Полдень XXI век, 2013 № 01

Агнич Анна

Вавикин Виталий

Гвоздей Валерий

Монастырская Анастасия

Погуляй Юрий

Познякова Мария

Прашкевич Геннадий

Сивинских Александр

Тырин Михаил

ПОЛДЕНЬ, XXI век

Январь (97) 2013

#i_003.png

 

 

ПАМЯТИ БОРИСА СТРУГАЦКОГО

Борис Натанович Стругацкий ушел вслед за братом.

Всемирно известный писатель. Соавтор и автор целого созвездия книг, любимых миллионами людей.

«Трудно быть богом», «Понедельник начинается в субботу», «Хищные вещи века», «Сказка о Тройке», «Второе нашествие марсиан», «Улитка на склоне», «Обитаемый остров», «Пикник на обочине», «Гадкие лебеди», «Град обреченный», «Поиск предназначения», «Бессильные мира сего»…

Увлекательные сюжеты, стремительный темп, обаятельный слог. Сильное воображение, неотразимый юмор.

Курс мировидения для нескольких поколений.

Борис Натанович был наш Учитель.

И наш любимый Главный Редактор.

Своим поведением в литературе и в жизни, всей своей личностью он воплощал идеалы, свет которых озаряет каждую страницу прозы братьев Стругацких: бесстрашную свободу ума и неутомимую добрую волю.

Мастер ушел. Мы никогда его не забудем, потому что это невозможно.

А романы, повести, сказки, сатиры и утопии братьев Стругацких переживут нас всех.

 

1

ИСТОРИИ ОБРАЗЫ ФАНТАЗИИ

 

АНАСТАСИЯ МОНАСТЫРСКАЯ

Девять хвостов Небесного Лиса (Ку-Ли)

Роман [1]

…За несколько дней до Рождества мир почувствовал, что Бог вот-вот нажмет на «delete». Собственно, к Богу никаких претензий. Старик и так долго терпел, балуя кредитом по выгодной процентной ставке. Но рано или поздно даже самое плохое кончается, что уж говорить о хорошем.

Пора. Девять дней. Двести шестнадцать часов. Двенадцать тысяч девятьсот шестьдесят минут. Не густо. Но если перевести в секунды, то времени еще очень-очень много. Целая вечность.

…и фляжка с коньяком.

Глаза встретили небо, набухшее снегом и дождем. Если ты есть, Господи, сделай хоть что-нибудь! Дай знак! Порази в сердце! В мысли! В жопу! Еще лучше в печень, она давно заслужила!

Замер, прислушиваясь. Ну? Ну!

Еще, что ли, выпить? Для храбрости! Все равно помирать.

Несколько дней, и все закончится. Никого не будет. Никого и ничего. Еще один Апокалипсис. За ним — Армагеддон.

Модная тема. Конец света — величина постоянная.

Впервые за… долгое время захотелось позвонить ей. Достал мобильник, пробежался. Пусто. Стер — еще тогда, когда.

Ну, что за чертова баба! Даже когда она нужна, ее нет.

Он встал, направился к дому. Под ногами хрустело — словно раздавленные новогодние игрушки.

…Нож вошел этак нежно, деликатно. Стало безвоздушно и невесомо. Стало мягко и тепло. Потом — никак.

Что ж, и такое случается. У каждого свой Апокалипсис.

Господи!

ZERO

— Ты знаешь, а он умер, — новость мимоходом, невзначай. Между сообщением о новом платье и квартальной задолженности. Мир рушится — в рапиде. Ломая ногти, с трудом выбираюсь.

— Когда?

— Неделю назад. А ты не знала? Я принесла ему розы.

В голове метроном: «Умер, умер, умер». Выключаю.

Итак, он все-таки умер, Олег. Сыграл в ящик. «Ты, Каська, большая дура. Нашла, чем пугать! Пока мы здесь, смерти нет, когда смерть здесь, нас уже нет». Любил заезженные цитаты…

* * *

Звонок по внутренней связи. Босс.

— Зайди-ка.

Вдруг скрутил приступ тошноты. Как в тот день, когда впервые почувствовала измену мужа.

«Я задержусь, родная, не скучай». Где-то там, в офисе Олег предавался любви с секретаршей. Когда они синхронно достигли оргазма, меня вырвало. Он вернулся в два часа ночи с убедительной версией. Но я сделала вид, что сплю. К девице ничуть не ревновала. Проникнув в чужую суть, знала о ней все. Спустя шесть мучительных недель сделает неудачный аборт. И у нее никогда не будет детей. После секретарши были другие женщины. Возвращаясь, всегда врал. Почти всегда правдиво.

И вот он умер. Почему, чувствуя его тогда, я не почувствовала его сейчас?

…У босса в руках мое заявление, напоказ:

— Почему? — однако ему хватает такта не говорить про мой возраст. В сорок четыре не увольняются. В сорок четыре держатся за место всеми конечностями.

Почему я ухожу? Потому, что надоело. Потому, что работать в женском коллективе — самоубийство. Потому, что невозможно работать с людьми, которых не уважаешь. Потому, что мое сердце покрыто девятью рубцами. И один из них сегодня лопнул.

Но самая главная причина — Марга.

— Ладно, иди.

Под его белой рубашкой бьется изношенное сердце. Вижу левое легкое — красное с черным. Черного намного больше. Странно, он же совсем не курит. Бегает по утрам, пьет свежевыжатый апельсиновый сок и ест спаржу.

Сказать? Еще все можно исправить.

Босс принимает решение за меня:

— Зайдешь туда, где тебя брали, и получишь то, что хочешь получить.

То есть: «Ступай в отдел кадров и забери трудовую книжку».

Может, все-таки предупредить его?

Но кто слушает Кассандру под Новый год…

* * *

Набираю ненавистный номер. Было время, мы считались подругами.

— Алла, это я… Соболезную.

— Не смеши, — Алла скользит по лезвию истерики.

— Как он умер?

— Это все, что тебя интересует? Ни вопроса о завещании! И где твои материнские чувства? Даже не спросила, что сейчас чувствует твоя дочь!

— Ты же знаешь, его деньги меня не интересуют. А моя дочь. Она давно уже твоя. Скажи, как он умер?

— Зарезали. Как свинью. В подворотне. Очень много крови. Он родился в год Кабана, вот его и…

— А как именно?

— Горло ему перерезали!

И вдруг в трубке — до боли знакомое дыхание, Лялькино, четкое и раздельное:

— НИКОГДА. НАМ. БОЛЬШЕ. НЕ. ЗВОНИ!

Иногда я думаю, что Лялька действительно не моя дочь.

ПЕРВЫЙ

Олег был моим первым мужчиной. Одновременно — другом, мужем, врагом, любовником, проклятием. Олег — отец моей дочери. И муж лучшей подруги. И вот теперь он умер. Ровно месяц назад ему исполнилось сорок семь лет. Тогда мы с ним виделись в последний раз. Почему же я ничего не почувствовала? Неужели мой дар, и он же — мое проклятие, сыграл со мною злую шутку?

* * *

Мне было одиннадцать лет, когда я впервые встретила отмеченного.

Перед началом девичества живот крутило и разрывало. Плакала от боли и предчувствия. Мама повела в детскую больницу. Железный холод каталки, мужские пальцы, коснувшиеся смущенного лона. На безымянном пальце — серебряный перстень. витая печать. И сразу стало спокойно и легко, боль отступила.

— С ней все в порядке? — мама старалась не смотреть, как мужские руки массируют мне живот.

— Да, — и чуть тише добавил: — Нет.

Но это «нет» услышала только я. В голове шумело: визг тормозов, удар и тяжелый шлепок. Я увидела, как он выходит из больницы, ступает на трамвайные пути, и ослепительно белая машина уносит его жизнь.

— Вы сегодня умрете.

— Счастливая, — проблеск узнавания. — Будущее тебе открыто. И настоящее. А я могу видеть только прошлое.

Мы чуть-чуть задержались: ждали, когда на справку для школы поставят нужную печать. А когда вышли на улицу, день сузился до черноты. На боку белой машины, стоявшей поперек трамвайных путей, чернел сгусток.

Я вырвалась и, спотыкаясь, побежала к тому, чьи руки первыми прикоснулись к моему телу. Опоздала.

Доктор лежал на спине, уставившись в черное небо. И в его глазах медленно остывало прошлое. Туда, куда мне не было дороги.

* * *

Кружила поземка. На каблуках я проехалась по асфальту.

— Вот и ты, — Дима уверенно перехватил меня, притянул и бегло поцеловал. Губы ледяные.

— И что ты сегодня напророчила? — усмехнулся он, когда мы оказались в машине.

— Измену и смерть.

— Как банально! — Дима взял короткий старт. Джип легко влился в автомобильный поток. — Предсказала бы мне что-нибудь для разнообразия. Не дрожи. На, согрейся! — протянул фляжку.

Глотнула. Неплохой коньяк.

От Димы пахло быстрым сексом. От фляжки — женским жадным ртом. Смутно знакомым. Знала, что он изменяет, но чтоб перед встречей со мной и прямо в машине…

— И как она? — даже не пришлось играть равнодушие.

Джип дернулся влево. Обошлось — вовремя вывернул.

— Ты о чем?

— А ты не понял? Гуляй, пока молодой.

— Кто тебе сказал? Она?

Она знает о моем существовании, и данный факт ее не устраивает. Риторика: «Зачем тебе эта старуха?».

— У меня мужа убили, — закурила без позволения. Маленькая месть Диме и его автомобилю. — Неделю назад.

— Ты разве замужем? И кто он?

— Крупный бизнесмен.

— Крупнее, чем я?

— Крупнее, чем ты. И еще он отец моей дочери.

— У тебя есть дочь?

— Если есть отец моей дочери, есть и дочь.

— Ты не говорила.

— А ты не спрашивал. — Прожечь, что ли, дорогую обивку сигаретой? Не буду. Все-таки мелко. Никто из нас не обещал друг другу ничего такого, во что можно поверить.

— Не беспокойся. Дочь уже взрослая. И вообще — у нее давно другая мать.

До дома доехали молча.

— Зайду? — спросил и понял бессмысленность вопроса.

* * *

Кончики пальцев стыли. Я спрятала руки в длинных рукавах. Побрела на кухню. Чайник, телевизор. Щелкнула по пульту.

— У вас проблемы? — поинтересовался телевизор. — Вы на грани развода? Потеряли работу? Боитесь за свое будущее? «Салон Кассандры» поможет решить все проблемы. Быстро, эффективно и конфиденциально. Звоните! Звоните прямо сейчас, и уже завтра вы проснетесь счастливым и успешным человеком!

Хоть хватай трубку и звони!

На экране — моя фотография, стилизованная под ретро.

Марга сказала, что образ должен располагать и внушать доверие. Ретро всегда располагает. Люди склонны доверять прошлому. Настоящее не замечают, слишком оно быстротечно. А в будущее мало кто верит: ведь при желании его можно исправить.

Мне не нравилась эта фотография. Слишком многое с ней связано. Но когда за дело берется Марга, лучше не спорить. Все равно настоит на своем. Она счастливый человек — не знает сомнений. Даже если идти по трупам. «Это всего лишь трупы. Мертвая материя. Мертвую материю глупо бояться».

Чпок!

Закончился блок рекламы.

— Россия стоит на распутье, — забубнил телевизор. — И пока мы не примем верное решение. Мировой кризис пришел в наши дома. Сегодня мы спросим ведущего эксперта по экономическим вопросам Сергея Марычева, как, собственно, нам жить дальше. Сергей Леонидович, вам слово.

— Не надоело слово «кризис»? Мне надоело, — сказал Марычев. — Для начала давайте перестанем паниковать и уберем слово «кризис» из лексикона! Предлагаю использовать его второе, китайское, значение: возможности. Попробуем? Заголовки газет: «Мировые финансовые возможности могут попасть в книгу рекордов Гиннеса», «Доллар подпрыгнул от мировых финансовых возможностей. Рубль вообще от них в восторге», «У России пять вариантов выхода из мировых финансовых возможностей». Звучит?

Я его вспомнила. Впрочем, и не забывала. У Марычева необычное лицо — вылепленное наспех, грубо и неумело. Срезанный подбородок, выступающие скулы, жесткая линия рта. Брил голову, и прижатые к черепу уши смотрелись странно и пугающе. Но улыбка хороша.

Мы встречались на каком-то приеме. Олег пригласил меня в самый последний момент. В скромном костюме и почти без макияжа ощущала себя начинающим нудистом. Марычев чувствовал себя примерно так же: тоже скромный костюм и макияж тоже отсутствовал. Он тогда только-только публично отрекся от прошлого, вступил в новую партию, открыл бизнес и теперь не знал, куда девать руки.

Бокалом шампанского соприкоснулся с моим.

— Прекрасный вечер, — неловко улыбнулся. — Вы здесь одна?

— Вроде бы с мужем. А вы?

— Вроде бы с женой.

— С ней? — указала я на чуть поплывшую блондинку в толчее.

— Да. Но как?..

— Люди, долго живущие вместе, становятся похожими друг на друга. Но дело не в этом. Просто я — пророчица.

— Настоящая?

— Настоящая. Кстати! Вернее, некстати. Контракт, на который вы рассчитываете, не состоится. Не переживайте. Через неделю заключите другой, более выгодный.

— Ого! А что еще меня ждет в будущем?

Без усилий приоткрыла шторку его души. Споткнулась на первой же развилке.

— Станете вдовцом. И однажды наши судьбы пересекутся.

Не поверил. Мне никто поначалу не верит.

* * *

После того случая, с доктором, пробудилась пугающая сила. Я видела любовь и расставания, смерть и болезни, взлеты и падения. Видела, но в большинстве случаев боялась говорить. Люди верят хорошим прогнозам и винят тебя в плохих.

— Говори красиво, непонятно и хорошо, — поучала Мар-га. — Человек хочет счастья и достатка, вот и обещай счастье и достаток. Ему приятно, а с тебя не убудет.

— Я не могу врать.

— Мне же врала. И Олегу, и Ляльке. Ни одно из твоих предсказаний не сбылось.

— Вы — другое. Тебе не понять.

— А ты объясни!

Как объяснить, если сама толком не понимаешь?

Да, я с легкостью предсказывала будущее, бегло читая по книгам судеб. Вот только тех, кто был связан со мной истинной любовью или кровными узами, уберечь не могла.

Ляльке сейчас двадцать один. Полное и безоговорочное совершеннолетие. Полная и безоговорочная ненависть к родной матери.

Не виню. Что она видела со мной? Горы бутылок, лужи блевотины, всклокоченные волосы, голая грудь в драном халате. И женщиной-то не назвать. Олег цедил слова и старался меня не касаться. Очень больно, когда два самых близких человека стараются тебя не касаться. Муж и дочь. Хотя Олега я всегда любила больше, чем Ляльку. Может, она это чувствовала?

Ко мне тогда много народу ходило. Как раз мода на гадания наступила. После нескольких сеансов — традиционный запойный срыв. Алкоголь помогал. Пьяная, я даже смеялась, когда говорила о смерти. Люди тоже улыбались, хоть и неуверенно: если пророчица смеется, значит, ничего плохого не случится.

Однажды в дверь позвонила женщина.

* * *

Есть необратимые дни, после которых жизнь резко меняет русло, а иногда и вовсе заканчивается.

Три месяца мы играли в дружную семью. Олег исправно приходил домой к ужину, пару раз даже принес цветы — белые хризантемы, горькие и растрепанные. Лялька получила первую пятерку по русскому, а я дала себе слово не пить.

От трели звонка мы синхронно вздрогнули.

— Не открывай! — сказал Олег. — Нас нет дома!

Лялька затравленно посмотрела на меня.

На вилке застыл белесый пельмень.

Звонок завис на пронзительной ноте, умоляя о помощи.

И я открыла эту чертову дверь.

Поток чужой боли едва не сбил с ног. Ухоженная, холеная, эта женщина излучала благополучие. Только губы подергивались:

— Я вам хорошо заплачу! Это срочно!

Полоснула взглядом, оставив глубокий порез.

Почему я согласилась? Деньги на тот момент не играли никакой роли. Но вот против лоскутков чужой ауры не устояла.

В коридор выглянула Лялька.

— Это ваша дочка? Большая уже. Вся в маму!

— Я — в папу! — Ляля замахнулась кулачком. — Уходите!

Олег вышел следом за дочерью, поднял на руки и унес. В его молчании я уловила предупреждение, и это разозлило. Все за меня решили!

— Вы поможете? Мне больше не к кому идти.

— Давайте попробуем.

Мы протиснулись в темный закуток — бывшую Лялькину детскую, а теперь мой персональный угол.

Я кивнула на продавленное кресло. Присаживайтесь.

— Как вас зовут?

— Софья.

Имя удивительно ей шло.

— Я не знаю, что мне делать, — она жадно глотала слова. — Мужа своего уважаю, мы двадцать лет вместе. Всякое было, но уважение сохранить удалось. Мы давно уже больше, чем супруги, — родные люди. Но ситуацию, в которой я оказалась, муж не поймет. Со мной такое в первый раз. Какая-то больная, ненасытная страсть. Он младше меня на двадцать лет. Я все время боюсь, что он найдет себе молоденькую девочку и будет с ней счастлив. А я? Что тогда будет со мной?

— Ничего хорошего. Останетесь с мужем — сохраните благополучие и видимость счастливой жизни. Ваш любовник все равно уйдет.

— Когда? К кому? Они вместе работают? Не надо меня жалеть — расскажите!

Она была обречена, но не понимала этого. Мелькнул образ рано состарившегося человека, любившего Софью без всяких условий и обязательств. Просто за то, что она есть. Сердце мужа билось теперь спокойно, намеренно замедляя ритм.

— Неужели вы не понимаете? Я умру без него.

Я и так это знала. Еще одна картинка. Зернистый стоп-кадр в духе Хичкока. Ванна под голубой мрамор. Бурая вода медленно остывает. В глазах так и не усмиренное отчаяние.

— Вы можете что-нибудь сделать? Говорят, вы способны менять будущее.

— Кто говорит?

— Говорят. Ну, сделайте так, чтобы он был со мной. Пожалуйста! Что вам стоит?! Я сегодня от мужа ушла. Назад дороги нет. Он не простит. Все простит, только не это. Он думает, что я его из-за старости бросила. А я из-за любви. Может быть, последней. Ну, пожалуйста! Измените мне судьбу!

Она просила о невозможном, не зная цены этого желания.

— И как же ее менять? — я позволила себе усмешку. — Я ж не врач — там отрезать, здесь пришить.

— Думала, вы знаете. Ритуал, может быть, какой-то? Магический? Приворот? Порча?

Каждый человек умеет три вещи: управлять страной, играть в футбол и проводить магические ритуалы.

— Судьба — не имя, сменить нельзя, можно.

— Что?!

— Изменить ход событий. И то не целиком — флажками отметить, куда идти.

— Я согласна! Делайте!

— Хорошо подумали?

— Хочу быть с ним. Остальное — неважно!

Мальчик был красив, порочен и дерзок. Созданный для глянца, но не для любви. Мальчик за компьютером быстро, словно боясь опоздать, набивал текст — из ошибок и позерства. Вчитываясь, я автоматически исправляла ошибки и мирилась с позерством:

«Привет. Хочешь откровенных разговоров? Тебе нравятся мальчики? А мне нравятся такие, как ты. Какие? Вкусные… ну, блин, зрелые, сексуальные».

Он поглядывал на телефон. Зазвонит?

Дрожа от холода и жажды, я проникла в острые грани его будущего. Едва не порезалась. Пустота в тридцать. Лысина в сорок. Одиночество в пятьдесят. Но сейчас ему двадцать, и его любят.

Судьба осклабилась, бросив вызов. Никогда не говори «невозможно». Скажи: может, да, может, нет.

Поначалу пальцы не слушались, когда я распутывала рисунок судьбы, едва не обрывая основные нити и сложные узелки. Но вот в моих руках оказался пучок разноцветной человеческой пряжи. Осторожно сплела первую косичку, завязала первый мотив, отделяя нужные нити от ненужных. Постепенно проявился и узор разделенной любви — ровный, почти совершенный. Без узелков.

Из носа хлынула кровь. Я плела узор, надеясь успеть.

Успела. Когда вены были готовы взорваться, завязала последний — алый — узелок.

— Все. Он будет с тобой.

Софья с ужасом смотрела на мое белое лицо. По полу расползались кровавые кляксы.

— С вами все в порядке?

Я помотала головой, указав скрюченными пальцами на ее мобильный телефон. Он ожил, издав замысловатую мелодию.

— Да, мой сладкий. Ты один? Соскучился? Конечно, я еду. Муж? Я ушла от него. Скоро получу развод. Что? Ты счастлив?

Она отключила телефон. На губах играла улыбка.

— С ума сойти. Соскучился и даже выключил компьютер. Приготовил ужин и ждет. Подумать только, он ждет меня! — Швырнула деньги на стол, толстую пачку, и сладко потянулась. — Не зря мне вас рекомендовали. Вы действительно. ведьма.

Она не спросила, как долго он будет вместе с ней. А я не сказала. Зачем лишать человека столь короткого счастья?

Когда она ушла, я с трудом поднялась с кресла, ничего не чувствуя. Все выжгло. По стеночке, по стеночке. На кухню.

Олег успел выкурить всю пачку. Его глаза, как и мои, были мертвыми. Он знал, что произойдет.

— Опять? — Лялька едва не плакала. — Ты же обещала!

Я достала из холодильника початую бутылку водки и выпила ее всю — винтом.

Дальше — темнота.

* * *

То был, наверное, самый сильный запой. Я стремительно теряла человеческий облик, расплачиваясь за содеянное. Но ни секунды не жалела. Почему-то казалось, что один этот мой поступок перевесит прошлые грехи.

На следующий день Олег забрал дочь и куда-то уехал. Или мне так запомнилось? Не знаю. Сейчас и неважно.

Иногда выныривала из забытья, встречала у порога незваных гостей и ворожила, протискиваясь в узкую щель чужого будущего. Слонялась по квартире, то и дело, натыкаясь на зеркала. Не понимала, откуда в нашем доме столько зеркал.

Уже потом Олег признался, что это был совет психотерапевта: «Ваша жена увидит, во что превратилась, и вернется в семью». Хреновый психотерапевт.

ВТОРОЙ

…Я очнулась.

В жизни ничего не изменилось.

Все так же бухтел телевизор, все так же пальцы студил холод, все так же бил озноб одиночества. В настоящем не было ничего, что могло бы удержать. Если нет Олега, зачем жить?

Телефонный звонок — он всегда внезапен. Даже и тем более, когда его ждешь.

— Что делаешь? — Судя по звукам, Дима сидел в ресторане. Пианист играл «Killing Me Softly». Довольно неплохо играл. Даже по телефону.

— Ужинаю.

— Я по делу.

— Выкладывай.

— Нам надо жить вместе. Тогда я не буду ни с кем встречаться. Тебе же нужен мужчина в доме?!

— Зачем?

— Любой женщине нужен мужчина. В доме. В жизни.

Бросила трубку.

Любой женщине нужен мужчина. Смешно. Мать внушала мне эту мысль с детства: хорошие девочки выходят замуж, хорошие девочки рожают детей, сидят дома и никогда не изменяют мужьям.

Хорошей девочкой я никогда не была. Когда же тебе за сорок, глупо прятаться за мужскую спину.

— И откуда в тебе, глупой бабе, столько феминизма, столько стремления к свободе? — удивлялся Олег. — Ты же из себя ничего не представляешь.

— Что ж ты меня, такую дуру замуж взял.

— Когда я тебя брал, ты дурой не была.

— Получается, ты меня сделал такой?

— Дура!

Он уходил. Хлопок двери — холостым выстрелом. Но я не боялась, что Олег не вернется. Тогда наша связь была сильнее, чем любовь или ненависть. Я была его дурной привычкой. А дурные привычки можно бросать бесконечно.

* * *

Терпение Ляльки лопнуло в мае. Вспомнить бы, какой год на дворе стоял. Ну, неважно — календарные отметины ненадежны. Особенно по прошествии времени.

У нее тогда с учебой проблемы начались, из двоек не вылезала, да и с подружками не задалось. Натура скрытная, в себе все держала. Как я ни пыталась, так и не смогла увидеть, что у нее в душе: плотные тяжелые шторы. Посторонним вход воспрещен.

Я была посторонней.

Фотография того периода. Улыбающийся Олег, напряженная Лялька, и я — бледная тень в иссохшем теле. Я тогда только-только курс лечения прошла. Дала домашним слово, что больше никаких гаданий на дому. Да и вообще наш дом — наша крепость. И в нем не должно быть чужих. Только Олег, Лялька, я и моя маман по праздникам. В виде исключения. Мы обычная нормальная семья. Я домохозяйка. У Олега бизнес начал налаживаться. Деньги в доме были. Вот он и решил:

— Времени у тебя — вагон. Займись чем-нибудь полезным!

— Чем?

— Сиди дома и вари борщи.

Борщи. Время и терпение залечили раны и надломы. И даже Лялькины шторки чуть-чуть приоткрылись. Олег вновь стал со мной спать и теперь находил в сексе свое, извращенное удовольствие. Маман все чаще приходила на ужин — не только по праздникам. Мной были довольны. Не сорваться бы!

— Теперь тебя даже людям можно показывать, — сказала Лялька за семейным ужином. — Как обезьянку.

Олег и маман переглянулись. До этого Лялька вообще никак ко мне не обращалась.

Обиду я проглотила. Она сделала шаг навстречу — и я уцепилась за шанс:

— Разве во мне есть что-то обезьянье? — улыбка через силу. — Я все-таки человек.

— Была когда-то.

— А теперь?

— А теперь ты у нас гадалка! Вешаешь людям лапшу на уши! Дураки верят!

— У каждого есть право верить в то, во что он хочет. Хочешь — в Бога. Хочешь — в черта. Хочешь — в себя. Мне казалось, люди от меня уходят счастливые.

— Уходят. Только недалеко. После твоих сеансов они мрут, как мухи. Ты им всем врешь.

— Не всегда можно говорить правду.

— А кому нужна твоя ложь?

— Ляля! — охолодил Олег.

— Что — Ляля?! Я уже четырнадцать лет Ляля. Ты разве не знал, папочка, что дети алкоголиков рано взрослеют? А твоя жена хоть на человека стала похожа. За что ей отдельное спасибо.

Маман тонко улыбнулась, одобряя действия внучки. Впрочем, Ляльку она всегда поддерживала, видя в ней свое собственное и, возможно, более удачное продолжение.

— Ты куда? — Олег испуганно приподнялся. Забавный такой!

— Пойду, покурю на лестницу.

Конечно, Лялька была права. На все сто. К тому времени я уже привыкла, что все вокруг меня правы.

На лестнице воняло мочой и табаком. Я прижалась к стене и закурила сигарету. Ломало. Зачем мне все это? Ради кого? Чтобы все были довольны? Когда я жила для себя — Олег и Лялька были несчастливы. Когда я жила для них — несчастлива была я. Ну и как разрубить гордиев узел? Уйти? Остаться?

И тут появилась она.

Марга.

* * *

Аккуратный пальчик на кнопке звонка. Она могла стоять часами, нажимая, пока не откроют. В кармане шубки грелись ключи. На моей памяти Марга ими ни разу не воспользовалась.

Прошла на кухню, цокая сапожками.

— Ты помнишь, что тебе завтра работать?

— Помню. Я сегодня уволилась. Сделала все, как ты сказала.

— Тогда выпьем! — Марга терпеть не могла стопки, пила стаканами, никогда не пьянела. — Вздрогнули! Вечная память!

Водка обожгла и охладила. Закусили красной икрой и яблоками.

— Как же ты про Олежека не почувствовала? Тоже мне, пророчица!

В который раз я подивилась глазам Марги: они у нее очень красивые — выбеленные злостью и ненавистью, с черными, почти матовыми зрачками.

— Все мы не совершенны. И сейчас ничего не чувствую. Словно он где-то здесь, живой, но чужой. Не знаю, как тебе объяснять.

— Объяснять — не надо. Побереги слова для клиентов.

— Я даже плакать не могу.

— Разве ты умеешь? — она не чокаясь выпила еще. Мелькнул раздвоенный язычок. Как у змеи. Тот, кто видел Маргу впервые, смущался и невольно отводил взгляд. Сама Марга никогда не говорила о причинах этого дефекта, равно как и о шраме на шее. Шрам маскировала — шарфиком или бархоткой. Сегодня — бархотка.

Она закурила, чуть рисуясь. Знала, что хороша.

— Кто в известность-то поставил? Кто у нас такой добрый?

— Неважно.

— И ты, конечно, тут же позвонила бывшей подружке?

— Алла так ничего толком не объяснила.

— Эта амеба? — плечико презрительно дернулось. — Могла бы и меня спросить. Я бы тебе в подробностях рассказала.

Хруст яблока. Я почувствовала себя змеем, которого Ева лихо обвела вокруг пальца.

— Чего смотришь? Я же в морг ездила.

— Зачем?

— А зачем в морг ездят? Не на экскурсию же! Олежека опознавать. У него до самого подбородка шов. Криво зашили. Не эстетично. И рана в боку — во-от с такой кулак. Амеба наша последний долг отдать так и не смогла, все в обморок валилась. Мне даже как-то неловко стало. Вторая тоже там без толку была. В вашей семье — все амебы.

Вторая — Лялька. У них с Маргой давняя вражда, и теперь уже непонятно, кто побеждает — моя дочь или моя. начальница.

— Про его дела тебе что-нибудь сказали? Ну, про дела Олежека?

Значит, он для нее «Олежек». Интересный расклад.

Поняла. Осеклась.

— Жены обычно мало что про дела мужей знают. Особенно бывшие. Любовницы — другой расклад.

— Ревнуешь? — Марга улыбнулась, ступив на твердую почву.

— К прошлому не ревнуют, ревнуют к будущему. Но ты меня удивила.

— Что за жизнь! — она щелкнула зажигалкой. — Только, думаешь, наладилось — и все кувырком!

— Сама проговорилась.

— Я и не скрывала, — Марга была невозмутима. — Олежек давно клинья подбивал, когда еще у вас жила. Сопротивлялась, сколько могла, но потом устала. Он ведь угрожал меня выгнать. А потом взял да и подружку твою привел. Помнишь, как все было?

Если бог хочет наказать, то дает тебе хорошую память. В тот момент, когда Алла вошла в мой дом, меня уже увезли — грязную тушку, скрученную ремнями.

— Мне пришлось уйти. Они были очень рады, кстати. Дочь твоя даже вещей не дала собрать. Выставила на улицу, в чем была. Чего молчишь-то?

— Слушаю.

— Правильно. Слушай.

— И сколько вы уже с ним?

— Какая разница?! Так, время от времени развлекались. Я его пару лет назад снова встретила, — еще щелчок зажигалки. — Былые чувства вспыхнули вновь. Твой муж — сволочь высшей пробы.

— Был.

— Но денег дал. Тебя уговорил. За что ему посмертное человеческое спасибо. И хватит о нем, ладно? — Мелькнул змеиный язычок. — Работаешь с завтрашнего дня, — Марга перешла на деловую волну. — В салон — к десяти. В половине одиннадцатого у тебя запись. Больше не пей. Тебе на сегодня достаточно. Как раз к утру в нужной форме будешь. Мы тебе такой пиар сделаем, будешь в полном шоколаде.

Представила себя в шоколаде. Не сказать, что приятно.

— Может, зря мы это затеяли? Ведь рано или поздно сорвусь. И что ты тогда со мной будешь делать?

— В салоне нарколог есть. Выведет, куда надо. Хочешь — в астрал, хочешь — в нирвану. Для тебя — бесплатно. Бонус от фирмы. Так что не дрейфь. Пара любовных приворотов или что там тебе заказали, и никаких проблем — войдешь во вкус.

На пороге оглянулась — легкая, красивая, грациозная:

— И знаешь что, дорогая? Олежека не жалей. По делам своим получил. Воздалось сволочи.

— По каким делам?

— А то ты не знаешь!

— Он мне про свои дела не рассказывал.

— Странно. Впрочем, теперь неважно. Про дела его забудь. Так, проблемы в бизнесе. Все в прошлом. В последнее время он был совсем никакой. Блеклый, суетный, пить стал. Конечно, не как ты, но без похмелья не обходилось. Деградировал, в общем.

Стопка водки задрожала в руке:

— Марга! Почему не сказала? Я бы ему помогла!

— А что говорить? — она прошлась на каблуках, охорашиваясь. — Чем бы ты ему могла помочь, если себе не можешь? Да и на кой черт он тебе сдался? Даже в постели стал никакой. Так что забудь. Похоронили, и ладно. Перед тобой сейчас совсем другие задачи. Ты же пророчица! Вот и занимайся своим делом!

* * *

Впервые я увидела Маргу на лестнице собственного дома. Соплюха, жалась к батарее, согреваясь. От одежды шел пар. Рваные кеды набухли от влаги и пованивали. Вторые сутки дождь.

Учуяв свежий табачный дым, соплюха повела носом:

— Тетенька, дайте закурить. А прикурить?.. Сигареты у вас, тетенька, вкусные.

— Обыкновенные.

— И обыкновенное может быть вкусным.

— Странное заявление для тинэйджера.

— Мне семнадцать, — она зябко повела плечами. — И причем тут возраст? Кто много видел, мало плачет.

— Лопе де Вега.

Она сделала вид, что поняла:

— Ну да, Вега. Вот и дядя Митя то же самое говорил, пока не помер. Он много поговорок знал — образованный. Выпьет и давай из классики шпарить. Король Лир там, Йорик. Шекспира уважал.

— А от чего твой дядя Митя помер? От водки?

— Под поезд сиганул. Афишу увидел и сиганул. Даже не знаю, чего он в той картинке такого разглядел. Афиша как афиша. «Вишневый сад» в новом составе. Чего он взвыл? Стоял и плакал, я его еле оттащила. Неприлично, когда мужчина плачет, правда?

— Так что там с дядей Митей твоим?

— Да ничего, — она закурила еще. — Несколько дней молчал, потом хлопнул для храбрости — и под поезд. Плохая смерть. Грязная. И людей подвел — состав задержали на два часа, пока его с рельсов соскребали. Люди-то причем? Они же деньги потратили на билеты, а тут дядя Митя в роли Анны Карениной.

— Тебе разве не жаль дядю Митю?

— А чего жалеть? Его ж никто под поезд не толкал. И пить не заставлял. Ну, досталась роль другому. Ну? Сам все решил. Только с ним проще было — мужики не приставали, думали, что я с дядей Митей сплю. А как помер, сразу лапать стали. Пришлось уйти из подвала. Подвал хороший, там горячая вода течет, можно помыться, одежду постирать.

— Родители есть?

— Я ими не интересуюсь. Живут и живут. Я давно сама по себе. Вот как школу закончила.

— Как же родители тебя отпустили?

— Я для них — позор. На выпускном выпила немного, с пацанами гулять пошла, они меня и. Очнулась на скамейке возле родного дома. Отчего, думаю, платьице мое белое в алых разводах, трусы порваны? Мать в истерике. Мол, тварь подзаборная. Отцу по барабану, но к истерике присоединился. Так я в институт и не поступила — из дому ушла. Лето — за городом: ягоды, грибы, речка. Осенью — обратно в Питер. А там, дома, замок новый. И мне места как бы нет. Сначала, конечно, помыкалась, потом привыкла, сама по себе. Только кушать иногда хочется.

Именно тогда это и случилось.

Серый столбик пепла — теплый и горький — вместе с алой капелью упал на ступени. Настоящее смирилось перед будущим.

Дар сам рванулся навстречу жертве. Я не стала удерживать. Впервые за много недель почувствовала свое «я» — свободное, живое, пусть и не похожее на других, но живое.

Подобно бутону, пророчество медленно и сладко раскрывалось, сила росла и крепла, легко подчиняя себе все тело. Останови кто в тот момент — убила бы.

Соплюха вздрогнула и застыла. Глаза распахнулись, принимая вторжение.

Есть судьбы, в которые нельзя вмешиваться: сделаешь только хуже. Я и до Марги встречала таких же мытарей — обреченных, искалеченных от рождения и разрушающих все вокруг и, прежде всего, самих себя. Но у этой девочки была особая — обжигающая — сила. Дай ей волю — от мира мало что осталось бы.

Черный клубок, разматывающийся по спирали. Липкие нити. Осторожно их распутала, пытаясь увидеть малейший проблеск света. Ничего. Тьма. Агрессия. Ненависть. Все, к чему прикасалась эта девочка, превращалось в пепел и боль. Цепочка мертвых имен. Я поняла, ЧТО стало с родителями Марги. И ЧТО на самом деле произошло с дядей Митей. И ЧТО могло произойти со мной.

Почуяв атаку, чужое «я» забилось испуганной птицей. Но я цепко держала. На седьмой спирали открылось сплетение наших судеб — ее и моей. Ничего хорошего эта встреча ни ей, ни мне не сулила. Дальше нить распадалась на две тонкие, почти невидимые. Оставь я тогда все, как есть, Марга в тот же вечер погибла бы. А с ней ушло бы и зло, предначертанное ей и мне от рождения.

Отпустить бы ее тогда. И забыть. Встретились и разминулись. Я заколебалась. Уйти? Но тут увидела второе ответвление — едва державшееся на клубке судьбы. Дарующее право на равновесие. Ее нужно только удержать, отогреть и дать проблеск надежды.

И я дала шанс, вопреки всему тому, что увидела. Прежде всего, вопреки себе.

Качало от слабости. Ноги не слушались. Споткнувшись, я вцепилась в узкое — на удивление сильное — плечо. Она не дернулась. Смотрела на меня задумчиво. И в этом взгляде — понимание того, что с ней сейчас произошло.

— А вы ведь пьете, — сказала она.

— Раньше. Теперь нет. Завязала.

— Это вы так считаете. Впрочем, дело ваше: пить или не пить. Лучше про другое скажите. Как вы ТАК делаете?

— Сама не знаю. Просто дар — видеть прошлое и будущее. Извини, если причинила боль.

— Какие политесы! У меня все нутро наизнанку, но это не боль, а так. полезный опыт. Мозговая клизма.

Я убрала руку с ее плеча. На коже набухал волдырь. Ожог.

— Не думала, что я такая, — сказала Марга. — Одно дело догадываться, другое — знать. Но мне нравится. Спасибо, тетенька.

— Хочешь есть? — я посмотрела на приоткрытую дверь в квартиру. По ту сторону, пылая от ненависти и ревности, к нашей беседе прислушивалась Лялька.

Марга проследила за моим взглядом.

— А дадите?

— Дам. Только тетенькой меня не зови.

— Договорились.

Так я привела ее в дом.

* * *

Если мать не любит сына, то его не станут любить ни жена, ни дочь, ни любовница. Так писал один сербский писатель. Прав.

Но если мать не любит дочь? Станет ли дочь счастливой, и будут ли ее любить?

Мой отец — хороший и нескладный человек — умер, когда мне было десять лет. Сидел за столом и вдруг стал заваливаться. Пролил кофе. Я смочила салфетку и аккуратно протерла. С тех пор не могу видеть разлитый кофе.

Маман переживала недолго. Выдержав полгода, ринулась на поиски женского счастья, предоставив меня самой себе.

— Ты уже взрослая, — красила губы новой польской помадой, потому голос слегка не похожий, смазанный. — Вполне можешь позаботиться о себе. Деньги на тумбочке — это тебе на неделю.

— А ты? Разве сегодня не придешь?

— Зависит от обстоятельств. Ключи у тебя есть. Деньги есть. Не забывай иногда посещать школу. Тебе нужен аттестат.

Я довольно быстро приняла новые правила. Хочешь есть — купи продуктов и приготовь обед. Хочешь спать — стели постель и ложись. Хочешь быть в чистом — постирай. Хочешь не иметь проблем — делай уроки.

Она шла по жизни легко, не замечая на своем пути самого важного, прикрывая собственную никчемность стрекозиной суетой.

Будучи ребенком, я ее боготворила. Став старше, поняла: детская привязанность — еще не любовь. Мы всегда были чужими. И это причиняло боль. Мне, не ей.

* * *

В который раз посмотрела на телефон: ну, давай же, не тяни! звони, черт бы тебя побрал!

Маман позвонит. Знает, что я уволилась. И ей нужны подробности: как отреагировал мой бывший босс, что сказала его любовница, как смотрели на меня в отделе. Из подробностей маман свяжет вполне симпатичное одеяльце, которым будет укрывать чрезмерное любопытство многочисленных подруг: «Не могу же я им сказать, что моя дочь — неудачница. С меня достаточно твоего замужества. До сих пор стыдно в глаза людям смотреть».

Причин моего нынешнего поступка не поймет. И даже авторитет Марги не поможет. Увольнение (по собственному желанию или нет, неважно) — всегда неудача. Проигрыш.

Рядом с маман я, действительно, чувствовала себя неудачницей. Она из тех редких женщин, которые с годами становятся красивее, приобретая благородное изящество. Не растолстела, напротив, после сорока легко сбросила двадцать килограммов, полностью изменив стиль и отношение к жизни.

Ненавидя Олега, маман не уставала подчеркивать свою с ним солидарность в вопросах моего воспитания.

— Ну хорошо, ты возомнила себя предсказательницей. Признаю, что в наши дни — модная специальность. Но ты палец о палец не ударила, чтобы получить соответствующее образование и диплом. Получается, ты шарлатанка.

— Какой диплом, мама?

— Такой! Диплом мага, колдуньи, предсказательницы. Кто там у вас еще есть? Я консультировалась — этому обучают.

— Кто?

— Специально обученные люди.

— А их кто научил?

— Специально обученные люди. С дипломом ты могла бы открыть салон и стать очень известной. Как Ванга.

— Тогда бы ты мной гордилась?

— Тогда бы я тобой гордилась.

И почему мне не все равно? Почему мне так важно, чтобы она меня любила?

Звонок. Что и требовалось доказать.

— Марга у тебя? — фоном музыка и мужские голоса. Умела брать от жизни все, что нужно и что не нужно. — Или уже ушла? Она рассказала про Олежека? Я очень переживаю. Как он мог!

— Мог — что?

— Умереть! С его стороны так неблагородно — оставить тебя мне. И что теперь с тобой делать?

— Мама, Олег умер.

— Ужас, правда?! Ну да с кем не бывает. Он, конечно, был удивительной сволочью. Тебя, опять же, дуру, бросил. С подружкой твоей спутался. Но вот такого финала — нож в спину — не заслужил.

Сиплое дыхание в трубку. Словно подслушивает кто-то.

— У тебя алиби есть?

— Алиби?

— Ну что ты его не убивала! — Шумно отхлебнула из бокала. Солоно и горько. Лимон и текила. — Меня уже допрашивали.

— И что ты сказала?

— Что у вас были очень сложные отношения, и ты вполне могла, — она лизнула соль, — его убить.

В конце концов, я даже не знаю, в какой день погиб Олег, как я могу думать об алиби? Да и зачем?

— Я что-то хотела тебе сказать. Вот память!.. А, вспомнила! Ты ведь завтра у Марги начинаешь работать?

Надо же, уже в курсе. Спасибо Марге. Избавила меня от длительных объяснений.

— Завтра.

— Видела вашу рекламу. Молодцы, со вкусом сделано!

— Мама.

— Что?

— Ты меня любишь? Хоть немножко?

В трубке позвякивали кубики льда.

Неужели так сложно соврать?

— Мне пора, — сказала она наконец. — Кстати, похороны получились красивыми. Жаль, что ты так и не удосужилась проститься с бывшим мужем.

— Ты там была?

— Все приличные люди бывают на похоронах такого уровня.

Я поняла, что давно уже не вхожу в разряд приличных людей.

* * *

Жизнь — как вышивка: у одних узор яркий, красивый, у других — путаный, сплошь из узелков и блеклых нитей. Вроде и узор симпатичный, а все равно — удача мимо скользит. Как ни старайся, тебя не видит.

А у иных и того сложнее: на лицевой сторонке красота и благодать, но стоит только перевернуть вышивку, видишь неприглядную изнанку — напутано, наверчено, грязно. А бывает, коснешься ниточки, вся картинка у тебя в руках рассыпается.

Вот так и с Олегом. Много авансов ему жизнь отмерила. Но где-то он все-таки ошибся и что-то не просчитал, раз его убили.

Пока мы были вместе, я, как могла, угрозу отводила. Умел он вляпываться в сомнительные истории.

— Я, Каська, великий комбинатор. Щелкну тебя по носу, весь мир завертится.

Павлин упитанный. Хвост веером и ну клокотать перед птичником. А птичник знай себе, подзуживает: давай еще, на бис, чтобы публика не заскучала.

Казалось бы, чего проще: жить с предсказательницей. Она тебе всю твою жизнь наперед расскажет и покажет. Однако в отношении близких дар давал сбой. Ведь все должно быть прямо наоборот: кого знаешь и чувствуешь лучше, тому и предскажешь с максимальной точностью — как жить и что делать. Но ни с Олегом, ни с Лялькой, ни с Маргой у меня ничего не получалось.

Олег умер. Марга видела его тело. Ляля. Алла. Даже маман умудрилась побывать на похоронах. Почему же у меня нет ощущения, что его нет? Физически — нет!

Я и раньше, случалось, смотрела в его будущее, а там — как стекло напотевшее: только смутные тени. Поди-ка разбери. Вот и приходилось руны задействовать. Руны ни разу не подвели. Они-то мне и измену подсказали. Только куда ж мне, убогой, с Аллой соперничать?! Я даже узнать толком не смогла, когда они сошлись. Не до того было. Больница за больницей. В себе бы разобраться, где уж чужие отношения понять.

Да и не виню. Вот я тогда и за Олега решила. Зачем ему алкоголичка? Зачем дочери такая мать? Мать, которой постоянно стесняешься? А то, что они от меня с легкостью отказались, моя личная боль. Кто про то сейчас знает!

Водка остужала голову, делала ее ясной и легкой. Я вдруг вернула себе способность не только думать, но и соображать. Итак, Марга спала с моим бывшим. Про нее ничего плохого не скажу, она с любым готова. Секс для Марги — как стакан воды перед едой. Выпил, и меньше есть хочется. Но почему Олег согласился? Ведь он ее ненавидел больше, чем меня, непутевую. Ненавидел? Или я опять что-то пропустила? Думай, Каська, думай. Когда они могли сойтись? Как получилось, что Марга знала об Олеге больше, чем я? И больше, чем его нынешняя жена, Алла?

Получается, Марга и Олег общались за моей спиной. Мой бывший муж и моя. До сих пор не знаю, как охарактеризовать свои отношения с Маргой. Кто она мне? Подруга? Любовница? Начальница? Остановимся на последнем.

Вспомнила разговор с ней в конце октября. Странноватый.

* * *

Она позвонила на работу:

— Скучаешь? Не надоело жить от зарплаты до зарплаты?

— Стабильность не надоедает.

— Неужели?

— Марга, меня все устраивает. Плыву по течению. Мне хорошо.

— Ты тонешь! Еще немного, и пузыри по воде пойдут. И тебе плохо. Ты перестала спать. Почти ничего не ешь и, извини, все чаще прикладываешься к бутылке.

— Я сижу на диете «Пять веселых сырков». Один сырок в день и несколько бокалов вина.

— Оригинально! — И выдержав паузу: — Я сегодня говорила с Олегом. О тебе. Он беспокоится.

— Мы с ним давно в разводе.

— Развод разводом, но близкими людьми вы быть не перестали. Он по-прежнему только тебя и любит. Ну, мне так кажется. Да, ненавидит пунктирно, а так — любит.

— С какой радости ты с ним встречалась?

— Денег просила. Я магический салон открываю.

— В кризис-то? — За окном облетали кленовые листья. Дождливая пряность и грусть. — Ну, и как? Дал?

— При одном условии. Я должна взять тебя на работу. Предсказательницей. Оформление по Трудовому кодексу. Аванс и зарплата. Любая переработка оплачивается свыше. Согласна?

— А если я не соглашусь, денег он тебе не даст. Так?

— Именно. Знаешь же, Олег — человек жесткий, особенно в отношении финансов. Соглашайся, без его и твоей помощи у меня ничего не получится.

— Олег дает деньги на магический салон? Мир сошел с ума!

— Умение признавать ошибки — признак умного человека.

— Только давай без пошлых афоризмов.

— Ладно, без афоризмов. Олег боится, что ты снова начнешь пить. Он признал, что ты должна использовать свой дар.

— Хотя и не верит в него.

— Может, теперь и верит, раз деньги дает. Он вообще странный какой-то стал. Нострадамуса читает. Говорит, хочу понять, где ложь, а где правда. Ты будешь у меня работать?

«Время — не деньги. Время драгоценней, нежели деньги. Время — это жизнь».

— Я буду у тебя работать.

* * *

Как-то быстро потом все закрутилось, завертелось. Даже не было времени осмыслить тот разговор.

Олег читает Нострадамуса? Новость сродни тому, как если бы Папа Римский (неважно, который по счету) вдруг заявил, что он «аццкий сатана».

В начале ноября мы с ним, с Олегом, встретились. Позвонил, пригласил в кафе. Согласилась. Почему? А просто захотелось.

— Плохо выглядишь, — сказал он.

— Алаверды.

— Комплименты всегда были нашей слабой стороной, — сказал он серьезно. — Я сделал за тебя заказ. Надеюсь, твои вкусы не изменились. И ты по-прежнему любишь ягодный чизкейк.

— Люблю.

Он дернулся.

— Марга сказала, ты согласилась?

— Глупо отказываться. Удивлена, что вы с ней общаетесь. Мне казалось, что в основе ваших отношений — ненависть.

— Мы не общаемся. Мы… В общем, неважно. У нас есть общая тема, которая ни ей, ни мне не дает покоя.

— И какая тема?

— Ты. Мы соревнуемся в любви к тебе.

Я рассмеялась. И сменила тему:

— Что нового в твоей жизни? Как Ляля? Алла? Ты счастлив?

— На какой вопрос отвечать?

— На какой хочешь.

Принесли заказ. Чиз-кейк с клубникой и малиной. Как я люблю.

— Отвечать нечего, потому и не ответил. Скажи, Кася, ты никогда не думала, что все мы — часть чьей-то замысловатой игры? Нас дергают за ниточки, и мы движемся в заданном направлении.

— А кто кукловод?

— Хотел бы я знать.

— Что-то случилось?

— Ничего особенного. Просто не покидает ощущение, что моей жизнью кто-то управляет. И делает это весьма топорно. Любое вмешательство раздражает. Я под колпаком, Кася.

— Кризис среднего возраста.

— Красивое название для климакса. Кризис среднего возраста. Ты понимаешь, что две трети жизни прожито, а впереди — полная дисгармония и неустроенность. Климакс как личный Апокалипсис.

— Слишком мрачно смотришь на это. Все не так страшно. Обычные биологические процессы: мы не становимся хуже, мы становимся другими. Только и всего.

— Тогда почему у меня чувство, что я где-то ошибся? И уже не смогу исправить свою ошибку — время вышло.

Я коснулась его руки и с усилием перевернула ладонью вверх. Знакомое переплетенье линий. Длинная линия жизни. Застывшая линия любви. Напряженная линия ума. И несколько крестиков — отметок о прожитых событий. Все, как обычно.

— Что напророчишь?

— Жить будешь долго и относительно счастливо. Черный период пройдет, и станет легче. Ночь наиболее черна перед рассветом.

Олег осторожно высвободил холодную руку.

— Я вот зачем тебя позвал. Тебе ОБЯЗАТЕЛЬНО нужно работать у Марги. Это очень важно.

— Что за идиотские загадки? Олег, что с тобой? Ты заболел? Или тебе твой Апокалипсис, который климакс, в мозг ударил? Или.

— Я получил письмо, — сказал он так страшно, что я запнулась. — Это как свою смерть вдруг увидеть — четко и ясно. Только не спрашивай, что за письмо. Пока не могу сказать, иначе все будет бессмысленно, и мы с тобой ничего не сможем изменить. А если не сможем, то все вокруг погибнут. Понимаешь, Кася? Все! Глупо, когда от тебя зависит судьба мира, а ты ничего не можешь изменить. Замкнутый круг. Мы не вольны распоряжаться своей судьбой. Ею распоряжается кто-то другой, за нас. Мы обречены.

— Какой смысл переживать? Все произойдет своим путем.

— Ну, уж не-ет! Так просто я ИМ не дамся. Я и ИМ такой фейерверк напоследок устрою!

— Решил поиграть в Терминатора?

— Странно, правда? — усмехнулся Олег. — Мы поменялись с тобой местами. Теперь ты — скептик, я — мистический параноик, у которого все мысли только о том, как пережить свой личный Апокалипсис. Думаешь, я спятил? Правильно думаешь. Я сошел с ума. Я сошел с ума в тот момент, когда решил с тобой расстаться. Я ненавидел тебя. Больше всего на свете я ненавидел тебя и свою зависимость от тебя. Ты же — яд, Кася, страшный яд, отравляющий душу и тело. Все, кто с тобой столкнулся, не могут жить без тебя. Как думаешь, о чем мы говорим с Маргой? С Аллой? С Лялькой? Мы говорим только о тебе. Я ненавижу говорить о тебе!

— Ты затем меня и позвал? Еще раз сказать, что я испортила тебе жизнь и ты меня ненавидишь? Не стоило. И так знаю.

— Подожди! Ты не поняла! Я хотел сказать совсем о другом!

— Но сказал об этом. Чиз-кейк удался. Всего хорошего!

Когда я расстаюсь с человеком навсегда, то говорю ему «Всего хорошего!». Он отвечает: «Спасибо!», не подозревая, что я с ним расстаюсь навсегда.

* * *

Луна не давала уснуть: огромный блин, настолько большой, что видны все его пятна — притягательные в своем уродстве.

Ни черта я не знаю о бывшем муже. Как и зачем жил последние годы, о чем думал, о ком беспокоился? Был человек в жизни и будто бы сам себя из нее вычеркнул.

Вот именно — будто бы.

Что-то изначально не складывалось. Почему мне позвонили только сегодня, уже после похорон? Не вчера. Не два дня назад. Не в день смерти Олега, а сегодня, постфактум. Ни времени, ни желания проинформировать жену-алкоголичку, бывшую. Всего-то и надо — набрать семь цифр, назвать дату, время и место гражданской панихиды. Все! Остальное — мое дело, приходить или нет. Меня же поставили в известность во время поминок.

Месяц назад я смотрела на ладонь Олега и видела всего лишь проблемы в бизнесе, нечеткие, размытые, но обычные. Однако насильственная смерть? В подворотне? И почему я ничего не почувствовала? Почему я не вздрогнула в тот момент, когда нож оборвал его жизнь? Как сказала Алла? Зарезали, как свинью.

Стоп! Я поняла, что именно беспокоило. Способ убийства.

Алла сказала, что Олегу перерезали горло. Марга — об ударе в живот. Маман упомянула ранение в спину.

Общее — нож. И общее — Олег.

Значит, кто-то из них говорит правду. Или врут все.

«Я получил письмо. Это как свою смерть вдруг увидеть — четко и ясно. Только не спрашивай, что за письмо. Пока не могу тебе сказать, иначе все будет бессмысленно, и мы с тобой ничего не сможем изменить. А если не сможем, то все вокруг погибнут».

Рванула оконную раму. Холодный воздух, замешанный на дожде и снеге. Балансируя на подоконнике, тихонько позвала его душу, надеясь найти либо в мире живых, либо в мире мертвых.

В ответ — тишина. Я по-прежнему не чувствовала Олега, но вместе с тем знала, что среди мертвых его нет. Как нет и среди живых. Что за чертовщина?

Тогда кого сегодня похоронили?

ТРЕТИЙ

Я встала с кровати, сгребла одежду и направилась в ванную — отогреваться и одеваться. Вода — тонкой струйкой, скорее остужая, чем согревая. Кое-как вытерлась, накинув махровый халат. Шесть утра. Горячий кофе. Стареющая, усталая тетка. Тут даже хороший стилист не поможет. Глаза все выдают. Правда, тетка не без способностей. Хотя кому нужны эти способности? Миром правит бездарность, миру она по душе. Нельзя исправить, но должно презирать. Сенека. Дом еще спал. На улице ветер со снегом.

* * *

Салон во дворе-колодце на Невском.

Марге нравился центр города — с мрачной аурой и обманчивой предсказуемостью. Я же сейчас стояла на Среднеохтинском проспекте. В общем, не так уж близко, но не так уж и далеко. Руки в карманы и — вперед.

Оказалась на мосту. Декабрь, но река уверенно противостояла льду, существуя по своим законам. Я перегнулась через перила. Кто вчера думал о самоубийстве?

Ну же.

Визг тормозов.

— С вами все в порядке?

Зеленая «audi». Приоткрытое окно. За черными очками не видать глаз. Мелькнула мысль: зачем даме зимним утром солнцезащитные очки? Как мелькнула, так и пропала.

— Все отлично!

— Вас подвезти?

Добрая самаритянка на Большеохтинском мосту.

Села в теплый надушенный салон.

— Инга.

— Кассандра.

— Ого! Знаковое имя. Пророчите? Гадаете?

— А что еще остается?

— Тоже верно. И как предсказываете? Удачно?

— Не всегда. Если пророчество плохое, никто не верит. Точнее, не хочет верить.

— Например? — У нее тонкие, сильные пальцы. Марге бы понравились.

— Например, когда говоришь человеку, что ровно через год он умрет. Или через месяц. Можете предсказать его реакцию?

— Легко, — улыбнулась. — Мы все знаем, что когда-то умрем, но надеемся, что этого никогда не случится. Ваши слова как выбитая табуретка — оп-па, и нет опоры. Может, в таком случае лучше промолчать?

— Может, да. Может, нет.

— Не поняла. Да или нет?

— Вижу, не знаете этой притчи, — мы уже ехали по Суворовскому проспекту.

— Н-не знаю.

— И ладно. Как-нибудь в другой раз.

— В другой, так в другой.

Затейливая барышня. На вид — глянец: все подобрано, подогнано, прилажено. Но именно обманчивая слаженность — главный диссонанс: за дорогими одежками, хорошими манерами было еще что-то. И это что-то не давало проникнуть в ее «я». Или все дело в темных очках?

— Вот здесь притормозите. Сколько я должна?

Она задумалась.

— А можно я к вам на сеанс приду?

— Приходите. Вот только не знаю, будет ли это правильно.

Она усмехнулась:

— Может, да. Может, нет.

* * *

Никого.

Я открыла дверь. Сразу — мерзкий писк. Ах, да! Сигнализация. Марга предупреждала. Если вдруг что — нагрянут бравые молодцы с оружием наголо.

Зачем ребят напрягать? Код — дата, месяц и год рождения. Не забудешь. Не ошибешься.

Писк сник. Спите, мальчики, спокойно. Тетя Кася на страже родины.

Марга оборудовала мое новое место работы на свой вкус — в духе гадательного салона: с черепами, хрустальными сферами, заунывной музыкой. Новенькие колоды карт, руны, китайские монеты — чего тут только не было. Марге невдомек, что все это не нужно.

— Желание клиента — закон. Если клиент хочет, чтобы ему погадали на картах — погадаешь. С тебя не убудет, а человеку приятно. Я специально узнавала, сейчас модно: руны, Таро, Книга перемен. Астрология — так себе, постольку поскольку. На всякий случай, поучись гороскопы составлять. Всякие там нательные карты.

— Натальные.

— А, значит, умеешь! Очень хорошо. Хочешь, мантию звездочета тебе купим? В магазине розыгрышей видела, со скидкой.

— Марга!

— Извини. Увлеклась.

Комфортно ли мне здесь? Прислушалась к ощущениям. Опасность и нервозность. И предупреждение.

Желание клиента, значит? А вот и он, первый спозаранку, здрасьте! Точнее, она.

— Неужели все так плохо?

Брюки впились в бедра до синевы. Джемпер плотно обтягивал толстые бока. Три подбородка нервно подрагивали.

— Чтобы понять вашу проблему, мне нужно проникнуть в ваше будущее.

— А как?

— Просто позвольте мне сделать это.

Она кивнула.

Всего одна фраза, один кивок, и чужое сознание полностью подчинено. Сахарная вата. Я тонула в липкой субстанции, задыхаясь от запаха жженого сахара и ванили.

Выбралась, чувствуя себя липким и невкусным леденцом.

— Неужели все так плохо?

— Отчего же! У вас два пути. Первый — продолжать жить так, как вы живете.

— И?

— Через три года умрете. От закупорки сосудов.

— А второй?

— Пройти в соседний кабинет к нашему диетологу. Разработать программу похудания. Через два года у вас будет свой бизнес, через пять выйдете замуж за иностранца. За итальянца. Тут могу ошибаться. Может быть, за француза. Будете счастливы и богаты.

— Столько раз худела. А потом снова набирала. И снова худела.

— А почему вы худеете?

— Неприлично быть толстой. В транспорте люди ругаются. Много места занимаю. И муж ушел. Сначала спать не хотел, потом на людях стеснялся, а потом — просто ушел.

— Хотите его вернуть?

— А зачем? Вы же мне итальянца пообещали. Или француза.

— Я в тебе не ошиблась, — похвалила Марга. — Она сейчас у нашего диетолога. По двойному тарифу. Кстати, когда будешь разговаривать с другими, имей в виду, что у нас есть.

— Я знаю штатное расписание.

— Извини.

Марга замялась, что на нее совершенно не похоже.

— Тут к тебе еще гостья.

Я знала, кто.

— Сделай так, чтобы нам не мешали.

* * *

За то время, пока мы не виделись, Алла не слишком изменилась. Разве что стала суше, резче и откровеннее. Светлый свитер и бежевые брюки. На лице — легкий и уместный макияж. Не скажешь, что новоиспеченная вдова.

— Удивлена? Вот проезжала мимо, решила навестить.

— Врешь.

— Ну, хорошо. Еще на прошлой неделе Марга сказала, ты будешь у нее работать. Не смогла сдержать любопытства. Решила посмотреть, неужели ты впрямь вернулась к нормальной жизни.

— И как?

— Смотришься неплохо, — Алла оглядела кабинет. — Кабинет у тебя забавный. Для идиотов.

— «Идиот» в переводе с латинского — человек думающий.

— Сама придумала или в книжке прочитала?

— В книжке. «Идиотка» называется.

— Про тебя, значит.

— Книжка хорошая. Поэтому мне лестно. Мы так и будем обмениваться колкостями?

— Извини, привычка. Ты меня раздражаешь.

Она покрутила в руках хрустальный шар и толкнула ко мне. Шар с легким стуком покатился по мраморной черной столешнице. Я поймала. Обжег пальцы.

Синхронно закурили.

— Как Ляля?

— С учетом обстоятельств весьма неплохо. Пытается шутить. Они с отцом не слишком ладили в последнее время. Ссорились.

— Была причина?

— Сложно сказать, — она стряхнула пепел в блюдце с шоколадом. — Олег в последнее время стал совершенно невыносим. Словно подменили. Когда бывал дома — срывался и кричал. В основном, на Ляльку, конечно. На меня — какой смысл? Мы с ним давно стали чужими людьми.

Я промолчала.

Алла внимательно вглядывалась в мое лицо:

— Рада?

— Чему?

— Тоже верно. Мертвого мужика уже не поделишь. А знаешь, почему я его у тебя увела? Что молчишь? Ведь интересно. А, подруга? Интересно тебе? А увела я его только по одной причине. Подумала, если он тебя ТАК любит в том состоянии, в каком ты была, то уж меня будет любить еще крепче.

— Ну и как?

— Ошиблась. И что он в тебе нашел? Ни кожи, ни рожи.

— Что следователь говорит? Убийцу не нашли?

— Сериалов насмотрелась? — Алла прикурила вторую сигарету. Пальцы слегка дрожали. — Не найдут. Дежурные вопросы. Полное равнодушие. Никому ничего не надо.

— А тебе? Можно частного детектива нанять.

— У-у, какие мы умные! И что? Платить «бабки», чтобы в итоге получить нулевой результат. Да и вообще. Какая разница, почему его убили? Убили и все. Не ты с ним жила в последние годы, не ты терпела весь этот кошмар. Он же параноиком стал!

— А в чем это выражалось?

Лялька точно мне не скажет. Алла — другое дело. Ей явно поговорить хочется, а не с кем. Кроме меня, подруг нет. Горькая ирония: бывшая жена мужа — единственная подруга.

— Пил он много. Сидит перед компьютером сутками, пьет и разговаривает сам с собой. Иногда, правда, в свой офис ездил, там какие-то проблемы начались, но его они совершенно не волновали. Я сначала думала — кризис среднего возраста. У каждого мужика бывает, сама знаешь. Ну, закладывать стал, любовницу завел. Ну и что? С кем не бывает? Пройдет и это. Так что поначалу я его даже и не ругала — все, как в журналах советуют. Романтические ужины, поездки вдвоем, чтобы чувства обновить. Нет, я не спорю, он старался. Честно старался. И так это было видно, что тошно становилось. Лежит со мной, а думает совсем о другом. А потом вообще, как с цепи сорвался. Знаешь, он недели за две до смерти стал фильмы смотреть. С бутылкой, как же без нее. Я на днях дивидишки собирала, все фильмы на одну темы. Апокалипсис. В общем, съехал с катушек наш муженек, Кассандра. Может, и хорошо, что так все вышло. Грех, конечно, говорить, но. Еще немного, и я бы его возненавидела. А получается, что и ненавидеть не за что. Все закончилось.

— Может, ему угрожали?

— Да кому он нужен?! Фирма по швам трещит. Продавать надо, мы с Лялей уже все обсудили. На торги выставим. Нам этот бизнес ни к чему, чего не скажешь о деньгах. Завещание огласят, и начнем подготовку. Жалко, что кризис, много денег не выручишь. Раньше, да, был лакомый кусок.

— Ляля хочет продать бизнес отца?!

— А что тебя удивляет? Молодая девушка — ей нужны деньги. Много денег, чтобы успеть вложить свою молодость и внешность с наибольшей выгодой. К тому же, Олег сам виноват. Она каждый год просила устроить ее в отцовскую фирму, чтобы дело изучить до мелочей. А он отказывал.

— Почему?

— Козлов старых наслушался, партнеров своих заграничных. Они своих детей сознательно в бизнес не пускают: сначала нужно сделать карьеру в другой фирме, и только потом — добро пожаловать в папочкину фирму. Иного пути нет. Олег решил, что это мудро, и дал Ляльке от ворот поворот. Мол, нечего за отцовской спиной прятаться. Welcome во взрослую самостоятельную жизнь! Кто возьмет девчонку без опыта и связей? Вот ты мне скажи, кто?!

— А что, разве она особенная? Тысячи выпускников в таком же положении. Каждый год! Мы сами с нуля начинали.

Алла с презрением передразнила:

— «Разве она особенная?» Хороши родители, нечего сказать! Да, тысячи людей в таком же положении, но у них нет богатого отца, который может помочь. Зачем отдавать силы чужой фирме, когда ты их можешь отдать своей?! Вот Лялька и возненавидела все это. И фирму она ненавидит. И продаст с наслаждением. А там, дай бог, разъедемся. Она замуж выйдет, а я наконец-то поживу в свое удовольствие.

— Замуж? За кого?

— Есть один на примете. Полгода уже встречаются. Хороший мальчик. Обеспеченный. Олег, правда, не очень был доволен, но Лялька его не слушала. Лично мне ее выбор нравится. Правильный выбор.

— Она влюблена?

— Собирается замуж. Отговаривать не стану. — Она дернула молнию на сумке, нервничает. — Поговорили, дорогая, и хватит. Время — деньги. Ближе к делу. Я ведь не лясы точить приехала. Собеседник ты так себе.

— Допустим. Что тебе надо?

— У меня письмо. Разбирала бумаги Олега, нашла. Тебе.

Белый конверт. Узкий. Почерк Олега не спутать. «Кассандре».

— Заклеено, — зачем-то добавила Алла.

— Спасибо. Не ожидала. Могла бы и не отдавать.

— Лялька так и предлагала. Но я решила, что должна выполнить волю Олега. Ты возьмешь этот чертов конверт или нет?! — Алла в сердцах бросила письмо на стол. — Как же мне надоела ваша семейка! И зачем я только со всеми вами связалась!

— Последний вопрос. Ты видела его в морге? Это — он?

— Что я, собственного мужа не узнаю?

— Марга сказала, вам с Лялей плохо стало. И опознала — она.

— Марга?! — Алла метнулась ко мне, схватив за грудки, зашипела в лицо: — ПО. КАКОМУ. ПРАВУ. ЭТА. СУЧКА. МОГЛА ЕГО. ОПОЗНАТЬ. КТО. ОНА. ЕМУ. Я ТЕБЯ. СПРАШИВАЮ. КТО. ОНА. ЕМУ.

— Отпусти, пожалуйста.

Алла сразу обмякла.

— Да. Знаю. Он с ней спал. В нашей кровати. Как я в твоей спала. Наказала она меня. Убить не убила, но почву из-под ног выбила. Я ведь была уверена, что Олег только тебе изменяет, а мне не станет. Где ты и где я? А он Маргу привел. Маргу! Думаешь, он ее хотел? Да он тебя хотел все время! А с ней спал только потому, что она с тобой спит! Знаешь, когда он ее трахал? Только если она после тебя была. И мыться ей запрещал. А она смеялась.

Алла теребила на шее жемчужное ожерелье, вот-вот нитка порвется. Вот-вот. Вот и.

Розоватые бусины брызнули в разные стороны и со звонким стуком упали на пол.

— Теперь и бусы! — Алла встала на колени и стала их собирать. — Чего застыла? Помогай.

Мы ползали по полу, ловя юркие горошины.

Вроде все собрали.

— Не помнишь, сколько их было?

Она не поняла:

— Кого?

— Жемчужин.

— Какая теперь разница? Носить все равно не стану, — тяжело поднялась. — Совсем не так представляла нашу встречу. Ты взяла реванш. Поздравляю!

— Может, помочь? Я могла бы.

— От тебя мне ничего не надо. Тем более, прогнозов. Не лезь в чужую жизнь! У тебя несчастливая рука. Ладно, удачи. Надеюсь, видимся в последний раз. — Сказала почти искренне.

* * *

Жемчуг мы собрали не весь. Марга наступила на бусину.

— Чего она хотела?

Конверт притаился в сумке. В наглухо застегнутой.

— Позлорадствовать. Не получилось.

— Амеба и есть амеба, — Марга быстро просчитывала в уме. — Про нас с Олегом говорила?

— Только что вы спали.

— Это я ей за тебя отомстила! За то, что она в твоей постели с ним кувыркалась. У нее такое лицо было, когда нас увидела! Как чукча, который из тундры вдруг в Эрмитаж! Культурный шок… Ну, извини, пошутила. А про Олега что-нибудь рассказывала?

— Нет.

— А ты, значит, и не спрашивала, — она прищурилась. — Олег на развод подал. Я точно знаю. Только не думай, что из-за меня. Я ему так — развлечение на час. Сказал, что с Аллой жить не может. С Лялькой у них полное взаимонепонимание. В общем, он хотел начать новую жизнь. Ты бы лучше села.

— Когда он подал на развод?

— Месяц назад. Детей у них нет, так что развести должны были быстро. Но Алла уперлась — совместно нажитое имущество, и его надо бы поделить. Если бы он не умер, точно бы развелся.

— Он умер.

Марга щелкнула пальцами перед моим лицом:

— Кассандра, ау! Думай, что делать дальше! Не тупи!

— Ты-то что от меня хочешь?

Марга вздохнула и принялась мне объяснять, как маленькой:

— Если Олег собирался развестись с Аллой, значит, понимал, что в случае его смерти имущество достанется Алле и Ляльке.

Ферштейн? Кому он мог все оставить? Тебе! Ты должна присутствовать на оглашении завещания.

— Ерунда все это. Прошлое надо оставить прошлому.

— Ты же не любишь заезженных фраз, — Марга разглядывала найденную жемчужину. Крупная бусина, розовая и прозрачная.

— Не люблю. Но они очень удобны. Особенно, когда не знаешь, что сказать.

— Ясно. Просто не хочешь влезать во все эти дела и отнимать у дочурки кусочек хлеба с черной икрой. Так? Знала бы, не пустила суку на порог!

— Ты про дочурку?

— Про подружку твою дорогую. Пришла и говорю, называется. Весь настрой тебе сбила.

— Не переживай, на клиентах не скажется.

— Дай бог!.. Только ты в промежутке между клиентами вот о чем подумай: что после Олега останется. Они ведь продадут его фирму. А там и твоя доля есть. Я не про деньги, я про нервы твои, про время, про молодость. Это ваша фирма, Кассандра.

— Лялька передумает. Она сейчас хорохорится, просто в себя еще от шока не пришла, да и Алла надавила. Но она все поймет.

— Тю! — насмешливо «тюкнула» Марга. — На этом месте я всегда плачу. Передумает? Поймет? Чем?! Чем поймет-то! Мозгами? А они у нее есть?! Что она вообще умеет?! Кроме того как родную мать из своей жизни вычеркивать. Ведь до сих пор считает тебя алкоголичкой.

— У нее есть на то причины.

— Возможно. Только между той Кассандрой и этой разница в семь с лишним лет. Ты изменилась, стала другой. И не пьешь только потому, что никто не собирается насиловать твой дар. Впервые в жизни ты на своем месте. Пьют, когда плохо. Пьют, когда хорошо. Но когда нормально — не пьют. Норма — не повод для выпивки, понимаешь? Вот и Олег это понял. Ему всего-то и было нужно создать тебе нормальные условия, в которых ты могла бы жить. Вместо этого он тебя сломал. И отбросил за ненадобностью.

— Марга, все это быльем поросло.

Она стукнула по столу. Подпрыгнул хрустальный череп. Бедный Йорик!

— Мать Тереза! Простила, утерлась, в ножки поклонилась. А фирма? Ты ее амебам отдашь?

— Хорошо, я подумаю.

Марга мгновенно успокоилась, будто я дала ей честное пионерское: бизнес Олега будет наш. Алле и Ляле ни скрепки не достанется.

— Вот и славно! О юристе не беспокойся — найму лучшего. Мы им еще покажем! А теперь — за работу! У нас новый клиент.

* * *

Бесконечный день, сотканный из непростых историй и чужих имен. Рекламная акция: пророчество со скидкой.

Марга вытерла лоб:

— Прости. Я не подумала о том, как тебе тяжело. Больше не повторится. Завтра подкорректирую расписание. Скажем, между клиентом и клиентом перерыв в двадцать минут.

— Минимум полчаса. Мне нужно время, чтобы восстановиться. Вообще-то я бы назавтра взяла отгул.

— После первого дня работы? Ну, ты даешь!

— После первого дня такой работы. Или хочешь меня на износ?..

— Не хочу. Хочу всерьез и надолго. Ладно, подумаем. Будем считать сегодняшний день исключением. А сейчас иди. Вон клиент на пороге топчется. И губы накрась. Лицо у тебя — краше в гроб кладут.

Я покорно вернулась в свой кабинет. Возражать бессмысленно. «К ноге! Место!». Когда люди хотят нас осчастливить, они становятся чрезвычайно навязчивыми. Но чего я ждала от Марги? Понимания? Сочувствия?

Подсознательно хотя бы сочувствия: чтобы она не просто поддакивала, а искренне, от души, чтобы она была на моей стороне. Но она и шага не сделала со своей территории. Сейчас я ей нужна. Исключительно с финансовой точки зрения. И пока я нужна, она будет со мной максимально внимательна и вежлива. Но не так, как мне хочется. А так, как она умеет.

Вот маман неизменно отказывалась от любой попытки ей помочь. «Спасибо, Кассандра, я сама». Даже когда сломала ногу, сама ползла в туалет, отвергая помощь. Сила и самодостаточность.

— Вы позволите?

Нехотя улыбнулась мужичку в несвежей рубахе, издерганному разводом и дележом смешного имущества. Бедняга, он все еще любил бывшую жену.

— Что мне делать, доктор? С ней невозможно, без нее хоть в петлю.

Для него я — доктор. Последняя инстанция. Окончательный диагноз: пациент мертв или пациент еще жив. Срочно в реанимацию! Он готов на все, лишь бы выжить в непутевом браке.

Нырнула. На бешеной скорости понеслась по спирали. Кто бы мог подумать, что под внешностью маленького человечка скрываются столь эмоциональные «американские горки»?! Короткая история: встретились — стали жить вместе — подали на развод. Никакой битой посуды, никаких адюльтеров. Женская усталость и нежелание спать в одной постели. Только на словах можно прожить без любви.

— Завтра у нас суд.

— Разводитесь. Вместе вы все равно не будете. Ваша жена вскоре выйдет замуж.

— А я?

— А вы будете ее любить и встречаться с другими женщинами. Станете писать стихи, выкладывать их в сети, просыпаться от мысли, что она рядом, и засыпать, понимая, что ее нет. Но однажды все пройдет. И вы поймете, что такое настоящая пустота.

Он шумно выдохнул и… заплакал.

Ну, не могу я врать, не могу! И не могу заставить человека жить так, как он не хочет.

Мужчина плакал, как плачут все мужчины, — жалко и некрасиво. Мне было его жаль. Но как раз тот случай, когда ищешь радость в слове «никогда».

— Что мне делать?

* * *

Через десять минут тот же вопрос повторила барышня с подведенными глазами. Черные веки, черный рот и полосатые гетры — белое с черным. На ногах — разбухшие от питерских дождей кроссовки с черными ленточками. Я умилилась этим траурным бантикам.

Девочка влюблена и несчастна.

— Он прислал мне письмо, — черные ресницы шевелились, как лапки паука. — И в нем была.

— Точка.

— Откуда вы знаете?

— Я все знаю.

— Все знать невозможно, — авторитетно заявила она.

Похоже, девочка тоже воспринимала меня как психоаналитика — ни больше, ни меньше.

— Вы только ничего сейчас не говорите, ладно? Сама все скажу. Что-то странное происходит. Копаюсь в себе, но чем дальше, тем хуже становится. Почему так? Не могу спать, не могу есть.

Мне дышать трудно! Все время думаю, почему он так сделал? Зачем? Почему нельзя сказать, что я ему надоела, что он устал, что мы не подходим друг другу? Что он хотел сказать этой точкой, ведь она. Она же. многоточие? Правда? И мы все равно будем вместе? Пусть не сейчас, пусть пройдет время, мы станем взрослее, мудрее, и однажды он напишет мне большое письмо, а потом позвонит. И мы будем счастливы.

— От меня-то что хочешь?

— Услышать, что я права. Я плачу такие деньги. Должен быть хороший результат.

— Такой, какой нужен тебе?

Траурные бантики дрогнули. Под кроссовками расплывалось мокрое пятно.

— Что мне делать?

Ее душа — шерстка котенка — пахла молоком, домом и солнцем. Я слегка подула: шерстинки тут же встали дыбом. Шаг за шагом — вот и вся немудреная история. Встретила. Влюбилась. Подчинилась. Страдает. На левой руке косые полосы от бритвы. Демонстрация самоубийства. Но, с другой стороны, почему бы и не пострадать в семнадцать лет?! Потом здоровее будет.

А будет ли, спохватилась я.

Кис-кис. Она доверчиво пошла навстречу, раскрывшись. Год, два, три, четыре. Я листала ее судьбу, как записную книжку. Телефоны, адреса, встречи, расставания. Студентка. Стажер. Молодой специалист. Холеная стерва, знающая себе цену. Все безупречно, все подогнано, ни одной эмоции. Карьера, командировки в ущерб личной жизни.

Но кому сдалась эта личная жизнь? Кому от нее лучше? Тебе? Подчиняясь мужчине, ты уничтожаешь себя.

— Мы будем вместе?

— Нет.

Она кивнула. Результат совсем другой, чем ожидалось, но результат. Хорошая девочка.

— Но вы можете мне сказать, почему он прислал мне эту дурацкую точку? Что он хотел сказать? Это очень важно.

Соврать, что ли? Да и зачем ей правда? Подрастет — сама все поймет. А пока.

— Он написал тебе письмо. Из одного большого предложения. Очень длинного и красивого. Он сказал, что ты самая лучшая, самая настоящая, и что ему повезло, когда он встретил тебя, но ты заслуживаешь лучшего, и он хочет отпустить тебя, чтобы ты была свободной. Он просил тебя не звонить ему, не встречаться. И вообще, он уехал — далеко-далеко, в Австралию. А когда отправил письмо, произошел сбой, вирус, и текст не сохранился. Понимаешь?

— Ага.

Ну и как ей скажешь, что написал он совсем другое — язвительное, злое и убивающее, но в последний момент струсил и оставил всего лишь маленькую и незаметную точку.

Я закрыла глаза и представила ее стервой. С красным бликом на губах и холодными глазами. Когда женщина знает себе цену, у нее есть шанс выжить, сохранив себя. И если даже она не родит детей, не построит дом и не посадит дерево, она останется собой. Если вдуматься, не так уж мало.

* * *

— Остаешься за главного, — Марга благоухала парфюмом и планами на вечер. — В девять придет клиентка. Там простенькая проблема. Управишься за полчаса. Возьмешь с нее деньги, пробьешь чек и поставишь офис на сигнализацию. Потом спи-отдыхай. Поняла? Ну, и славно. Мы все ушли.

Ушли. Тишина. Теплый свет. Кожаный диван. До девяти — еще сорок минут. Мышцы гудели. На хребтине наросла «горбушка» — головы не повернуть. На сколько меня хватит?

Знакомая мелодия. Дима. Успел соскучиться?

— Я звонил тебе, — голос тусклый, с налетом ночных рефлексий. — Тебя нет дома.

— Я на работе.

— Можно, встречу тебя? И мы поедем к тебе.

— Нельзя.

— Ты из-за той женщины? Она для меня ничего не значит.

А ведь не врет — действительно не значит. Смутное имя в веренице лет. Если спустя годы помнишь вкус поцелуя, никогда не забудешь того, кто тебе его подарил. Но бывает и так, что вкус поцелуя стирается через несколько секунд. Что-то было? Что-то было.

Диме суждено помнить меня. Мне — его забыть.

— Деловые отношения. Секс на бизнесе. Ты — совсем другое. Я понял, что не могу без тебя.

— У нас большая разница в возрасте.

— К черту разницу! — (И я поняла, как ему плохо сейчас.) — Хочу видеть тебя! Сегодня! Сейчас!

— Завтра! Во второй половине дня. Я позвоню тебе.

Он принял отказ-обещание — повесил трубку.

* * *

Марга до сих пор пребывает в убеждении: более всех на свете я ненавижу Аллу. Да и как иначе относиться к женщине, занявшей твое место? Но что есть ненависть? Ненависть — как матрешка. Со временем дерево потрескается, лак сотрется. И что останется? Только несколько фигурок, выстроенных по рангу. Возьмешь в руки самую маленькую, покатаешь меж пальцами и… выбросишь за ненадобностью. Или сама затеряется.

Сильнее ненависти — только забвение. Сильнее любви — равнодушие. Равнодушие — лучшая месть. Действует без побочных эффектов, убивает сразу.

Мы с Аллой росли вместе.

Квартиры на одной лестничной площадке — дверь в дверь.

В школе нас принимали за сестер.

— Знаешь, — сказала как-то Алка. — Мне почти двенадцать, а я ни разу не целовалась. Перед людьми стыдно.

Ее губы пахли малиновым вареньем.

— Ничего особенного, — Алла вытерла рот рукавом. — Слюняво и глупо. Думаю, секс намного лучше.

Я обиделась. И ушла. В тот же вечер у меня разболелся живот, и мама повезла в больницу.

…Когда после недельного отсутствия я вернулась в школу, то обнаружила, что Алла сидит за другой партой. И друзья у нее — не я. При встрече она отводила глаза, делая вид, что мы незнакомы. Я очень мучилась. Оттого, что могла ее чем-то обидеть. Делала попытки к примирению — куколки, смешные открытки, календарики. Подарки она принимала. На контакт не шла. И я смирилась — отошла в сторону. Насильно мил не будешь.

* * *

Будьте осторожны, встречаясь со своим прошлым. Нельзя войти в одну реку дважды? Можно. Вот только течение реки может смыть все, чем вы так дорожите.

Я нарушила заповедь. Я приветливо распахнула двери, встречая прошлое. Расцеловалась с ним, как с лучшим другом, вернувшимся из далекого путешествия.

Мы столкнулись случайно. Смешно признаться, в женском туалете. У вытянутых зеркал. Мы синхронно достали расчески и провели по волосам, вглядываясь в отражение.

— Кассандра?

— Алла?

Сколько лет, сколько зим! Что еще говорят в таких случаях? Замужем? Дети? Работа? Что нового? Будто прекрасно осведомлен, что было старого.

Что еще делают в таких случаях? Берут по чашке кофе в ближайшем кафе.

— Замужем?

— Конечно! У меня отличный муж и прекрасная дочь!

И кто тянул за язык!

— Не думала, что ты выйдешь замуж.

— Почему?

— Ты всегда была не от мира сего. Слегка не в себе.

— Все мы меняемся. А что у тебя?

— Разведена. Временно безработная. Снимаю квартиру. — Произнесла спокойно, словно часами репетировала перед зеркалом.

— А дети?

— У меня не может быть детей.

Мне вдруг стало нехорошо. Дар, спавший годы и годы, пока мы с Олегом были вместе, вдруг зашевелился, пробуждаясь от летаргии. В висках — молоточки: сначала еле слышно, но с каждым ее словом убыстряя тревожный ритм. Осторожно, тук-тук, будь осторожна, тук-тук!

Дар крутил внутренности, спазм за спазмом. И я не выдержала мучительной боли. Без всякого желания, скорее по необходимости, заглянула в чужое «я». Тут же вынырнула, захлебываясь. Вязкая холодная чернота. Мазут. Тяжелый. Заполняющий легкие, забивающий глаза.

— Что с тобой? — Алла пила кофе, отставив мизинец. Ее всегда упрекали за эту манерность. Напрасно. Врожденный дефект. Деформация пальца. Недостаток, превращенный в достоинство. — Ты опять не в себе. То бледнеешь, то краснеешь. До климакса нам еще далеко.

— Душно сегодня. Тяжело переношу жару. Голова закружилась.

Она немигающее смотрела. Словно фиксировала каждую деталь в моем образе. И этот образ Алле не нравился. Более того — раздражал!

— Лечиться тебе надо.

— Я здорова. Погода.

— В этом городе иначе не бывает. Ошибочно полагаешь, что живешь, но оказывается, что ты давно уже мертв. Мне пора, — она грациозно поднялась из-за пластмассового столика. Бросила купюру. — Я тебе позвоню.

* * *

— Сегодня встретила школьную подругу.

— У тебя есть подруги? Не знал. Хорошенькая?

— Ухоженная.

— Замужем?

— Похоже, нет.

— Когда познакомишь?

* * *

— У тебя интересный муж. Изменяет?

— Нет, конечно.

— Почему «конечно»? Мой, к примеру, изменял, хотя и не был столь интересен. По сравнению с моим бывшим, твой — Аполлон Бельведерский. Только живой и теплый.

— Просто мужчина, — ляпнула я.

— Оригинальный ответ! Ну, и как он в постели? Хорош? Ладно, не отвечай. Покраснела-то! Значит, хорош. Мужья редко хороши в постели. Береги своего, а то вдруг найдутся желающие прибрать к рукам такое сокровище.

Она рассмеялась. Хрипотца пикантная. Такая, французская. И потому игривая. Но в меру. Алла всегда и во всем знала меру.

Мы сидели на кухне, чаевничали.

— И дочка твоя мне понравилась. Забавная девчушка. Сразу и не скажешь, что от тебя. Вы совершенно не похожи. Больше твою маму напоминает. Кстати, как мама?

— Процветает.

— И в твои дела не влезает? Да ты счастливица! Повезло. — Она прислушалась к голосам Олега и Ляльки. — Но это ведь промежуточный этап, не так ли? А главное — знаешь, что?

— Что?

— Главное — конечный результат.

Захотелось сделать ей больно:

— Почему ты разошлась со своим мужем? Измены?

— Из-за измен глупо расходиться. Даже если он не ложится с кем-то в постель, все равно думает о том, как тебе изменить. Занимается с тобой любовью, а сам блондинку представляет. Или брюнетку. Или рыжую. Да хоть лысую, мне-то какая разница?! Просто он перестал приносить мне радость.

Наверно, я выглядела глупо.

— Ты выглядишь глупо. Повторяю для особо одаренных: с мужем мы развелись потому, что он перестал приносить мне радость. С ним я поправилась на десять килограммов и подурнела. То, как женщина выглядит, в основном зависит от мужчины, с которым она живет. Неужели не знала?

В сравнении с ней я была наивной дурочкой.

— В школе тебя называли провидицей. Говорили, что можешь предсказать будущее. А мне — можешь?

Протянула ладонь. Паутинка линий.

Я увидела линию брака, и стало не по себе.

— Извини. Когда пророчица становится женщиной, она теряет силу. Такое поверье. После замужества я ничего не могу. В смысле — гадать не могу.

Она с минуту изучала мое лицо. Губы кривились.

— Нашла чему верить, — сказала наконец. — Придумала себе сказку. Вот не думала, что люди со временем могут остаться прежними. Ты еще в детстве была глупой коровой. Коровой и осталась.

Звуки вдруг стали четче, запахи — яснее, чувства — обостреннее. И хоть на кухне полумрак, глаза ломило от яркого света. По горлу прокатился клубок забытых пророчеств. Трудно дышать.

— И к тому же совершенно не умела целоваться, — добавила она.

Меня трясло от холода. Собрала грязную посуду, включила горячую воду и подставила ледяные ладони. От раковины шел пар.

Алла сидела в моем доме, как в своем. И мой муж ей понравился, и дочь. И даже кухня.

…Олег вызвался ее проводить.

— Забавная у тебя подруга, — сказал по возвращении. — Грецкий орех. Расколоть можно, но только дверью или щипцами.

— А я кто тогда?

— Ты? Брелок на связке ключей. Даже не видя, найдешь.

Ревность и обида. Олег никогда не говорил со мной столь холодно и равнодушно.

— Я — спать. Идешь?

Сослалась на грязную посуду. А когда Олег заснул, устроилась в комнате Ляльки.

И только под утро, скользя по острой грани сна, вдруг поняла, что меня испугало. Алле так понравилась моя жизнь, что она решила ее позаимствовать. На время. Может быть, и навсегда. Как карты лягут.

Окончание в следующем номере

 

МИХАИЛ ТЫРИН

Производственный рассказ

Рассказ

— Люсь, я сегодня это… в общем… задержусь, наверно.

Супруга кисло посмотрела на Степченко с экрана нарукавного коммуникатора и подчеркнуто глубоко вздохнула.

— К ужину-то ждать?

— Да не… не успею. В главке совещание. Все будут, начальник РСУ тоже. Слушай, я курицу купил, но с собой-то туда не потащу — оставлю на работе до завтра. Ты уж там сообрази чего-нибудь.

— Да уж соображу, голодными не останемся.

— Ага. Как там Танюшка?

— Нормально, уроки делает. Слушай, сегодня вентиляцию два раза отключали. Ты там скажи своим, дышать же нечем!

— Ага, ладно. Я пойду уже, пора мне.

Степченко отключил связь и шумно выдохнул. Затянул на шее истерзанный дежурный галстук, стряхнул крошки стеклобе-тона с рукавов, глянул в зеркало, нахмурился.

«Сейчас бы курочки жареной, да в ванной полежать, — с тоской подумал он. — И пивка холодненького кружечку. Нет, две кружечки».

— Едем! — крикнул он шоферу.

* * *

«Ну, Марс — и чего? — думалось ему, пока он глядел в пыльные окошки вездехода. — Пустыня пустыней. Первый день необычно, второй — интересно, а на третий — уже скукота.»

В приемной начальника главка царила сутолока. Секретарша шумно требовала от проходчиков, вызванных с Южного Каскада, снимать тяжелые скафандры. Те объясняли, что снимать-одевать их придется ровно до утра.

Григорий Иванович Коржов — дородный и неутомимый начальник главка — отчитывал кого-то по телефону. Его черные пышные брови вздымались и падали, как два хищных ятагана, не предвещая никому ничего хорошего.

Рядом сидел угрюмый и неприветливый гражданин в темно-синем пиджаке — Рухов, начальник отдела капитального строительства из райкома.

Наконец, расселись, подсчитали опоздавших и не явившихся, кое-как начали.

— Так, товарищи, планы у нас меняются, — сходу объявил Коржов. — Американцы попросили делать смычку трубопровода уже через месяц, наши обещали посодействовать.

В кабинете поднялся недовольный гул.

— Какого рожна им неймется! Договорились же ровно идти! — галдели мастера с участков. — Теперь весь план под них гнуть?

— Так, тихо все! — Коржов стукнул по столу линейкой. — Корректировку утвердили в Москве, ничего менять нельзя, пуск второй очереди пройдет по графику. Теперь все думаем, как выкручиваться.

Ответом была новая волна возмущения, но Коржов ее спокойно переждал.

— Пока не замкнем контуры, ветку тянуть смысла нет. Поэтому сразу вопрос: что у нас с цоколем? — грозно вопросил он.

— Кольца давно лежат. Стоим, ждем термоукладчики, — виновато отозвался начальник проходки. — Без гидрозащиты бетонировать нельзя.

— И где они, эти укладчики?

— Так они генераторный корпус делают, вы ж сами сказали. — напомнил кто-то из транспортников.

— Что я сказал?! — вскинулся Коржов. — Я это еще две недели назад сказал, почему до сих пор не сделано?

— Отвердитель ждем, а все рефрижераторы на заливке летного поля. Может, ну его к лешему, этот космопорт? Разровняем площадку быстренько, фонари поставим — вид будет, а больше и не надо.

— Что еще за разговорчики! — сурово взмахнул бровями Коржов. — Сказано вам, пуск по графику. Комиссия прибудет, представители из Москвы, детишки уже стихи учат на праздник.

— Вы, товарищи, видимо что-то не понимаете, — заговорил райкомовский представитель Рухов. Голос его звучал негромко и зловеще. — План мероприятий утвержден в ЦК. Сорвать его и потерять лицо перед американскими партнерами мы не можем — на весь свет осрамимся. А космопорт — и есть наше лицо и первое впечатление. Значение этого объекта недооценивать преступно. Не уложитесь в сроки — вы не себя подведете, а всю страну. По престижу партии ударите, а значит — и всего народа.

«Везде одно и то же. — тоскливо думал Степченко, оглядывая лица сослуживцев. — Куда ни приедешь, везде все не слава богу. Никакой разницы — что плотину на Ангаре ставить, что лунную базу закладывать, что марсианский купол возводить — ни порядка, ни мозгов, ни здравого смысла. Все через задницу, все через такую-то мать.»

— Павел Сергеич, а ты чего там притих, в пол смотришь? — Степченко вдруг понял, что Коржов уставился в упор прямо на него.

— А? — растерянно отозвался он.

— «Бэ»! Сам не видишь — в твой участок все уперлось. Сколько еще возиться со своим коллектором собираешься?

— Так у нас все по плану, спокойно работаем, — пожал плечами Степченко.

— Ты это брось! — Коржов мощно погрозил пальцем. — О спокойной работе раньше надо было думать. До того, как партбилет получал. Что у вас там творится, докладывай.

— Перемычки варим. Потом изолировать начнем. Через две недели планировали заглушки ставить и сдавать на качество.

— Две недели! — Коржов аж вскочил. — Нет у тебя двух недель, Степченко! Весь объект ты тормозишь со своим коллектором. Через пять дней начнем керамику в траншеи класть — вот к этому сроку у тебя фланцы должны быть готовы к стыковке, ясно? Если чего надо от меня — сразу говори!

— Ну. надо, конечно, — Степченко неуютно поерзал на стуле. — Людей надо на фибробетон, а то.

— А вот людей — нет! — быстро отозвался Коржов. — Сам видишь, что творится, каждая пара рук на учете.

— Мне бы еще грейдеров — компенсаторы обсыпать, а то вручную провозимся.

— Грейдеры все на летном поле, извини.

— Тогда хоть сварочные автоматы на арматуру. У меня пять человек с плазмой по откосам ползают, как мухи. Полдня на один ярус убиваем.

— Есть у нас автоматы? — Коржов пробежал взглядом по собравшимся.

— Все автоматы на куполе работают, там без них никак. — неохотно ответил кто-то сзади.

— Купол оголять нельзя, сам понимаешь. — развел руками Коржов.

— Ну а как же мне тогда. — Степченко покачал головой. — Разорваться, что ли? Пять дней.

— А ты и разорвись! — Коржов свел брови. — Я же разрываюсь!

— Минуточку, — вновь подал голос райкомовский аппаратчик. — Я вижу, тут не все понимают серьезность момента. Вы, товарищ Степченко, чего-то от нас требовать вздумали — людей, ресурсов. А между тем, мы ждем от вас другого. Не просьб, не жалоб, не нытья. А эффективной работы, даже в этих сложных условиях. А если я сейчас начну жаловаться? А если товарищ Коржов начнет делиться проблемами, что тогда? Мы тут до утра можем сидеть и горевать, а нам работать надо. Результат давать! Раз взяли на себя ответственность — держите планку, вы все-таки коммунист, а не дитя малое.

Степченко аж в жар бросило. Все коллеги, сослуживцы как по команде опустили глаза и примолкли. Все поняли, что вот он — долгожданный громоотвод, на котором сорвет злость начальство.

И хоть бы один рот открыл, хоть бы один вспомнил, что коллекторный участок — единственный, не сорвавший ни дня графика за полгода. Что у Степченко лучшие сварщики и бетонщики, к которым бегают за советом мастера с других участков.

Всем плевать. Все берегут свою шкуру.

— Вы меня поняли, товарищ Степченко? — Рухов глянул исподлобья.

— Да понял, — вздохнул Степченко. — Чего уж непонятного.

* * *

Дома было тихо. Дочка уже спала, Люська же, вся обвешанная бигудями, что-то гладила, размеренно щелкая переключателями гладильной машины.

— Белье развесь, — бросила она, не поднимая глаз.

— Потом развешу, — Степченко сунул в печку тарелку с макаронами и тушенкой. Аппетита, впрочем, не было.

— Опять не в духе? — буркнула жена.

— Да ну их в задницу. В главке полкана спустили, накинулись, словно я им жить мешаю. И ведь припомнят, если чего не так сделаю.

— Все мучаешься? Ну, мучайся. Толку с твоих мучений.

— А тебе какой толк нужен? Денег, что ли, не хватает?

— Денег. Все тебе деньги. У тебя дочка дома год не была, по живой траве не гуляла, солнца не видела. Вот тебе и деньги.

— Пусть в оранжерею сходит, там и трава, и поляна детская.

— Может, еще в горшок с петуньей ее гулять отправишь?

— А что ты разгунделась-то, а? Неужели непонятно, что мне дела надо делать, а не по травке гулять. Успеем еще, нагуляемся. Вторую очередь сдадим — гуляй, сколько хочешь!

— А если ты такой важный и незаменимый, то пусть к тебе относятся, как к важному. А то пинают, как мальчишку, туда-сюда. В отпуск тебе нельзя, на выходные выбраться тебе некогда. Танюшка тебя уже в лицо не помнит.

— Да угомонись ты! Мало меня на работе прессуют, еще ты давай.

— А потому что нечего быть таким размазней! Ты — специалист и гражданин! У тебя права есть! А сам поставил себя, как подмастерье у начальства.

— Слушай, а иди-ка ты к черту!

Степченко пинком отбросил табуретку и выскочил в шлюз, срывая с подвески легкий скафандр.

* * *

Под куполом неторопливо ползали цветные огоньки — работала вторая смена. Степченко выбрался из кабины вездехода и помахал Сереге Лапину — начальнику ночных бригад.

— Сергеич, ты чего это на ночь глядя? — удивился тот.

— Да вот, решил глянуть, как тут дела. В главке новую вводную сегодня дали. Слышь, собери-ка мастеров в вагончике, покалякаем.

— Такие дела, мужики, — проговорил Степченко, когда народ расселся вокруг стола и откинул стекла гермошлемов. — Главк нам сроки сократил. Вдвое, мать его.

— И чего делать будем? — развел руками Лапин.

— А чего делать, впрягаться.

— Нет, Сергеич, ты погоди, — многозначительно поднял палец бригадир-бетонщик Дима Пашутин. — Впрягаться — это одно. А как нам откосы закрывать, если там только на каждую просушку полдня надо?

— Возьму пару сушилок со стенда, они мне с прошлого месяца должны за опалубку. За один проход покрываем откосы, через час можно усадочные швы заделывать.

— Только откуда их запитать, эти сушилки? Нам энергетики лимита не дадут.

— Кинем кабель через восточный сектор прямо с распределителя, я договорюсь.

— Там закрыто все, они пилоны ставят.

— Ничего, в обед быстренько размотаем, оцинковкой накроем, они и не заметят.

— Все равно же не успеваем!

— Ну, что ж делать. в две смены будем выходить. Оплата двойная, естественно.

— С каких шишей, Сергеич? Фонд по зарплате еще в том квартале выбрали, сам говорил.

— Значит, из культфонда буду брать. За деньги не волнуйтесь, будут. Только работайте. Я и сам завтра выйду пораньше, будет надо — на погрузчик сяду или трамбовщик поведу.

— У меня три заявления на отпуска подписано.

— Забудь про отпуска. И вы все — забудьте. Не до шуток. Кстати, обеденные перерывы тоже отменяются — договорюсь, чтобы подвозили еду прямо на площадку.

— Слушай, Сергеич, а ведь керамические трубы нам два раза в неделю отгружают — как без них монтаж закончим? А еще на качество сдавать! Рентгенологи ночью не выйдут, их два дня ждать придется.

— Если не договорюсь со складом, одолжим керамику у Петрова на участке. Или поменяем. Что у нас там осталось? Термопакеты, вроде, лежат?

— Четыре пачки. И герметик, с десяток туб наберется.

— Кстати, насчет рентгенологов! — воскликнул Пашутин. — Они у нас тягач просили, жилые модули передвинуть. Вот пусть баш на баш нас выручают!

— Ну, отлично. Все меня поняли, завтра с обеда выходим — и в ночь работаем. И так — всю неделю.

* * *

В назначенный день космопорт переливался праздничными огнями. Новенькое здание вокзала украсили флагами и лентами. Алели транспаранты над дорожками технопарка. То и дело садились челноки с красными звездами на бортах. Свежеотмытые вездеходы сновали туда-сюда, доставляя почетных гостей в гостиницу.

Во временном надувном куполе расставляли стулья, микрофоны и музыкальные инструменты — готовилась торжественная конференция и концерт.

Степченко неприкаянно бродил по участку, ожидая визита начальства. Наконец, на дорожке появился Коржов в сопровождении своей обычной свиты и райкомовских чиновников.

Он деловито осмотрелся, попинал балки, постучал каблуком по настилу, наконец провел рукой по едва просохшим откосам.

— Хм… а термослой чем наращивали? — пробурчал он. — Автоматом?

— Ручной вибропресс и горелка, — вяло улыбнулся Степченко.

— Хм… хорошо. Хорошо. Ладно, пошли дальше.

Все ушли. Степченко прислонился к кузову погрузчика, закрыл глаза.

В голове засыпающей рыбой трепыхалась одна и та же мысль: «Спать… спать… спать…»

В это же самое время на горизонте сверкнули блики от обзорных стекол американских вездеходов. Заграничные партнеры колонной спешили на русскую базу, чтобы пожать руки советским строителям в ознаменование долгожданной смычки коммуникационного трубопровода.

В числе первых катился эффектный трехосный «крайслер» с ярко-красной кабиной и пучком антенн на крыше.

— Джек, останови-ка на минуту, — сказал единственный пассажир вездехода — ухоженный и моложавый Фред Никсон, директор по корпоративному планированию.

Джек, его помощник, вежливо кивнул, и «Крайслер» затормозил, плавно качнувшись.

Фред поднял солнцезащитный фильтр и всмотрелся вперед. Туда, где среди красной пустыни величественно вздымался стометровый каркас русского купола.

Фред протяжно вздохнул.

— Объясни мне одну вещь, Джек, — попросил он.

— Да, босс, — моментально откликнулся помощник.

— Мы и русские одновременно начали работы на объектах. И ведь корпорация вложила больше средств, чем их Минкосмосстрой, так?

— По моим данным, коммунисты вложили в полтора раза меньше нас.

— При этом мы наняли лучших проектировщиков, операторов, машинистов, так?

— Лучших из лучших, сэр.

— Мы обеспечили нашим людям комфортные условия работы и отдыха, назначили шестичасовой рабочий день, предоставили индивидуальные жилые модули каждому, разработали специальное здоровое питание и комплекс акклиматизационных процедур, верно?

— Профсоюзы следят за этим, сэр.

— Вдобавок привезли сюда новую современную технику, самые мощные генераторы, транспортные средства.

— С этим не поспоришь.

— Так какого же черта, Джек! — Фред хлопнул ладонью по пластиковой панели кабины. — Какого черта русские уже возвели каркас купола, а мы еще топчемся на цоколе?

— Не знаю, сэр, — помрачнел помощник. — Не знаю…

 

МАРИЯ ПОЗНЯКОВА

Много знающий

Рассказ

— К — как он в-выг-ля-дит хоть? — спросил Вадим.

— Да вот же, хазаин фотку дал… одна фотка, две, три. — отозвался Ашот. — Гляды, не хочу.

— Мол-ло-дой парень ещ-ще.

— А тэбэ что? Хоть молодой, хоть старый, наше дело маленькое… сам знаэшь.

— Да жа… жалко.

— Что жалко… хазаин приказал, значит, так и будэт… Убрат… и канцы в воду.

Вадим прислушался к вою ветра снаружи, поежился. Даже сюда, в теплую избу, просачивался мерзкий ветришко, поднимал на полу маленькие смерчи, шевелил занавески. Вадим представил себе, что сейчас делается там, снаружи, где по ветру кружатся обломки веток, обрывки листьев, последние осколки осени, — снова передернул плечами.

— Что дра-ажмя дражишь, вот, дравишэк падброс.

— В ко-копеечку вы-ылетит.

— Тю, в копээчку… хазаин нам этих капээчек заплатит, как звезд на небе. Что дражишь, ты завтра на эти капээчки виллу себе купишь, на Рублевке, и ламбардин.

Вадим даже не стал переспрашивать, имеет в виду Ашот — «ламборгини» или что-то другое. Сидел, посасывал сигарету, поглядывал на фото, с которого на него в свою очередь смотрел молодой парень, взгляд какой-то прямой, дерзкий, как будто парень всему миру хочет доказать, что ему не страшно.

Парень… Вадим представил себе парня, маленького, щуплого, представил себе Россию — огромную, бескрайнюю, она казалась бесконечной. И найти в большой России маленького парня казалось невозможным. Да что Россия — кто сказал, что парень спрячется именно здесь, он может быть где угодно, по всей земле, вот мы сидим тут, в уральской глуши, а он уже где-нибудь в Аргентине.

Ничего, Ашот сказал — найдем, значит, найдем, Ашот не первый день у хозяина, Ашот знает, как искать иголку в стоге сена, у Ашота есть какие-то магниты, какие-то рычаги, какие-то. Найдем. Вадим представил себе, как они вылавливают парня где-нибудь в переулке или в подъезде, Вадим нажимает спусковой крючок. Вот это будет сложноватенько, никогда не убивал безоружного, вот так, просто. Там, в Чечне, другое дело, или ты стреляй, или в тебя, уже не думаешь, не помнишь, кто перед тобой — люди или мишени для стрельбы. А здесь…

Вадим отхлебнул горьковатый чай, отодвинулся от разбитого окна, кое- как заткнутого замызганной подушкой. Ничего, как-нибудь получится… нажать на крючок — и все. Вон, Ашот не первый день стреляет, тоже, наверное, первый раз сомневался, боялся чего-то.

«А что бояться, вы хозяева страны, вам вообще бояться нечего.»

Слова хозяина… слова из какого-то бесконечного далека. Сейчас и хозяин, и его дом, и большой город, где жил хозяин, казались бесконечно далекими, три года до них скачи — не доскачешь. Здесь не было хозяина, здесь ничего не было, был только ветер, в клочья рвущий последние штрихи умирающей осени.

— А чч-что эт-тот па. па. рень… нат-во-рил-то?

— А, много будэш знат, скора састаришьса, — подмигнул Ашот.

— Не по… по-ложено знать?

— Нэ па-аложено. Наше дэло старана.

— При. при. прис-стрелить?

— Что прыстрэлит… живым вэлели даставыт.

Вадим поежился. Что-то не нравилось ему в этом — живым доставить, доставить неугодного человека шефу живым не предвещало ничего хорошего.

— Молыт будэт о смэрти, — подхватил Ашот, будто читая мысли Вадима, — ох, ш-шайтан…

Вадим закусил губу.

— Знал слышкам многа… и гаварил многа. — кивнул Ашот, — а нэхарашо эта… Мэнше знаэш, крэпче спыш…

Вадим снова выглянул в осеннюю глухомань — велика Россия, холодная, мрачная по осени, засыпает, уползает в свою берлогу, сворачивается клубком. Как только найти в этой России одного-единственного человека, фас, профиль, паспортные данные — иголку в стоге сена, листик в вихре листопада, снежинку в метель. Не придет же сам, не постучит же в дверь — але, привет, вот и я, ребята.

В дверь негромко постучали — и непонятно было, то ли человек топчется на пороге, то ли ветка сиротливо стукает в доски. Вадим поежился.

— Шо, открывай… пасмотрым, кого шайтан прынес… мо-жэт, сосед. иногда за куревом заходыт.

Вадим приотворил дверь, в тепло дома дохнуло осенью, поздней, озябшей, заблудившейся на окраине богом забытой деревеньки. Темнота ночи выпустила тощего человека, снежинки умирали на темных патлах волос.

— Мужики… привет, вот и я.

Вадим повернулся к Ашоту, хотел крикнуть: «Вот и сосед за куревом пришел!» — тут же спохватился, присмотрелся к лицу. Быть не может. осень как будто посмеивалась над ним, впустила его, человека с фотографии, который слишком много знал и оттого должен был слишком мало жить.

— Мужики, выручайте. — он вошел, как-то странно припадая на левую ногу, бочком-бочком устроился за столом, чуть не рухнул со стула, — м-мужики… кофейку не дадите?

Все его тело била мелкая дрожь.

— Можэт, тэбэ ишшо вына французского принэсти из пагрэ-бов? И барашка жареного? — недобро усмехнулся Ашот.

— Вина… можно. Выпить что-нибудь… ох, мужики…

— Налэй ему, Вадык… нэдолга ему осталось. — Ашот, казалось, смягчился, — ой, зря пришол. к хазаину повезем.

— Знаю. давайте. только кофейку глотну, и везите.

— Нэ. нэ сэгодна, — Ашот вытянулся на лежанке, закинул руки за голову, — завтра. Утро вэчера… мудрэнээ.

— Сегодня, мужики. — парень пристроился к столу, отчаянно растирая левый бок, — пожалуйста, сегодня. Выручайте…

— Вы… вы-ручайте. еж. ежжели вы-выруча-ать, тебя вы-выпустить на-адо.

— Не надо… к хозяину везите. — он неловко взял стакан из рук Вадима, сделал несколько глотков, расплескивая винишко, наконец стакан выскользнул, разлетелся брызгами, — ох, простите. сейчас, сейчас уберу.

— Бог про-простит… д-да не рыпа-пайся ты… уй… уймись. сего. сегодня вы-выспись напоследок, завтра по. по. поедем.

— Да нельзя завтра, никак нельзя!

Вадим даже вздрогнул — он никак не думал, что этот человек, еле слышно бормочущий слова, может так кричать.

— Выручайте. Люди… человеки… вы люди, и я человек… договоримся…

— Да вряд ли. — Вадим присмотрелся к человеку, все так же потирающему левый бок, — что тттакое? Больно?

— О-ох… жжет. Сильно жжет.

— Ддда что у ва-вас там, да. дайте пос. посмотрю, — Вадим осторожно отвел руку незваного гостя, посмотрел на добротную куртку, разодранную в клочья, — у-ух ты, кто этттто тттебя тттак… ме-медведь, что ли, за-зацепил?

— Ат мэдвэдя он бы живой нэ ушол, — кивнул Ашот, — сымай куртку, лэчит будэм… тэба вэлели живого-здорового доставыт…

Человек с трудом начал стаскивать куртку, поскуливая и охая от боли, Вадим неумело помогал ему, почему-то боязно было прикасаться к этой одежде. Запах… да даже не в запахе дело, весь бок куртки, там, где было порвано, пропитался иссиня-черной липкой слизью… мазут… нет, не похоже… нефть… тоже не то… краска… слизь переливалась, тускло мерцала, изредка по ней пробегали красноватые огоньки. Под курткой обнаружился когда-то красный пуловер, а с ним еще кое-что — половина пуловера была буквально сожжена дотла.

— Это кто ж тэба так? — Ашот покачал головой. — Кысло-той, что ли?

— Может… не знаю. Ох, мужики, выручайте… вы люди, и я человек.

Наконец, Вадим увидел, что так беспокоило незваного гостя: на левом боку отпечаталась глубокая вмятина, как будто следы трех пальцев и трех когтей, странно расставленных… не по-людски… обезьяна… собака… лемур какой-нибудь, лори-вару-долгопят… нет, не то.

— Кк….кто ж тебббя зац. цепил-то? — спросил Вадим, разглядывая вмятину, покрытую все тем же иссиня-черным налетом.

— Они… они… ну эти… — человек показал тощим пальцем куда-то в потолок, — они… много я про них знаю… ой, много. Мужики… все вам расскажу… это же человечество всё в опасности. Можно… смыть-то у вас где-нибудь эту гадость можно?

— Вон раковына, — отмахнулся Ашот, тут же накинулся на Вадима, — что ты с этой курткой в абнимку ходыш, дран эту хочешь на сэба падцепит? Брос…

— Этт…то тт. теперь… шефу звонить на. надо?

— Пагады шефу званит… нэ нада.

— Дда наш…нашли жжже его.

— Нашлы… Ты хот панимаэш, каго мы нашли?

— Ну. Этттого… который фас, профиль.

— Ты хот панимаэшь, ат каго он удрал сэйчас?

— Не. не совсем.

— Нэ совсе-ем… всю жизнь он такой был, до правды ему, вишь, до всей надо докопаться. Он же нэ аднаму шефу нашему дарожку пэрэшэл, много кому… такие карьеры из-за нэго крахом летели… такие люди. Ну вот и здэс рэшил до правды до всэй докопаться…

— Где з-здесь?

— Я-то про нэго справки наводил… он то у людей ходит смотрит, кто где дэнги атмывает… а то в тайгу уходыт, в лэса… гдэ мэтэарит Тунгусский, аномалии всакие… этих все ищет.

— Кого… этих?

— Ну этих… которые ему вон, бок изукрасили.

Вадим еще раз посмотрел на тощий бок тощего человека, остервенело растирающего себя перед раковиной — черная слизь не хотела смываться, ее как будто стало даже больше.

— Канчай уже, раковыину нэ испорть, — спохватился Ашот, повернулся к Вадиму, снова заговорил шепотом — ну вот… люди-то еще где-то стерпят, где-то простят… где-то бока наломают… или упрачут куда… а эти-то не пращают. За которыми он смотрел.

— Да кто же? — спросил Вадим, тоже почему-то шепотом.

Человек вернулся за стол — без куртки и пуловера он казался совсем щуплым, будто готовым вот-вот растаять в воздухе.

— Мужики… вы люди, я человек… мне вам много что сказать нужно.

— Нэчэго тэбе нам сказат… — Ашот нехотя встал, потягиваясь — иди сэбэ.

— Да как иди, вы не понимаете… человечество… в опасности. Я много знаю, очень много, я вам рассказать должен.

— Ага, чтобы за нами вон так же ганалис, как за тобой гонятся, — Ашот распахнул дверь, стылый ветер бросил в сени дохлую листву, — ыды давай… ыды.

— Мужики, вы не понимаете.

Он не договорил — не дали договорить. Черная осень за окнами наполнилась зеленоватым сиянием, Вадим даже оглянулся, не подъехала ли какая-нибудь реанимация или чей-нибудь навороченный джип. Никого не было, свет сочился не снизу — сверху, было что-то там — над деревьями, в прорыве облаков, Вадим вытянул шею.

— Да нэ высовывайся ты, мат твою! — гаркнул Ашот. — Хо-чэшь, чтобы и тэбя заграбастали на хрен? А ты ыды, ыды, канай отсюда. Мало тэбя нам на нашу голову, ишшо этих прывел… пшел, пшел…

Человек не сопротивлялся — как-то весь сразу обмяк, поник, поплелся к двери, в черную осень, в седой снегопад.

— Ку-ккуртку-то возьми, — спохватился Вадим.

Человек, казалось, не слышал. У самой двери Ашот сочувственно сунул что-то в руку изгнаннику, Вадим не успел разобрать, что — то ли сигареты, то ли деньги, то ли еще что в дорогу… человек, казалось, не видел, шел — в никуда, навстречу зеленоватому сиянию.

— Дверь за-закроооой, — прошептал Вадим, — а тттто они… и на… нас.

Ашот не двигался, смотрел в черноту ночи, где ярко выделялось зловещее зеленое пятно — и черный силуэт человека на фоне пятна. Вот он подошел совсем близко, поднял руки, будто капитулировал, зеленое сияние вспыхнуло, поглотило его.

— Про-пропаде-ет, бедд… долага. — чуть слышно сказал Вадим.

— Ужэ прапал.

— Да… кккто зна…знает, что они с ним.

— Ч-ш-ш.

— А шшшефу что ска. скажем?

— Да что скажэм… То и скажэм. Ты нэ дрэйфь, бабки наши будут… вэлэно же абэзврэдыт его… ну все, считай, абэзврэдили…

— Страшшшно.

— А что страшно, сам выноват. Это же не люди… это еще с людьми так можно, там паглядел, тут подсмотрел… а с этими… не любят они… когда смотрят… сам выноват… о-ох, шайтан…

— Здесь, пожалуйста.

Летучая машина замерла над тощей просекой, снова вспыхнуло зеленоватое сияние, выпуская темный силуэт. На этот раз тощий человек был закутан в бесформенную дерюжку, едва достигавшую колен заляпанных грязью джинсов.

— Ага, спасибо, мужики… — он махнул рукой вслед ускользающему сиянию, — или кто вы там, не знаю… век не забуду… я человек, вы… не люди… договоримся…

Ветер гонял голые ветви, в спину дышала осень.

 

ВАЛЕРИЙ ГВОЗДЕЙ

Охота на аллигатора

Рассказ

Наживкой был цыпленок.

Джей Хартман насадил тушку на крюк и забросил в желтоватую воду на синтетическом шнуре. Приложил указательный палец к губам, напоминая: режим молчания.

Разумеется, я кивнул.

В дороге помалкивали — чтобы «не спугнуть удачу». И в лодке помалкивали, по той же причине.

Хартман был в линялой ветровке, шортах и спортивных туфлях на босу ногу.

Чувствовал себя здесь, как дома. Весь сосредоточился на охоте.

Лодка дюралевая, широкая, с высоким тентом, выцветшим от солнца. Нас в ней двое.

Познакомились недавно. Джей моих лет, из местных. И тоже без семьи.

Живем по соседству. Он решил приобщить соседа к занятию настоящих мужчин.

Над заводью, окруженной зелеными деревьями, висела тишина, лишь порой вскрикивали птицы. Вились комары, но репеллент, которым мы опрыскались, повергал их в отчаяние.

Вода была спокойна, даже не хлюпала о застывшую лодку.

В Луизиане охота на аллигатора — нечто среднее между рыбалкой и собственно охотой. Подсекать надо уметь, вываживать, стрелять.

Я сегодня в роли пассивного наблюдателя. Возможно — зарабатывать на жизнь придется этим ремеслом, которым здесь промышляют настоящие мужчины.

В тростниках плеснуло. Я понятия не имел, что под водой происходило. Чего не скажешь о Хартмане. Судя по тому, как напряглось его бронзовое лицо, аллигатор заглотил наживку.

Шнур песочного цвета натянулся.

Хартман перекинул свою «лесу» через плечи на спину, готовясь налегать всем телом. В левой руке держал бухту шнура, а правой осторожно повел.

Аллигатор не сопротивлялся, довольный завтраком. Нас пока не видел. И казалось, что к лодке неторопливо подплывает чуть притопленный, шершавый кусок бревна — длиной метра два с половиной.

У Джея блестели глаза.

Он выпрямился. Упираясь левой ногой в рифленый борт лодки, продолжал выбирать.

Подтянув вплотную, Джей вынул из наплечной кобуры под курткой большой револьвер и мягко взвел курок.

Потом рванул шнур.

Нижняя челюсть аллигатора с неприятным влажным стуком легла на край борта.

Его пасть имела характерный изгиб, похожий на улыбку. Жуть.

Крапчатая серая морда с глазами навыкате мотнулась, хвост взбил тучу брызг. Аллигатор попытался уйти.

Хартман рванул сильнее.

Раскрылась огромная, белесая, с голубоватым оттенком пасть в обрамлении частокола зубов, торчащих сверху и снизу. В глубь бледно-розовой гортани уходил сдвоенный шнур.

Туда Хартман и выстрелил.

Шнур опал, расслабился. Аллигатор всплыл, растопырив лапы.

— Один готов, — сказал Джей. — Тут главное — чтобы не увидел человека раньше времени. Если вдруг увидит — начинается морока.

В то утро Хартман добыл еще двух.

Обещал мне, что в следующий раз ловить и стрелять буду я.

Домой отправились до обеда.

Настроение было хорошее. И джип весело гудел, волоча за собой двухколесный прицеп с лодкой.

В салоне из динамиков звучали быстрые, заводные блюзы.

Наверное, окажись наша охота менее удачной, звучали бы не заводные, а печальные.

* * *

Вечером настроение испортилось.

— Как нашли? — спросил я, с подозрением глядя на человека, стоящего у порога.

Еще не стар, а волосы наполовину седые. Причем седые распределились среди не седых равномерно. И шевелюра в целом по цвету напоминала дым.