Загадка Ноттинг-Хилла

Адамс Чарлз

Историческая правда восторжествовала. Спустя почти 150 лет переиздается первый детективный роман «Загадка Ноттинг-Хилла».

Страховой сыщик Ральф Хендерсон анализирует доказательства вины жестокого барона Р**, подозреваемого в убийстве своей жены. Хендерсон оказывается вовлечен в водоворот событий: здесь и зловещий гипнотизер, и похищение цыганами, и воздействие яда медленного действия, и завещание богатого дядюшки, и три убийства.

Публикуется с факсимильными рисунками первого издания, выполненными художником Джорджем Дюморье — прадедом известной писательницы Дафны Дюморье.

 

Перевод с английского Д. Ускова

Introduction, © Mike Ashley, 2012

This editions © The British Library Board, 2012.

© CЛOBO/SLOVO, издание, 2012

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

В ПОИСКАХ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ

Майк Эшли

Согласно ныне покойному Джулиану Симонсу, большому любителю криминальной литературы, писавшему в 1972 году: «„Загадка Ноттинг-Хилла“ — это, несомненно, первый детективный роман». Любое столь категоричное заявление требует подтверждения, ведь существуют другие претенденты, поэтому имеет смысл определить место данного произведения в контексте развития детективного жанра, чтобы понять его значимость.

Для начала определимся с датой. Судя по титульному листу, книга была опубликована издательством «Сондерс, Отли & К°» в Лондоне в 1865 году, но можно углубиться дальше. Изначально это произведение издавалось по принципу «продолжение следует», без указания имени автора, с 29 ноября 1862 года по 17 января 1863 года в еженедельном журнале «Уанс э Уик». Иллюстратором был Джордж Дюморье (1834–1896), автор «Трильби» (1894) и дедушка писательницы Дафны Дюморье. В настоящем издании вы снова можете увидеть его иллюстрации, не публиковавшиеся со времени первого выхода этого детектива.

Шестидесятые годы XIX столетия — время пробудившегося интереса к детективному роману. Самый известный роман этого жанра «Лунный камень» Уилки Коллинза (1824–1889) вышел отдельной книгой в 1868 году после публикации в журнале «Ол зе Йер Раунд» в январе-августе того же года, В центре повествования — сержант Кафф, цель которого разыскать пропавший священный индийский алмаз. Этот человек — серьезный, скрупулезный, заслуживающий всяческого доверия, им движут моральные принципы. Кафф сумел не только решить поставленную перед ним задачу посредством методичного расследования, но и удостовериться в том, что драгоценный камень вернулся на свое законное место. Ко времени публикации «Лунного камня» жанр детективного романа уже сформировался, но каковы были его литературные предшественники?

Роман Коллинза появился примерно через пять лет после публикации «Загадки Ноттинг-Хилла», а также большого количества прочих детективных произведений. Пожалуй, наиболее известным из них можно считать «Холодный дом» Чарлза Диккенса (1812–1870), первоначально публиковавшийся ежемесячно с марта 1852 по сентябрь 1853 года. В этом произведении Диккенс создал великолепный образ инспектора сыскной полиции Баккета. На страницах романа этот персонаж отважно действует в мрачном и опасном мире викторианского Лондона, ведя свое расследование в обстановке «городского дна». Баккет — наблюдательный, талантливый аналитик, сыщик по призванию. Его прототипом во многом стал реальный сотрудник полицейского сыска — инспектор Филд. Однако, несмотря на столь яркий образ инспектора Баккета, тема расследования обстоятельств смерти мистера Талкингорна не является центральной в этом романе, ибо Диккенс создает еще множество дополнительных сюжетных линий. Следовательно, неправомерно будет считать «Холодный дом» детективным романом в чистом виде, несмотря на то, что в ходе повествования сыщик последовательно выполняет свой долг.

А еще раньше было издано множество историй, в центре которых — расследование совершенного преступления. Вспомним такое произведение, как «Das Fraulein von Scuderi» Эрнста T. А. Гофмана (1776–1822). Дама, чье имя вынесено в заглавие этой истории, занята анализом состоятельности обвинения человека, арестованного по подозрению в убийстве. Мадемуазель де Скюдери не раскрывает преступление самостоятельно, но ее стремление докопаться до истины в конечном счете способствует восстановлению справедливости. Как видим, этот персонаж не что иное, как прообраз женщины-детектива.

Ну а самым первым литературным сыщиком принято считать Огюста Дюпена. Этот персонаж, созданный воображением Эдгара Аллана По (1809–1849), стал главным героем трех рассказов, начиная с «Убийства на улице Морг» (1841). И по праву считается непосредственным предтечей Шерлока Холмса. Несмотря на то, что сыск не является его основным ремеслом, Дюпен — признанный эксперт в области криминалистики, и префект парижской полиции обращается к нему за советом, когда очередное совершенное преступление оказывается слишком таинственным и запутанным. Несомненно, именно Эдгар По создал образ частного сыщика, ставшего предшественником многих других литературных героев, сражающихся со злом, но По так и не написал детективного романа.

Его персонаж действует во Франции, так как именно эта страна ассоциировалась с идеей частного сыска со времен Эжена Франсуа Видока (1775–1857). Бывший вор, ставший впоследствии во главе сыскной полиции, Видок сформировал особую бригаду, получившую название «Brigade de la Surete» («Бригада безопасности»). Биография Видока и история формирования «Бригады» изложены в «Записках Видока», которые были опубликованы в четырех томах с 1828 по 1829 год. Несомненно, истина здесь была сильно приукрашена. «Записки» оказали большое влияние на авторов ранних сочинений в детективном жанре и в кратчайшие сроки были переведены на английский язык. Возникла целая литературная индустрия: в английских романах ужасов, французской сенсационной беллетристике и американских периодических изданиях пересказывались истории (по большей части сфабрикованные), взятые из полицейских источников.

В последующие годы влияние этой литературной тенденции прослеживается во многих подборках «расследований», написанных в мемуарном стиле. В этой связи уместно вспомнить имя ныне забытого британского литератора Уильяма Рассела (1807–1877), создавшего под псевдонимом «Уотерс» цикл рассказов для журнала «Чэмберз Эдинбург Джорнэл». Это были якобы записки лондонского сыщика. В Америке они вышли отдельной книгой под названием «Воспоминания полицейского» в 1852 году, а в Великобритании — в 1856 году («Воспоминания офицера сыскной полиции»). Книга имела огромный успех, особенно в Америке, где образ частного детектива был в особом почете во многом благодаря активности средств массовой информации, создавших ажиотаж вокруг первого частного сыскного агентства, организованного по инициативе Аллана Пинкертона (1819–1884) в 1850 году. Рассел создал еще много произведений в псевдобиографическом ключе под различными вымышленными именами. Эти книги в свою очередь вдохновили многих подражателей.

Среди них, в частности, Эндрю Форрестер-младший («Женщина-сыщик») и анонимный литератор, сочинивший «Воспоминания леди из сыскной полиции»; авторство этой вещи приписывают либо Брейсбриджу Хемингу (1841–1901), либо Уильяму Стивенсу Хэйуорду (1835–1870). Оба вышеназванных произведения были опубликованы в 1864 году. «Женщина-сыщик» — это некая миссис Глэдден, или просто «Г», профессиональный детектив-консультант. Что касается героини второй книги, то это миссис Паскаль. Полицейское управление Лондона нанимает ее для выполнения секретной миссии. Обе дамы стали прародительницами образа сыщика в юбке.

Среди прочих претендентов на роль первой женщины-сыщика можно также назвать Рут Трэйл, плод литературной фантазии Эдварда Эллиса. Его роман ужасов «Предательница Рут, или Шпионка» печатался в 52-х еженедельных выпусках начиная с февраля 1862 года. Рут — не совсем детектив, она фактически является двойным тайным агентом. По мере развития сюжета ее отношения с законом становятся все более и более проблематичными.

В сюжетной схеме этих книг и им подобных, к примеру «Трижды мертвый, или Тайна пустоши» (1860), известной также под названием «След злодея» (автор Мэри Э. Брэддон), есть преступления, расследования, но эти произведения нельзя считать детективными романами. Во всяком случае, успех такого рода произведений свидетельствовал о быстро растущем интересе читателей к работе полиции. Особый интерес вызывали сенсационные и устрашающие случаи из практики.

Многие склонны считать подлинным родоначальником детективного романа французского литератора Эмиля Габорио (1832–1873). Непосредственно следуя традициям Видока и находясь при этом под влиянием По, Габорио создал образ полицейского следователя месье Лекока. Лекок стал героем пяти романов; в первом — «Дело Леруж» — он берет на вооружение дедуктивные методы отца Табаре, отошедшего от дел ростовщика и детектива-консультанта. В остальных романах цикла Лекок становится центральным действующим лицом. В течение 1863 года вышеназванный роман печатали в ежедневной газете «Ле Пейни», после состоявшейся журнальной публикации «Загадки Ноттинг-Хилла». Так или иначе, даты выхода в свет обоих произведений очень близки.

До того, как полностью посвятить себя литературе, Габорио работал в качестве секретаря Поля Феваля (1816–1887), популярного автора криминальных триллеров и исторических романов. Феваль создавал циклы связанных между собой сюжетно романов, в которых действовали международные преступные синдикаты и тайные общества. Из ряда этих произведений выделяется роман «Жан Диабль», вышедший во Франции отдельной книгой в 1863 году. На английский язык она была переведена только в 2004 году. С 1 августа по 20 ноября роман публиковался на страницах «Ле Сьекль». Завершена эта публикация была всего за неделю до выхода первого выпуска «Загадки Ноттинг-Хилла». Действие романа Феваля разворачивается в 1816 году. Главный герой — Грегори Темпл, сыщик Скотленд-Ярда (и это при том что Скотленд-Ярд был учрежден не ранее чем в 1929 году). В своей профессиональной деятельности Темпл руководствуется кропотливой и последовательной методикой дедуктивного анализа. В этом длинном романе из нескольких частей сюжет весьма запутан, как и в большинстве газетных фельетонов тех лет. Грегори Темпл стремится привлечь к уголовной ответственности главного злодея, а в восприятии французских читателей главный злодей был фигурой более привлекательной, чем британский сыщик. В финальной сцене Жан Диабль сумел избежать заслуженной кары, несмотря на то что Грегори Темпл нашел неопровержимое доказательство его вины. Роман, безусловно, представляет собой пример криминальной беллетристики. В творческом плане — это шаг вперед по сравнению с ранее упомянутыми детективами, созданными по принципу сборников различных историй о преступлениях. В данном же случае речь идет о противостоянии полицейского следователя и главного преступника. Предположительно, это первый роман, описывающий методику полицейского расследования и, несомненно, он очень близок к детективному жанру в чистом виде — по сравнению с произведениями, напечатанными ранее.

В чем же особенность романа «Загадка Ноттинг-Хилла», что делает его действительно непохожим на другие образцы жанра? Начнем с того, что расследованием преступления занимается страховой агент Ральф Хендерсон. Роман представляет собой собрание материалов его отчета о проделанной работе, с многочисленными свидетельскими показаниями, вкупе доказывающими (к удовлетворению мистера Хендерсона) факт насильственной смерти мадам Р**, со всеми подробностями совершенного преступления. Помимо показаний гражданских лиц, к делу подключены также и свидетельства сотрудников полиции. Все эти материалы тщательно проанализированы и методически оценены главным героем по степени значимости. В этом романе вы не найдете сцен захватывающих погонь или схваток со злодеями, равно как и засекреченных операций. В этом плане роман оказывается на редкость новаторским. Создается впечатление, что у него совсем другие литературные корни, не имеющие ничего общего с ранее популярными сборниками криминальных историй.

Некоторые прецеденты в подобном ключе уже имелись, но в формате короткого рассказа. Уилки Коллинз написал новеллу под названием «Кто же вор?» (опубликована в «Атлантик Мансли» в апреле 1858 года). Позднее автор включил ее в свой роман «Червонная Дама» (1859) под названием «Попался, который кусался». В этой довольно легковесной истории на основе материалов из полицейских отчетов показано, как именно был изобличен преступник. В произведении Чарлза Диккенса «Преследуемая» («Нью-Йорк Леджер», 20 августа — 3 сентября 1959 года) девушка, жизнь которой была застрахована, умирает при таинственных обстоятельствах. Сотрудник страховой компании мистер Митам начинает собственное расследование и выясняет личность злодея.

Скорее всего, автор «Загадки Ноттинг-Хилла» был знаком с этими произведениями. Впоследствии он взял из них на вооружение идеи и методики для своего повествования, доведя их при этом до невиданного ранее уровня. В этом контексте данная книга представляет собой литературное явление уникального характера. Основываясь на имеющихся фактах, ее можно считать первым полномасштабным романом нового образца на английском языке.

Что же касается авторства этого романа… В «Уанс э Уик» его печатали из номера в номер без указания имени автора. Когда же роман был издан отдельной книгой в 1865 году, в качестве автора произведения был назван Чарлз Феликс. До сей поры он сочинил по крайней мере один опус в жанре детектива — «Бархатная лужайка», вышедший все в том же издательстве «Сондерс, Отли & К°» в 1864 году. Выдвигались различные версии относительно подлинного авторства «Загадки Ноттинг-Хилла», пока в 2011 году Пол Коллинз, американский коллекционер и библиофил, пишущий для «Сандэй Бук Ривью» в «Нью-Йорк Таймс», не почерпнул из современных источников следующую информацию: Чарлз Феликс — не кто иной, как Чарлз Уоррен Адамс (1833–1903), владелец издательства «Сондерс, Отли».

После смерти основателей этого издательского дома Адамс оказался не в состоянии сохранить фирму на плаву и восстановить ее былую славу образца 1830-х годов, когда в «Сондерс…» выходили произведения таких авторов, как Эдвард Булвер (известный позднее как Булвер-Литтон) и капитан Фредерик Мэриет. В 1869 году фирма прекратила свое существование. Адамс стал работать в качестве секретаря Антививисекционного общества и именно на этом жизненном этапе у него появились определенного рода творческие амбиции. Что его ожидало — популярность, или, наоборот, дурная слава? В комитете вышеупомянутой организации работала также Милдред Кольридж, внучатая племянница поэта Сэмюэла Тейлора Кольриджа. В ноябре 1883 года она оставила семью и переехала жить к Адамсу, тем самым приведя в полнейшее замешательство своего отца, первого барона Кольриджа, занимавшего должность верховного судьи. Бернард, старший брат Милдред, написал своей сестре письмо, в котором обрушился с нападками на «негодяя Адамса». В результате в суде Королевской скамьи состоялся процесс, затянувшийся на два года. Взаимное соглашение сторон так и не было достигнуто. Тем временем Адамс и Милдред Коллинз вступили в брачный союз в июне 1885 года и прожили вместе, пока смерть их не разлучила, — в июле 1903 года Чарлз Адамс скончался.

Милдред не стало в январе 1929 года. Интересно, а знала ли она, что ее супруг был автором первого английского детективного романа нового типа?

 

ЗАГАДКА НОТТИНГ-ХИЛЛА

От МИСТЕРА Р. ХЕНДЕРСОНА СЕКРЕТАРЮ АССОЦИАЦИИ СТРАХОВАНИЯ ЖИЗНИ

«Отдел частных расследований, Клементс-Инн»,

17 янв. 1858

«Джентльмены.

Предоставляя на ваше рассмотрение исключительного характера факты, выявленные мною в ходе изучения дела покойной мадам Р**, я должен принести свои извинения в связи с задержкой в выполнении ваших инструкций в ноябре. Причиной тому послужила не небрежность с моей стороны, а непредвиденные объем и запутанность дела, которое мне пришлось вести. Должен признать, что, даже после тщательного расследования, на данный момент я все равно мог бы желать достижения более удовлетворительного результата. После ознакомления со всеми прилагаемыми документами, а их достоверность и исчерпывающий характер не должны вызывать у вас ни тени сомнения, полагаю, вы сможете сами удостовериться в том, сколь необычайно сложно это дело.

Мои расследования изначально связаны с фактом страхования жизни ныне покойной мадам Р** на сумму 5000 фунтов — максимальная сумма, разрешенная вашими правилами. Страховой полис был оформлен здесь, в этой конторе, ее мужем бароном Р** 1 ноября 1855 года. Аналогичные полисы были заведены в конторах Манчестера, Ливерпуля, Эдинбурга и Дублина на общую сумму 25 000 фунтов; документы датированы, соответственно, 23 декабря 1855 года, 10 января, 23 января и 15 февраля 1856 года — в сущности, они почти идентичны. Все эти конторы руководствовались правилами, согласно которым действовал и я. Прилагаемое вашему вниманию послание вкупе с приложениями весьма объемисто, и я буду признателен, если вы ознакомитесь с его содержанием. Я направил аналогичные письма по адресам вышеупомянутых страховых контор.

Прежде чем перейти непосредственно к предмету моего расследования, было бы целесообразно резюмировать изначальные обстоятельства дела. Прежде всего, обратим внимание на совпадение вышеприведенных дат; налицо явное стремление страховщика скрыть в каждом отдельном случае страхового оформления сам его факт от представителей других контор. После дальнейшего изучения деталей члены вашего правления были также изумлены необычностью обстоятельств, при которых состоялось замужество мадам Р**, а также ее взаимоотношениями с бароном до замужества. Вот почему я уделил особое внимание фактам, которые удалось выявить в очень важной цепочке свидетельств. Все эти данные необходимо было соединить в единое целое.

Однако основное подозрение вызвали необычные обстоятельства смерти мадам Р**, которая последовала вскоре после страхования ее жизни на столь значительную сумму. Эта леди скончалась внезапно 15 марта 1857 года от сильнодействующего препарата, взятого ею, предположительно, во сне в лаборатории мужа. В ходе обычного предварительного опроса, проведенного до моего подключения к расследованию, барон и словом не обмолвился о какой-либо склонности жены к сомнамбулизму. Вскоре, однако, после того как дело было предано огласке в печати, секретарь Ассоциации получил письмо от одного джентльмена, проживавшего до недавнего времени в одном доме с бароном Р**. Из послания следовало, что барон явно что-то утаивал, и тогда это дело было передано мне.

По получении ваших инструкций я связался с мистером Олдриджем, автором вышеупомянутого письма. Этот джентльмен свидетельствует, что в течение нескольких месяцев после оформления последнего страхового полиса барон Р** всячески старался скрыть от окружающих эту склонность своей супруги, о которой он был отлично осведомлен. Показания мистера Олдриджа в определенной степени подтверждаются информацией, полученной от двух других свидетелей по данному делу; однако, к сожалению, последующий анализ фактов вызвал серьезные сомнения относительно всей совокупности имеющихся свидетельств, и в особенности данных, представленных мистером Олдриджем. А именно на его показаниях строились первоначальные выводы. То же самое, увы, относится и к ряду прочих свидетельств; это станет очевидным, когда вам будут представлены все детали.

Тем не менее из показаний мистера Олдриджа в сопоставлении с другими фактами, я почерпнул для себя достаточно, что побудило меня расширить сферу расследования, сосредоточившись на еще одном необычном деле. Вскоре это позволило мне сделать необходимые выводы.

Вы, конечно же, помните, что осенью 1856 года некто по фамилии Андертон был арестован по подозрению в отравлении собственной жены. Не дожидаясь результатов химического анализа и, как следствие, установления возможной причины смерти, этот человек совершил самоубийство. В конечном счете он был признан невиновным; никаких следов яда специалисты не обнаружили, и дело поскорее замяли. Близкие мистера Андертона занимали высокое положение в обществе, и им, что вполне естественно, была небезразлична репутация семьи. Хотелось бы отметить, что в интересах правосудия они с готовностью оказывали мне всяческое содействие в расследовании, результаты которого в настоящий момент представлены вам на рассмотрение.

По изучении всех фактов и в особенности некоторых совпадений дат, на кои я хотел бы обратить ваше особое внимание, вырисовываются два варианта возможного толкования событий. В одном случае мы закрываем глаза на цепь совпадений, очевидных и взаимосвязанных настолько, что это просто невозможно не заметить; в другом — мы неизбежно приходим к выводу, находящемуся в противоречии со всеми имеющимися законами природы, что опять-таки непросто принять. Иначе говоря, либо мы остаемся там, с чего начинали, либо погружаемся в череду темных и зловещих преступных деяний.

После долгих и серьезных размышлений я вынужден признать свою неспособность определиться с выбором. Вот почему я просто выношу на ваше рассмотрение факты по данному делу по мере их поступления в мое распоряжение из различных источников. Я распределил этот фактический материал в том порядке, в каком он должен быть представлен Совету, если он сочтет необходимым передать данное дело в суд. При этом, учитывая огромный объем следственного материала, я посчитал разумным представить в сжатой форме суть имеющихся показаний без ущерба их основному содержанию. Так или иначе, мои конспективные варианты изложения сущности показаний всегда при желании можно сопоставить с оригиналами (прилагаются).

В случае если выводы, к которым вы придете, совпадут по сути с моими умозаключениями, все же потребуется дополнительное рассмотрение ситуации перед какими-либо дальнейшими действиями; признаюсь, на данном этапе мне затруднительно посоветовать что-либо конкретное. Подозрения весьма сильны и, возможно, дело дойдет до предъявления обвинения; в любом случае решение должно быть взвешенным. Даже при наличии бесспорных доказательств совершенных страшных злодеяний, необходимо все еще раз тщательно проанализировать, прежде чем передать виновного в руки правосудия. В настоящий же момент все наше внимание приковано к имеющимся фактам по данному делу, и прочие вопросы будет лучше до поры до времени отложить — вплоть до окончания рассмотрения дела, когда я, конечно же, получу от вас какие-либо известия.

В заключение позволю себе несколько слов по вопросу, требующему разъяснения. Я имею в виду деятельность так называемого „Сообщества гипноза“ и хотел бы на этом особо остановиться. Те, кто имел несчастье оказаться во власти этого наваждения, несомненно, именно в нем найдут простую, но страшную разгадку тайны — той самой, которую мы пытаемся раскрыть. Не скрою, что один пассаж из журнала „Зоист“, упоминаемый мною в ходе расследования, навел меня на предельно ясную мысль, догадку. При этом меня сбивало с толку призрачное стечение обстоятельств, и поначалу я не готов был даже в малейшей степени заподозрить, что все дело в этом дерзновенном наваждении. Однако мы не должны забывать, что те, кто проводит свою жизнь, обманывая других, сами нередко оказываются обманутыми. Так что нет ничего удивительного в том, что барон Р** мог вполне довериться утверждению из журнала „Зоист“. Принимая во внимание его склад ума, и в соответствии с вполне определенным, хотя и весьма таинственным законом природы, все могло произойти именно так, как и произошло. Таковы теоретические предпосылки, благодаря которым представляется возможным хотя бы частично пролить свет на эту в высшей степени запутанную загадку.

Жду от вас дальнейших распоряжений.

Искренне ваш,

джентльмены,

Ральф Хендерсон».

 

ДЕЛО

 

РАЗДЕЛ I

ОТРЫВКИ ИЗ ПЕРЕПИСКИ с ПОЧТЕННОЙ КЭТРИН Б**

1. От леди Боултон почтенной К. Б** (без даты), октябрь-ноябрь 1832

«О тетушка, тетушка, как же мне быть? Три ночи кряду я не смыкала глаз, я не могла написать даже вам, дорогая тетушка, ибо продолжала надеяться на то, что в конечном счете все образуется, и он снова вернется. О, как я вслушивалась в каждый звук, как внимательно всматривалась в направлении дороги, пока мои бедные глаза не начинали болеть! И вот уже четвертый день как он ушел, и, о тетушка, мне так страшно, я уверена, что он последовал за этим отвратительным человеком. Если только они встретятся, я знаю, произойдет нечто ужасное, вы не можете себе представить, как он выглядел, бедный Эдвард, в тот момент, когда уходил. Но тетушка, вы не должны на него сердиться, ибо я знаю — я сама во всем виновата, мне давно следовало рассказать ему обо всем, поистине, поистине я об этом не позаботилась, и я действительно люблю дорогого Эдварда так нежно. Я боялась…

[В этом месте текст послания становится неудобочитаемым из-за большого количества помарок.]

…и я подумала, что все позади, а потом… и всего две недели назад мы были так счастливы… мы сочетались браком всего семь месяцев назад… но не подумайте, дорогая тетушка, что я на него жалуюсь, вы даже не знаете, насколько… Если только сможете, приезжайте ко мне, я чувствую себя совсем больной, вы знаете, что это только… Да хранит вас Господь, тетушка; приезжайте ко мне, если сможете.

Гертруда Боултон».

2. Фрагмент письма того же отправителя тому же

адресату, написанного Четыре дня спустя

«Мне очень жаль, что вам так нездоровится; не пытайтесь приехать ко мне, дорогая тетушка; как-нибудь обойдется, а если нет, будь что будет, лишь бы не эта ужасная тревога ожидания… Еще не время, но я не могу продолжить это письмо, ибо едва различаю строки и бедная голова моя слабеет.

Храни вас Господь, тетушка.

Г.

Вскрыла письмо, чтобы от всего сердца поблагодарить вас за то, что прислали ко мне добрейшую миссис Уорд; она прибыла так неожиданно [в голубом], словно с небес спустилась. Хотелось бы знать, видела ли она Эд…»

[На этом послание внезапно обрывается.]

3. От миссис Уорд почтенной К. Б** с приложением вышеупомянутого

Бичвуд, вечером во вторник

«Моя дорогая Кэтрин.

Боюсь, у меня для вас невеселые вести относительно нашей милой Гертруды. Бедное дитя! Я вошла в комнату и заметила, насколько у нее бледный и изможденный вид, темные круги под глазами. Я едва удержалась, чтобы самой не расплакаться. Увидев меня, она издала слабый возглас радости и бросилась мне на шею, но через мгновение повернулась к письменному столу и вскрыла письмо, которое я отправляю вам вместе с моим, оно лежало на столе, готовое к отправке. Столь длительное перенапряжение сил для нее оказалось чрезмерным; она едва написала несколько строк, как вдруг голова ее начала дергаться. Вы поймете ее состояние из текста письма. Когда она пыталась написать имя своего мужа, ей стало совсем дурно, случился истерический припадок, длившийся несколько часов. Что отрадно, сейчас она относительно спокойна, хотя время от времени голова ее вновь начинает дрожать, и ей не удается прикрыть глаза, но она лежит в постели, глядя прямо перед собой, порой начиная разговаривать тихим голосом с невидимым собеседником. Создается впечатление, что она ничего вокруг себя не замечает. Я приложила усилия, стараясь, по мере возможности, узнать от нее подробности этой печальной истории, но ничего не добилась, бедное дитя только бесконечно повторяла: „это все из-за меня“ и „поистине, поистине, он ни в чем не виноват“. Видимо, мое появление, хотя, конечно же, и принесло ей большое облегчение, вынудило ее собрать все силы для защиты своего мужа от возможных упреков, для сохранения его репутации. Тем не менее, боюсь, что он, несомненно, серьезно виноват в происходящем; в самом деле, насколько я могу судить, вина целиком лежит на нем. Я так и не выяснила подробностей этой неприятной ситуации, но, по всей видимости, сэр Эдвард — весьма неуравновешенный молодой человек и, я опасаюсь, большой ревнивец. У него возникли подозрения относительно этого мистера Хокера, который столь настойчиво ухаживал за бедняжкой Гертрудой позапрошлой зимой. После крайне нервической сцены сэр Эдвард покинул Бичвуд и пустился вслед за мистером Хокером, который, предположительно, отправился на континент. Известно, что сэр Эдвард поехал по Дуврской дороге в направлении, как вы знаете, места назначения. И это, пожалуй, все, в чем я на сегодня могу быть более или менее уверена. Прислуга негодует по поводу отношения сэра Эдварда к их госпоже; я от них многое услышала на этот счет, и, признаться, мне трудно сдержать их выплеск эмоций. Если я узнаю какие- либо новые детали, то непременно вам об этом дам знать, а пока не могу от вас скрыть серьезнейшего беспокойства за нашу милую Гертруду. Ее бедное сердечко совсем разбито, и я тревожусь о ней ежечасно, ведь она столь деликатная натура, ее здоровье так сильно подорвано тревогой и страхом… Вы знаете, что я была против этого брачного союза, и сейчас, как никогда, ощущаю, насколько рискованно было довериться столь юной и чувствительной особе заботам мужчины с поистине неуправляемым темпераментом, ведь это ни для кого не было секретом. Бедняжка! Должно быть, это не первый случай, он и ранее бывал с ней груб, и даже если организм ее при этом не пострадал, кто знает, как все это может отразиться на будущем ребенке… Настало время завершить это длинное и печальное послание, напишу сразу, как только появятся свежие новости. Тем временем я не должна отходить далеко от Гертруды. Надеюсь, ваше здоровье улучшилось. Передайте мой привет маленькому Генри и скажите ему, чтобы вел себя хорошо в мое отсутствие.

Любящая вас,

Хелен Уорд».

4. От того же отправителя тому же адресату

Бичвуд, понедельник утром

«Моя дорогая Кэтрин.

Увы, у меня по-прежнему нет обнадеживающих новостей о бедной Гертруде. С тех пор как я отправила вам письмо вечерней почтой в субботу, мало что изменилось. Бедняжка стала еще более беспокойной, боюсь, сил у нее стало меньше. Теперь она постоянно спрашивает, нет ли писем, и ей кажется, что их от нее утаивают. И в самом деле, учитывая ее нынешнее состояние, будет благоразумно письма ей не показывать, если таковые появятся. Прессу я ей передаю только после предварительного тщательного прочтения. Опасаюсь, что у нее горячка, но по совету врача я не пыталась отговорить ее вставать с постели. Напряженность становится для нее почти невыносимой, и я с нетерпением жду очередного визита доктора. Целый день бедное дитя лежит на софе и смотрит в окно, откуда открывается вид на Дуврскую дорогу. Этим утром она кажется особенно беспокойной, и я не могу дождаться прихода доктора Траверса.

11 утра

Приходил доктор и подтвердил мои опасения насчет горячки, хотя, по его словам, возможно, все обойдется. Он велел мне немедленно лечь и отдохнуть несколько часов, ведь я почти все время на ногах, с тех пор как сюда приехала. Он также добавил, что если у Гертруды все же начнется горячка, мне понадобится много, очень много сил. Я пока не запечатываю это письмо, собираюсь отправить его вечерней почтой.

Среда

Все кончено. С трудом заставила себя взять в руки перо, ведь я должна рассказать, что произошло. О моя дорогая Кэтрин, я никогда не прощу себе, что оставила Гертруду одну, хотя знаю, что это глупо, ведь мне приказали так поступить ради ее же блага. Что ж, вот они, эти печальные известия. Я оставила бедняжку Гертруду на попечение горничной, которая получила строгое указание немедленно звать меня в случае каких-либо изменений в состоянии больной. Бедное дитя внезапно успокоилась и, казалось, задремала. Горничная присматривала за ней, пока часы не пробили четыре, и не в силах более бороться с дремотой заснула сама. Проснувшись около пяти, она с ужасом обнаружила исчезновение своей госпожи. Стремглав она бросилась ко мне, но я не успела даже спуститься с лестницы, когда кто-то взбежал по ступенькам и сообщил, что видел почтальона, который только что встретил несчастную Гертруду, наблюдавшую за ним у ворот. Она поинтересовалась, нет ли писем и, услышав, что нет, попросила у почтальона газету, с которой и устремилась в ту часть поместья, что именуется Заповедником. Почтальон был встревожен ее поведением и счел своим долгом известить нас. Вы, конечно, понимаете, в какой тревоге я устремилась в Заповедник, и там мы обнаружили нашу бедную девочку, распростертую на берегу пруда, в ее руке была эта роковая газета. Мы осторожно доставили Гертруду в дом, верховой тотчас же ускакал за доктором. Еще до его появления она пришла в сознание, и страдания ее продолжились. Я не покидала Гертруду до ее последнего вздоха — это случилось час тому назад. После почти тридцати часов невероятных мучений, каких мне никогда в жизни не приходилось видеть, страдалица родила двух малюток девочек, столь крохотных и слабеньких, что на них невозможно было смотреть без слез. Они родились с интервалом приблизительно в один час. Старшая из новорожденных столь болезненного вида, что, по мнению доктора, у нее мало шансов выжить, остается только надеяться. Вторая немного покрепче, но в любом случае обе очень маленькие и слабые, даже учитывая их преждевременное появление на свет.

Бедная Гертруда начала стремительно угасать. Было сделано все возможное, и она продержалась еще три или четыре часа, однако затем силы покинули ее окончательно. Она отошла в мир иной так тихо и кротко, что мы даже не сразу это осознали. Бедняжка, я всегда так ее любила, и все ее любили… Прежде чем закончить, скажу о том, что стало причиной такого страшного несчастья. Именно этого я опасалась, и именно так все и произошло: в газете было опубликовано сообщение о роковой ссоре сэра Эдварда с мистером X. Посылаю вам эту статью, так как, полагаю, вы хотели бы узнать о печальных обстоятельствах этого дела. Писать более не в силах, ибо крайне измотана и мне необходимо отдохнуть. Вы знаете, с какой симпатией я к вам отношусь…

Нежно любящая вас,

Хелен Уорд». 

5. Выдержка из «Морнинг Гералд», от… ноября 183** «Роковая дуэль в Дьеппе.

— Из парижских газет стало известно о невероятной дуэли с роковым исходом, имевшей место в окрестностях Дьеппа. Поединок состоялся между двумя англичанами, личности которых на данный момент не установлены. Судя по всему, изначально соперники встретились в вестибюле отеля „Европа“, в котором остановился один из них и жил там уже несколько дней. На его белье были обнаружены инициалы К. Дж. X. Вновь прибывший немедленно заговорил с этим человеком на повышенных тонах в самом оскорбительном тоне. Мистер X. парировал, но поскольку разговор шел на английском языке, никто из присутствовавших, к сожалению, не мог понять сути конфликта. Между тем накал страстей продолжал нарастать, и владелец отеля счел необходимым вмешаться. Враждующие удалились. Несколько часов спустя мистер X. вернулся обратно, попросил счет, торопливо собрал свой саквояж и отбыл. По имеющимся данным он отправился в Париж, далее его след был утерян. На следующее утро распространился слух о том, что в винограднике примерно в миле от города было найдено тело англичанина. Как выяснилось, жертвой стал тот самый джентльмен, который накануне ссорился с соотечественником. В результате осмотра тела стало очевидно, что несчастный погиб в честном поединке, хотя секунданты, скорее всего, на той встрече не присутствовали. Рука мертвеца сжимала пистолет, из которого недавно был произведен выстрел. На расстоянии двенадцати шагов лежал другой пистолет, который, судя по всему, и стал орудием смерти. Очевидно, несчастный умер мгновенно, поскольку пуля попала прямо в сердце. Похоже, оружие, использованное в этом фатальном поединке, принадлежало убитому. Это были прекрасные дуэльные пистолеты явно английского производства. На рукоятках имелись маленькие серебряные пластины с инициалами Э. Б. и изображением руки, сжимающей боевой лук. Как мы уже сообщали, инициалы оппонента несчастного молодого джентльмена были К. Дж. X.; мы подозреваем, что жертвой оказался молодой баронет, крупный землевладелец, чей внезапный отъезд на континент вызвал различные толки.

Пока этот номер готовился в печать, мы получили дополнительные сведения. Теперь нет никаких сомнений в том, что жертвой роковой дуэли стал сэр Эдвард Боултон, баронет из Бичвуда, графство Кент. Однако повод для дуэли, равно как и имя соперника сэра Эдварда, по-прежнему остаются тайной. Незадолго до гибели этот несчастный джентльмен сочетался браком с одной юной особой. Как мы понимаем, без наследника мужского пола титул баронета прекратит свое существование и основная часть владений перейдет в распоряжение дальних родственников. У вдовы, однако, мы надеемся, имеется приличное независимое состояние».

6. От миссис Уорд почтенной К. Б**

июль 1836

«Моя дорогая Кэтрин.

Вам интересно знать, как чувствуют себя малыши несчастной Гертруды Боултон на следующий день после ее кончины. Их состояние вряд ли можно назвать удовлетворительным, они такие слабенькие, бедная Герти особенно похожа на увядшую лилию. Но надо признать, что младшенькой явно стало лучше, надеюсь, она выживет. И я склонна считать, что малышки в настоящее время пребывают в самом подходящем для них месте. Так жаль, что отныне у этих бедных деток нет близких родственников, с которыми они могли бы жить дальше, но я вполне согласна с вами, что при вашем состоянии здоровья такая ноша будет для вас непосильной. К тому же я убеждена, что здесь им во всех отношениях будет хорошо. Воздух Гастингса, по-моему, им вполне подходит, и в той части города, где проживает миссис Тейлор, атмосфера бодрящая и не слишком холодная. А миссис Тейлор — замечательная женщина, она души в них не чает. Особенно она благоволит бедной Герти, при этом неустанно проявляя знаки нежнейшего внимания по отношению к обеим близняшкам. Между ними существует связь даже не столько духовного, сколько физического характера. По мнению миссис Тейлор, эта связь между двумя сестричками проявляется следующим образом: любое, самое легкое недомогание одной сразу сказывается на состоянии другой. Интересный нюанс: ваша крохотная тезка, Кэти, не столь трепетно воспринимает неприятности Герти, в то время как последняя, очевидно, в силу своего более деликатного сложения, напротив, ощущает себя прескверно, коль скоро у ее сестрички что-то не так. Я много слышала о сильной физической привязанности близнецов друг к другу, но впервые вижу столь яркое проявление этого феномена. К сожалению, оба ребенка очень беспокойны и опять-таки у старшей нервозность проявляется сильнее, а младшая просто очень восприимчива… Конечно, когда девочки подрастут, им нужно будет вращаться в кругу себе подобных по общественному положению, ну а пока, я полагаю, с задачей справится и миссис Тейлор… В следующем месяце я снова буду в Гастингсе и напишу вам о них.

Любящая вас,

Хелен Уорд».

7. Oт миссис Тейлор пачтенной К. Б**

(Предположительно, январь 1837)

«Пачтеная мис, честь имею соопчить Вашей миласти что мине ужас как жаль что мис Геретруда очинь сильна простыла и баюсь что и мисс каттаррен заболеит тоже. Эта уже два дня как длицца и мне очинь жаль но ить мис геретруда и мис Каттарен все время вместе но надеюсь они скора выздоровют я ж писала Вашей Миласти что у них у двух бедки одинаковым тока у беднай мис геретруд всегда потяжелей. Пачтеная Мис у нас доктар был сказал мис Каттарен вполне ничиво ище гаварит мис геретуда тож поправицца. Пачтеная Мис ваша смиреная слуг а к вашим услугам Сара Тейлар».

8. От того же тому же

(Предположительно, июнь 1837)

«Пачтеная мис,

с палнейшым пачтениим к Вашей миласти я в таком васторги соопчаю что дети впалне себе ничиво а када мисс Катаррен прибалела во фторник бедная мисс геретруда очинь пирижавала три дня а щас опять все харашо. Пачтеная мис я смиреная слуга вашей Миласти Сара Тейлар».

9. От того же тому же

Июль 1837

«Пачтеная мис,

с палнейшим пачтениим к Вашей миласти прашу приижайте Прям Щас тут чевото Ужастное стряслось с беднай мис Катаррен пачтеная мис я смиреная слуга Вашей Миласти Сара Тейлар».

10. Мистер Уорд почтенной К. Б**

Отель «Марин», Гастингс 12 июля 1837

«Дорогая Мисс Б**,

Хелен получила ваше письмо, но не могла, к сожалению, выехать из дома, а поскольку дело представляется неотложным, я счел необходимым прибыть самому. Увы, я вынужден сообщить вам весьма неутешительную новость. Исчезла малютка Кэтрин, подозреваю, что ее похитили цыгане. Пока все мои попытки выйти на их след были безуспешны. Как выяснилось, миссис Тейлор отправилась с девочками в сопровождении своих приятельниц в Фэрли-Даун, где им повстречалась толпа цыган, на которых они не обратили особого внимания. Вся компания пообедала — припасы у них были с собой, — потом они провели какое-то время, беседуя, и вдруг выяснилось, что ребенок пропал. Девочку искали повсюду в течение нескольких часов, но тщетно. Вернувшись туда, где были цыгане, они обнаружили, что табор исчез, а следы их на дороге нельзя было различить. К сожалению, бедная миссис Тейлор, — а она, судя по всему, не на шутку опечалена случившимся, — первым делом бросилась писать вам, а до полиции весть о похищении дошла косвенным путем, от приятельниц миссис Тейлор, проживающих на некотором расстоянии от города. Когда я прибыл вчера вечером, расследование было уже начато. Боюсь, однако, что драгоценное время было упущено, и шансы разыскать бедную малютку сейчас невелики. Я дал объявления в самых разных источниках, назначив солидное вознаграждение, но надежды на успех у меня почти нет, полиция также разделяет мои чувства. Как назло, у бедной Кэтрин смуглая кожа, как у цыган, глаза и волосы темные, а это на руку похитителям. Девочка подвижная, разумная, с гибкой фигуркой — весьма ценное приобретение для цыган… Думаю, вам понятно, сколь горестно у меня на душе; как же не повезло бедным деткам. Ведь Гертруда будет очень тяжело переживать исчезновение сестры, с которой ее, как вам известно, связывают необычные узы привязанности. В настоящий момент я отправляюсь в полицейский участок для обсуждения дальнейших предпринимаемых мер. Следующее письмо я отправлю вам завтра утренней почтой.

Всегда, дорогая мисс Б**,

искренне ваш,

Генри Уорд».

11. Миссис Ванситтарт почтенной К. Б**

Гроув-Хилл-Хаус Акэдеми, Хампстед-Хит, среда, 1 мая 1842

«Мадам.

Я рада предоставить вам по вашей просьбе ежемесячный отчет о состоянии здоровья и успехах моего очень интересного юного друга и ученицы, мисс Боултон. В моральном и образовательном плане всё очень замечательно… Что же касается ее здоровья, увы, должна признать, что здесь дела обстоят не столь благополучно, как в прочих областях, которые, к моему удовольствию, находятся в моей компетенции. Несмотря на исключительно благотворные для здоровья условия здешних мест, равно как, осмелюсь добавить, и неослабное внимание, уделяемое юной особе как с моей стороны, так и со стороны моих помощников по медицинской и образовательной части, увы… Пока явно преждевременно говорить о полном восстановлении здоровья мисс Боултон. Уповаю на то, что после длительного пребывания здесь это должно вскоре произойти. По мнению моего медицинского советника, доктора Уинстэнли, специалиста с репутацией европейского масштаба, которому я могу полностью довериться, мисс Боултон не страдает от какого-либо специфического заболевания, но время от времени ее одолевают болезненные приступы, которые проходят так же внезапно, как и появляются. Хит, с его чистым воздухом, считает наш доктор, уже оказал самое положительное влияние на его необычную пациентку, а со временем должно непременно наступить полное выздоровление. Драматическое исчезновение ее младшей сестры, о чем вы информировали меня прежде, чем эта девочка присоединилась к нашей небольшой компании, несомненно весьма серьезно отразилось на ее и без того слабом здоровье. Надеюсь, последствия этого инцидента уже начинают сглаживаться в ее сознании. Вы можете быть уверены в том, что я строго буду следовать вашим инструкциям в этом плане: никаких упоминаний об этой дорогой пропаже в общении с мисс Боултон. Благоразумнее также будет не ставить в известность о произошедшем ее компаньонок. Первого числа следующего месяца я буду иметь честь вновь известить вас о положении дел. Очень надеюсь, что на сей раз физическое состояние моего необычного юного друга будет на том же уровне, что и ее моральные и интеллектуальные достижения. Засим, уважаемая мадам, позвольте завершить мое послание.

Ваша верная слуга,

с совершенным почтением,

Амелия Доротея Ваиситтарт.

Почтенной Кэтрин Б**».

12. Миссис Уорд почтенной К. Б**

14 июня 1851

«Моя дорогая Кэтрин.

Благодарю за своевременное известие о помолвке нашей милой Гертруды. Поздравляю от всей души; правда, судя по некоторым вашим намекам, мне было бы гораздо спокойнее, коль скоро мистер Андертон, при всех его достоинствах, обладал бы не столь нервическим и возбудимым темпераментом. Он мне всегда очень нравился, но ведь у нашей Гертруды такая хрупкая натура, и я не могу не тревожиться за будущее их союза. Вместе с тем никто не идеален, и во всех прочих отношениях мистер Андертон личность более чем безупречная, так что еще раз сердечно поздравляю. Вы действительно подумываете о том, чтобы посетить Выставку?.. Передайте мой нежнейший привет Гертруде, а также добрые и уместные к случаю слова ее жениху.

Всегда любящая вас,

Хелен Уорд».

 

РАЗДЕЛ II

1. Служебная записка мистера Хендерсона

Далее речь пойдет о том отрезке жизни миссис Андертон, который охватывает период между ее замужеством и началом ее рокового заболевания. В этой связи я вынужден был обратиться за помощью разных сторон. Эта информация оказалась весьма исчерпывающей, а вместе со сведениями, полученными из переписки с мисс Б., о предыдущей жизни несчастной леди, проливает свет на два важных аспекта, о которых речь пойдет ниже. Хотелось бы отметить, что показания эти довольно объемисты, поэтому я предлагаю сокращенный вариант в этой служебной записке. На данном этапе рассмотрения дела это представляется вполне уместным. В случае возникновения любого рода неясностей всегда можно обратиться к оригиналам показаний.

Мистер Андертон, джентльмен знатного происхождения, был вхож в круг первых семей Йоркшира, где и познакомился с мисс Боултон во время пребывания в доме ее двоюродной бабушки, мисс Б.

Он производил впечатление весьма любезного и добродушного человека, хотя, к несчастью, был настолько застенчив и замкнут, что близких отношений так ни с кем и не завел. Однако все, кого можно было причислить к его знакомым, были крайне удивлены обвинению, выдвинутому против него в связи со смертью жены, с которой, как полагали, он жил вполне счастливо, хотя на самом деле из-за его склонности к уединению мало что было известно. Как показали события, дело так и не дошло до суда, а даже если бы это и произошло, защита нашла бы убедительные доказательства невозможности совершения преступления человеком столь миролюбивого нрава.

Их брак продлился четыре с половиной года, и за все это время, судя по всему, между супругами не было и намека на размолвку. Миссис Андертон в своем письме двоюродной бабушке, мисс Б. (которой я поистине обязан за всю ту важную информацию, что мне удалось собрать при моем уважении к семейству), в весьма восторженных тонах описывает свою привязанность к мужу и приводит примеры его преданности. Копии нескольких посланий из этой переписки прилагаются; из них видно, каким неизменным было взаимное притяжение супругов. В переписке, охватывающей весь период их брака, вы не найдете ни единого намека на противоположное.

Однако, как мы знаем, у миссис Андертон было слабое здоровье от природы, и с годами оно не улучшилось. По имеющимся сведениям, с ней дважды случались таинственные приступы, о которых упоминала миссис Ванситтарт в вышеприведенном письме. Правда, были они довольно легкими и в течение нескольких лет случались все реже и реже, а начиная с октября 1852 года у нас нет ни одного упоминания о чем-либо подобном. Тем не менее общее состояние здоровья миссис Андертон продолжало оставаться крайне неудовлетворительным, и, чтобы улучшить его, она, кажется, перепробовала всё. В прилагаемой корреспонденции вы найдете письма, отправленные из Бадена, Эмса, Лукки, Каира и прочих мест, куда эта пара ездила с целью лечения то одного, то другого, ведь мистер Андертон, судя по письму миссис Уорд от 14 июня 1851 года, был также чрезвычайно возбудимым.

Главной проблемой мистера Андертона был его нервический темперамент, как в умственном, так и в физическом плане, — подтверждение тому вы найдете во всех приведенных свидетельствах. Его нельзя было упрекнуть в недостатке храбрости, однако малейший пустяк мог заставить его содрогнуться; так проявлялась физическая нервозность. Что касается ментального аспекта, то мистер Андертон был чрезмерно щепетилен по поводу мнения прочих относительно его персоны. Любое бранное слово, сказанное в отношении его фамилии, коей он так гордился, лишало его душевного равновесия.

В сопроводительных документах вы найдете подтверждение этой его особенности характера.

Летом 1854 года мистер Андертон стал проявлять интерес к вопросам гипноза. Супруги провели несколько недель в Малверне, где эта наука была в особенном фаворе. Там в различных водно-оздоровительных учреждениях они познакомились с несколькими пациентами, которые решительно убеждали мистера Андертона прибегнуть ради здоровья к сеансам гипноза как самому, так и миссис Андертон.

Постоянные уговоры со стороны этих полных энтузиазма новых знакомых оказали со временем свое воздействие. Был приглашен популярный местный гипнотизер с тем, чтобы испробовать свое мастерство на новых пациентах. Что касается мистера Андертона, то при виде «манипуляций», объектом которых становятся приверженцы гипноза, он впадал в раздражение, удивительное даже для такой легко возбудимой натуры, — вот, собственно говоря, и весь эффект. На миссис Андертон гипнотические пассы произвели несколько иное воздействие. Возможно, по какой-либо естественной причине, в то время оставшейся без внимания, или же исключительно в силу воображения, благодаря которому получаются столь удивительные результаты, мне, право слово, трудно судить, однако, несомненно, вскоре после этих «месмерических» сеансов имело место пусть не сильно выраженное, но все же заметное улучшение ее здоровья. И это продолжалось вплоть до отбытия гипнотизера в Германию, откуда он недавно прибыл в Англию с кратким визитом.

Будучи исключительно впечатлительной натурой, мистер Андертон проигнорировал собственный неудачный сеанс и необычайно загорелся идеей спасительности гипноза для своей супруги. Люди подобного склада особенно подвержены влиянию всякого рода шарлатанов. Он настолько уверовал в это новое лечебное средство, что предложил профессору сопровождать его в Германию, только бы миссис Андертон вновь не начала слабеть без благотворного влияния «манипуляций». Он отправился в Лондон, чтобы уладить необходимые дела, и некоторые из его друзей стали взывать к благоразумию порывистого джентльмена, ведь профессор направлялся в Дрезден, а тамошняя суровая зима может оказать роковое воздействие на хрупкое здоровье миссис Андертон.

Его консультант по медицинским вопросам, хотя и веривший в гипноз, разделял мнение товарищей Андертона. Он предлагал свое решение проблемы лечения миссис Андертон, будучи готовым представить ее «одному из самых мощных гипнотизеров Европы», — в Лондон недавно прибыл некто, известный как барон Р**.

В результате этого предложения мистер Андертон решительно изменил свои планы, отказавшись от поездки в Дрезден; что касается миссис Андертон, то она, после нескольких сеансов ощутила еще больший прилив сил, пусть даже в воображении, по сравнению с предыдущим гипнотическим воздействием. На обоих супругов благотворные «пассы» барона произвели столь сильное впечатление, что мистер Андертон, вознамерившись обосноваться в Лондоне на осенне-зимний период, решил арендовать меблированный дом в Ноттинг-Хилле, с тем чтобы профессор гипноза мог поселиться в непосредственной близости от своей пациентки. В этом доме «сеансы» проходили два-три раза в день, и хотя вряд ли любой здравомыслящий человек приписал бы это способностям барона, но факт остается фактом: здоровье миссис Андертон продолжало улучшаться.

Дела шли таким чередом нескольких недель, пока со стороны родственников мистера Андертона не стали появляться возражения. Не без оснований они считали, что подобный метод лечения весьма сомнителен. По всей вероятности, по этому поводу было немало разговоров, и в конечном счете природная подозрительность мистера Андертона взяла верх над вновь приобретенными пристрастиями, коль скоро теперь из-за них он становился предметом столь нелицеприятных обсуждений. А барон тем временем вовсе не собирался так легко упускать пациентку, приносящую солидный стабильный доход. Узнав о принятом решении прекратить дальнейшие сеансы, барон тут же заявил, что его собственное присутствие при гипнотических манипуляциях вовсе не обязательно, и коль скоро они расцениваются как неуместные со стороны лица другого пола, то их легко можно проводить с помощью посредника.

Стоит однажды поддаться обману, любая другая абсурдность покажется естественной. Это было предопределено: без всякого сопротивления миссис Андертон попадала во власть посредницы — мадемуазель Розали, «ясновидящей» из свиты барона. Установив «контакт» со своей подопечной, эта особа должна была передать ей пользу от манипуляций, которым подвергалась сама.

Не буду вдаваться сейчас в детали modus operandi (образа действия), скажу лишь, что это был пример того, как необычная сила воображения способствовала еще более скорому выздоровлению миссис Андертон под воздействием этой новой формы лечения и удивительной взаимной «симпатии», установившейся между миссис Андертон и медиумом барона.

Мадемуазель Розали была энергичной брюнеткой, чуть ниже среднего роста, худощавая, прекрасного телосложения. Цвет лица — слегка желтоватый, глаза темные. Единственным недостатком, на который мог бы обратить внимание «знаток», были слишком широкие ступни. Возможно, это каким-то образом могло быть связано с ее прошлой профессией, но об этом несколько позднее. Эта особенность представляется для нас важной и ее следует принять во внимание. В то время мадемуазель Розали выглядела примерно на тридцать лет, но вполне вероятно, что на самом деле была моложе. Специфика ее деятельности накладывала определенный отпечаток на внешний вид. В целом же она представляла собой полную противоположность миссис Андертон, которая тоже была худощавой, но высокого роста, очень бледной, с миниатюрными ножками и, несмотря на слабое здоровье, выглядела моложе своих лет. И вот между этими двумя очень разными особами, судя по прилагаемым письмам, возник «взаимный контакт», нечто просто необъяснимое с точки зрения обыденного разума. Миссис Андертон могла почувствовать, или это ей только казалось, приближение мадемуазель Розали еще до того, как та входила в комнату; одно лишь прикосновение руки ясновидящей приносило мгновенное облегчение. В течение нескольких недель миссис Андертон стремительно шла на поправку, она ощутила в себе незнакомый до сей поры прилив энергии.

Далее мне хотелось бы обратить ваше внимание на свидетельские показания, в частности на свидетельство мистера Мортона. Оно представляется весьма важным, поэтому приводится без сокращений.

2. Свидетельство Фредерика Мортона, эсквайра, лейтенанта Королевской артиллерии

«Меня зовут Фредерик Джордж Мортон.

В 1854 году я был лейтенантом Королевской артиллерии. 5 ноября того же года, по прибытии в Крым, получил легкое ранение в сражении при Инкермане. Это произошло еще до того, как я прибыл в расположение моей батареи. После смерти моего отца я вышел в отставку и проживаю в настоящее время в Лидсе вместе со своей матерью. Я был старым школьным приятелем покойного мистера Уильяма Андертона, мы с ним дружили без малого пятнадцать лет. Я присутствовал на его свадьбе с мисс Боултон в августе 1851 года и с той поры часто бывал у них в гостях. Во время моей учебы в Военной академии Вулвич я проводил почти все свои увольнительные у Андертонов, а нередко и часть каникул. Отец мой всячески одобрял эту дружбу, и у них в гостях я чувствовал себя как дома. Отец был младшим партнером в одной из крупных мануфактурных фирм Лидса. В основном Андертоны жили в Лондоне, когда не уезжали за границу. Однажды я отправился вместе с ними в Висбаден. В течение 1854 года я с ними общался редко, поскольку первую половину года они были в разъезде: сначала в Илфракомбе, затем в Малверне, но 13 октября мы провели вместе. Я запомнил эту дату, так как собирался в Крым, где впоследствии был ранен. Приказ об отправке туда пришел неожиданно. Я как раз находился в доме одного из друзей — мы собирались поохотиться на фазанов — и вдруг получил предписание отправляться через сутки, с утра; я заночевал у Андертонов и на следующее утро уехал. Я должен был отправляться в числе первых, но не получилось, и было уже не до охоты. Я отправился в путь в субботу, это я запомнил, ибо на следующий день у нас состоялся торжественный молебен. Больше я Андертона не видел. Всю зиму я провел в Италии со своим ранением и разыгравшимся ревматизмом, а летом

1855 года меня отправили к отцу — он болел несколько месяцев до кончины. А после этого я не мог оставить мать одну. Мы получали только еженедельную газету, и я ничего не знал о том, что с ним произошло в течение трех или четырех дней. Мне нужно было с Уильямом незамедлительно повидаться, но было слишком поздно. Встреча не произошла вовсе не из-за какой-либо размолвки между нами, отнюдь. Мы по-прежнему оставались добрыми друзьями, я жизнь ради него готов был отдать, да и с миссис Андертон у меня были теплые, дружеские отношения. Он в ней души не чаял. Бывало, я, смеясь, говорил, что завидую ей, и они тоже смеялись. Мне не доводилось встречать столь нежно любящую пару. И я не знаю другого такого заботливого человека, как мистер Андертон, правда, очень нервозного и на редкость щепетильного во всем, что касалось его семейства и фамилии. Один-единственный раз мы с ним поссорились, еще в школьные годы, когда я притворился, что сомневаюсь в его словах: ему от этого стало даже плохо. Он часто говорил, что скорее умрет, чем позволит запятнать честь фамилии, которой он очень гордился. В тот день, 13 октября 1854 года, я телеграфировал им в Ноттинг-Хилл о своем намерении поужинать и заночевать у них перед моим отъездом. Я нашел миссис Андертон в гораздо лучшем состоянии, чем когда бы то ни было ранее. Она сказала, что обязана этим барону Р**, а с тех пор как стала приходить Розали, дела пошли на поправку еще быстрее. В тот вечер она хотела было отменить визит барона с тем, чтобы мы смогли спокойно побеседовать, но я этому воспротивился; к тому же мне хотелось увидеть его и Розали. Они пришли около девяти вечера. Миссис Андертон легла на софу, а Розали села рядом на стул и взяла ее за руку; барон тем временем усыплял ее своими пассами. Гипнотизировал он именно Розали. Миссис Андертон тихо возлежала на софе, в то время как Андертон и я сидели рядом в дальнем конце комнаты, поскольку, по словам барона, мы могли „помешать потоку гипнотических флюидов“. Я не знаю, что он имел в виду. Понятно, что все это выглядело абсурдно, но, похоже, Розали не притворялась. Возможно, в подобной ситуации я и сам бы заснул. По завершении сеанса миссис Андертон сообщила, что ощущает прилив сил; я не выдержал и рассмеялся. Затем Андертон отправил ее спать, а сам вместе со мной начал беседу с бароном, которая продлилась более часа. Это была моя последняя встреча с миссис Андертон, ибо я покинул их дом до того, как она проснулась. Какие-то известия о ней потом доходили до меня от ее мужа. Темой нашей тогдашней беседы был месмеризм. Лично я в него не верил, и прямо об этом заявил. Андертон вместе с бароном пытались меня переубедить. Мы курили в присутствии Розали, которая не имела ничего против. Создавалось впечатление, что она никогда не противоречила барону, но, думаю, он ей не нравился. В нашей беседе она не принимала участия.

#i_004.jpg

Сказала — или барон сказал, — что не говорит по-английски, но я уверен, она понимала, о чем идет речь, по крайней мере, основной смысл. Я в свое время учил немецкий и то и дело обращался к ней, и она отвечала; был момент, когда она бросила взгляд на Андертона при упоминании им имени „Жюли“. При этом барон сразу успокоил ее, сказав по-немецки: „Это не твоя Жюли, дитя“. Когда Розали собралась уходить, я поинтересовался у нее, кто была эта Жюли, на что мадемуазель стала мне объяснять, что это ее лучшая подруга, танцовщица. Достаточно было одного взгляда барона, чтобы Розали умолкла. Это произошло, когда барон и Розали уже собирались уходить. А до этого она вязала крючком, мы же беседовали о месмеризме. Они хотели, чтобы я поверил в силу гипноза, и барон рассказывал всевозможные истории о чудесной „ясновидящей“. А Жюли, стало быть, была упомянута другая, не подруга Розали. Конечно, все это вызывало у меня лишь смех. Затем они принялись обсуждать людские привязанности, в частности, удивительную взаимосвязь между близнецами, и барон рассказал еще несколько необычных историй. Я по-прежнему не верил, что вызвало заметное раздражение у Андертона, и тогда он напомнил мне о сестре его жены, близняшке, которую похитили цыгане. Барон попросил Андертона рассказать об этом поподробнее. Тот согласился, но с условием, что эта тема ни в коем случае не будет затронута вновь, поскольку домочадцы боялись напоминать миссис Андертон об этой печальной истории и никогда не говорили об этом вслух. Барон проявил явный интерес и придвинул свой стул поближе между мной и Андертоном. Мы говорили тихо, и Розали, скорее всего, нас не слышала. Насколько я помню, все это показалось барону столь любопытным, что он извлек свою записную книжку и сделал там пометки — даты и кое-что другое. К датам этот человек относился с особым вниманием. Я убежден, что из этого разговора Розали не расслышала ничего, даже если предположить, что она знала английский. Во время этой беседы мы отошли к окну и находились от нее на достаточно большом расстоянии. И, повторяю, мы разговаривали тихо. Затем барон впал в задумчивость, и на какое-то время замолчал. Мы же с Андертоном вернулись к обсуждению гипноза. Он достал несколько экземпляров журнала, кажется, „Зоист“, или что-то в этом роде, желая привести какие-то доказательства. Андертон зачитал удивительную историю о том, как один человек питался вместо другого, и обратился за поддержкой к барону после того, как я выразил недоверие относительно этого феномена. Барон со всей решительностью подтвердил достоверность этих фактов. Причем, когда Андертон к нему обратился, гипнотизер вздрогнул, как если бы его оторвали от каких-то мыслей. Моему другу пришлось повторить вопрос. А в идее суррогатного питания что-то было; я думал над этим впоследствии, когда приходил в себя от ранения и горячки и хотел, чтобы кто-то вместо меня принимал лекарства. Упомянутая мной история была опубликована в октябрьском номере журнала „Зоист“ за 1854 год. Ну а во время той беседы, я, помнится, заметил, что этой молодой пациентке повезло, ведь тот человек мог заглотнуть что-нибудь и вредное, в ответ Андертон рассмеялся. Барон же не смеялся. Он стоял и долго молчал и выглядел довольно странно. Я подумал, что мой смех был для него оскорбительным. Андертон заговорил с бароном, и тот вдруг подпрыгнул. Я заметил, что у него погасла сигара. Мне это запомнилось, ибо барон попытался прикурить от моей, но руки у него дрожали, и в результате моя сигара тоже потухла. Барон сказал, что ему холодно и закрыл окно. Он не стал закуривать новую сигару, заметил, что уже поздно и ему пора уходить. Мы с Андертоном какое-то время еще продолжали беседовать и курить. Я убеждал моего друга покончить с этим месмеризмом, коль скоро его супруга чувствует себя хорошо. Он согласился с тем, что она уже в состоянии обходиться без этих сеансов и что через несколько недель они закончатся. Позднее, в ноябре, я узнал от него, что барон на некоторое время уехал из города. Когда я лечился в Скутари после своего ранения, я написал Андертону и предложил встретиться в Неаполе. И в декабре он вместе с супругой отправился в путь, однако из-за болезни миссис Андертон они вынуждены были остановиться в Дувре. Потом я получил от него несколько писем и готов предоставить их копии, за исключением фрагментов личного характера. Я еще раз перечитал это мое свидетельство — здесь записано всё, как было. Если потребуется, я готов присягнуть в этом перед судом. Хотел бы еще от себя добавить, что наверняка бедняга Андертон не имел никакого отношения к смерти своей несчастной жены. Готов в этом поклясться».

3. Свидетельство Жюли

Манчестер, 3 авг. 1857

«Дорогой сэр.

В соответствии с вашими инструкциями от 11-го числа, направляю вам показания Джулии Кларк, она же Жюли, она же мисс Монтгомери и т. д., состоящей в труппе театра „Роял“, в должном порядке удостоверенные.

С совершенным почтением,

Уильям Смит».

«Я танцовщица, и зовут меня Джулия Кларк. Я выступаю под именем „Жюли“, а также под другими именами. В настоящее время я известна как „мисс Монтгомери“. Я знала девушку по имени Розали. Мы с ней были очень дружны. Работали вместе несколько лет в труппе синьора Леопольдо. Я даже не вспомню, как долго. Она ходила по канату за два шиллинга в неделю с содержанием. В нашей труппе ее прозвали „Маленькое Чудо“. Настоящее ее имя — Карлотта Браун. Ей было примерно десять лет, когда я присоединилась к труппе. Я о ее прошлом мало что знаю. Она и сама ничего не знала. Так она мне часто говорила. Если бы знала, рассказала бы. Она считалась племянницей старой миссис Браун, которая забирала у Лотти ее деньги и покупала себе обновы. Лотти — это Розали. Некоторые из наших дам твердили, что ее выкупили у какого-то бродяги. Конечно же я в это не верила. Они это от злости говорили. Лотти ходила по канату пять лет с тех пор, как я с ней познакомилась. Она была прекрасно сложена, только ступни очень широкие. Это у всех канатоходцев — работа влияет. А так — фигурка у нее была замечательная. Она была нервная. Ну, не то чтобы очень, но все же. Перед началом номера обычно дрожала. Но не от страха. Она иногда болела. Не часто. Иной раз подхватывала простуду, посидев на сырой земле, когда ей, вспотевшей после номера, надо было переодеться. С возрастом она окрепла. Иногда Лотти чувствовала себя плохо и не знала почему. У нее бывали сильные головные боли. В таких случаях от лекарств проку не было — только бренди. От головных болей бренди для нее было лучшим средством. Она себе бренди позволяла только иногда, не так, как некоторые наши дамы. Нет, алкоголем она не увлекалась.

И головные боли у нее были не от этого. Боль приходила и уходила. Бренди спасало ее от боли. По-моему, она только раз болела с тех пор, как покинула труппу. Она написала мне об этом в письме, оно у меня по-прежнему хранится. Это письмо без даты, но в него была вложена вырезка из газеты, не помню, за какое число, октябрь 1852 года. Там число было оторвано. А канат она бросила после того, как упала. Это все из-за нервов. Она не была пьяной. Не пила она. Нервы сдали. Сверху, с люстры, на нее упала капля, и Лотти испугалась, вот и все. У нее была сильно повреждена одна ступня, что-то со связками, и врачи в госпитале сказали, что больше ей по проволоке ходить нельзя. Два месяца лечилась. Когда она вышла из больницы, цирк наш накрылся. Труппу распустили, за исключением ее, меня, мистера Роджерса и еще джентльмена, исполнявшего комические номера. Мистером Роджерсом был синьор Леопольдо. Он организовал мюзик-холл. Думаю, в Ливерпуле. Пригласил двух певцов, даму и джентльмена. Каждый вечер мистер Роджерс устраивал небольшой сеанс гипноза, и объектом его была Лотти. Она на этот счет была очень смышленая. Конечно, на самом деле она не засыпала. А однажды она в середине сеанса „очнулась“. Хозяин очень разозлился. Она попыталась продолжить, но лишилась чувств, и пришлось ее уносить. Она говорила, что ее отнес один господин из публики. На другой день он явился и забрал ее. Дал синьору 50 фунтов. Это был барон Р** — мне Лотти объяснила. Она мне писала несколько раз. У меня ее письма хранятся, только они по краям потертые. Это оттого, что я их у себя в кармане носила. Не думаю, что она ушла от барона, хотя — кто знает? Последнее письмо от нее, что я получила, было отправлено из его дома. Это было на первой неделе ноября 1854 года, оно ко мне в Плимут пришло. Я там всего неделю пробыла, а потом в Дублин отправилась, в представлении участвовать. Она сообщала, что собирается замуж, но пока не должна мне называть имя жениха. С тех пор от нее нет вестей. Я ей писала несколько раз, но мои письма обратно возвращались. Понятия не имею, за кого она вышла. Не мог это быть барон, он ей очень не нравился. Она с ним оставалась потому, что он платил хорошо. Может, по этой причине, а может, потому, что не могла ему противиться. Она говорила, барон ее действительно гипнотизировал, и она могла видеть во сне. Как жена она с бароном не жила, только как медиум, иначе она бы мне рассказала. Я в этом вполне уверена. Не сомневаюсь я в том, что между ней и бароном не было никаких иных отношений. Конечно, я не могу поклясться, что она за него замуж не выходила, но это вряд ли. С какой стати, если он был ей так неприятен? Всё это правда. А синьор Леопольдо, я думаю, сейчас где-нибудь за границей.

(Подпись) Джулия Кларк, она же Жюли.

Зачитано и подписано свидетельницей в присутствии Уильяма Бертона, мирового судьи.

2 августа 1857».

4. Свидетельство Леопольде

N. В. Данные показания были получены с определенными трудностями, лишь после твердого обещания исключить всякую возможность судебного разбирательства с учетом взаимоотношений свидетеля с девицей Розали, она же Анжелина Фитц Юсташ, она же «Маленькое Чудо», она же Карлотта Браун. В показаниях зафиксировано следующее:

«Синьор Леопольдо, трагик и проч., и проч., и проч., свидетельствует свое почтение Р. Хендерсону, эсквайру, и исходя из верности утверждения „что сделано, то сделано“, имеет честь предоставить необходимую информацию, уповая на то, что данные ему обещания будут сдержаны, и ожидания на сей предмет оправдаются, что „не используют во зло мою простую правду“.

Сэр, ваш покорный слуга

(Подпись) Томас Роджерс».

«Показания синьора Леопольдо, трагика; профессора фехтования и ораторского искусства; наездника, гимнаста и канатоходца; владельца и управляющего Большого Олимпийского цирка и проч., и проч., и проч.

Я, синьор Леопольдо, трагик и проч., и проч., и проч., настоящим свидетельствую и заявляю, что девица по имени Карлотта Браун, более известная всем как Маленькое Чудо, поступила в мою прославленную труппу „Олимпиан“ в июле месяце 1837 года, в Льюесе, графство Сассекс, где наш прославленный цирк в то время весьма успешно гастролировал. И настоящим я желаю присягнуть и засвидетельствовать тот факт, что я, означенный синьор Леопольдо, трагик и проч., и проч., и проч. совершил выплату суммы в пять фунтов некоему лицу или лицам, претендующим на родительские права в отношении означенной Карлотты Браун, известной как Маленькое Чудо и поступившей ко мне на службу. Вышеупомянутые лица являлись выходцами племени, или племен, известных как цыгане или египтяне. Желаю также присягнуть и засвидетельствовать, что я, синьор Леопольдо, трагик и проч., и проч., и проч. не могу утверждать, была ли означенная Карлотта Браун, известная как Маленькое Чудо, в самом деле дочерью лица или лиц — цыганки или цыган, упомянутых мною выше, а также то, что имя ее действительно Карлотта Браун, равно как и прочие зафиксированные и засвидетельствованные детали. Знаю лишь, что на ее белье имелись инициалы К. Б., что позволяет говорить об их соответствии имени Карлотта Браун.

Заверено и скреплено печатью четвертого дня января месяца года одна тысяча восемьсот пятьдесят восьмого от Рождества Христова.

(Подпись) Томас Роджерс».

5. Свидетельство Эдварда Морриса, клерка Отдела завещаний в «Докторе Коммонс»

«Меня зовут Эдвард Моррис, я работаю клерком в „Докторе Коммонс“. Моя обязанность состоит в том, чтобы помогать клиентам найти нужное им завещание из числа тех, что хранятся в нашей конторе. 14 октября 1854 года к нам явился барон Р**, его интересовали несколько завещаний. Одним из этих документов было завещание мистера Уилсона, копия которого прилагается. Этот документ мне запомнился особенно, поскольку из-за него у меня возник конфликт с бароном. Последний желал сделать копии некоторых фрагментов этого завещания, на что я заметил, что это не разрешается — можно лишь зафиксировать дату и имена душеприказчиков. Барон продолжал настаивать, и я сказал ему, что мне необходимо доложить об этой ситуации. Он засмеялся, сказав, что не видит в этом необходимости. Барон похлопал себя по лбу и заметил, что может сделать для себя пометки здесь, на месте. Он перечитал интересующее его завещание два или три раза, а затем вернул его мне. „А теперь смотрите, друг мой“, — он вновь рассмеялся и предложил мне следить по тексту, зачитывая наизусть несколько страниц из интересующего его документа. Не переставая смеяться, он поинтересовался, можно ли теперь сделать копию. Мой ответ был отрицательным, а барон, то и дело посмеиваясь, стал делать пометки в своей записной книжке. Я был раздражен; отчасти из-за его смеха, отчасти потому, что я тратил на него свое время и не мог отлучиться. Впереди у меня был недельный отпуск — я собирался на остров Уайт навестить свою тетушку. В тот вечер я намерен был уехать, так как следующий день был моим днем рождения. Из-за барона я опоздал на поезд, а поскольку следующий день был воскресеньем, я попадал туда только вечером. Вот почему я запомнил эту дату. По поводу года у меня тоже нет сомнений: тетушка моя уехала на остров Уайт в ноябре, а скончалась она весной 1855 года. Я совершенно уверен, что это был барон. Я узнал бы его всюду. Он человек невысокий, плотного телосложения, краснолицый, со светлыми волосами рыжеватого оттенка. У него большие жирные ручищи, белые и холеные, и огромная голова. Одет он был во все черное, носил крупные очки с голубоватыми стеклами. Полагаю, вовсе не по причине слабого зрения. Мне запомнилось, что, когда он снял эти очки, я был поражен его взглядом. Мне трудно описать его на редкость необычные глаза — огромные и пронзительно яркие. Не могу утверждать с уверенностью, какого они цвета, я не очень всматривался, но, пожалуй, глаза у него были очень темные, почти черные. Кроме того, что его взгляд вызывает чувство дискомфорта, ничего прибавить на сей предмет не могу. В тот день, когда я спросил его имя, я вспомнил, что видел его прежде, на сеансе гипноза».

6. Служебная записка мистера Хендерсона

Прилагаю выдержку из упомянутого завещания. «Мистер Уилсон (компания „Прайс & Уилсон“, Калькутта), скончавшийся в 1825 году, завещает сумму в размере 25 375 фунтов — три процента консолидированной ренты — своей племяннице Гертруде Боултон, именуемой в дальнейшем „леди Боултон“, и ее детям, если таковые будут, или же наследникам по прямой, мужского или женского пола. В случае отсутствия таковых означенная сумма поступает в распоряжение опекунов, назначенных верховным губернатором Индии из числа ведущих коммерсантов Калькутты, с целью основания на определенных условиях фонда для детей тех, кто не в состоянии отправить их обратно в Англию.

Согласно данному завещанию, в случае смерти какой-либо наследницы женского пола, пребывающей в статусе замужней женщины, муж оной получает пожизненное право на эту собственность».

 

РАЗДЕЛ III

1. Выдержки из дневника миссис Андертон

13 августа 1854 года. Итак, мы наконец обосновались в Ноттинг-Хилле. Джейн над нами посмеивается: мы переехали в город тогда, когда все стремятся уехать из него. Но, на мой взгляд, — и я уверена, что мой милый Уильям со мною согласится, — для нас наступило удивительно приятное время. Бедный Уилли, его все больше задевают эти обвинения со всех сторон. Как его встревожили досужие толки касательно нашей поездки в Дрезден. Завтра ждем нового профессора. Интересно, что он из себя представляет?

14 августа. Вот он какой — новый профессор! Я пребываю в немалом изумлении. Этот невысокий крепыш и есть самый могущественный гипнотизер в Европе! Но все же в нем действительно ощущается мощь; он еще и не начал производить свои гипнотические пассы, как я ощутила жар во всем теле. В нем есть нечто такое, что при ближайшем рассмотрении повергает меня в недоумение. Он явно не такой простой, как кажется, хотя мне пока до конца не ясно — в чем же его загадка?

25 августа. Я вполне довольна. Как только я могла допустить мысль, что барон — обыкновенный! Хотя на первый взгляд внешность его говорит об обратном. Не хотела бы я испортить отношения с такой личностью… Полагаю, он не стал бы испытывать угрызений совести, убив своего обидчика или того, кто стал бы у него на пути. С какой невозмутимостью он разглагольствовал об этих ужасающих экспериментах, проводимых в медицинских учебных заведениях, о тех мучениях, которым подвергаются многострадальные пациенты в больницах. А мой Уилли склонен считать, что все это пустяки, все доктора рассуждают подобным образом, но я чувствую, что этот барон не такой, как прочие представители медицины. Но все же, он влияет на меня благотворно.

1 сентября. Мое состояние продолжает улучшаться, хотя я не могу преодолеть странное чувство по отношению к барону. Несомненно, он человек неординарный. Все кругом замирает от одного лишь его прикосновения; он полностью игнорирует всё, что его окружает. Сегодня утром, когда он пришел, я находилась подле окна. Увидев его, я испытала страх, который трудно было скрыть. Однако мне можно было не беспокоиться понапрасну. Сей джентльмен тихо вошел к нам, а вот там, посередине дороги, вдруг дернулась бедная лошадь. Неужели она могла встретиться взглядом с его невероятными зелеными глазами — иначе, отчего же она так испугалась? Поймать его взгляд непросто; но если все же это происходит!.. Как бы там ни было, этот человек оказывает на меня благотворное воздействие.

11 сентября. Итак, решено. Отныне барон не будет непосредственно со мной заниматься гипнозом. Огорчает это меня или радует? Во всяком случае, я надеюсь, что теперь моему бедному Уильяму перестанут докучать.

13 сентября. Первый день с мадемуазель Розали. Она производит впечатление довольно милой особы. Но несколько странно лежать на софе, когда другой подвергается воздействию гипноза.

15 сентября. Этот новый план начинает для меня проясняться. Полагаю, теперь я ощущаю гипнотическое воздействие еще сильнее, чем прежде, когда я непосредственно находилась под гипнозом. Отныне я испытываю ощущения исключительно приятного характера, никакого дискомфорта. Это так восхитительно. Сегодня я просмотрела мои малвернские записи. Удивительно, поначалу мне не понравилась идея, а теперь я без этого жить не могу.

29 сентября. Думаю, что вскоре мы сможем полностью обойтись без барона. Уверена, что мы с Розали сами замечательно справимся. До чего же это удивительная вещь — гипноз! Подумать только, лишь прикосновение руки другого человека способно усмирить вашу боль, прибавить вам сил и здоровья. Поистине, если бы я ранее не вела дневник, мне непременно следовало бы делать это теперь, дабы запечатлеть чудодейственное воздействие этого необычайного вида терапии. Сегодня утром я проснулась с тяжелой головой. Мне не хотелось завтракать; резь в глазах, редкий пульс. Бедный Уильям этим был серьезно обеспокоен, и вот входят миниатюрная Розали и барон. Молодая дама кладет мне свою маленькую, сухонькую лапку (чем-то схожую с обезьяньей) на лоб, гипнотизер совершает несколько пассов, и… Головной боли как не бывало, и я велю подать себе какао с тостами.

30 сентября. Пустой день. С утра снова болела голова, и я сидела в ожидании моего маленького смуглого «доброго ангела», когда появился барон, заявив, что Розали сегодня прийти не сможет. Она провела всю ночь с одной умирающей дамой и теперь настолько утомлена, что может, сама того не желая, навредить мне, а не помочь. Бедная девушка, я уверена, она не может быть переутомлена сильнее, чем я. Бесспорно, оказание помощи страждущим должно доставлять ей радость, но какой же дорогой ценой это дается!

1 октября. Розали снова здесь. Головная боль прошла. И вновь все чудесно, как этот осенний солнечный свет за окном. Меня все больше радует эта девушка. Как жаль, что она говорит только по-немецки…

4 октября. Просто удивительно, насколько эта бедная девушка, Розали, овладела моим воображением. Она уже стала сниться мне по ночам.

6 октября. С утра опять болит голова, и записка, что Розали сегодня не придет. Какое досадное совпадение…

12 октября. Кажется, я начинаю понимать, когда бедная Розали не в состоянии приходить ко мне по причине своего переутомления. Сегодня снова болит голова и появилось предчувствие, что Розали не сможет прийти…

20 октября. Итак, барон собирается нас покинуть. Что же, я в самом деле рада такому повороту событий, теперь мы с ним благополучно расстаемся. Сегодня у нас снова в гостях Джейн Морган. Конечно, разговоры о благотворном воздействии гипноза вызывают у нее смех. При этом она не может отрицать факт значительного улучшения моего здоровья; в самом деле, если только не принимать в расчет эти изматывающие головные боли, возникающие всякий раз, когда бедная Розали переутомлена и не в состоянии мне помочь, в остальном я чувствую себя вполне бодро и уверенно.

31 октября. Что-то явно не так между бедной Розали и бароном. У нее заплаканный вид. Такое чувство, видимо, из сострадания, словно это я только что плакала. Сегодняшний эффект от гипнотического сеанса весьма незначительный. Должно быть, мне в какой-то степени передалось угнетенное состояние Розали. До чего же досадно, что она не говорит по-английски, а я не знаю немецкого. Если бы только я могла выяснить, что с ней происходит. Возможно, после отъезда барона она лишится своей работы. Не забыть спросить у него завтра, так ли это?

1 ноября. Нет, он сказал, что обязательно возьмет ее с собой в Германию и надеется, что это «сможет оказать благотворное влияние». Что он имеет в виду? По его словам, Розали чувствует себя вполне сносно, но при этом барон делает какие-то таинственные намеки на некие проблемы у мадемуазель. Как жаль, что я не говорю по-немецки.

3 ноября. По-прежнему эта напряженность в отношениях между бароном и Розали. Несомненно, что-то не так, и она хотела бы это со мной обсудить, но боится барона. Он нас с ней никогда не оставляет наедине, что кажется мне странным. Не забыть попросить завтра Уильяма на какое-то время отвлечь барона, хотя я и не знаю, какой от этого будет прок, коль скоро мы с ней не в состоянии объясниться.

4 ноября. Что за день сегодня выдался! Я довольно сильно утомлена от пережитого, но все же не могу себе позволить лечь спать, пока не запишу все, что считаю необходимым. Начну с того, что сегодня был последний визит Розали. По крайней мере до тех пор, пока они не вернутся обратно с континента, мы вряд ли увидимся. Мне кажется, что Уильям не так уж и огорчен ее отъездом. Милый Уильям! Для меня очевидно, что он испытывает определенную ревность в связи с моей чрезвычайной привязанностью к Розали. В самом деле, это более чем странно: меня так сильно влечет к женщине совершенно иного социального положения. К тому же, мне о ней почти ничего не известно. Полагаю, все дело в гипнозе — очень таинственная вещь. Коль скоро это так, как хорошо, что подобного влияния на меня не оказывает барон собственной персоной. Ах, теперь я начинаю понимать все эти возражения, что казались мне глупыми три или четыре месяца тому назад, до появления Розали. И все же, невзирая на гипноз или что бы там ни было, не думаю, что кому-то стоит опасаться чрезмерной симпатии к барону. Я вполне могу понять тех, кому он внушает страх. Определенно, Розали его боится и, по правде говоря, я тоже немного. В противном случае я бы не потерпела сегодня такого поражения. Нынче был мой последний «сеанс» с участием Розали, и я твердо решила не допустить вмешательства барона в мое общение с ней — я должна была понять, что же происходит. Барон и Розали явились, как обычно, в два часа пополудни. Мне было ясно: нельзя упускать такую возможность, и я попросила моего дорогого Уильяма затаиться в своем кабинете и окликнуть барона, когда тот будет проходить мимо. Я рассчитывала, что Розали станет подниматься по лестнице одна. Но тщетно, барон неотступно следовал рядом с ней, он прикрывал своей массивной фигурой доступ к лестнице. Таким образом, у Розали не было возможности взойти вверх по ступенькам без него. И тогда я — это решение показалось мне правильным — поднялась на верхнюю площадку лестницы и позвала Розали к себе, наверх. Услышав это, барон незамедлительно прервал общение с моим бедным Уильямом и решительно устремился вверх по ступеням, опережая свою спутницу. Это было столь вызывающе, что я с трудом сдержалась. Барон спешил, и мы немедленно приступили к сеансу. По окончании и я, и Розали пытались втянуть их в беседу; я подавала Уильяму знаки с тем, чтобы он каким-то образом отвлек барона. Джейн Морган специально ради этого случая научила меня короткой фразе на немецком, всего два слова, и я повторяла ее про себя снова и снова. Беспокойство мое продолжало нарастать. Уверена, что Розали догадывалась о моих намерениях, у нее был встревоженный вид; мои же нервы были просто на пределе. Но вот барон заявил, что им пора уходить, и они оба встали, намереваясь покинуть наш дом. Уильям готов был отказаться от моей затеи, но, по его словам, я смотрела на него с такой мольбой, что он предпринял еще одну попытку отвлечь внимание барона и попросил его проследовать в кабинет для короткой личной консультации. Он отказался, сославшись на отсутствие времени, при этом добавил, что готов проконсультировать прямо здесь, на месте. Тогда Уильям предложил нам с Розали пройти в соседнюю комнату, барон и это не разрешил. Он заметил, посмеиваясь, что не может в данном случае доверять дамской пунктуальности. Розали может присутствовать при разговоре, все равно она не поймет ни слова. Безусловно, это меня не устраивало, и вот тогда Уильям проявил поразившую меня сообразительность и решимость: он попросту взял барона за лацкан и увлек его в дверной проем, не переставая при этом что-то с жаром нашептывать. Со стороны мужа это была своего рода военная хитрость; сердце мое забилось еще сильнее, и вот я произнесла эти два слова: «Gibst’ was?». На лице Розали явственно отразилось беспокойство, видимо, она была изумлена тем, что я обратилась к ней на немецком языке. Мое же изумление было не меньшим, когда в ответ она заговорила по-английски, с легким акцентом, но все же вполне сносно: «Сделайте вид, что не слушаете. Дело в том, что я…». Внезапно она замолкла, кровь отлила от ее лица; мое сердце готово было выпрыгнуть из груди. Я подняла глаза и увидела пристальный взгляд барона. Бедняжка Розали была в страхе; признаться, мне также было не по себе. Так или иначе, больше мы с ней не обмолвились ни словом. В то же мгновение барон буквально оттолкнул от себя моего бедного Уильяма, и они удалились. Вот так оборвалась история моей привязанности к Розали. Я просто уверена — здесь что-то кроется. В самом деле, если она не собиралась поведать мне ничего особенно важного, чего ради ей понадобилось выучить несколько английских слов? Впрочем, не должна же я всю ночь над этим размышлять, стоит ли, право слово. Ведь на часах уж полночь.

6 ноября. Как странно! Определенно существует какая-то тайна касательно Розали и барона. Я уверена, что видела их вместе в кэбе сегодня утром, тогда как они планировали переправиться на континент в ночь с субботы на воскресенье и, соответственно, быть в Париже вчера. Получается, они опоздали? В любом случае, за полтора часа вполне можно добраться до Лондонского моста. Если же барон все же опоздал на поезд, он вполне мог посетить нас вчера. Из всего этого следует, что он вместе с Розали уехал сегодня утром. Весьма странно…

7 ноября. Есть ли у кого-либо другой такой супруг, как у меня? Полагаю, вчера он переживал по поводу того, что мое лечение гипнозом прервалось. Тревожилась ли из-за этого я? Как я могла, коль скоро он со мной, мой дорогой муж. Дабы развеять всяческое беспокойство, по инициативе Уильяма мы отправились в «Хеймаркет», там давали «Любопытного», выступали также танцоры из Испании. Право слово, давно я так не смеялась. Я не в восторге от этих буйных танцев, так что мы ушли сразу по окончании короткого фарса «Как вносить арендную плату». Мы с Уильямом славно повеселились, особенно нас позабавили веселые безумства этой маленькой обезьянки по имени Кларк. Райт в «Любопытном» также был бесподобен. Милый Уильям, с его стороны это было так мило, такая чудная затея!

5 декабря. Мы вновь собрались в театр, и вдруг это известие о болезни бедного мистера Мортона. Мой дорогой Уильям, как он добр ко всем. И как целеустремлен. Если затронуты его честь или же душевные струны, едва кто-то другой способен действовать столь же решительно и быстро. Когда поступило упомянутое мною известие, мы собирались выходить из дому, а уже на следующее утро мы были на пути в Неаполь, дабы осуществить необходимый уход за бедным мистером Мортоном.

6 декабря. Никто не может сравниться с моим Уилли. После всей этой суеты, связанной со сборами в дорогу, он, заботясь обо мне, принял решение переждать бурную погоду и повременить с морской переправой на континент. Поскольку Уилли терпеть не может всей этой гостиничной толкотни и я тоже, мы сняли пару уютных комнат. Мы пробудем здесь, пока погода не изменится к лучшему.

9 декабря. Мы по-прежнему здесь. За последние три часа ветер поутих, и мы надеемся, что уже завтра сможем пересечь пролив. Дорогой Уильям пребывает в беспокойстве; я убедила его взять меня на лекцию. Между тем ветер прекратился, и мы стали собираться в путь. Двенадцать часов! Я слышу, как Уильям зовет меня. Я должна сделать запись о мистере… Силы Небесные! Что происходит? Я чувствую себя такой больной… я просто —

2. Свидетельство доктора Ватсона

«Меня зовут Джеймс Ватсон, я врач с тридцатилетним стажем. В 1854 году я практиковал в Дувре. 9 декабря того же года ко мне обратились за срочной помощью, необходимой некой миссис Андертон. Ей стало плохо внезапно, сразу по возвращении с лекции в Таун-Холле. Она посетила это мероприятие вместе со своим мужем. За мной послали прислугу, работавшую в меблированных комнатах, где проживала эта супружеская пара. По дороге служанка сообщила мне, что „леди при смерти, а бедный джентльмен в полном смятении“. По прибытии на место я увидел мистера Андертона, поддерживавшего под руки свою жену. Он был возбужден и кричал: „Бога ради, поторопитесь. Мне кажется, у нее холера!“

[N. В. Далее в показаниях доктора Ватсона речь идет исключительно о симптомах болезни миссис Андертон, что может представлять интерес исключительно для представителей медицины, рядовому читателю они покажутся утомительными. Таким образом, этот абзац можно опустить; укажем только, что симптомы были аналогичны тем, что развиваются при отравлении сурьмой.]

Миссис Андертон лежала на софе в своей туалетной комнате, полураздетая, и была укрыта двумя или тремя одеялами; видимо, ее лихорадило. В комнате было тепло, но, несмотря на это и на одеяла, ладони и ступни моей пациентки были холодны. Я осведомился у мистера Андертона, отчего его супруга не в постели, на что он ответил, что с ней случился ужасный приступ рвоты, буквально в одно мгновение, им не удалось перенести ее. Практически сразу после моего прибытия приступ повторился, хотя было очевидно, что желудок пациентки практически пуст. Приступы продолжались в течение примерно часа. У больной были налицо признаки спутанного сознания, она страдала от желудочной колики, конечности ее судорожно подергивались. Я незамедлительно распорядился доставить из моего дома переносную ванну, которой пользовалась моя жена, и поместил туда миссис Андертон. Температура воды составляла примерно 36 °C.

#i_005.jpg

Я заблаговременно растворил в воде три четверти фунта горчицы. Затем я отмерил тридцать капель опийной настойки в бокал, наполненный горячей водой с бренди. В тот момент я не проверял интенсивность болезненных симптомов, проявлявшихся непрерывно; они сопровождались резкими болями и выраженным набуханием надчревной области — эпигастрия. Дополнительная порция опиума не дала желаемого эффекта, не помогла также и комбинация синильной кислоты с креозотом. Пациентку извлекли из теплой ванны и с осторожностью уложили в постель. Вскоре после этого у миссис Андертон началось обильное потоотделение, и она продолжала страдать от мучительных спазмов.

[Повествование здесь возобновляется].

У меня появились опасения: очевидно, моя пациентка отравлена каким-то вредоносным веществом, тем более что все произошло совершенно внезапно, и до этого злополучного момента она чувствовала себя отменно. В этой связи я счел нужным предпринять тщательное обследование на предмет выявления в организме мышьяка и, при содействии мистера Андертона, досконально разузнал, имелись ли в доме какие-либо препараты, содержащие это или другое токсичное вещество, однако ничего похожего обнаружено не было. На тот момент в ходе моей проверки я не выявил ничего такого, что могло бы подтвердить мои подозрения. Проанализировав ситуацию, я пришел к следующему выводу: возможность преднамеренного отравления полностью исключалась. В супружеской преданности мистера Андертона сомневаться не приходилось; что же касается здешних домочадцев, то никто из них не был знаком прежде с моей пациенткой. Помимо всего прочего, необходимо принять во внимание и период времени, прошедший с момента последнего принятия пищи и до начала острого приступа. Миссис Андертон отужинала в шесть часов, а приступ случился в полночь. За это время она съела лишь одно печенье и выпила несколько глотков шерри, разбавленного водой. Я обнаружил бокал с остатками этого напитка на столике в ее будуаре. Я передал это, равно как и остатки печенья, на профессиональный лабораторный анализ. Ничего подозрительного выявлено не было. Я склоняюсь к мнению, что эти болезненные симптомы стали следствием некой естественной, хотя и не установленной причины. Возможно, это результат внезапного переохлаждения организма от ночного воздуха после тепла хорошо прогретого помещения. Правда, следует отметить тот факт, что миссис Андертон никогда не жаловалась на холод во время длительного переезда домой. К тому же этот приступ случился с ней тогда, когда она, уютно устроившись в своей комнатке, делала привычные дневниковые записи. А вот еще одно подозрительное обстоятельство: впоследствии моя пациентка упоминала о выраженном металлическом привкусе во рту. Подобного рода симптом встречается — вкупе с прочими, упомянутыми мною выше, — в результате отравления сурьмой, содержащейся в так называемом рвотном камне. Однако это средство ей никогда не назначали, и она не могла его принять самостоятельно по ошибке. По просьбе мистера Андертона, тем не менее, я представил ему ряд средств, традиционно применяемых в подобных случаях: портвейн, отвар из коры дуба и проч., правда, все они были в равной степени малоэффективны. Ввиду крайне острой формы отравления любые доступные лечебные средства не могли дать желаемого результата — организм пациентки практически сразу их отторгал. Таким образом, я решил отказаться от применения сильнодействующих доз, к которым прибегал прежде, равно как и от каких-либо медицинских препаратов. С учетом острого раздражения надчревной области — эпигастрия — я счел нужным ограничиться методами лечения, приносящими, исходя из моего практического опыта, терапевтический эффект, в частности периодический прием содового раствора по чайной ложке. Насколько мне помнится, это не раз оказывало благотворное воздействие на моих пациентов. В случае с миссис Андертон этот метод также сработал; примерно час спустя после его применения фаза острого приступа миновала. К полудню следующего дня заболевание приняло выраженную форму гастроэнтерита, и я продолжил лечение моей пациентки, используя апробированную в таких случаях методику. Вопреки моим предположениям, симптомы вышеупомянутого недуга также вскоре утихли. При этом миссис Андертон пребывала в состоянии крайнего изнеможения; по ночам она страдала от обильного потоотделения. На этой стадии я предложил ей прием тонизирующих средств и, с известной долей осторожности, назначил укрепляющую диету. Как результат, состояние пациентки стало стабильно улучшаться, хотя потливость по-прежнему оставалась повышенной. По моей рекомендации чета Андертонов в апреле 1855 года покинула Дувр. С тех пор я миссис Андертон не встречал. По моему суждению, единственной причиной этого острого приступа могло быть переохлаждение; подобная гипотеза базируется исключительно на том, что никакой иной причины попросту быть не может».

3. Выдержки из дневника миссис Андертон.

Продолжение

20 января, 1855 года. И вот он снова со мной, мой старый коричневый дружок. Милая старая вещица, до чего она радует глаз! На сегодня — совсем чуть-чуть, просто пару слов, не более. Всего лишь проба пера.

25 января. День рождения моего дражайшего супруга. Хвала Создателю, я снова могу сидеть рядом с моим Уильямом. Как же он был заботлив ко мне в течение этих изнурительных недель, когда я пребывала в сильнейшем смятении. Отчего страдания ожесточают людей? Видит бог, я действительно страдала. В ту ужасную ночь я потеряла всякую надежду остаться в живых. Самым же страшным для меня был этот чудовищный, омерзительный привкус свинца. Слава богу, теперь мне легче, но я все еще очень слаба. Лишь несколько строк в дневнике и уже я ощущаю усталость…

12 февраля. Где мне взять сил! Сегодня мы с моим дорогим Уильямом впервые вышли на прогулку вдоль пирса. Мы еще не добрались до его конца, когда вдруг я почувствовала себя крайне утомленной и была вынуждена присесть. Тем временем бедный Уильям отправился за стулом, чтобы доставить меня домой.

13 февраля. Сегодня я испытала настоящее потрясение. Я беседовала с доктором Ватсоном. Речь шла о моем вчерашнем внезапном переутомлении, об ослабленном состоянии моего организма, о моей болезни. И вот доктор делает неожиданное заявление: по его мнению, — так ему показалось во время первого визита, — меня кто-то отравил. Я внутренне содрогнулась; д-р Ватсон постарался сменить тему разговора. Однако я уже не могла говорить ни о чем другом и возвращалась к этому предмету вновь и вновь. Я изо всех сил пыталась понять: кто же мог быть заинтересован в том, чтобы меня отравить? Разговор шел своим чередом; внезапно доктор вы-сказал свои опасения вслух: это мог быть Уильям! Мой Уильям, драгоценный мой супруг! О, у меня перехватило дыхание от одной лишь мысли. Сейчас я уже не вспомню, что именно я сказала по этому поводу — совсем немного. А бедный Уильям попробовал обратить все это в шутку и изрек: «Кому еще это может быть выгодно? Что он получил бы? — жалкие 25 000 фунтов. А помимо него, есть лишь благотворительные фонды в Индии, но им зачем это делать, они ведь перестанут существовать, если нас не будет». Я заметила, как он ухватился за эту идею. Мне показалось, что кровь вскипает в моих жилах. А затем этот доктор, — о, как я буду счастлива, когда мы сможем избавиться от его присутствия, — постарался меня убедить в обратном, он вовсе не это имел в виду. «В самом деле, мадам, не стоит об этом задумываться, понимаю, что это, конечно же, невозможно…» и далее в том же духе. В конце концов, не в силах более сдерживать себя, я дала волю слезам и выбежала из комнаты. При одной мысли о моем бедном Уилли я готова разрыдаться вновь. Нет, определенно, на сегодня хватит, больше никаких записей.

15 февраля. Вчера я ничего не записывала в своем дневнике. Не представляю, что может выйти из-под моего пера. Мой бедный Уилли, хотя он и пытался отнестись ко всей этой ситуации с юмором, я ясно видела, как он переживал по поводу этого обвинения. Бог мой, ведь если этот негодный человек обвинил бы моего мужа всерьез, это его бы просто убило. Я знаю точно, Уильям скорее умер бы тысячу раз подряд… Но полно, хватит об этом. Благодарю, Господи, мы скоро покинем это место.

7 апреля. Мы снова дома, хвала Небесам! Но до чего же медленно, очень медленно идет мое выздоровление. Когда же восстановятся силы и я стану такой, как до этой ужасной ночи в Дувре?

3 мая. Итак, мы покидаем Англию на время и отправляемся в Германию на воды. Признаться, я этому рада. А сердце мое — сама не знаю отчего — полно нежности к нашему домику, такому милому, такому уютному. Это чувство схоже с моей сердечной привязанностью к Розали. Бедняжка Розали! Кто знает, где она теперь, да и вернется ли когда-нибудь в наши края. Она мне смогла бы помочь; я размышляю над этим постоянно. Все же, несмотря на теплые чувства, которые я испытываю по отношению к нашему дому, я была бы не прочь на какое-то время его покинуть. Хотелось бы знать, как на меня повлияет смена обстановки. Как бы я хотела избавиться от этой ужасающей испарины по ночам. Это ужасно подтачивает мои силы, и я становлюсь совсем слабой и жалкой. Ах, я бы все отдала, лишь бы вновь воспрянуть духом и телом, позабыть о том, что было.

7 июля. Целы и невредимы в Баден-Бадене. Для большинства курортников из Англии здесь еще не сезон. Тут просто чудесно; я уже чувствую себя значительно лучше.

11 сентября. Я вполне в добром здравии. Сегодня, мирно беседуя с моим милым Уилли, мы вспомнили этого глупца доктора Ватсона. Я впервые заговорила с мужем на эту тему с тех пор, как он столь болезненно отреагировал на предположение доктора. Право, мне следовало бы сдерживать свои эмоции. Как выяснилось сегодня, бедолага доктор допустил грубую профессиональную ошибку на новом месте, куда он отправился практиковать. Результатом этого просчета стала смерть одной пожилой дамы, и теперь д-р Ватсон не сможет продолжать работать в качестве лечащего врача. Вот почему, узнав эту новость, мы с Уильямом вспомнили его рассуждения о моем отравлении. О, сколь отрадно было для меня видеть моего Уильяма вновь спокойным и уравновешенным во время нашей сегодняшней беседы. Он смог преодолеть свою былую нервозность по поводу гипотезы доктора Ватсона. Беседовали мы довольно долго; в итоге мой муж дал мне обещание впредь ни с кем более не обсуждать эту тему.

10 октября. Вот мы и вернулись наконец в наш милый домик. Я вновь чувствую себя бодрой и окрепшей, как в прошлом году в это же время. А мой дорогой Уильям, он так счастлив. Мне кажется, гроза миновала. Это не должно повториться вновь, уповаю на Господа нашего.

30 октября. Сегодняшний день был полон событий. Все утро мы провели на выставке в Хрустальном дворце, а как только вернулись, к нам явился не кто иной, как барон Р** собственной персоной! Мы не виделись с ним почти год, и он ничуть не изменился. Не думаю, что этот низкорослый, широкоплечий человек с непроницаемым розовым лицом, крупными белыми руками, удивительно огромными зелеными глазами (взгляд его поймать непросто, а уж если вам это удастся, то непременно возникнет желание отвести глаза) вообще способен когда-либо измениться. Боюсь, я была с ним не слишком любезна, а мне следовало бы, ведь барон столько сделал для меня. Однако же теперь, когда я с ним вновь повстречалась, у меня все похолодело внутри. Мой дорогой Уильям это заметил и спросил, здорова ли я. В ответ я рассмеялась и сказала: «Все хорошо, просто кто-то прошел по моей могиле». Я заметила, как на мгновение губы барона побелели, и я встретилась с ним взглядом; казалось, эти ужасные глаза пронизывали меня насквозь. Все это было действительно молниеносно, и вот уже наш визитер заговорил выразительно и спокойно, как если бы ничто его не потревожило. Итак, Розали исчезла. В этом нет сомнений, но что же с ней произошло, не представляю. Могу предположить, что бедная девушка очень необдуманно вышла замуж. Не исключено, что именно по этой причине они в прошлом году уехали вдвоем. Надобно признать, что барон намекал на что-то более зловещее, однако открыто объясниться он не пожелал. Сомневаюсь, что кто-либо в силах принудить этого человека сказать более, чем он сам того пожелает. Бедная Розали, надеюсь, она не попала в беду.

1 ноября. Еще один визит барона. Он зашел к нам попрощаться перед тем, как отбыть… к своей супруге! Как странно, что до сей поры мы не знали о ее существовании. Я не могу взять в толк: женился ли он после отъезда из этих мест в прошлом году, или же давно был женат? Поистине, это таинственная личность, и сейчас ему доставляет особое наслаждение изъясняться загадками. При этом сам барон не удовлетворился скудной информацией с нашей стороны. Я полагала, что он ни за что не станет выпытывать у меня и моего бедного Уильяма подробности, касающиеся моего недуга. В конце концов именно я, а не мой муж, поведала барону о нелепом предположении этого доктора Ватсона. Пожалуй, я не сожалею об этой откровенности с моей стороны. Напротив, я испытала большое облегчение, когда барон столь твердо выразил свое мнение относи-тельно абсурдности гипотезы д-ра Ватсона. Уверена, что Уильям, услышав это, испытал те же чувства, что и я. Между тем барон весьма категорично высказался об опасности распространения подобных домыслов. Обратившись непосредственно к моему дорогому Уилли, барон особо подчеркнул важность сохранения конфиденциальности в этой ситуации. Я знаю, что мой супруг в любом случае не стал бы распространяться на эту тему при посторонних, но это общение с бароном прибавило ему уверенности.

3 апреля. День выдался просто чудесный, но я утомлена. До чего же было прекрасно в Ричмонде; мы с Вилли замечательно провели время в парке. Но я так устала, клонит ко сну. Ни слова более.

5 апреля. Еще один дивный день. Все утро мы прогуливались по Холланд-парку, а вечером музицировали в нашей милой маленькой гостиной. Как же было чудесно… Боже! Опять этот ужасный привкус свинца — мне так дурно…

6 апреля. Силы небесные, кажется, приступ миновал. Он очень сильно испугал меня. Я также благодарна Небесам за то, что мой милый Уильям на сей раз был избавлен от этих кошмаров.

20 апреля. И вновь ужасная тошнота и, что гораздо, гораздо хуже, — этот смертельный свинцовый привкус. Теперь мне тяжелее, чем в прошлый — недавний — раз. Вчера весь день не могла встать с постели. Бедный Уильям в страшной тревоге. Молю Всевышнего о спасении.

6 мая. Снова приступ. Господи, помоги! Если это не прекратится, что же со мной будет? Мои силы стремительно тают. Бедный Уилли! Последние три дня для него были ужасными. Правда, доктор считает, что все это пройдет. На Господа уповаю…

25 мая. Снова тошнота, снова свинцовый привкус, полнейшее смятение души. Доктор уже не настолько уверен в своих умозаключениях, а бедный Уильям, как мне кажется, вновь во власти страшного предположения, прозвучавшего при похожих обстоятельствах год тому назад. Слава богу, я скрыла от него и от доктора Додсуорта эти подробности об ужасном металлическом привкусе во рту. В свое время этот факт произвел такое впечатление на доктора Ватсона… О, когда же это кончится?

10 июня. Мною овладело ужасное подозрение. Что это может означать? Я просмотрела свои дневниковые записи; получается, что эти чудовищные приступы повторяются через каждые две недели. 5-го и 18-го апреля; 3-го и 21-го мая, и вот, снова, 7-го числа этого месяца. Кошмарный привкус свинца ощущается теперь во рту непрерывно, с каждым новым приступом я слабею все больше и больше. Боже мой, что же со мной происходит?

26 июня. Миновало еще две недели, и вот новый приступ болезни. Наверняка это чьих-то грязных рук дело. Но кто же, кто на такое способен? Благодарение Всевышнему, мне по-прежнему удается скрывать от моего Уильяма наличие этого самого отвратительного симптома — привкуса свинца. Драгоценный мой Уилли, как он добр, как заботится обо мне.

12 июля. Долго мне не продержаться. Каждое новое обострение недуга отнимает у меня последние силы. Бог мой, жизнь моя на исходе… Сегодня вновь к нам заходил барон, и лицо моего благоверного вновь озарилось светом надежды. После длительной беседы доктор согласился проконсультироваться с бароном, в результате было принято решение назначить другие препараты. Однако, что-то явно не так, мне еще не приходилось видеть доктора Додсуорта в столь мрачном расположении духа.

1 августа. Видимо, конец уж близок. После очередного обострения я совсем ослабла. Делаю эту запись, лежа в постели. Мне уже больше с нее не встать. Бедный, бедный мой Уилли… Три дня я пребываю в лежачем положении. Пищу и питье принимаю только из его рук.

17 августа. Думаю, вскоре мои записи оборвутся. Еще через пару недель я буду уже не в состоянии держать перо, если вообще буду жива.

5 сентября. И снова приступ… Как только мое измученное тело еще способно хоть как-то противостоять этой боли. Скорее бы уже все кончилось. Но бедный, бедный мой мальчик… он тоже совсем измучен, ведь он подле меня день и ночь. Он что-то дает мне с ложечки, но я уже не различаю никакого вкуса — ничего, кроме этого свинца…

27 сентября. Прощай мой супруг, мой дорогой, мой драгоценный Уилли. Помни обо мне и до скорого свидания. Да благословит тебя Всевышний, пусть придаст Он тебе сил, мой Уилли, дорогой мой.

Запись сделана рукою мистера Андертона:

«Сегодня моя дорогая скончалась.

12 окт. 1856

У. А.»

 

РАЗДЕЛ IV

1. Служебная записка мистера Хендерсона

Судя по информации, представленной в прилагаемом документе, упомянутая в нем дама проживает по адресу Акация-Коттедж, Кенсингтон. Имя ее совпадает с тем, что упоминали в своих показаниях свидетели Жюли и Леопольдо; не кто иная, как эта молодая женщина выступала в роли медиума барона Р**. Все это вкупе подтвердило мои подозрения, что под именем «Карлотта Браун» за барона вышла замуж Розали, и это несмотря на то, что ее подруга Жюли была уверена в невозможности заключения этого брака. Вместе с тем можно допустить, что мы имеем дело со случайным стечением обстоятельств. Вот почему я посчитал нужным сделать необходимые уточнения. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы разыскать необходимый мне дом. Два или три года назад он был включен в список аналогичных строений, расположенных в одну линию; рано или поздно мне все же удалось его идентифицировать.

Домовладелицей оказалась весьма тугоухая пожилая особа. С памятью у нее дела обстояли неважно, и поначалу мне никак не удавалось заполучить от нее необходимую информацию. «У меня было много, очень много постояльцев, неужели же я должна всех их помнить», — продолжала повторять эта дама. Во время повторного визита я все же смог убедить ее оказать мне услугу: я получил доступ к записям в домовых книгах. В графе «октябрь/ноябрь» за 1854 год я обнаружил зачисленную сумму в размере 2 фунта 5 шиллингов. Это была арендная плата, внесенная Карлоттой Браун за проживание в период с 18 октября по 8 ноября. Я продолжил изучение регистрационных записей и от моего внимания не ускользнул тот факт, что, в то время как с прочих постояльцев взимались различного размера суммы за отопление, мисс Браун, занимавшая основную гостиную этого дома, отоплением вовсе не пользовалась. Следует отметить, что в начале ноября в тот год было на редкость холодно. Я также заметил, что с жильцов взималась оплата и по некоторым другим статьям, но к Карлотте Браун это никакого отношения не имело. Когда я обратил внимание пожилой леди на эти детали, ей удалось припомнить следующее. Эту комнату снял один джентльмен для дамы, которая собиралась давать уроки рисования. Он внес деньги за три недели вперед, особо подчеркнув, что помещение это необходимо для квартирантки зарезервировать, а когда именно она прибудет — неизвестно. Сей господин также обратился с убедительной просьбой пересылать без промедления по указанному им адресу всю корреспонденцию, полученную на имя квартирантки. После продолжительных поисков этот адрес удалось разыскать. Он оказался на квадратной лессированной карточке, которую я прилагаю к материалам дела.

2. «Письма или сообщения для мисс Браун незамедлительно отправлять по адресу:

Барону Р**,

Почтовое отделение, Ноттинг-Хилл».

Далее домохозяйка заявила, что больше никогда не видела этого человека, равно как и квартирантку, для которой он зарезервировал комнату. После внесения арендной платы эти люди здесь больше не появлялись. Поскольку по поводу Карлотты Браун к пожилой леди никто не обращался, это имя выветрилось из ее памяти.

Я был вполне удовлетворен результатами моих изысканий — личность мадам Р** была мною установлена. Теперь мне предстояло выяснить, чем занимался барон в период между заключением брака и смертью его жены. Это случилось, как вам известно, в Лондоне, примерно через два с половиной года после оформления брачного союза. Как вы знаете, упомянутые выше страховые полисы были составлены приблизительно в середине этого отрезка времени. Информация, предоставленная мне доктором Джонсом (медиком, удостоверившим своей подписью документ касательно страхового полиса мадам Р**), содержала ключ, необходимый для раскрытия загадки. Полагаю, в нижеприведенных показаниях вы найдете подтверждение — пусть даже и не безоговорочное — моих изначальных подозрений, побудивших начать данное расследование. Весьма досадно, что именно те показания, которые имеют принципиальное значение в этом деле, могут не произвести должного впечатления на присяжных (как и в случае с письмом мистера Олдриджа, с самого начала заставившим меня задуматься). Так или иначе, считаю своим долгом представить эти материалы на ваше рассмотрение. Прошу вас ознакомиться с каждым из свидетельств, собранных мною.

3. Свидетельство миссис Уитуорт

«Меня зовут Джейн Уитуорт, я вдова. Источник моих доходов — меблированные комнаты в Богноре, Сассекс. Основной сезон у нас совпадает со временем проведения Гудвудских скачек, а осенью и зимой здесь мало приезжих. 6 ноября 1854 года я сдала всю верхнюю часть дома одной леди и джентльмену, прибывшим сюда поздно вечером. У них была какая-то иностранная фамилия, я сейчас точно уже не скажу. Какая-то странная немецкая фамилия. Поначалу они не желали представиться, я их сама попросила. Уж не знаю, отчего этот господин особенно противился. Я ему объяснила, что это нужно для оформления счета за проживание, а он рассмеялся и заметил, что это не имеет никакого значения. Тогда я поинтересовалась, как мне быть, если на его или ее имя придут письма, на что он заявил: „О, никаких писем не предвидится“ и углубился в чтение газеты. Я начала спускаться на первый этаж, как вдруг он позвонил, и я вернулась обратно. Этот человек изъявил желание назвать себя. В конце первой недели их проживания я подготовила счет: эти постояльцы мне сообщили о своем намерении пробыть у меня несколько недель. Точнее говоря, этот джентльмен сообщил. Его дама в разговоре участия не принимала; по-моему, она своего мужа сильно боялась и была в настроении подавленном. Я с ним договорилась о цене в тридцать шиллингов в неделю. Он мог у меня оставаться столько, сколько ему заблагорассудится. Но, понятное дело, не далее начала скачек. У нас тут так принято. Этот джентльмен со мной договорился также по поводу питания. Мне надлежало обеспечить столование этой супружеской пары и их прислуги за 2 фунта 15 шиллингов в неделю. Стоимость вина, пива и крепких алкогольных напитков в эту сумму не включалась. Для меня это была не совсем обычная договоренность, мы иногда здесь так делаем, но нечасто. Джентльмен счел нужным пояснить, что его жене нездоровится и ее нельзя беспокоить. А прислугу свою он привез с собой, нанял эту девушку в Брайтоне, и это тоже для меня было необычным, в самом деле. У меня прежние жильцы так не делали, и я ему об этом прямо сказала, на что он заметил, что очень щепетилен в этих делах. Он, видите ли, не остановился бы там, где прислуга не была бы в его непосредственном подчинении. Если он того пожелает, ему необходимо иметь возможность служанку уволить. Я дала ему понять, что мне это не по нраву, не принято у нас так. Сей господин отвечал, что ему очень жаль, но он готов стать моим квартирантом только на вышеназванных условиях, и я уступила. После чего он проследовал со мной на первый этаж дома, намекая в разговоре на то, что жена его не совсем в порядке. Сперва я решила, что у нее что-то не так с головой. Так я подумала исходя из того, что он мне говорил. Я выразила опасения по поводу проживания подобной квартирантки в моем доме, а он засмеялся, заявив, что дело вовсе не в этом. Тогда я предположила, что он имеет в виду характер своей благоверной. Джентльмен прореагировал на это с отменной любезностью. Со мной он вообще всегда был весьма любезен, но мне трудно судить, каков он в общении с другими людьми. Плату за проживание он всегда вносил вовремя, и все так деликатно — это все, что я могу заметить. Служанка его появилась через несколько дней после их прибытия. Свою прислугу я не увольняла, у меня ее в тот период не было. Сезон заканчивался, удастся ли еще кому-нибудь сдать комнаты — неизвестно, так что я ее отослала, обходилась без посторонней помощи. Поначалу этой семейной паре прислуживала поденщица, а потом уже прибыла девушка, которую этот господин нанял в Брайтоне. Я ему рекомендовала двух или трех горничных местных, из Богнора, но они ему не подошли. Его служанке было около двадцати лет, звали ее Сара, фамилии не помню. Зато помню, что иногда мой чай или сахар как-то уж очень быстро заканчивался. Я на сей предмет особенно не задумывалась, ни разу не видела, чтобы эта девушка взяла что-нибудь без спроса. Была она очень тихая и учтивая. Прослужила она у этого джентльмена около месяца, не более. И уволена была после того, как подала его жене вместе с арроурутом какое-то лекарство, после чего леди почувствовала себя совсем, совсем плохо. Мы уже решили, что она не выживет. У нее была страшная рвота, холера в тяжелой форме. А стряслось это 9 декабря. У меня про это записано в моих приходно-расходных книгах. В тот вечер муж ее распорядился купить бренди и еще некоторые другие покупки сделать. На следующий день он послал в аптеку за каким-то снадобьем. Перед этим он тоже давал ей что-то принимать, что именно — не скажу с уверенностью, у этого джентльмена имелось много разных препаратов. Хранил он их в задней комнате. К леди приходил доктор. Правда, не с начала болезни. Не раньше понедельника, когда ей стало плохо. Я хотела послать за доктором, а этот господин мне заявил, что он сам врач. Между тем жене его становилось все хуже, и в воскресенье вечером я снова предложила послать за медиком. Он сказал, что если к утру ей не станет лучше, он так и сделает. Я считала, что нужно послать за доктором Пескетом или доктором Томпсоном, но муж больной не пожелал. По его мнению, от них было мало проку. Насколько мне известно, об этих докторах все отзывались хорошо. У доктора Пескета была репутация первоклассного специалиста. Сейчас его уже нет в живых. Доктор Томпсон тоже очень хороший врач, хотя у доктора Пескета практики было, пожалуй, побольше. Думаю, что этот господин вряд ли что-то мог о них слышать. Он принял решение послать за доктором Джонсом, проживавшим в то время в Стейне. Он уроженец Лондона, я так думаю. Этот доктор лечил леди, пока он находился в Богноре. Семь дней спустя он отбыл, пробыв здесь общим счетом пару недель. Мой квартирант узнал об этом докторе от моей приятельницы из Стейна. Он меня попросил разузнать, нет ли в округе практикующего врача из Лондона. Местным докторам этот господин не доверял. Леди пошла на поправку, но все же очень медленно. Она проболела несколько недель, а когда окрепла, она уехала вместе с мужем. Он был очень заботлив. Даже на минуту ее не отпускал. А ей, по-моему, он не особенно нравился. Думаю, она его боялась, не знаю только почему. Он был добр к ней и очень деликатен. Порой его любезность ее утомляла. Думаю, ей хотелось дать ему отпор, но она никогда не выходила из себя. Казалось, ему известно, как предупредить ее возможную вспышку гнева. Не знаю, как это у него получалось. Он ничего не говорил, только смотрел на нее, и этого было достаточно. Я для себя решила, что эта леди, возможно, вела себя как-то неправильно, и он привез ее к нам в Богнор, подальше от посторонних глаз. Сама не знаю, почему я так думала. Может, потому, что они вели себя так. Да еще его намеки насчет жены. Все основывалось на его словах. Я с леди почти не общалась. По-моему, она вела себя неблагодарно по отношению к своему мужу — он о ней так заботился. Одна она почти никогда не оставалась. Был случай, когда этот джентльмен отлучился примерно на час. Оставшись наедине, часть времени эта дама что-то писала. Она попросила у меня письменные принадлежности, поскольку в гостиной их не было, — ее муж распорядился все это унести на первый этаж. Раньше здесь всегда стоял письменный прибор, а по мнению моего квартиранта, это было совершенно излишне. Я дала леди то, о чем она просила, и через какое-то время она вручила мне два письма для отправки. Она ничего не сказала, лишь подчеркнула, что их надлежит отправить тотчас же. Одно из писем было адресовано в Ноттинг-Хилл. Я на это обратила внимание, так как у меня там сестра живет. На втором значился адрес какого-то театра. Я подумала, что здесь что-то нечисто. Лучше не буду говорить, что я подумала. Одним словом, у нее, наверное, с кем-то там была связь. Само собой, неподобающая для приличной дамы. Письмо не было адресовано мужчине, на конверте стояло „мисс такой-то“, но это могло быть для отвода глаз. Может быть, в этом и была причина таких ее взаимоотношений с мужем. Я тогда очень рассердилась. Не должна женщина себе такое позволять, особенно если супруг такой порядочный. Я ей ничего не сказала; адрес на письме я прочла, когда по лестнице вниз спускалась. Письма ее я отправлять не стала, а рассказала обо всем господину, когда тот вернулся. Очень он был раздражен. Письма забрал, и был мне очень признателен. Письмо, адресованное в театр, он сразу бросил в огонь, не раскрывая. Что касается второго, то сей господин заявил, что отправит его сам. Точно не могу сказать, сделал он это или нет. По всей вероятности, отправил. Думаю, он потом все это обсуждал с леди, наверняка. В тот вечер, когда я поднималась наверх, я слышала, как она плачет. Больше леди со мной никогда не разговаривала; а по-английски она объяснялась очень хорошо. Адреса на этих письмах были на английском. Со своим мужем она общалась на каком-то иностранном языке, а английским владела свободно. А что было дальше с девушкой Сарой, я не знаю. Возможно, она поступила к кому-нибудь на службу в Брайтоне. Я знаю, что этот джентльмен дал ей рекомендацию. Он был с ней так добр. Он вообще был очень добр. Мне прежде не приходилось встречать столь деликатных и любезных господ, я считаю, что его жена очень плохо с ним обращалась».

4. Свидетельство доктора Джонса

«Я врач, проживаю по адресу: Гауэр-стрит, Бедфорд-сквер. В декабре 1854 года я сильно простудился, недуг принял затяжной характер и я, желая сменить климат, отправился на пару недель к морю. Я выбрал Богнор, поскольку мне уже доводилось там отдыхать в течение последних двух или трех лет. Я снял квартиру в Стейне. Через несколько дней после моего приезда ко мне обратились с просьбой посмотреть одну тяжело больную леди, снимавшую квартиру в другой части города. Поначалу я эту просьбу отклонил, полагая, что было бы целесообразнее предоставить этот случай заботам местных докторов. Затем ко мне явился джентльмен, который представился бароном Р**. Он объяснил, что речь идет о его жене, больна она серьезно. Причина заболевания — чрезмерная доза рвотного камня, которую дала ей служанка. Мой визитер всем этим был сильно встревожен и проявлял большую настойчивость. По его мнению, в такой ситуации нельзя было рассчитывать на профессионализм местных врачей. Господин этот так упорствовал, что в конце концов я согласился, и мы вместе отправились к нему на квартиру. Пациентка оказалась в состоянии крайнего изнеможения, признаки острого отравления были налицо. По словам барона, на данный момент болезненные симптомы были уже не так ярко выражены, однако состояние больной было по-прежнему угрожающим. Периодически возникали острые боли, сопровождающиеся обильным потоотделением. Я узнал от барона, что он неплохой химик-любитель. Он смог без посторонней помощи установить причину заболевания своей жены и поначалу стал лечить ее самостоятельно, не доверяя местным эскулапам. Он описал мне свой метод лечения, и на сей предмет у меня не возникло никаких возражений. Определившись с причиной недуга, барон стал как можно активнее стимулировать у моей пациентки рвоту, давая ей пить сначала прохладную, а затем подогретую воду с небольшим количеством горчицы. После полного очищения желудка он стал предлагать своей жене крепко заваренный зеленый чай в больших количествах. Барон имел в своем распоряжении несколько фунтов этого напитка для собственных нужд. Ко времени моего прибытия пациентка успела выпить несколько больших порций отвара хинной корки. При отравлении сурьмой профессор Тэйлор рекомендует именно зеленый чай и хинную корку. Результаты применения этого лечения не оставили у меня сомнений относительно первопричины симптомов. Вместе с тем по желанию барона было решено провести стандартные химические анализы, в частности, той дозы арроурута, в которой, предположительно, оказалась примесь сурьмы. Для наших исследований мы с бароном выбрали традиционные химикаты, а именно: азотную кислоту, цианистый калий и гидросульфат аммиака. Во всех трех случаях наличие сурьмы было выявлено, хотя и в незначительном количестве. Если быть точным, то в арроуруте содержалось от одной до максимум двух гранул сурьмы; пациентка успела принять не более чем три части арроурута. Сомневаюсь, чтобы столь мизерная доза была способна вызвать столь бурную реакцию организма. При лечении пневмонии я нередко назначал больным гораздо более солидные дозы. Безусловно, вызывает удивление тот факт, что две гранулы вещества способны были вызвать рвоту. Однако в зависимости от особенностей организма степень воздействия сурьмы значительно варьируется. В наличии отравляющего вещества мы убедились, и теперь предстояло выяснить причину, по которой некая особа предложила его принять жене барона. Последний не сомневался в том, что это происки служанки; между ней и его женой несколько дней назад произошла какая-то размолвка. Вследствие этого было решено предъявить этой девушке соответствующие претензии. Предварительно надлежало изучить содержимое пузырька с рвотным средством, которое барон, по его словам, держал для собственного пользования. У него бывали проблемы с пищеварением. Полагаю, этот человек из породы гурманов, а потому имел привычку принимать иногда такого рода снадобье. На своем обычном месте пузырька не оказалось. Мы обнаружили его на столе рядом со шкафчиком, где он раньше хранился. Этикетка гласила: „Рвотное. Принимать по одной чайной ложке по назначению“. Я счел нужным заметить, что на этикетке должно было стоять слово „Яд“, и барон вполне со мной согласился. Он тотчас написал это слово крупными буквами на полоске бумаги и наклеил на пузырек. Далее мы взвесили его содержимое; оказалось, что барон за все время успел принять лишь три рекомендуемые лечебные дозы. Доступ в помещение, которое арендовал этот господин, имела только горничная и никто более. Мы тотчас послали за этой девушкой и стали строго ее расспрашивать на интересующий нас предмет, а именно — подмешивала ли она постороннюю субстанцию в арроурут, предназначенный для мадам Р**. По моему суждению, надлежало сразу предъявить ей обвинение, на что барон вполне справедливо заметил, что служанка не совершила ничего такого, что реально могло бы угрожать жизни его жены. Таким образом, учитывая отсутствие мотива к совершению столь серьезного преступления, логично было предположить, что с ее стороны этот поступок был не более чем нелепой шуткой. Именно это барон и повторил девушке; он был с ней весьма доброжелателен. Поначалу она всё отрицала и была явно поражена подобным обвинением. Но вот барон обратил на нее пристальный взгляд и произнес: „Сосредоточьтесь, Сара! Вспомните, о чем я вам говорил три дня тому назад“, и дальше девушка уже не пыталась отпираться. Она сказала, что очень сожалеет о случившемся и надеется, что барон ее простит. На это сей джентльмен заметил, что он более не может оставлять ее у себя на службе. Тогда служанка стала молить барона не увольнять ее без рекомендации. Здесь я вмешался, заметив, что после подобной проделки было бы неправильным направлять эту особу в услужение другому семейству. Услышав это, она вновь стала горячо утверждать, что не желала причинить зла, и наше объяснение зашло в тупик. Барон заявил, что ему потребуется время для принятия решения. Я продолжал навещать мадам Р** вплоть до моего возвращения в Лондон. Здоровье моей пациентки восстанавливалось, это было очевидно. Я не вступал с ней ни в какие беседы. По природе своей она человек сдержанный и необщительный. Что же касается барона, то он производил впечатление на редкость заботливого супруга. В беседе, состоявшейся через день или два после моего первого визита, барон проинформировал меня о том, что смерть мадам Р** повлекла бы за собой также серьезный ущерб в материальном плане, поскольку эта дама могла бы стать наследницей солидного состояния. Я поинтересовался, отчего барон до сих пор не позаботился о страховании ее жизни. Мой собеседник ответил, что теперь непременно об этом позаботится. Два месяца спустя, будучи проездом в городе, барон нанес мне визит. Он поведал мне о своем намерении отправиться на несколько месяцев за границу. Я порекомендовал ему водные курорты Германии, на что он с неудовольствием парировал: „Там же толпы англичан…“ Тогда я посоветовал отправиться в Грисбах или Риппольдсау, что в Шварцвальде — туда англичане ездят редко. Правда, в этих местах в то время года был еще не сезон, и я порекомендовал юг Франции. В следующий раз я виделся с ним уже в октябре 1855 года. Барон посетил меня вместе с супругой. Судя по всему, она полностью оправилась после недуга, что я благополучно и засвидетельствовал на профессиональном уровне в ответ на запросы Ассоциации страхования жизни, а затем, несколько недель спустя, страховой конторы в Дублине. Полагаю, у мадам Р** все было замечательно, иначе как бы ей удалось восстановить здоровье после столь серьезного недуга в считанные месяцы или даже недели. В данном случае восприимчивость ее организма к воздействию сурьмы не имела значения. Ведь профессор Тэйлор в своем научном труде, посвященном ядам, ясно дает понять, что у некоторых пациентов воздействие сурьмы и прочих препаратов вместо „терапевтического эффекта способно вызвать отравление организма“. В моем распоряжении имеется экземпляр этого трактата. Автор также отмечает, что „исходя из повседневного опыта можно сделать следующий вывод: некоторые индивидуумы сильнее прочих подвержены влиянию на организм обычной дозы опия, мышьяка, сурьмы, и некоторых других веществ“. И вновь, рассуждая на тему возможной „роковой дозы“, он говорит о „постоянно варьирующихся индивидуальных особенностях организма, что, как известно, может привести к значительно более серьезному эффекту от соединений сурьмы у лиц, принадлежащих к одной и той же возрастной группе, со схожим общим состоянием здоровья, и так далее“. Таким образом, ни тогда, ни теперь я не склонен считать, что восприимчивость организма мадам Р** к этому веществу могла бы каким-то образом угрожать ее здоровью, особенно учитывая проявленную жизнестойкость этой дамы в процессе ускоренного выздоровления. Что же касается лунатических хождений во сне, то барон ни словом не обмолвился о подобных наклонностях своей жены. Конечно же не было и предположений относительно того, что она могла отравить себя подобным образом. Да, это дело рук прислуги. Обстоятельства смерти мадам Р** никак не влияют на твердость моего мнения. Теоретически такого рода случай мог иметь место, хоть это и весьма маловероятно, с любым человеком, подверженным хождению во сне. Достоверность этого применительно к мадам Р** я не берусь утверждать. Мнение мое на этот счет твердо и, учитывая специфический характер данного случая, я в своем журнале сделал соответствующую запись, на чем и базируется мое свидетельство. Итак, я готов подтвердить все изложенные мной факты под присягой».

5. Свидетельство миссис Трогмортон

«Миссис Трогмортон свидетельствует свое почтение мистеру Р. Хендерсону и имеет честь сообщить, что девушка по имени Сара Ньюмен по-прежнему находится у нее в услужении, и к ней нет абсолютно никаких претензий. На службу она поступила в 1854 году под Рождество, имея рекомендацию от барона Р**, жившего в то время в Богноре. Она прислуживала у него по дому и подавала на стол в течение нескольких недель. Характеристика, данная девушке бароном, была вполне благожелательная, но когда миссис Трогмортон пожелала узнать причину увольнения Сары Ньюмен, барон рассказал ей следующее: девушка сыграла нелепую шутку со своей ныне покойной госпожой, дав ей принять рвотное без соответствующего назначения, что было весьма предосудительно. Узнав это, миссис Трогмортон не намеревалась брать эту девушку в себе в услужение. Однако, связавшись по почте с ее предыдущим нанимателем, миссис Трогмортон пришла к выводу, что, по всей вероятности, мадам Р** сама проявила неосторожность, при том что ее муж, как джентльмен, не мог столь категорично признать этот факт в отношении своей супруги. Таким образом, миссис Трогмортон согласилась взять Сару Ньюмен на испытательный срок, коль скоро та явно раскаялась в своем столь предосудительном поступке. Эта девушка оказалась образцовой служанкой во всех отношениях. Миссис Трогмортон рассчитывает на то, что данная информация будет достаточной для мистера Хендерсона, проявляющего интерес к благополучию Сары Ньюмен, в чем миссис Трогмортон сама весьма заинтересована.

Клифтонвиль».

6. Свидетельство мистера Эндрюса

«Сэр.

В ответ на ваше письмо от 25-го числа имею сообщить, что девушка по имени Сара Ньюмен конечно же работала у меня в услужении в Брайтоне в течение приблизительно двух месяцев в 1854 году. Уволена она была, я полагаю, в сентябре за различные мелкие кражи. Это была очень интересная девушка, и она нас к себе расположила. Однако она была случайно уличена кем-то из моих детей, и после подтверждения совершенных ею проступков была уволена без рекомендации. Я намеревался возбудить против нее дело, дабы оградить других от возможных случаев ее воровства, но моя жена ей очень симпатизировала и убедила меня этого не делать. Примерно через два месяца после увольнения этой служанки ко мне явился один господин — у него была какая-то немецкая фамилия, сейчас не припомню точно, — и поинтересовался о причинах расставания с этой прислугой. Я рассказал ему обо всем. Он весьма подробно расспрашивал меня о моем собственном отношении к этой девушке, отметив, что сам по природе своей филантроп и хочет дать ей шанс исправиться, если только она и впрямь воспользуется такой возможностью. Я был с ним откровенен, заявив, что, на мой взгляд, сия девица была откровенной правонарушительницей, но моя жена так хотела предоставить ей еще один шанс, и у меня почти не было сомнений, что этот джентльмен с немецкой фамилией возьмет ее к себе на службу. Насколько мне помнится, телосложения он был плотного, производил впечатление доброжелательного человека. С ним вместе была молодая дама, ожидавшая его в экипаже, как он пояснил, его жена. Упомянутое вами имя, барон Р**, очень похоже на то, как он мне представился, хотя я и не уверен до конца.

Дорогой сэр,

с совершенным почтением,

Чарлз Эндрюс.

Р. S. Моя жена просит известить нас, коль скоро имеются какие-либо сведения о дальнейшей судьбе ее протеже.

Р. Хендерсону, эсквайру и проч., и проч., и проч.

Клементс-Инн».

7. Свидетельство Сары Ньюмен

N. В. Стоило немалых трудов заполучить это свидетельство; все, что в нем содержится, может представлять интерес для дела. Понятно, что девушке хотелось обезопасить себя от возможных последствий своих признаний. Мне удалось убедить Сару Ньюмен быть откровенной, передав ей заверения от миссис Трогмортон в том, что она не будет уволена. Пришлось также пригрозить вмешательством полиции, в случае если свидетельница не пожелает рассказать всё без утайки. Лично у меня сомнений в достоверности ее рассказа нет. Как вы увидите сами, он подтверждает некоторые крайне важные обстоятельства. Но вот какое воздействие ее свидетельство сможет произвести на умы присяжных — это действительно большой вопрос.

R X.

Свидетельство

«Меня зовут Сара Ньюмен. Я прослужила три месяца у мистера Эндрюса в Брайтоне. Он меня уволил за кражу чая и сахара. Мистер Эндрюс хотел меня отдать под суд, но моя госпожа ему не позволила. Она была готова меня оставить и дальше в услужении, но хозяин сказал „нет“. Она ко мне всегда была добра, и я поступила неблагодарно, пойдя на воровство. Я больше так никогда не сделаю. Моя нынешняя хозяйка тоже ко мне очень хорошо относится. У нее я ничегошеньки не стащила. Богом клянусь, больше это не повторится. Я об этом потом хотела сообщить миссис Эндрюс, но не знала, где она. Уходя от них, я ей об этом не сказала. Хозяин был строг, и мне пришлось нелегко: два месяца без места. Никто меня не хотел брать без рекомендаций. Но вот одна моя приятельница из Богнора рассказала о некоем господине, и я ее попросила с ним переговорить. Это был барон Р**. Однажды он ко мне явился во время своего посещения Брайтона. Он пожелал знать обо мне всё: где я прежде работала, почему покинула дом мистера Эндрюса. Он был очень доброжелателен, говорил, что, если девушка один раз оступилась, не может же этот просчет разрушить ее жизнь. Сказал, что если я пообещаю больше не воровать, он возьмет меня на испытательный срок. Я ему дала честное слово, и мы отправились в Богнор. Не знаю, разузнавал он что-то обо мне, думаю, нет. Мне он об этом не говорил. Я готова была сдержать обещание. Так оно и было, я его сдержала, почти. Я попробовала взять всего лишь один пустячок, я и не думаю, что это воровство. Там все было не заперто. Барон настаивал на том, чтобы коробка с чаем и прочие вещи всегда были открыты — на случай, если ему вдруг что-нибудь понадобится. А я ничего себе не позволяла брать. Много чего можно было, но я этого не делала. Я думаю, некоторые вещи специально были доступны, чтобы меня проверить — устою от искушения? Странно было все это. Часто лежали без присмотра медные монеты, но я к ним никогда не прикасалась. Но вот как-то взяла я одну штуку. Я не считала это воровством. Это был апельсиновый конфитюр. Я очень люблю сладкое и вот однажды увидела баночку с этим конфитюром. Она стояла на столе — осталась после завтрака. Я не смогла удержаться, конфитюр так аппетитно выглядел. И я лишь окунула в него палец, только и всего. Богом клянусь, больше ничего, даже не попробовала. Барон подошел сзади и схватил меня за руку. Он ничего не говорил. Он просто плотно прикрыл дверь и приблизился ко мне. Я была так напугана, что боялась пошевелиться. Он взял меня за руку и не отпускал. Я расплакалась, а он сказал, что слезами тут не поможешь, я его подвела и должна уйти. Добавил еще, что по правилам ему следовало бы заявить в полицию. Но я же ничего не взяла, только хотела попробовать это лакомство.

А он сказал, что мне никто не поверит с моими рекомендациями. Он это говорил без злобы, но очень твердо. Я была просто в панике и умоляла его оставить всё между нами, и он согласился дать мне еще один шанс, но потом я должна буду уйти. Я сказала, что если он не даст мне рекомендаций, то лучше сразу головой в омут. Я умоляла его разрешить мне остаться, а он отвечал, что это невозможно. Тогда я стала просить его не разглашать причину моего ухода. Он стоял на своем. Я продолжала слезно молить его. Наконец он сказал, что попробует придумать какую-нибудь другую причину увольнения, но на следующий день я должна буду уйти, это дело решенное. А если он найдет причину, то мне надо быть очень внимательной и не противоречить ему. Я ему была за это очень благодарна. Он добрый, порядочный господин, и я ему этого не забуду. А на следующий день я не ушла. Хозяйка тяжело заболела, и я осталась при ней. Ей было совсем плохо. Я старалась помочь, как могла. Я понадеялась на то, что барон все забыл, и я буду служить у них и дальше. Спустя два или три дня барон за мной послал. С ним был еще какой-то джентльмен. Доктор. Он меня обвинил в том, что я дала госпоже что-то такое, от чего ей стало плохо. Конечно, я это отрицала. Ничего я ей не давала. И не было у меня с ней никакой размолвки. Ко мне хозяйка всегда доброжелательно относилась, но она мне не очень нравилась. Не знаю почему. Может, оттого, что она не любила хозяина. Так вот, я ей ничего не давала принимать. Совсем ничего.

И не видела я этого пузырька, не знаю, что в нем. Я ведь читать совсем не умею. А хозяин посмотрел на меня и сказал про разговор, что был два или три дня назад. Я поняла, что он подыскал предлог для моего увольнения. Он дал мне знак держаться этой версии, и я покорилась. Другой джентльмен был очень суров, но он, конечно, не знал всех наших дел. Я должна была покинуть дом по придуманной бароном причине. Вот и всё. А настоящая причина в том, что я хотела попробовать конфитюр. Спросите барона, он вам так и скажет. Надеюсь, вы ему передадите на словах, как я ему благодарна за его доброту».

 

РАЗДЕЛ V

1. Служебная записка мистера Хендерсона

Мы подошли к той части этой таинственной истории, когда я должен вновь обратить ваше внимание на совпадение дат и прочих фактов. Именно на этих совпадениях, как я уже ранее замечал, основывается мой логический вывод.

Учитывая объем имеющихся свидетельских показаний, я счел нужным разместить их в отдельные разделы, каждый из которых определенным образом связан с соответствующим этапом развития событий этого дела. Следуя этому принципу, я, как вы успели заметить, сделал подборку, касающуюся ранней части истории миссис Андертон, равно как и мадам Р**; таким образом, появилась нить, связывающая воедино эти два незаурядных дела, кажущиеся необъяснимыми. Тем не менее эта нить, как мне представляется, способна помочь распутать обе загадки. Во втором разделе подобраны материалы, касающиеся как миссис Андертон, так и мадам Р**, вплоть до того момента, когда их жизненные пути пересеклись. Как видим, барон осознал возможную взаимосвязь своей жены с миссис Андертон, а также и выгоду, которую она легко может иметь в случае смерти ее сестры и мистера Андертона. Третья подборка содержит сведения о первой болезни мадам Р**. И здесь я хотел бы обратить ваше особое внимание на даты и обстоятельства этого события.

В материалах четвертого раздела засвидетельствованы подробности рокового недуга миссис Андертон, с последующим арестом ее супруга по подозрению в убийстве. Не дожидаясь окончания расследования, мистер Андертон предпочел свести счеты с жизнью. Я счел целесообразным включить значительную часть свидетельств, имеющих отношение к данному этапу дела в этот раздел, материалы которого позволяют проанализировать поведение и последующую смерть мистера Андертона. Именно на этом мы сейчас и сосредоточимся. Сведения о заключительном этапе болезни миссис Андертон содержатся в дневниковых записях этой злополучной леди; как только они оборвались, в дневнике появилась констатация ее смерти, сделанная мистером Андертоном. Я свел воедино факты; с одной стороны, информация из ранней части дневниковых записей, с другой, данные, изложенные представителем медицины, занимавшимся лечением миссис Андертон. Симптомы ее первого заболевания были весьма схожи с проявлениями болезни, которая в конечном счете свела страдалицу в могилу. Причина заболевания в обоих случаях остается необъяснимой. Сходство в описании изначальных приступов болезни, как мадам Р**, так и миссис Андертон, очевидно, достаточно простого сопоставления.

А сейчас мне хотелось бы обратить ваше внимание на второе заболевание мадам Р*; оно имело место при крайне подозрительных обстоятельствах, за несколько месяцев до ее кончины.

Последовательно разбирая материалы, имеющие отношение к данной части дела, трудно переоценить значение самого скрупулезного анализа дат различных событий, на что я вновь хотел бы обратить ваше драгоценное внимание. Поначалу я подумывал о том, чтобы представить различные имеющиеся совпадения в виде таблицы. Однако, поразмыслив, я счел такой подход нежелательным, поскольку он слишком нарочито представлял бы предмет, по которому у меня имеется слишком много неясностей. Таким образом, я представляю исключительно на ваше собственное усмотрение сопоставление различных дат и фактов. Моя же главная задача — засвидетельствовать их достоверность. Нередко это было довольно трудно, в особенности когда речь шла об установлении точной даты (5 апреля 1856) появления первых симптомов повторного заболевания мадам Р**. Важное значение конечного результата компенсировало испытанные мною трудности.

Я попросил бы вас тщательно сопоставить представленные ниже материалы с заключительной частью дневника миссис Андертон, а также со свидетельством доктора Додсуорта. Вы сможете заметить, проведя такого рода сопоставление, всяческие противоречия между реально имевшими место событиями и тем, как барон представлял их мистеру и миссис Андертон. На данный момент я не хотел бы их конкретизировать. Всё станет очевидным по прочтении нижеприведенных свидетельств. Все же необходимо учитывать наличие этих противоречий, имеющих немалое значение для разбирательства прочих обстоятельств дела.

Я прошу вас также принять во внимание особенности взаимоотношений барона со своей будущей женой до заключения брака. А сейчас давайте перейдем к рассмотрению материалов, связанных, как я уже успел ранее заметить, с повторным заболеванием мадам Р**.

2. Свидетельство миссис Браун

«Меня зовут Джейн Браун. Я вдова, мой бедный благоверный служил клерком в Сити. Где именно — не знаю. Я раньше помнила, а теперь забыла. Память очень подводит. Живу я на Рассел-Плейс. Дом у меня в собственности. Дорогой супруг мне его завещал. Я иногда сдаю помещения жильцам. Не всегда, только если тихие квартиранты попадутся. В прошлом году я сдавала первый и второй этажи барону Р**. А цокольный этаж несколько лет занимал доктор Марсден. Он тут не живет, он практикует недалеко от Лондона. На Рассел-Плейс он появляется каждые понедельник и пятницу, принимает пациентов. Раньше он у нас жил, это когда еще бедный мой муж был с нами. Барон Р** занял остальную часть дома, кроме чердака — там я жила. Сейчас уже не вспомню, когда появился барон, в феврале, а может быть, и в марте. Не припомню, право слово. Уточнить не могу, я не веду никаких записей. Бедный мой супруг всегда все регистрировал, а я — нет, с тех пор, как его не стало. Я, пожалуй, теряю на этом деньги, ну да что ж поделать. У меня это просто не получается. Словом, это точно был февраль, либо март. Думаю, в самом начале марта. Тогда у меня других постояльцев не было, пока мой сын снова не покинул дом. Не было его в ту пору дома. Он вернулся в марте или апреле, скорее всего, в марте. Он прибыл из Мельбурна в Ливерпуль. Пробыл дома несколько недель — сколько именно, не вспомню. А потом снова уехал, в апреле или в мае. Не позднее мая, точно вам говорю. Никак не позже. Спросите у миссис Траубридж. Ричард женился на ее дочери. Ричард — это мой сын. Он на Эллен Траубридж женился, когда жил здесь в прошлом году. Они до этого помолвлены были, и вот он домой специально приехал, чтобы на ней жениться. Какие-то у него были там обязательства в Мельбурне, и ему надо было сразу туда возвращаться. И вот приплыл он из Мельбурна обратно, только не знаю, на каком корабле. По-моему, он на корабль был зачислен под другим именем — уж не знаю почему. Что-то ему не хотелось, чтобы его имя знали. И понятия не имею, какую он фамилию им назвал. Не припомню, когда именно он дома появился, а когда опять уехал. Не знаю, когда он из Мельбурна отплыл. Привез он с собой одну бумагу, только кусочек от нее остался. Здесь, дома, он все время был со мной, кроме суббот и воскресений. Это он в Брайтон ездил к Эллен. Она там в магазине работала. Он туда ездил на экскурсионном поезде и оставался вместе с ней и ее матерью с субботы до понедельника. А так он все время со мной был. Вот все, что я вам о нем могу сказать. Другой жилец был его приятель, знал его по Австралии. На свадьбу был приглашен, у нас дома справляли. Это было в понедельник, а он приехал в субботу накануне. Они все вместе из Брайтона приехали. Барон разрешил нам использовать его комнаты. Он отлучился, его супруге надо было сменить обстановку. Я думаю, по причине ее болезни, хотя не знаю. Она у нас в доме не раз болела, здесь и умерла. Я забыла, когда же она тут первый раз захворала, мой сын в то время был в Англии. Помню, мы с ним об этом говорили. В тот раз его дома не было. Я была совсем одна, хорошо это помню — испугалась сильно. Никого в доме, даже прислуги. Я два или три месяца была без прислуги. Днем заходила поденщица. А дело в том, что служанка моя раз напилась, и ее полицейские забрали. С тех пор я долго не решалась другую прислугу нанять. Никак теперь не вспомню, когда же это случилось. Думаю, до появления барона. А может, и нет. Но наверняка это было до болезни мадам Р**. Точно, ведь я тогда так напугана была — такое не забудешь. По-моему, мадам Р** лечил доктор Марсден.

Он с бароном был на дружеской ноге. Барон всем нравился — такой добродушный и такой заботливый с женой. О ней мы не очень думали. Была она очень тихая, но он ее вроде как не очень интересовал. Побаивалась она его, вот что. Мне иногда казалось, что у нее с головой не всё в порядке. Барон всегда с ней был ласков. Со всеми он был добр. Никогда от него ни о ком слова дурного не услышишь, разве что один раз. Речь зашла о молодом Олдридже, приятеле Ричарда. Он жил у нас. Он устроил шум и потревожил мадам Р**. Однажды ночью он пришел сильно нетрезвым, и барон попросил меня сделать ему предупреждение. Если, говорит, мистер Олдридж останется, тогда я съеду. Ну я, конечно, сразу парня предупредила о выселении. А он сказал, что это со злости. Конечно, я знала, что это не так. Он говорил, что не был пьян, но полисмен нашел его лежащим возле порога. Не помню уже, что он сказал. Какую-то ерунду про барона. Не представляю, по какой причине у них могла возникнуть ссора. Помню, только однажды он сказал, что мадам Р** ходит во сне. Не знаю, что бы это могло значить. Не думаю, что дело было в этом, нет, не могло такого быть. Барон пожаловался, что его потревожили, только и всего. Меня ничего не беспокоило. Мы с ним соседствовали. Может, что-то и происходило, да просто не запомнилось. Конечно, что-то было, ведь он домой пришел нетрезвым. Мадам Р** могли потревожить, а я спала, я иногда крепко сплю. Не припомню, когда это случилось и когда он покинул дом. У меня вообще с датами плохо. Мой покойный благоверный всегда все помнил, он был человек в этом смысле правильный. А у меня нет ни книг для записей, никаких бумаг, чтобы свериться. Вот все, что я могу вам по этому поводу сообщить».

3. Свидетельство миссис Троубридж

«Меня зовут Эллен Траубридж. Мой муж моряк, он капитан небольшого угольщика. Мы живем в Шорхэме близ Брайтона. У меня есть дочь по имени Эллен. Ее мужа зовут Ричард Браун. Он в Австралии. Уехал туда в 1856 году. Дату не помню — в апреле или в мае. На корабле под названием „Мария Соме“, отплывшем из Грэйвсенда. Моя дочь вышла замуж 14 апреля, незадолго до того, как они уплыли. Она с молодым Брауном была помолвлена в течение трех или четырех лет. Домой он вернулся, чтобы жениться на ней, а когда именно — забыла. Должно быть, за месяц до свадьбы, что-то вроде того. Браун очень торопился обратно в Австралию. Для скорости он хотел жениться по доверенности, но я ему сказала, что это повлекло бы ненужные расходы. В первое же воскресенье его пребывания здесь их брак был освящен. По-моему, именно в этот день, если я не ошибаюсь. Дочь моя была на работе, в магазине в Брайтоне.