употребление запатентованного выражения. «Как только наметится улучшение в делах, вы получите и повышение в должности и прибавку».

Кто-то из инспекторов сказал:

— Ну, теперь нашему шефу придется хорошенько пошевелить мозгами, пока он сумеет придумать новую формулу для одурачивания простачков.

В следующие три часа Джес работает без передышки. Ему удалось получить двадцать кредиток с распорядителя телетеатра, который выкрикивал: «Полно свободных мест!» Другое нарушение было замечено за каким-то типом с сизым носом, который шептал барменше: «Эта уже последняя!». Джес приостановился подле телефонной будки, и минуту спустя его контролекс зазвенел под действием слов какого-то смазливого субъекта, мурлыкавшего в трубку: «Знаешь, дорогая, у нас сегодня такая масса работы, мне придется задержаться допоздна».

Время летело незаметно, и, когда Джес решил перекусить, он с удивлением обнаружил, что рабочий день его уже подходит к концу, а заработок… Сумма приличная, но как ей далеко до той, которая необходима, чтобы Банк истребовал обратно рекламацию о несостоятельности! Да, на мелких штрафах в двадцать-тридцать кредиток не разбогатеешь.

«Мне необходимо что-то поистине чрезвычайное», — подумал Джес.

Дрожащими пальцами он нащупал кнопку на боковой стенке контролекса.

Аппарат засиял голубым светом.

— Информация! — проскрежетал механический голос.

— За что, — охваченный внезапным приступом решимости, спросил Джес, — за что назначены штрафы от тысячи кредиток и выше?

Несколько мгновений спустя тот же голос оповестил, что в последнее время запатентованы многие политические лозунги в связи с ведущейся избирательной кампанией: «Если я буду избран, то торжественно заявляю, что добьюсь снижения налогов…», «Вглядываясь в умные лица присутствующих, я уверен…», «Это напоминает мне историю с…», «Ах, какой милый ребенок!..», «Геликоптер на каждой крыше…».

Джес выключил аппарат и отер пот со лба. Да это настоящие урановые залежи! Его поражала высокая оплата за каждое нарушение — тысяча кредиток! Видимо, правящая партия не хотела упускать ни малейшей возможности поставить палку в колеса оппозиционным традиционалистам. Пользуясь этим, Джес мог молниеносно избавиться от финансовых трудностей.

Если, конечно, ему удалось бы выпутаться из этой истории живым.

Полный радужных надежд, он помчался к близлежащему зданию, в котором на пятидесятом этаже находился центральный конференц-зал партии традиционалистов. Сердце его лихорадочно стучало. С парнями из боевой дружины традиционалистов шутки плохи. Некоторых граждан с природной склонностью к диспутам полиция находила в верхних слоях атмосферы, замерзшими как камень, с гравитационными поясами, установленными на максимум, и с завязанными назад руками, чтобы они не могли приостановить беспрерывного подъема.

Джес решительно проскользнул в проем здания и выключил гравитационный пояс. Затем он через открытые двери пробрался в переполненный зал. На трибуне стоял плотный краснолицый человек.

После недолгих поисков Джесу удалось обнаружить боковой выход. Убедившись в наличии путей отхода, Джес принялся протискиваться в сторону трибуны и постепенно добрался до укромного огороженного местечка под самой трибуной, где в стародавние времена обычно располагался оркестр.

Тяжело дыша, он затаился там. Прямо над ним гудел ораторский бас. Джес приложил контролекс к щели в полу, и голос стал слышаться вполне отчетливо.

— Послушайте, ребята, — гремел докладчик, — каждый из вас стоит во главе целого района, но грош цена вашей власти, пока наша партия не правящая. Но стоит только нам опять усесться на карусели… Я полагаю, что мне можно не распространяться о том, как это отразится на вашей судьбе!

Приглушенный рев аудитории заставил Джеса съежиться от страха.

— Итак, перед нами выборы, — продолжал оратор, — и эти выборы мы должны выиграть во что бы то ни стало! А всех вас, преданнейших деятелей нашей партии, я хочу видеть…

«Дзинь!»

Бешеный вой потряс стены зала. Все поняли, что кто-то спрятался с аппаратом, который автоматически записал на пленку голос оратора.

— Смерть подлому шпику! — возопил оратор.

«Дзинь», — отозвался контролекс.

— Линчевать его!

«Дзинь».

За три минуты Джесу удалось заработать десять тысяч кредиток на нарушениях, от которых нельзя было отказаться или опротестовать, поскольку все голоса, так же как и отпечатки пальцев, были зарегистрированы у властей.

Джес пробрался боковым проходом, с минуту передвигался ползком, а потом пустился бежать. Однако на повороте он попался прямо в объятия какой-то огромной фигуры. В мгновение ока Джес оказался на земле, на него обрушился град ударов.

Но тут раздался полицейский свисток. В темноте блеснул золотистый панцирь, и тяжелые кулаки исчезли, как по мановению волшебного жезла. Джес с трудом приподнял голову. Полицейский пристально глядел на него, властно поддерживая под локоть.

— Я, кажется, явился вовремя, не так ли? — спросил он. — Удалось спасти тебе шкуру.

«Дзинь!» — брякнул контролекс.

— Это ничего! — торопливо выкрикнул Джес. — Не обращайте внимания — это пойдет за счет фирмы.

— Полагаю, — проворчал полицейский. — Если у тебя есть хоть капля здравого смысла…

«Дзинь!» — прозвенел контролекс.

— Вон отсюда! — взревел представитель власти. — Проваливай, пока я добрый!

«Дзинь!»

 

Юрий КОТЛЯР

МЛАДШИЙ ПИЛОТ

Рисунок В. ЗУЙКОВА

— Смотри… — сказал Кид и взмахнул рукой.

«С-снэк! С-снэк!» — зазвенел воздух, и их осыпало каменными осколками.

— Ну, как! Здорово работают твари? — рассмеялся Кид.

— Да. Лучше некуда, — хмуро согласился Даниил.

— Мы везучие. — Кид похлопал ладонью по каменистому гребню выемки, в которой они прятались. — Тут они к нам не подберутся.

— Местечко надежное. Но сидеть и ждать у моря погоды противно, — сказал Даниил.

Кид пожал плечами:

— Пока не взойдет Красное Солнце, они не уйдут. Уж поверь мне!

— Сколько осталось до восхода?

— Часа два… Пальни-ка разок. Но поосторожней, не высовывайся.

Даниил приподнялся, повел коротким стволом тайдера наугад в темноту, под скалами и нажал спуск. Слепящая белая вспышка на миг затмила призрачное сияние крохотного Фиолетового Солнца.

— Вот так! — ободрил Кид. — Теперь минутки три можно поболтать. Потом я пальну… Скажи, Даниил, за что вас списали с «Бора»?

— Никто меня не списывал.

— Выходит, Перро наврал? Непонятно, он же при тебе говорил…

— А я подтвердил?

— Н-нет. Но и не отрицал.

— Не привык подводить товарища.

— Ага! Вот оно в чем дело, — догадался Кид. — Это его одного списали. Да?

— Откуда ты взял? Все гораздо проще. У «Бора» закапризничал реактор, и капитан привел звездолет на Пятую межзвездную.

— Ту, что у созвездия Центавра? — перебил Кид.

— Она самая. От вас рукой подать.

— Ну, это положим!

— Неужели далеко? — удивился Даниил.

— По мне — так да. Но у вас, звездолетчиков, на все свои мерки. Что дальше?

— На корабле во время ремонта реактора нашему брату пилоту делать нечего. Вот мы и попросились сюда посмотреть на добычу энория. Ну и помочь, если понадобится. Когда звездолет наладят, он по пути зайдет за нами.

— Болтун твой Перро! — неодобрительно буркнул Кид.

— Да нет, не очень, — сказал Даниил. — Просто любит разыграть. А ты поддался.

— Какой уж есть, да не свистун.

— Напрасно так думаешь. Перро надежный товарищ и дело знает отлично. Чуть не любую машину… — Даниил запнулся.

— Намек на модулятор? — прищурился Кид.

— Нет. Так, вообще…

— Чего там — вообще! — прервал Кид. — Сам знаю — моя вина. Он предупредил правильно. Я не послушал его, вот самоход и подвел. Но понимаешь!.. — Он энергично рубанул ладонью. — Понимаешь, мог же он сказать попросту, без подковырок! Мог или нет?

— Мог! Конечно, мог, но у каждого своя манера говорить, — улыбнулся Даниил и оживленно начал: — Я помню, однажды Перро… Ой!

Забывшись, Даниил резко подвинулся.

— Ногу больно? — участливо осведомился Кид.

— Есть… немного.

— Потерпи. Кость, цела — ручаюсь. Заживет. Тебе еще повезло — попало на излете. Эх, кабы не это, мы бы запросто ушли… — вздохнул Кид огорченно и пояснил: — На дальних дистанциях они не слишком ловки.

— Ты видел их вблизи?

— Больше чем надо. Да и ты увидишь.

— Если успею.

— Скоро прилетит «Бор»?

— Да. Вчера пришла радиограмма.

— Жаль…

— Почему?

— Ты пришелся мне по душе. Не то что пустомеля Перро. И вообще я тебя давно знаю. Понаслышке, конечно, — улыбнулся он на удивленный взгляд Даниила. — Счастливый ты! Тебе правда всего девятнадцать?

— Скоро будет двадцать.

— Здорово! — восхитился Кид. — Девятнадцать лет, и уже младший пилот такой махины, как «Бор»… — Он вздохнул. — Мне двадцать два, а я только старший патрульный.

— Твоя работа потрудней нашей.

— Просто мы попали неудачно. — Кид махнул рукой. — Сначала сломался самоход… потом ты, — неуклюже пошутил он. — А так наше дело несложное: не зевай и держи тайдер наготове. Только и работы!

— Однако снэки убили двоих.

— Сами виноваты. Тут закон: при Фиолетовом Солнце из жилья без самохода или патруля ни шагу, а они пошли. Ну и вот…

— Дрянное место ваша Фисба.

— Зато энория хоть отбавляй. Ах, тварь! — Кид с неуловимой быстротой повел стволом и нажал спуск. — Готово! — небрежно, но с горделивой ноткой бросил он. — Вон лежит. Видишь?

— На кого он похож? На крокодила?

— Крокодил по сравнению с этой пакостью безобидный птенчик, — ухмыльнулся Кид и, переменив позу, как ни в чем не бывало продолжал прерванный разговор: — Ты, выходит, потомственный звездолетчик?

— Откуда ты узнал?

— Я бывал в Москве. Там в Аллее гуманистов стоит бюст Даниила Ивы. На постаменте написано про полет «Эльфы» и про твоего отца.

— Он есть, и его почти нет, — сказал Даниил. — Не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь.

— Ты извини…

— Ты не сказал ничего плохого. Так сложились обстоятельства. И все.

Они помолчали, потом Кид осторожно осведомился:

— Вы давно виделись?

— С тех пор как его назначили капитаном Спасателей, всего один раз. Отец прилетел перед самым выпуском из лицея. Был у нас на вечере. А потом прошел месяц, и я отправился в этот рейс. К Веге, на двадцать лет. Я вернусь, а он может уйти. И тоже в дальний… Спасатель себе не принадлежит.

— А знаешь, я тоже поступал в астролицей, да не поступил. — Кид захотел переменить тему разговора.

— Отчего?

— Эйнштейн подвел, — подмигнул Кид.

— Вот как! — слабо улыбнулся Даниил. — Чем же это?

— Своей теорией. Понимаешь, я уже прошел все испытания. Сдал экзамены, и неплохо сдал. Казалось, бояться нечего. Но на заключительной беседе мне задали вопрос: «Теория относительности». Само собой, рассказал, написал формулы и прочее. Чего бы еще надо? Так нет же! Один из членов комиссии говорит: «А ну, быстро! Эффект разновременья на звездолете и Земле? В десяти фразах, популярно».

— Ну и что?

— Да что — срезался! До сих пор так и не могу представить… популярно. Они мне тогда сказали: «Такого здоровяка лет триста назад взяли бы сразу. Но ты не привык коротко мыслить. Какой же из тебя выйдет звездолетчик?» Представляешь! Так я и провалился. Чуть со стыда не сгорел.

— Почему? — удивился Даниил. — Ничего постыдного не вижу.

— Не об этом речь, здесь другое, — смущенно улыбнулся Кид. — После испытаний и экзаменов, до заключительной беседы, я по глупости похвастался Мэйб, будто уже принят. И вдруг такой скандал. Надо же! Что тут было делать? Взял и попросился на Фисбу. Все-таки Межзвездная служба. С тех пор не болтаю сам и не люблю болтунов вроде Перро.

— Дался тебе Перро, — усмехнулся Даниил. — А кто такая Мэйб?

— Моя девушка. Она ждет. Еще год, и я вернусь на Землю к ней. Должно быть, навсегда. А у тебя есть девушка на Земле?

— Чудак! Откуда возьмется земная девушка у звездолетчика?

— Верно! Я и забыл — вам Эйнштейн не позволяет, — с коротким смехом согласился Кид. — Нажми-ка разок… Знаешь, Даниил, все равно делать нечего. Растолкуй ты мне это проклятое разновременье, как они просили, в десяти фразах.

— Охотно.

— У тебя получится?

— А вот послушай. С приближением скорости звездолета к световой пространство перед ним как бы сжимается, а время стремится к нулю. Для человека на конце светового луча время нуль и пространство нуль. Теперь представь себе вращающийся диск: ты сидишь недалеко от центра, а я на одном радиусе с тобой, но дальше от центра. За одно и то же время я проделаю куда больший путь, чем ты. Тебе же на преодоление этого самого расстояния потребуется во столько раз больше времени, во сколько раз твоя скорость меньше моей. Вот и все! Как видишь, я уложился всего в шесть фраз, но, безусловно, мое объяснение и пример весьма примитивны. Это не наука, а так… около.

— Зато кратко и понятно! — возразил Кид. — Из него сразу ясно, почему ваш брат улетает юношей и возвращается молодым, а земные друзья за это время успевают состариться. Мне бы тогда ответить так. Эх!

— Послушай, Кид, я спросонок не разобрал, зачем это нас послали на Вторую разработку? Подняли с кровати и отправили к тебе. Мол, Кид все скажет, а сейчас побыстрей поворачивайся.

— Неужели? — удивился Кид. — Ты извини, в спешке я забыл. Верней, думал, ты знаешь.

— Откуда! Понятия не имею.

— Гм… Видишь, какая штука, — виновато начал Кид. — Там помяло одного парня, и мы несем консервированную кровь. У них то ли не хватило, то ли несвежая.

— И ты молчал? — возмутился Даниил.

— Да разве я нарочно! Просто так вышло. Ну, а скажи я! Что это изменило?

— Как что! Человек, может, умирает. Нас ждут не дождутся, а мы отсиживаемся!

— Эх, Даниил, — неодобрительно покачал головой Кид. — Горячка ты! Думаешь, мне приятно? Нет, самому тошно. Но мы в ловушке. Да еще твоя нога…

— Зато у тебя обе целы!

— Ерунду ты говоришь! — осуждающе возразил Кид. — Не брошу же я тебя! Э! Погоди, пальну разок.

— А может, они ушли? — досадливо спросил Даниил.

— Ушли? Ну уж нет. Это дьявольски упорные твари.

Даниил, выставил из-за камня широкий приклад тайдера:

«С-снэк! С-снэк! Пам!» — тайдер вылетел у него из рук, на прикладе темнела глубокая вмятина.

— Видел? — бросил Кид и строго добавил: — Больше не глупи, не рискуй тайдером. С одним на двоих долго не продержимся.

— Неужели они уловят разницу между одним и двумя?

— Еще как! Дошлые твари. Если их соберется побольше, то и с двумя будет туго. Особенно в фиолетовых сумерках, перед самым восходом Красного Солнца.

— Ты серьезно?

— А ты думал! Они не знают страха, только жадность, хитрость и упрямство. Пятерых положишь, а шестой тебя прикончит.

— Как они швыряют камни?

— Примерно так. Набивают зоб или нечто в этом роде кучей гладких камней. Язык у них на манер трубки. Мощная струя воздуха прогоняет камень через эту трубку, и он вылетает со скоростью метров этак двести в секунду. Представляешь! В общем напоминает духовое ружье, только вместо крохотной пульки килограммовый булыжник.

— Созданьица…

— Энорий всегда достается трудно.

— Не спорю, — согласился Даниил, — но без него не обойтись. Энорий — движущая сила звездолетов.

— Твоему отцу и его товарищам энорий тоже обошелся недешево.

— Да. «Эльф» погиб со всем экипажем, а они трое из Седьмой секции чудом уцелели и кое-как добрались до Земли. И то благодаря Иве…

— Я знаю. Полет Седьмой стал легендой. Кто о нем не слышал! Ива — герой, пожертвовал собой ради двух других. Говорят, он опередил твоего отца?

— Да. Отец решил уйти, как только понял, что троим не уцелеть. А Ива догадался и опередил его.

— Тебя, наверное, назвали Даниилом в честь Ивы?

— Конечно. Но вот что, Кид. Как хочешь, а надо что-нибудь придумать. Я так больше не могу!

— Уже думал, — безнадежно отмахнулся Кид. — Если бы еще не твоя нога…

— Далась тебе моя нога! Считай, что она цела.

— Нельзя считать то, чего нет.

— Уже слышал. Лучше скажи, что предпринять сейчас?

— Но ты же сам видел! — повысил голос Кид.

Они надолго замолчали. Даниил упрямо морщил лоб, что-то соображая. Он внимательно оглядывался вокруг и надолго задержал взгляд на отвесных скалах позади их убежища.

— Послушай, Кид! — взволнованно начал он. — Ничего не спрашивая, нажми. Но не разок, а раз пять. Подряд, с интервалами секунды в три. Ладно?

— Что ты задумал?

— Потерпи, узнаешь.

— Хорошо, будь по-твоему! — согласился Кид. — Но имей в виду, это опасная прихоть. Зарядов не густо.

— Знаю! Давай!

Пять ослепительных вспышек пронзили слабенький свет фиолетового дня.

— Ну? — выжидательно повернулся Кид.

Даниил молча протянул ему приклад тайдера.

— Не понимаю.

— Видишь — чистенький, ни одной новой вмятины. Когда ты стрелял, я выставил его и хоть бы камешек прилетел.

— Только-то… — разочарованно протянул Кид. — Лучше бы спросил, чем заряды тратить. Мне это давно известно. После выстрела они на несколько секунд слепнут. Но что толку?

— Чудак! Это то самое, что нужно. Скажи, ты сумел бы взобраться по этому желобу?

Кид оглянулся и оценивающе посмотрел на узкую расселину, круто уходящую вверх.

— Пожалуй, можно.

— Сколько понадобится времени?

— Полминуты…

— Ну, так вот! Я прикрою тебя огнем, ослеплю их, а ты полезай…

— Ты спятил! — вскричал Кид.

— И не думал.

Кид пренебрежительно махнул рукой.

— Я-то выкручусь, а тебе одному здесь не отсидеться.

— Попробую! — перебил Даниил решительно. — Идти с тобой не смогу. Нога — не наступлю. Так хоть прикрою. Надо ж помочь тому парню. Раненому…

— Может, с ним и так ничего плохого не станется? — нерешительно предположил Кид. — Осталось всего полтора часа до восхода Красного Солнца. Только оно покажется — ни одного снэка не сыщешь.

— А если станется? Как тогда? — резко бросил Даниил.

— Хм!.. Вообще-то ты прав. Все может быть. И до чего же паршивое место эта чертова Фисба! — с внезапным ожесточением воскликнул Кид. — Будь она трижды проклята! Два солнца на небе, а толку нет. При Красном еще туда-сюда, жить можно. А при Фиолетовом — сплошная муть. Ничего не видно, радиосвязи нет, видеотелефон отказывает, и эта погань вылазит. Тьфу!

— Ругаться будешь потом! — оборвал Даниил. — Отвечай прямо — идешь или нет?

— Придется идти, — ворчливо согласился Кид. — Тебе же нипочем не втолковать! Ты же из русских. Упрям, что снэк. В крови у вас это сидит, что ли… — Он с треском открыл магазин тайдера и вынул три боевых стержня из шести оставшихся: — На! Тебе будет нужней.

— У тебя, видно, это самое тоже в крови, — передразнил Даниил.

— Верблюд! — добродушно огрызнулся Кид. — Ладно! Давай руку и… что кому судьба пошлет. Смотри! Бей только наверняка, тогда, может, и продержишься. Только бы мне добраться без помех. Отдам кровь, сяду на самоход и мигом буду обратно… Эх, Даниил, спроважу тебя на «Бор» и успокоюсь. От души говорю.

— Спасибо, — крикнул Даниил. — Ты готов?.. Ну, тогда начали!

Перед глазами Даниила заметалась слепящая пляска вспышек. Он насчитал шесть, но на всякий случай дал еще четыре: вдруг Кид замешкался. Потом, не снимая пальца со спуска, торопливо оглянулся. Позади было пусто. Он остался один. Даниил зябко поежился и проник в щель между камнями. Протекла минута, другая, третья, а возможно, и все десять. Тьма под скалами казалась вымершей. «Может, ушли?» — блеснула слабая надежда. Вместе с надеждой и одиночеством пришла и боль: заныла нога. Это отвлекало и странно успокаивало. Так могло болеть на Земле и в любом другом месте, где не бывает никаких снэков. Обманчивое спокойствие оборвалось внезапно: под скалами шевельнулась неясная тень. Даниил невольно крепче сжал тайдер. Еще недавно рядом был Кид, и Даниил знал: Кид не промахнется. Теперь все зависело от него самого, от его меткости и хладнокровия. Тень двинулась, приблизилась. Даниил напрягся, но страха не было, только холодок ожидания и захватывающая дух настороженность, она мешала дышать.

«С-снэк! С-снэк!» — пронзительно взвыл воздух.

На скалу позади него обрушился настоящий каменный ливень. Осколки градом забарабанили по шлему, по эластичной ткани скафандра. Под прикрытием каменного ливня метнулась тень. Она приближалась неуклюжими, прихотливыми скачками, зигзагообразно. Он никак не мог поймать ее в прицельное кольцо, а она приближалась. Нервы сдали, он не выдержал и нажал спуск. При ослепительном свете вспышки тень замерла, распласталась неподвижной, безобразной кляксой. В этот короткий миг он успел накрыть ее кольцом прицела и послал импульс. Темное пятно конвульсивно дернулось, согнулось дугой и застыло неподвижно. «Ага! Есть! Вот как надо…» — понял Даниил.

Каменный дождь разом прекратился. Даниил торопливо переложил ствол тайдера левее, где недавно лежало оружие Кида, и дал импульс, целясь в безжизненно темневшую массу. Он попал, но она не шелохнулась. «Пусть думают, что нас двое, — решил он, очень довольный своей выдумкой. — А думают ли они? Кид считает их хитрыми тварями. Кид!.. Как он там?..»

Даниил представил себе, как Кид пробирается меж скал, в неверном полусвете, зорко всматриваясь в каждое подозрительное пятно. Оружие Кида тоже наготове. Он тоже один, а за плечами к тому же драгоценный груз — кровь. Возможно, в ней заключена жизнь товарища. И, наверное, Кид тоже думает о нем, Данииле.

Он едва не прозевал скачка снэка. Тень подобралась незаметно и прыгнула. Даниил ударил навскидку, не целясь. Не было времени. Распластавшись над землей, снэк летел прямо на него. Вспышка импульса подбросила его еще выше и швырнула оземь. Попал! От падения тяжелого тела дрогнула почва. Даниил ощутил на губах соленую влагу пота и лихорадочно слизнул ее. Часто и тревожно билось сердце: «Ну и ну! Впрямь, дошлые твари. Кид не преувеличил. Сначала атака под прикрытием — не вышло! Тогда втихомолку, ползком… Да, Кид знал, что говорил. Как он там, Кид?»

Еще не раз посылал Даниил слепящие импульсы во тьму, а время шло не торопясь. До восхода Красного Солнца, по его расчетам, оставалось еще с четверть часа. Это было немного, но счетчик стержней тайдера показывал единицу. И еще три стержня Кида оставались в запасе. А дальше?

Не спуская глаз с гребня, отделявшего тьму под скалами от его убежища, он напряженно всматривался в фиолетовые сумерки. Подступало самое опасное время — заход Фиолетового Солнца. Между заходом Фиолетового и восходом Красного Солнца лежит несколько минут полной тьмы, а стало быть, и беззащитности. Но что делать? Зажечь прожектор шлема? Смешно и думать, это все равно что выйти и стать на виду. Он ничего не мог предпринять — только лежать и ждать, до боли напрягая усталые глаза.

Сумерки сгущались. Он уже не видел скал и с трудом различал расплывчатую полосу гребня, который все больше сливался с глубокой тьмой под скалами. Вот уже видна только половина, а дальше — чернота, насыщенная угрозой. Там, во тьме, что-то готовилось. Он ничего не видел и не слышал, но ощущал приближение опасности всем своим существом. Это угнетало и давило. Хоть бы уж скорей. Они, казалось, подслушали его желание — кинулись всей стаей сразу. Поверхность гребня исчертили зловещие тени. Даниил бил, почти не целясь, еле успевая нажимать спуск. Они были так близко и двигались так тесно, что он просто не мог промахнуться. Каждый импульс попадал в снэка. Их становилось меньше. Он видел и замечал только это, ни о чем более не думая. В душе росло боевое торжество. Сам того не замечая, он говорил вслух: «Ага, получил! На тебе!.. На! Так, осталось два! Сейчас я вам, гадины!..»

Спуск мягко подался, но импульса не последовало. Он машинально, еще не сознавая происшедшего, нажал еще и еще. Тайдер стал просто дубиной. Даниил похолодел: «Все!..» Тени стремительно приближались, он уже видел кошмарные морды. Это был конец. Неотвратимый, как горный обвал. Его властно охватило слепое бешенство. Он вскочил во весь рост, позабыв про больную ногу, позабыв про все на свете, кроме бешенства и ярости. Схватил тяжелый тайдер за ствол и с неистовым воплем ринулся навстречу снэкам.

Слепящий импульс ударил прямо над ним. Еще, еще. Ошеломленный и ослепленный, он остановился, невольно прикрыв глаза руками. Потом опустил руки и обернулся, поняв, но все еще не веря. На обрыве скалы в первых лучах красного рассвета темнели три человеческие фигуры…

Через неделю младший пилот суперзвездолета «Бор» Даниил Гаев продолжал полет к далекой Веге.

 

Владимир САКСОНОВ

ТАЙНА ПЯТОГО ОКЕАНА

 

 

ВЗОРВАВШИЙСЯ ОСТРОВ

20 мая 1883 года вахтенный трехмачтового немецкого парусника, находившегося в Зондском проливе, увидел на горизонте огромное серое облако. Впрочем, это было даже не облако, а скорее невиданных размеров столб дыма, который поднимался на высоту примерно десяти километров.

Вахтенный вызвал наверх капитана. Тот долго смотрел на облако-столб, молчал, потом вернулся в свою каюту и стал читать старую лоцию.

Он знал ее почти наизусть, но теперь, перелистывая давно знакомые страницы, ворчал от удивления: Кракатау… небольшой островок в Зондском проливе… необитаем… изредка посещают рыбаки. Так, вот оно: цепь вулканов проходит через Суматру и Яву, а Кракатау — часть древнего подводного кратера. Последнее извержение было в 1680 году… Хм, двести три года назад! Что же — проснулся?

Капитан поднялся на палубу.

Его помощник, стоявший вахту, держал в руках фуражку и отряхивал ее.

— Пепел, господин капитан! — сказал он почти весело. — Пепельный дождь… Смотрите, вся палуба уже засыпана.

— Проснулся!

— Простите?

— Вулкан проснулся. Прикажите прибавить парусов.

— Есть, капитан! — Вахтенный быстро взглянул в сторону вулкана. Облако, казалось, стало еще больше, гуще. Небо было охвачено странным дрожащим заревом. — Интересно было бы понаблюдать, не правда ли, капитан?

— Я думаю, лучше держаться подальше.

К вечеру судно встало на якорь у берега Суматры.

Зарево в небе разгоралось все ярче. Ночью слышен был долгий грохот. Деревья на берегу, наверное, дрожали, с них то и дело осыпался пепел.

— Словно снег, не правда ли, капитан?

— Здесь никогда не бывает снега… Погрузка закончена?

— Так точно.

— Отдайте команду поднять якорь. Да… Достаточно светло, чтобы уйти.

Другой корабль — «Медея» — проходил в Зондском проливе в воскресенье 26 августа того же года. В два часа пополудни в вахтенном журнале корабля была сделана запись:

«Над островом Кракатау стоит огромный столб пепла».

Извержения здесь тянулись почти непрерывно уже три месяца. Кракатау за это время выбросил столько пепла, грязи, пемзы и шлаков, что островок увеличился почти вдвое — примерно на тридцать квадратных километров. …К вечеру «Медея» была уже на порядочном расстоянии от пролива.

Солнце зашло.

Сначала во тьме ничего не было видно. Потом в воздухе стали вспыхивать огоньки электрических разрядов. Голубоватые потрескивающие змейки скользили по мачтам и снастям корабля. Рулевой не мог прикоснуться к металлическим частям штурвала.

Грозный гул стоял над океаном. Шел и шел пепельный дождь. Поднялось сильное волнение.

Несколько прибрежных деревень на Суматре и Яве были затоплены, мелкие суда выброшены на сушу.

А рассвет вставал ясный, почти спокойный. Он казался бы совсем мирным, если бы не зловещее зарево вулкана. Но уже к шести часам утра небо заволокло черными тучами. Солнце словно погасло. Наступила тьма, продолжавшаяся восемнадцать часов.

Около десяти утра вулкан Кракатау взорвался.

В двухстах двадцати восьми километрах от места взрыва, в городе Джакарте, окна в домах лопнули, а по стенам зазмеились трещины. Грохот взрыва был слышен на Цейлоне, на Филиппинских островах, на Новой Гвинее и в юго-западной Австралии.

Огромные, до тридцати метров высотою, волны, поднявшиеся в тот момент, когда почти весь взорвавшийся остров рухнул море, прошли по Тихому, Атлантическому и Индийскому океанам. Они достигли берегов Америки, Франции и Красного моря.

…Утром 28 августа немного посветлело.

Команды кораблей, вернувшихся через некоторое время на Суматру и Яву, не узнали знакомых берегов: серая грязь, каменные гл