Монополия на чудеса

Силин Влад

Черные тени сгущаются над безмятежным восточноевропейским городом. Неведомый маг-злоумышленник играет судьбами жителей Ведена, шантажируя их, убивая, обрекая на жуткое посмертие и отправляя по их следу адские создания. В ходе запутанного расследования частному детективу Игорю Колесничему придется столкнуться со смертельными интригами древнего магического ордена, члены которого становятся жертвами преступного колдуна. А помогут ему в этом инспектор маголовки Винченцо и бесшабашная студентка Света – ночная фурия Ведена и ходячее стихийное бедствие.

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

(Пятница, 10.30,

рассказывает Игорь Колесничий)

Когда я, прикрывая голову от дождя сумкой, вбежал в подъезд, видок у меня был тот еще. Вахтер оторвался от желто-черного в глянце «Буду для чайников» и грозно сдвинул брови:

– Ваше удостоверение, гражданин?

Я опешил:

– Леонид Степанович, вы чего? Я же Игорь! Игорь Колесничий, частный детектив!

Глаза у дяди Лени сделались оловянные, словно две блесны.

– Ничего не знаю. Объект режимный, положено. У вас там секретарша, сейф с оружием, дела приватные, Интернет… Повынесут все – с кого будут спрашивать? С Лонгфелло?

Против Лонгфелло не попрешь, так что пришлось лезть за удостоверением. Пока я рылся в карманах, вахтер сверлил меня немигающим «авгурским» взглядом. И что за муха его укусила?

По изразцам вахтерочьей будки змеились золотые блики чар. Те плитки, что от сглаза и порчи, растрескались, другие сияли первозданной чистотой. Ясно дело, боевые дзайаны здесь редко ходят… А обычных посетителей дядя Леня гоняет с девяти до шести с перерывом на обед. Может, и свободное время прихватывает. Я попытался отыскать два секретных изразца (от ревизий и начальничьего самодурства), но не нашел. В уголок, наверное, вмазаны, чтобы проверяющие не наткнулись.

Наконец удостоверение нашлось. Я протянул вахтеру красную книжечку, и тот надолго зарылся в нее носом, временами поднимая взгляд, чтобы сличить фотографию.

– Не похож, – выдал наконец. – Игоря вижу, Колесничего тоже… А вот фейс-контроль не тот.

– Да побойтесь бога, дядь Лень!..

– Ладно, шучу, шучу… На вот зеркальце, дыхни.

В полной прострации я дыхнул на сверкающую гладь. Стекло затуманилось, и Степаныч кивнул одобрительно:

– Не кадавр, вижу. Чего мокрый-то?..

– Студенты куролесят, – равнодушно пожал я плечами. – Погодники синоптичью базу данных хакнули. Выходной на дождь приходился, вот перенесли.

– Флеш-моб устроили, – задумчиво пробасил дядя Леня. Аскавское слово вышло у него вкусным, словно шоколадный батончик. – А у нас, понимаешь, свои флеш-мобы. На тебе вот иголочку серебряную. Не боись, я ее коньяком протер.

Все интереснее да интереснее. Сперва проверка на кадавровость, теперь на ликантропию… Тыча иглой в палец, я поинтересовался:

– Дядь Лень, не томи. Что случилось-то?.. Доппельгангер в Ведене? Джек-потрошитель?

– Да не… – поморщился тот досадливо. – В гильдии вахтеров вакансия приключилась. Ну, вакансия-то не про наше рыло – Мастер Турникета на пенсию вышел. Но говорят, чтобы его место занять, три квеста надо выполнить.

– И каких же?

– Принести подстаканник Силы, – начал бодро перечислять тот, – отдежурить сутки в мавзолее Всех Святых и поймать восемь вахтеров при исполнении халатности. Сам понимаешь, радеть приходится.

– Понимаю.

Мне стало весело. Шуршит наш цербер, старается… Оказаться среди квестовых восьми вахтеров – это позор на всю жизнь!

– Ладно, Игорек, иди… – Дядя Леня с грустью протянул мне удостоверение. – Лихом не поминай. Вижу, не кадавр ты, а, наоборот, работник дедуктивного фронта. И вот что… Уважь, старика. Черкни в гильдию писульку благодарственную: так, мол, и так, старается Леонид Степанович, радеет. Бдит неустанно. Емейлом, как ты умеешь.

– Обязательно, дядь Лень! – согласился я с неожиданной покладистостью. И поинтересовался, уходя: – Дядь Лень, а зачем вам вуду? Вы ж не дзайан, колдовать все равно не умеете.

– А это без разницы: дзайан, не дзайан… Враг, Игорек, он ведь не дремлет. А ну как я на вахте, а тут барон Самеди со своими скелетами? И этот, – вахтер скосился в книгу, – Дшбхалах-Уедо? Степаныча-то голыми ручонками не возьмешь! Степаныч – он в теории силен! Сам кого угодно зомбирует.

– Ясно.

Чувствуя, что еще немного и меня придется размораживать, я зашлепал в офис. Вода хлюпала в кроссовках, джинсы липли к телу. Белевшая на лестничной площадке статуя фраваша проводила меня задумчивым взглядом. Я коснулся мраморного крыла (на счастье) и взлетел по лестнице вверх, к дверям родного офиса.

– Даш, привет! – крикнул еще с порога. – Чаю, чаю, чаю! Умираю, пить хочу!

На ходу сдирая куртку и свитер, я помчался в кабинет. Разноцветные осенние листья в вазе укоризненно зашелестели мне вслед.

– Явился, ага, – хмыкнула Дашка. – Воронушек. Начальство не опаздывает, начальство задерживается.

– Не нуди, слушай! – весело отозвался я. – Я тут чуть не погиб. Хочешь вселенскую тайну открою?

– Ну?..

Я придал своему лицу заговорщицкий вид.

– Степаныч изучает вуду! – драматическим шепотом объявил я. – Проклял меня для профилактики, хорошо в зомби не превратил.

– Воро-онушек! – потрясенно выдохнула Дашка и помчалась кипятить воду.

В кабинете моем стояла зимняя тьма. Окна затянуло мутной пленкой, по стеклу гремели градины. На ходу выпрыгивая из хлюпающих кроссовок, я включил компьютер.

Кстати, господа… Проходя через приемную (Дашкину берложку, как она ее сама называет), я заметил кое-что странное. На экране компьютера зеленело поле пасьянса. «Паук» или «Солитер», понятия не имею.

Тут надо объяснить: Даша – манара… ой, ладно, это я объясню позже. В общем, половина пасьянсов из стандартного офисного набора у нее сходится всегда, а другая – так же стопроцентно не сходится.

А вот теперь начинается дедукция. Пасьянсы Дашке складывать неинтересно, однако на компьютере у нее «Паук». Зачем?.. Очень просто: это демонстрация. Для меня. Вот, мол, великий злой начальник-рабовладелец, обрати внимание: дел у агентства никаких, а я в офисе день-деньской, в пятничный выходной жизнь свою молодую-девичью гублю.

Я пошарил по столу взглядом. Где-то должен валяться такой смешной белый прямоугольничек с закорючками и линеечками. Заявление на отпуск называется.

Ничего. Стол сиял чистотой и порядком. В клавиатуре сдох бы самый неприхотливый в еде таракан. Это лишь подтверждало мой диагноз.

– Дашук!.. – позвал я.

– Если ищешь свитер, он в коробке из-под принтера!

– Ага, спасибо.

– Носки шерстяные надень! Воронушек.

Чайник забурлил, и моя секретарша стремглав бросилась его выключать. Электронике она не доверяет, за те два года, что я ее знаю, чайнику ни разу не удалось выключиться самому.

– Кроссовки на батарею сунь!.. Не высохнут же!

Вообще-то Дашка на четыре года меня младше. Но опекает, как мама, первая любовь и охотник за головами, которому обещали миллион за мои уши. И при этом – никаких планов на мой счет. Как она сама говорит, хорошая охотница в своем огороде слонов не гоняет.

На самом деле она сокровище, моя Дашка. Знает наизусть все кодексы, помнит уйму телефонов и адресов, держит в голове бухгалтерию. Психов распознает за версту. Чай заваривает – все синские императоры за чашку бы удавились.

Потупив взгляд с видом малолетней гейши, Дашка поставила на стол поднос. Я с аппетитом принюхался:

– Оулонг?

– Джарджелинг, бестолочь! – притворно обиделась та. – Сорт «Три дзайана», красно-золотая коробка за десять алеманов. Пора бы уже различать.

– Учту и исправлюсь, солнце!

Я отхлебнул из пиалы и, чтобы не терять времени, свободной рукой взялся за мышь. Курсор ткнулся в конвертик почтового клиента; тот помигал и накрылся крестом.

– Интернет вытек, – резюмировал я.

– Дай гляну. – Дашка изогнулась, заглядывая через мое плечо. – Ага! Погодь, я сейчас.

Она отобрала у меня мышку и радостно полезла в закладки. Щелчок в ссылку «Лечить больную зверюшку»; на экране раскрылась серо-серебряная дзайанская янтра.

– Подруга посоветовала, – бодро отрапортовала Дашка. – У нее парень из хакеров. Говорит, зануда страшный, просто тридцатая серия «Ночного раздора», но в компьютерах сечет.

Нет, я люблю Дашку! Додуматься же – магией лечить Интернет. Однако клиент мигнул белым, показывая, что новых писем нет. В браузере замелькали заголовки новостей: «Глава гильдии поваров под поводком», «Трехлетний дзайан парализовал воспитательницу в детском саду», «Нужна ли нам инквизиция?»

– Класс! – восхитился я. – А если кабель выдернуть, будет работать? Ну-ка, ну-ка… Эй!

Кабель валялся на полу – в трогательном соседстве с полплиткой шоколадки и счастливым листом клевера.

– Я же говорила! – задрала нос Дашка. – Теперь можно провайдера на фиг послать. У вас, сказать, Интернет хреновый и янтры не грузятся. Дай я тебе шоколадку достану.

Шоколадка оказалась неожиданно съедобной. И вкусной. Я подумал-подумал и решил кабель пока не трогать. Чего, спрашивается, из кресла вылезать? Только разнежился, под пледом пригрелся – нате вам!

Дашка стояла рядом и стригла хитрющими глазами. Руки она прятала за спиной. Я пятой точкой чувствовал ее нетерпение.

– Ну вот, солнце, – сообщил я, допивая чай, – твой шеф подобрел. Можешь начинать.

На стол передо мной легло заявление.

– Игорешик, – торжественно объявила моя неподражаемая секретарша, – я хочу в отпуск.

– Новая любовь? – меланхолично поинтересовался я.

– Это не то, что ты думаешь. – Даша с притворным смущением потеребила край кофточки. – Он обо мне всю жизнь мечтал.

– А ты что? Даш, ты же манара! Ты всегда знаешь, сложится у тебя с человеком или нет.

Моя гордая леди презрительно наморщила носик. Я понял: шутки шутит. Поразвлечься захотелось, в любовь поиграть. Девчонке двадцать три, кровь бушует – просто тра-ля-ля.

– Не пущу.

– Ну воро-онушек! Пожа-алуйста! У меня зимняя депрессия начнется.

– Не начнется, – веско объявил я. – Сейчас октябрь, через двадцать дней переводят часы. Будешь приходить на работу часом позже, уходить часом раньше. Для личной жизни времени – за-ва-лись.

Дашка надулась и уселась на подлокотник кресла. Взъерошила мне волосы:

– Воронушек, давай серьезно. Это ты у нас супермен, а я ужасно устаю на работе, – и добавила с женской непоследовательностью: – Тем более у нас и дел-то никаких нет!

– Нет, так появятся.

– Воро-онушек!..

Опа! Сейчас в ход пойдет тяжелая артиллерия. Секундой раньше, чем Дашка начала реветь, я объявил:

– Хорошо, хорошо! Сейчас половина первого. Если до часа не появится клиент, подписываю. Нет – значит, нет.

– До без четверти! – заупрямилась та.

– Идет! Время пошло.

Обманутая моей мнимой покладистостью, Дашка только сейчас сообразила глянуть на часы. В уголке монитора горело «10.54».

– Обманул! – взвизгнула она, вцепляясь мне в волосы. – Мерзавец!

– Ау-у! Только не по голове! Я ею думаю!

Яростно закусив губу, Даша вызвала окно установки времени. Переставила часы на без двадцати час.

– Вот тебе!

– Уволю! – продолжал завывать я. – Прокляну! Вычеркну из завещания!

– Ну воронушек, ну пожалуйста!.. А потом, хочешь, я к тебе в рабство поступлю?

– Сексуальное? – оживился я.

– Как потребует мой господин!

После такого оставалось лишь согласиться. Мы придвинулись к экрану, азартно следя, как одна цифра сменяет другую. Когда до назначенного срока оставалась минута, почтовый агент пикнул, и его конвертик налился красным.

– Клиент! – обрадовался я. – Ты остаешься.

– Мя-ау! – заныла Дашка. – Вот так всегда… Нет в жизни личного счастья.

С торжествующим видом я полез в ящик. Рано радовался… Письмо выглядело так:

«Родственники пьют вашу кровь? Начальство заказало на вас приворот к работе? У вас аллергия на шерсть и вы хотите завести ручного василиска?

Грандмастер Людей поможет вам!

Глава Веденского ковена, представитель известнейшего дзайанского рода, маг-профессионал, Станислав Людей, магистр дзайанов! Десятая степень в школах фантомии, коннектии и хаосной вакханалии. Не поддавайтесь на дешевый гипноз, идите к профессионалам!»

Слишком поздно я сообразил, что без сетевого кабеля компьютер сможет принимать только спам от дзайанов.

Дашка запрыгала по кабинету, выкидывая па, которым позавидовала бы сама Бернадетт Флинн:

– Ур-ра! Красавица Дашуля свободна, как три гуля!

– Как пуля, – проворчал я, ставя подпись на заявлении. Как назло, по закону подлости плед выскользнул из-под руки и зацепил пиалу. Чай хлынул на стол, чудом не залив клавиатуру. Тонкая струйка закапелила по ковролину.

– Все, уже собираюсь! Счета в левом ящике, письма в правом. – Дашка оглядела устроенный мной свинарник и скорчила непередаваемую гримаску: – Как поешь, не забудь вымыть пол. И не скучай без меня!

– Угу… – с кислым видом я полез за тряпкой. – С тобой действительно не соскучишься.

Тут-то оно и произошло. Все замечательные вещи всегда случаются неожиданно.

В дверь позвонили.

Я замер с тряпкой в руках. Клиент! Мысленным взором окинул себя: волосы мокрые, взъерошенные, сам в клетчатом пледе и вязаных носках. Ангел-хранитель с шерстяными крыльями. Детектив называется!

– Трево-о-ога!

Плед и носки полетели в ящик шкафа. Пока Дашка щебетала в приемной, я влез в неудобные клетчатые брюки и напялил жилет. Картуз с пуговкой бросил на стол. Вообще-то наш гильдейский дресс-код – это что-то, кадавры со смеху дохнут, но иногда приходится. Когда любимые джинсы насквозь вымокли, а в кроссовках хлюпает.

Надо отдать Дашке должное: мой кабинет она защищала, как триста спартанцев Фермопилы.

– Нет-нет, – доносилось до меня, – он занят! Консультирует магистра внутренних дел. Да. И его величество тоже. И Заотара Римского, если понадобится.

Когда гость добрался до дверной ручки, он порядком вымок и подустал.

– Э-э… Игорь Анатольевич? – умоляюще заглянул он в дверь. – К вам можно?..

– Входите, – я сделал приглашающий жест. – С кем имею честь?

– Вениамин Серафимович я. Литницкий. Дзайан в некотором роде…

– Очень приятно. Подождите, – добавил я жизнерадостно, – сейчас закончу с делами.

Вообще-то дзайанам врать не стоит. Мастера фантомии и церковной магии ложь за километр чувствуют. А дел у меня никаких особенных-то и нет… Но врываться без приглашения нехорошо. Очень нехорошо, особенно ко мне.

Похоже, гость это чувствовал. Он сконфуженно шлепнулся в кресло и принялся разглядывать свои руки.

Та-ак. Клиент на дозревании.

Я заглянул в еженедельник. Ни с каким Литницким Даша о встрече не договаривалась. Да и вряд ли бы она затихарила клиента… Она хоть и взбалмошная девица, но порядок знает. В базе данных за Литницким ничего не числилось. Запретной магией, значит, не балуемся…

– Чудно тут у вас, – сообщил вдруг гость, оглядывая маски на стенах. – Спокойно как-то и… и… уверенно. Знаете, у меня предчувствие, что именно вы мне поможете.

– Это уж само собой, – кивнул я, не отрываясь от экрана. – Как ваши дела огородные?

– Не понял?

Дзайан заморгал – похоже, я попал в точку. На лице его отразилось такое восхищение, что мне стало неловко.

– Но как… как вы догадались?!

– Элементарно, Ватсон. Дедукция.

– Дедукция! – с трепетом повторил тот.

Тоже мне бином Ньютона… И не дедукция вовсе, а индукция. Одет Вениамин в яркий китайский пуховик, на голове старомодная шляпа. Лицо в морщинах, ладони корявые, из портфеля ручка грабель торчит. Кто как не огородник?

Но на Литницкого моя проницательность оказала шокирующее воздействие. Прошло несколько секунд, прежде чем морщины на его лице разгладились.

– Хорошо, благодарствую… – поклонился он. – Малинка вот отплодоносилась ремонтантная. Бананы колосятся, киви гроздьями. Кислые, правда. – Старик аккуратно придвинул портфель к креслу. – Попробовать не желаете?

– Спасибо, позже. Лучше вы сразу к делу. С чем пожаловали?

Старичок пожевал губами.

– Я слышал, – медленно начал он, – что в вашем ведении были… кхе-кхе… не совсем обычные расследования. Это правда?

– Об этом лучше не распространяться. Сами понимаете, конфиденциальность.

– Да, да, понимаю. Я и сам бы… того… не хотел. Но, дело в том, что мой случай особенный. Ручаюсь, у вас такого не было.

Все так говорят. И, самое удивительное, никогда не ошибаются. Обычных дел не бывает – по крайней мере у нас, в Ведене.

– Вот и прекрасно, Вениамин Серафимович. – Я улыбнулся. – Может, вам чаю заварить? Даша!

– Чай подождет. – Старичок придвинулся поближе: – Скажите, у вас крепкие нервы?

Я кивнул.

– Хорошо. – Он принялся лихорадочно рыться в портфеле. – Это очень хорошо… Сейчас, сейчас, подождите… Вот она!

В первый миг я даже не сообразил, что это. На стол плюхнулась неопрятная, топорщащаяся перьями грязная куча. Потом до меня дошло.

Елки-палки!

– Умоляю спасти от чупакобразов! – с жаром зашептал Вениамин Серафимович. – Дачно-огородный участок площадью шесть соток! Дом, сарай, будка типа сортир…

Я посмотрел на кучу с интересом:

– От кого, говорите, спасти?

– От них, родимых! Вот, смотрите. – Старик перевернул куриный трупик. – Голова разгрызена, потом…

– Вижу. Ну и что?.. Собака постаралась.

Старик всплеснул руками:

– Игорь Анатольевич! Ну при чем же здесь собачка?! Канис, так сказать, вульгарис?! – Он раздвинул пальцами перья, открывая набрякшую синим рану. – Вот след от клыков. И здесь. Смерть наступила вследствие кровавой недостаточности. Перед нами последствия жизнедеятельности дэва, сиречь злобного чупакобраза.

Почтовый агент пикнул – пришли новые письма со спамом. Я удалил их, не заглядывая. Повезло мне… Принесло на голову сумасшедшего.

– Хорошо, – с бесконечным терпением отозвался я. – Давайте подробнее: кто, как, когда, почему.

В дверь постучали. Просунулась любопытная Дашина мордашка:

– Воронушек, а я чай принесла.

– Замечательно! Ставь сюда.

Это я зря, конечно… Психологии Дашкиной не учел. Поднос она плюхнула прямиком на куриный трупик, лишь потом сообразив, что наделала.

От Дашкиного визга перегрузился компьютер.

– Что ЭТО???!!! Воронушек, что это???!!! А-а-а-а-а!!!!

– Ничего особенного, Дашук, – невозмутимо отозвался я. – Наше новое расследование, вещдок.

– Она что, – глаза секретарши округлились, – дохлая?!!

Я пожал плечами. Ну а что, лучше, если она была бы живая?.. Дашку вынесло из кабинета, как тойтерьера пылесосом. Вениамин проводил ее неодобрительным взглядом:

– Жена-покойница тоже нервами чудила… Всеми силами вас, так сказать, понимаю и сочувствую.

– Да ладно, – отмахнулся я с веселой бесшабашностью, – все равно она в отпуске. Подождите секундочку.

Уже ничего не стесняясь, я полез с тряпкой под стол. Чайник отстрелявшейся мортирой дымил под креслом. Вытащив его, я заозирался в поисках ложечки. Зловещие тайны зловещими тайнами, а чай все равно заварить надо. Курица укоризненно косилась на меня пыльным глазом. Я притащил из приемной подставку, подключил к розетке. Лихо сдвинув трупик в сторону, шлепнул поднос на изгаженную перьями столешницу.

– Ну вот, – сообщил я бодро, – сейчас все будет. Где, кстати, ваш участок находится?

– Где?.. А в «Светоче». Минут двадцать электричкой. Моложе был, в «Солнцегорье» мотался… Но там, сами знаете, сорок минут рельсами и семь километров пехом. Никаких ног в наличии не предвидится. Разве что телепортацией лететь.

– В «Светоче», – с сомнением протянул я. Это ж во сколько вставать придется, чтобы туда ехать? – Ладно. Вы рассказывайте, рассказывайте. Давно твари появились?..

– Твари-то? Прошлой неделей. Серые такие, пушистые. На зайцев похожи. Я чего удивился, когда вы собачку-то гипотезой приплели. Викуха моя чупакобразов ужас как боится. А вы говорите – собака!

Вода возмущенно забурлила. Я вытряхнул старую заварку в мусорник, залил кипятком новую и оставил чайник под полотенцем – доходить. Гость тем временем продолжал свою удивительную повесть:

– …смотрю, а Викуха под крыльцом сидит. И воет, воет. Жалостливо так воет. Жена-покойница очень собачьего плача не любила… Как услышит, сразу за сердце. В осмыслении недостаточности.

– Ясно.

– И перья вокруг.

– Понятно. Курицу сразу нашли? – Я протянул пиалу бухгалтеру: – Вы пейте, не стесняйтесь.

– Курицу-то?.. Курицу нет, благодарствую. Пацаны откопали. У них в лесу чисто масонская ложа. Нет чтобы школу осваивать, уроки изучать. – Старик деликатно отпил из пиалы и зажмурился от удовольствия: – М-м! Грузинский?..

– Оулонг. Из Китая.

– То-то гляжу, не наш чаек… Не индийский, не краснодарский. Жена-покойница любила настои почаевничать.

Понемногу этот замечательный старик разговорился. Правда, полезную информацию из него приходилось выколачивать только что не монтировкой. По всему выходило, что дзайан вел ангельское существование. Ни с кем не ссорился, завещаний не писал, книг с запретными заклинаниями в доме не держал. Будь я мастером дзайанов, уж точно устроил бы себе жизнь поинтереснее.

– К Ясне обращались? – деловито спросил я. – Все-таки дела чудесные в ведении церкви. Вызвали бы инквизицию, те участочек почистили, туалет типа сортир святым пламеньицем…

– Благодарю покорно! В мой дом – аснатара патлатого?!

– А к дзайанам?

Вениамин замкнулся в мрачном молчании. Он же сам дзайан! – вспомнил я. Ему у коллег помощи просить хуже бриллианта в почку.

– Ладно, ладно, хорошо. – Утопая в океанах раскаяния, я достал бланк договора. – Заполните, пожалуйста. Цена – три тысячи алеманов. Вас устраивает?

Судя по тому, как торопливо кивнул старичок, я мог просить и триста тысяч. Законную треть он выдал без разговоров и даже не потребовал расписку. Эк его приперло!

– Оставьте ваш телефончик и координаты, – предложил я. – Пока же заедем к вам, посмотрим на месте.

– Прошу прощения, дражайший Игорь Анатольевич! – отчего-то испугался тот. – Не сегодня, не сегодня!.. Послезавтра – в любое время, с утра до вечера. Буду на даче безвыходно!

– Ладно. Послезавтра, значит, послезавтра, – согласился я. Мне тоже не улыбалось срываться куда-то в «Светоч» к Ариману на кулички.

Дрожащей рукой старик вывел на отрывном листке календаря несколько строк.

– Тут еще адресок в городе… – робко проблеял он. – Будете мимо – всегда рад! И зелени вам оставлю, – достал из портфеля пакет с пучками травы и выложил на стол. – Базилик, слизун, укропчику, любисточку опять же. Со своего огорода. Огурчики там тепличные. А курицу…

– Курицу заберите. Что мне ее – в суп класть прикажете?

– Хорошо, хорошо! Как прикажете, милейший Игорь Анатольевич. Всего вам доброго!

Меленько кланяясь, дзайан заспешил к двери. Через несколько секунд его шаги раздробились на лестнице, затихая. Дзайан умчался из моего кабинета сломя голову, словно орды Дшбхалах-Уедо преследовали его. Таинственный старик!

Проводив гостя, я прошелся от окна к столу. Оскаленные морды монгольских богов сочувственно пялились со стены.

Дэвы, значит…

Чем-то старик-огородник меня смущал. Замечательная история с чупакаброй, которую маг упорно звал чупакобразом, звенела фальшивой нотой. Где-то этот неповторимый мастер магистров хотел меня надуть.

Где?..

Поразмыслив, я решил в частном порядке проконсультироваться у дзайанов. Спам, что свалился, пока мы спорили с Дашкой, пришелся очень кстати.

Я открыл почтовый ящик, отыскал письмо и нажал кнопку «ответить». Компьютерные гуру в один голос утверждают, что делать этого нельзя. Но я-то знаю, что маги мэйл-роботами не пользуются! Для этого они слишком возвышенно мыслят.

«Уважаемый господин Людей! – меланхолично настучал я. – Возникла насущная необходимость прояснить…»

Тут я задумался. Магам следует писать четко, коротко, по существу. Они это любят. Так что я стер все, кроме первого предложения, и напечатал: «Нужна консультация». Подпись – и в путь.

Ответ пришел сразу же.

«Буду рад знакомству. Приходите через сорок минут в «Ксанаду». Пропуск в сейфе. Станислав Людей».

«Ксанаду»? Элитный ресторан магов-дзайанов, куда обычному человеку в жизни не попасть?!

Все интереснее и интереснее.

Что ж. Некоторые проблемы решаются сами собой. Я открыл сейф, где у меня хранились кое-какие документы и оружие. Перевинченная из сувенирного яйто катана и «эфа» – старенький восемнадцатизарядный пистолет. Магии в нем почти никакой: «умный» предохранитель, чара от гремлинов, защита от «малого шепота». Зато почти не фонит, и дзайаны его не видят.

Повертев пистолет в руках, я спрятал его обратно. Время разбрасывать камни еще не пришло.

Карточка, о которой говорил Людей, лежала тут же – кокетливо засунутая под шнурок меча. Я мельком осмотрел ее. Обычная ресторанная визитка. В уголке тиснение золотом: «Игорь Анатольевич Колесничий, гость ковена». Логично. «Ксанаду» – ресторан дзайанский. Он меняет свое положение, так что отыскать его могут лишь сильные маги или их гости. Вряд ли господин Людей так встречает всех своих клиентов.

Чем-то я для него важен.

Сняв с батареи высохшие джинсы и свитер, я переоделся, а потом отправился в город.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

(Пятница, 13.30,

рассказывает Игорь Колесничий)

Где и как искать «Ксанаду», я не имел ни малейшего понятия. Просто брел нога за ногу по улицам Ведена, наслаждаясь осенью и хорошей погодой. Магические тучи над головой рассеялись, и небо сияло умытой акварельной голубизной. Под ногами шуршали опавшие листья. Обожаю, когда листья засыпают старинные чугунные решетки… Что-то при этом просыпается в душе – детское, мечтательное.

Хотел бы я знать, трогает ли Дашу листопад? Она ведь у нас манара…

Пора вам, пожалуй, рассказать, кто такие манары. Дело в том, что у людей и дзайанов строгое разделение обязанностей. Дзайаны могут колдовать, но у них нет на это маны – магической энергии. А у нас энергии завались, вот только использовать мы ее не умеем. Чтобы найти силы для заклятий, маг накидывает на человека так называемый «поводок». На одного, другого, третьего… слишком много поводков набрасывать нельзя: сила и безумие всегда ходят рука об руку.

Говорят, монахи Ясны – те, что прячутся по монастырям, – носят поводок самого Заратустры. Это выходит, пророк живет уже шесть тысяч лет. А мир до сих пор цел. Наверное, с долгой жизнью маги становятся мудрыми, спокойными и ироничными. Потопы, чумные поветрия и огненные горы с небес теряют для них свою неизъяснимую прелесть.

Люди же под поводком (их называют «манарами» или «поведенными») здорово меняются. Они перестают мечтать. Просто живут себе как живется… Нет, им хорошо живется: ни болезней тебе, ни мыслей дурных. То, что Даша про депрессию языком трепала, – это она кокетничала. Случайности напрочь исчезают из жизни. То, что тебе положено, само в руки придет, а не положено, так хоть в лепешку разбейся, ничего не будет.

Вот только это скучно… собственно, потому Дашка у меня и работает. Еще есть у нее развлечение – романы крутить. Дело в том, что манар всегда наперед знает, сложится у него с человеком или нет. Иногда влюбленные, чтобы проверить свои чувства, отправляются к дзайанам. На коленях умоляют о поводке, «дабы явить миру их вселенскую любовь и нерушимую крепость уз». Случается, правда, что «крепости уз» и в помине нет. Неудачливые влюбленные выходят потом из ковенских храмов – глаза в землю, щеки красные. И друг на друга не глядят, словно незнакомы.

Но это редко. Обычно все-таки остаются друзьями.

Некоторым такая жизнь нравится. Они бы в поведенные за любые деньги, да вот маги не хотят… Маны-то с каждого манара («обманутого» на их жаргоне) по-разному выходят. У одного столько, что горы мизинцем свернешь, а у другого – песчинку чихом не передвинуть.

Это как-то связано с творчеством – потому что творить манары не умеют. Если манар пишет песню, помидоры со смеху вянут. Картины, книги тоже выходят не очень, хотя на вкус и цвет товарищей нет.

А еще из манаров получаются отличные друзья.

Как из Дашки, например.

Так вот, неспешно размышляя, я дошел до Веронских садов. К чугунной ограде сада прислонилась заляпанная краской доска. Один ее конец упирался в землю, другой нависал над садом реей пиратского корабля.

Ага, вот и приглашение! Просто и доходчиво.

Я пробежался по доске, показал метрдотелю карточку (тот сонно прикрыл веки) и с воодушевлением вынырнул на выложенную разноцветным мрамором площадь.

Место сразу же влюбляло в себя. Я отлично понимаю магов, что прячут такое чудо от непосвященных.

Кое-где стояли столики. Их было мало: от одного до другого пришлось бы кричать, надрывая горло. Дзайаны обедали с таким видом, будто, кроме них, во всем мире никого нет. Дальний край площади обрывался в море; в синем небе покачивались мачты пинасс, белели паруса фрегатов; море баюкало в кружевной пене узкие стручки гондол. Что там, за морем, интересно?

Долго размышлять не пришлось. Пухленькая Коломбина – с рыжими кудряшками и кукольным удивленным лицом – с энтузиазмом вцепилась в мой локоть.

– Гость?! Вы – гость!

Говорила она так, словно сама идея речи приводила ее в восторг.

– Что будете заказывать?! – воскликнула она. – Только единорожины нет! И печной василисятины – угольные ямы не работают!

Некрасивое лицо Коломбины дышало счастьем. Отчего-то ее восторг передался и мне. В тот миг я мог поклясться, что неработающие угольные ямы – это прекрасно.

– У нас чудесный салат-бар! Недавно открыли! Всего два алемана, и ешьте сколько влезет! Хотите, я вам о нем расскажу?!

– Солнце, я не хочу салата.

– А Шевелящего Щупальцами Глубинного Ужаса?!

– И морепродуктов тоже.

– Тогда я принесу вам воды! Минеральной! У нас очень вкусная вода!

Ветер плеснул в лицо ароматами моря. Того моря, что бывает во снах: пахнущего солью, раскаленными под солнцем досками, смолой и парусиной. Здесь, среди мачт и башен, я чувствовал себя дома. Словно долго-долго путешествовал, а потом вернулся и оказался среди добрых друзей.

Один из гондольеров помахал мне, и я ответил на приветствие.

– Где я найду Людея? – поинтересовался я у Коломбины.

– Грандмастер сказал – выбирать вам! – счастливо выпалила та. – Где хотите! Любое место!

Что ж… Я огляделся. Сидеть за столиком, пожалуй, скучно. Не обращая внимания на предупреждающие крики Коломбины, я побрел вдоль причала.

Возле укутанной в золотисто-зеленый бархат гондолы меня накрыло предчувствием. Вот оно – мое место. И гондола эта покачивалась на волнах целых двадцать семь лет – с самого моего рождения, ожидая, когда я наконец появлюсь. Я храбро шагнул через борт и опустился на вытертую до бронзового блеска скамью.

Кадавр-гондольер уставился на меня белыми яшмовыми глазами.

– Наконец-то, – усмехнулся он, коверкая слова на невообразимый манер. – Я уж решил, что ты «кайрэ косэ» – человек без приюта. Но Людей не ошибся. Отсюда начнется твой новый путь.

На причале испуганным зверьком застыла Коломбина. В глазках-пуговках плескались восхищение и страх.

– Ой! – восторженно прошептала она. – Он заговорил с вами! Они ведь ни с кем не говорят, да! А я… я тоже это слышала!

– Вот и прекрасно. – Я шаловливо усмехнулся и повернулся к гондольеру: – Может, скажешь ей что-нибудь? Обрадуешь девчонку на всю жизнь.

Кадавр заколебался. Похоже, им действительно не все равно, с кем говорить… Решившись наконец, он повернул к официантке слепое лицо:

– Слушай, торопыга. Один клиент оставит тебе на чай фальшивую монетку. Догони его. Скажи, что он оставил свой талисман. И сама станешь его талисманом.

Коломбина задохнулась от счастья. Пользуясь мгновениями тишины, я заказал ризотто с трюфелями в белом вине и бокал испанского. На экзотику меня не тянуло. Попрыгунья унеслась, а я вздохнул спокойно.

Но ненадолго.

Вернулась болтушка спустя несколько минут. Чуть не сверзившись в воду, протянула мне бокал, истекая волнами обожания.

– Вкусно?!

– Очень.

– Сейчас будет ризотто! Подождите!

И вновь убежала. Я глянул на часы. М-да… Минут через сорок и через сорок минут – две большие разницы. Необязательность магов – это, конечно, притча во языцех, но не настолько же. К счастью, тут появилась Коломбина, крича:

– А вот и ваш друг! Спасибо вам!

К столику действительно шел Станислав Людей. Длинный, худой, сутулый – эта сутулость придавала ему особенный экстравагантный шарм. Седые виски, крючковатый нос, бородка-эспаньолка. В юности я завидовал бородачам. У меня самого, как ни старался, росла лишь трехцветная смешная мочалка.

– Игорь Анатольевич? Здравствуйте, дорогой! – Дзайан протянул руку.

– Здравствуйте, Станислав.

– Я смотрю, вы со вкусом устроились.

– С ним кадавры разговаривают! – восхищенно наябедничала официантка. – И запросто!

– Это правда?

Я пожал плечами. Правда, нет, какая разница?.. Людей рассеянно взял из моей руки бокал. Понюхал, посмотрел на свет.

– Позволите?

Я кивнул. Он отпил маленький глоточек, поморщился и выплюнул.

– Акта Лапута… Чернила, полусухое прошлого века. И как вы это пьете?

– Ну, я до вин небольшой охотник.

– Еще бы! Вы не охотник, вы траппер. – Людей махнул рукой. – Эй, балаболка! Сюда немедленно. В каталоге, – он обернулся ко мне, – об этой дряни пишут «имеет аромат виноградного изюма». Действительно «виногадного», лучше не скажешь.

Официантка с собачьей преданностью подбежала к Людею. Тот поманил пальцем и, когда Коломбина придвинулась, о чем-то спросил. Девушка обрадованно закивала:

– Сухого?!

– Полусухое – это полумеры, – отрезал Людей. – Бодяга из Риохи, запомнила? Год смотри не перепутай!

– Хорошо!

– Постой. – Станислав бросил плащ на скамью и уселся. – Дай сюда меню.

Читал он долго, шевеля губами и морща лоб. Все это время официантка стояла подле столика. Наконец он заказал жаркое из мяса василиска. Подробно объяснил, как оно должно жариться и во что он превратит шеф-повара, если не заработают угольные ямы.

Когда официантка умчалась, Людей похлопал кадавра по плечу:

– Можете отправляться, друг.

Тот молча кивнул. До разговора с Людеем он так и не снизошел.

Весло прочертило воду пенным зигзагом. Причал неспешно уходил вдаль. Мне стало интересно, как бедняжка Коломбина принесет заказ. Поплывет кролем с подносом на вытянутой руке? Или у них бочонки на шее, как у сенбернаров? Представив эту картину, я рассмеялся. Людей с недоумением покосился на меня.

– Да так, – весело отозвался я. – Не обращайте внимания. Мысль одна пришла в голову.

– Вы жизнерадостный человек, – одобрительно кивнул грандмастер. – Что ж, тем больше у нас шансов столковаться.

Солнце припекало совершенно по-летнему. Я бросил куртку на дно гондолы. Брызги с весла гондольера обдавали кожу приятной прохладой.

– О чем вы хотели говорить со мной?

– О тварях. Похоже, мне предстоит охотиться на нечисть.

– Созданную, вызванную, трансформированную? – деловито поинтересовался Людей. – Нежить? Имейте в виду: чтобы убить аспида, нужна громкая музыка. Мои студенты используют «Ночной шепот». Если встретите грима, его нужно облаять.

– Облаять?!

– Да. Эта кладбищенская тварь боится собак. Упыря можно упокоить, полив могилу «Волко-Лакой». Можно использовать «Пепси-Лаку», но результат много хуже…

– Господин Людей, не будем вилять. Я собираюсь встретиться с чупакаброй.

Людей восхитился:

– Да вы парень не промах! Как насчет небольшого перформанса?.. Вы не против одного дзайанского чудачества?

И, не дожидаясь ответа, прищелкнул пальцами. Кадавр со вздохом протянул ему гитару.

– Эль чупакабрас, значит… – задумчивым голосом произнес Людей. – Ужас мексиканских долин, убийца коз, кур и любви к бифштексам с кровью. В Сан-Педро и Ла-Флориде о нем складывают удивительные баллады.

И, ударив по струнам, запел:

Если встретишь чупакобраза, Попрощайся со всей родней. Это мерзость, кошмар, зараза, Словно мизер сыграть без одной. Он твои ботинки сгложет, Он понюхает твой пиджак, И ничто тебе не поможет, Не спастись от него никак. Эль-чупакабра, ай! эль-чупакабра! Эль-чупакабра, ай! чупакабрас!

Я улыбнулся. Маги трепетно лелеют свою экстравагантность и непредсказуемость – считается, что это помогает в хаосных заклинаниях. Людей пел замечательно, и я не смог удержаться. Из-под скамьи торчали плетеные ручки маракасов. Поймав мелодию, я принялся отбивать такт.

Синьорита в красном сомбреро На фазенду несла обед. Но явился ей ужас прерий, Есть сомбреро, мучачи же нет. Если ты настоящий мачо, Если чили горит в крови, Дай кошмару каньонов сдачи, Ужас прерий в шмотье порви. Эль-чупакабру, ай! эль-чупакабру! Эль-чупакабру, ай! чупакабрас!

Маг отложил гитару в сторону.

– Это грустная история, друг мой… Многие храбрецы сложили головы, пытаясь справиться с чудовищем. Как я понимаю, вы… Слушайте, Игорь, – обычным голосом продолжил он, – а давайте на «ты»? – И, не дожидаясь согласия, продолжил: – Ты ведь не просто так меня разыскивал. Дела с Литницким, да?

– Да. Но как вы… ты догадался?

– Игорек, запомни: встречаешься с магом – никаких документов. Спрячь, порви, выброси. У тебя в кармане договор с Литницким. А я глава Веденского ковена, и неприятности мне не нужны. Поэтому я хочу тебя кое о чем предупредить.

– Слушаю внимательно.

Я протянул пустой бокал, и Станислав плеснул мне вина. «Бодяга» оказалась не в пример мягче того, что заказал я, но большой разницы все равно не чувствовалось.

– Литницкий – один из сильнейших магов Ведена. По силе он многократно меня превосходит.

– Грандмастера и главу ковена?!

Дзайан грустно усмехнулся. Так усмехаются разжалованные из правительственных магистров политики. Интриги, интриги…

– Сила Литницкого в поводках. Я подозреваю, что он опутал сетями сотню манаров или больше. Естественно, это не могло не сказаться. Даже дзайаны боятся безумного Вениамина, что уж говорить о людях?

Над бортом возникло сверкающее облачко. Из него вынырнула девчоночья рука со сколотым на ногтях лаком и принялась расставлять миски. Один раз она промахнулась и поставила соус мне на колени. Я едва успел подхватить чашку.

– История безумия Вениамина, – принялся рассказывать Людей, – уходит своими корнями в Средние века. В девятьсот девяносто шестом году римский заотар Урбан II объявил Крылатый поход против мусульман. Рыцари-крылоносцы со всей Европы ринулись на Восток. В их числе был один из предков Литницкого. Да, последователи дзайана Мухаммеда сражались храбро… Но кто мог противостоять этой замечательной крылатой своре? Ислам потерпел безоговорочное поражение.

Из мусульманских земель рыцари привезли много сокровищ. Золотые блюда-микроволновки, мечи-маньяки, цепи Гименея, многосерийные остросюжетные гобелены, зеркала-стилисты. Потомки старого мародера до сих пор живут на деньги, вывезенные из арабских волшебных пещер. За крохотное колечко на аукционе Сотсби дают полтора миллиона алеманов или пожизненную лицензию на отстрел попсовиков. Некоторые вещи, правда, старый рыцарь продавать запретил. В том числе аль-Бариу – мистический кинжал, наделенный непознаваемой магией.

– И что, – заинтересовался я, – никто не знает, как он действует?

– О да! Кинжал есть, магия тоже… сильная, могущественная, но для чего она? Загадка. Известно только, что сосредоточена она в рубине, что украшает рукоять аль-Бариу. Вениамин дни и ночи проводил в библиотеках. Он досконально изучил историю Средних веков, он бредил Крылатыми походами и суфийскими магами. Старик часами просиживал в сокровищнице, любуясь на переливы тузасской стали. Но тайна не давалась ему. А однажды он обнаружил в хранилище мышь. Ну, сам понимаешь, какая тут безопасность, когда мышь! В поисках магической защиты Вениамин поднял на ноги весь ковен. Мы устроили конкурс, однако контракт уплыл в руки нахального выскочки – без степени и диплома. Позорному дилетанту, чье единственное достоинство заключается в хорошо подвешенном языке.

– Бывает, – с воодушевлением перебил я. – Помню, один клиент…

Но Людея оказалось не так просто сбить с толку.

– Выскочке, – продолжал он твердо, – поначалу возмутительно везло. Совершенно случайно его защита работала на высочайшем уровне. Но однажды она дала сбой. Когда в сокровищницу забрался вор, аль-Бариу выскочил из витрины и пронзил его сердце. Вот только, – маг поморщился, – дилетант есть дилетант. Он использовал мое заклятие «Умри v1.23», но не поставил все необходимые патчи. А в магоритме был баг. Вор бежал из сокровищницы, унося кинжал в своем теле. Хорошо хоть, это была лицензионная, а не пиратская версия, а то не видать Литницкому техподдержки, как своих гланд. Наши ребята проконсультировали его, как убрать пятна на полу и расставить опрокинутые стулья. Похитителя, правда, не нашли… но не все же сразу!

– А дальше? – жадно поинтересовался я. История меня впечатлила.

– Дальше… Вениамина этот случай вверг в депрессию. Он зачудесил и присвоил все белые листы дома Литницких. Это правительственные разрешения на поводки, – пояснил Людей, видя непонимание в моих глазах. – Дело в том, что Вениамин – глава рода. Как обычно бывает в таких случаях, жуткий деспот и самодур. Посадил родственников на безманный паек, а сам стал приманивать на дарманщинку разных обманщиков и манаферистов. Говорит, собирается построить абсолютную защиту. Такую, чтобы и самому спрятаться, и сокровища укрыть.

– А чупакабры…

– Не знаю. Возможно, и нет никаких чупакабр. Возможно, у Литницкого просто манаакальный синдром от избытка маны. Знаешь, Игорек, я бы не советовал идти к старику… Кто знает, для чего ты ему понадобился?

Хорошо поговорить с мудрым, знающим человеком! Я думал совершенно так же. Вот только дело это насквозь провоняло тайнами, а я люблю загадки.

– Извини, – развел я руками. – Вопрос профессиональной чести. Не обсуждается. Ты лучше скажи, чем можешь помочь? Какой-нибудь талисман, заклятие?

– Талисман… – Людей задумался. – Та-ли-сман. Знаешь… Есть один талисман, точно! Света.

– Талисман света?! Это уже интересно.

– Да нет! – поморщился маг. – Не света, а Света. Девчонка у меня в студентках, такая забавненькая. Хорошая дзайана, между прочим. Пока в звании знатока, но лет через пять-семь может и на мастера вытянуть.

Я покачал головой:

– Станислав… Может, побережем девчонку, а? Дело, ты же говоришь, опасное.

Дзайан посмотрел на меня с симпатией:

– Ну, во-первых, она не девчонка, а дзайана. Во-вторых, она знает и умеет очень многое. А в-третьих, Света приходится Вениамину дальней родственницей. Старик повернут на семейных узах. Если он стал манааком, это дает шанс. Другого шанса я не вижу. – И, порывшись в карманах, протянул мне пистолетную обойму: – Возьми на всякий случай. У тебя «эфа», я знаю. Должно подойти.

Я подбросил обойму в ладони.

– Против чего пули?

Грандмастер пожал плечами:

– Сразу и не скажешь… Против тварей фантомии: найтмары, спектры, полтергейсты. Против призванных монстров тоже пойдут. Кадавра сможешь завалить, – правда, не такого сильного, как ксанадский. – Он покосился на гондольера. – Против нежити бесполезно: скелеты лучше руками разбивать, а зомби упокаивать холодной сталью. Вот, в общем, и все. Ну как?

– Спасибо тебе!

– Помощь Светы примешь?

– Если она согласится.

– Согласится. Я ей практику зачту и экзамен по вызыванию.

Мне стало смешно. За экзамен любой студент Ариману душу продаст и друджвантом станет. Я ощутил к незнакомой студентке симпатию.

– Хорошо. Тогда передай ей, что завтра встречаемся на Бастионной горке. В девять, пусть не опаздывает.

– Бастионная, в девять. Отлично.

Горизонт вскипел кремовой дымкой: приближалась земля. Я поворошил ложкой забытое ризотто. Надо же, столько времени прошло, а до сих пор не остыло… Поварская магия, не помню, какая ступень. Заклятие «Горшочек грей».

– Кстати, – вспомнил я, – сколько с меня за консультацию?

– Нисколько, – вздохнул Людей. – Видишь ли, какое дело… Сто лет назад произошло одно недоразумение. Веденский грандмастер поссорился с кадаврами-перевозчиками «Ксанаду». В результате мы лишились очень удобного вида транспорта. Всех, кто пытался подойти к краю причала, перевозчики испепеляли на месте. Не знаю, чем ты их так поразил, но эти непостижимые ребята сменили гнев на милость. Земля на горизонте – остров их гуру. Уж конечно, я не упущу случая извиниться за своего предшественника. И, – он нарочно повысил голос, глядя на перевозчика, – принести богатые дары.

– Бесценные дары, – отозвался тот сварливо. – И не вздумай откупиться бусами и зеркалами! Наша харонида несколько лет проработала в одном из ваших банков гипсовой девушкой с веслом. Слова «инвестиции» и «обширное кредитование» отныне не являются для нас мистической тайной!

Людей помрачнел. Не всем, оказывается, разговоры с кадаврами приносят счастье…

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

ИНТЕРЛЮДИЯ

(Отдохновение, 17.50,

рассказывает Алексей Озерский)

Пока я зачищал кухню, в комнате отдыха успела натечь лужа. Ковер скукожился, и края его загнулись внутрь высохшими апельсиновыми корками. Эти фокусы я помню: побежишь – обязательно цепанешься за край. Да и лужа в кислотной зелени не радует. Еще выпрыгнет какая-нибудь зараза.

Стараясь держать лужу в поле зрения, я выглянул в коридор. Темнота выплюнула психоделическую красно-оранжевую амебу. Я проследил ее траекторию до момента, как она врезалась в стенку, превратившись в плесневелую крысу. Та нырнула под батарею.

Весело. Дэвы шалят, а на всех меня не хватит. Хорош бы я был, сунься просто так… Там наверняка парень с мечом. Его только из подствольника и возьмешь. Еще можно бросить гранату, но их не так много. А гаденыш слишком хорошо знает окрестности.

Жаль, город я упустил. Центр полыхает, туда не сунуться. Река отравлена, друджванты держат мост . Эти твари даже аснатаров не боятся! Но если бы аснатары не путались под ногами, ух бы я зажег! Дэвам бы тошно стало.

Поставив переключатель фонарика на максимум, я стрейфанул в опасный проем. На этот раз сюрпризов не было. Мечник умотал по своим неблагим делам, сдав мне полуразрушенную лестницу и открыв путь к дэвовой молельне. На всякий случай я помаячил в проеме, вызывая огонь на себя.

Никого. А в стене еще и тайник – с двадцатипроцентной аптечкой и двумя винтовочными обоймами! Везет мне сегодня!

Раз так, пора идти дальше. Винтовку на инфракрасный прицел и вниз – по разгромленной лестнице. Косая тень прыгает по ступенькам, цепляя заржавленные прутья арматуры. Стальные искры горят на свежих сколах. На круглой стене возникает силуэт чупакабраса, и я снимаю тварь влет, не задумываясь.

Я – Брави! Жаль, дэвам не выучить моего имени… Я мщу за город! Быть может, меня запомнят те, кого я спасу. Должны запомнить, что я, зря стараюсь?

Везения мне хватило минуты на три. Потом лестница кончилась, и под ногами раскрылась бездна. Когда башню взрывали, ее бок лопнул вдоль, как сосисочная кожура. Серпантин лестницы продолжается метрах в пяти ниже того места, где я стою. Замечательно, правда?! Для дэвов это не проблема: у многих есть крылья. Мне же придется хорошенько подумать, как спускаться.

Я сел на иззубренный край пола и свесил ноги вниз. У подножия башни пульсировало оранжевое сияние и кричали заблудшие души. Там начинался неблагой крематорий.

Лучше туда не падать…

Поводив фонариком по стене, я обнаружил еще один путь. Разорванная арматура свисала, словно клочья паутины, почти касаясь бетонного пятачка спецкоридора. От взрыва тонкая скорлупка стены обрушилась. За ней из груды бетонных обломков торчал унитаз.

Совершенно целый. И туалетная бумага сохранилась.

М-да… Юморок у ребят.

Никогда не задумывался о том, что в башнях безмолвия есть туалеты. А также кухни и комнаты отдыха. Но ведь должен же где-то отдыхать персонал? Не все же время они над трупами молитвы читают.

Я встал на сверкающую серебром нить. Мир качнулся, на миг накренившись, и вновь выровнялся. Аттракцион, блин! Сюда бы Светку рыжую, эту сумасшедшую из «Лесного кота». Интересно, прошла бы?

Может, и прошла бы. Она отчаянная, а судьба таких любит.

Подошвы заскользили по арматуре. Идти приходилось «скрадом» – медленнее, но надежнее. После каждого шага «паутина» качалась, и мне приходилось останавливаться, чтобы восстановить равновесие.

На трещины в стене наполз силуэт чупакабраса. Здравствуй, голубчик! Умница ты моя. Стрелять с паутины – верный способ загреметь вниз, в неблагой крематорий. А у меня нет девяти жизней, как у кошки.

Но я знаю один смешной фокус, и он…

В этот момент зазвонил телефон. Я прошипел сквозь зубы проклятие.

Когда до края площадки осталось чуть-чуть, нога соскользнула. Ни на что не надеясь, я прыгнул.

Чуя поживу, чупакабрас метнулся навстречу.

Ну, держись, зверюшка!

Полумрак озарили вспышки выстрелов. Голова твари разлеталась в кровавые брызги, а меня отдачей сбило вниз. Стены башни прыгнули вверх, размазываясь. Их место заняли огненные кишки крематория.

Отточенные прутья арматуры прорвали тело. Камера повернулась вокруг своей оси, показывая оскаленные черепа неблагих аснатаров и герцогов друджа. Твари трудолюбиво маршировали на месте, оскальзываясь в кипящей лаве.

Я стянул с головы наушники и барским жестом поднес трубку к уху.

– Алло, Алексей? – поинтересовалась та охранничьим голосом. – Закругляйтесь, пожалуйста. У нас заявочка ваша – написано до шести.

– Не может быть! – бодро отозвался я. – Посмотрите: Ферад Васильевич говорил, есть другая. До полвосьмого.

– Извините. Сейчас поищем.

В трубке клацнуло; охранник полез рыться в заявках. Смешной народ! Ну сидит человек на работе, ну вечером, ну в выходной. Монстров отстреливает. Им-то что?

«Ескейп». Хватит на сегодня. Я сладко потянулся, похрустывая косточками. В менюшке высветилось «Выход в Windows», и программа с идиотской дотошностью осведомилась: «Сохранить текущую игру? (да/нет)». Ага, щас! Я развеселился. Меня убили, я ж еще и сохраняться буду! Спасибо огроменное! Одно прохождение я уже и так запорол.

Откинувшись в кресле, я с наслаждением потер глаза. Правая рука ныла – профессиональная болезнь фрашера. Вот интересно: вроде бы и на гитаре упражняюсь, кисть должна быть разработана, а все равно болит. Наверное, при игре и монстровом расколбасе разные мышцы работают… Или положение пальцев на мышке неестественное.

Хватит на работе киснуть. Впереди отдохновенный вечер, можно завалиться на «Белый маскарад» или в «Башню криков». Наесться от пуза, потанцевать…

С такими благими мыслями я поднял зад из кресла.

Ага, щас! Знаете, когда все идет замечательно, всегда отыщется какая-то мерзость, что вознамерится исправить ситуацию. Дверь открылась, и заглянула Мамуля… ну, в смысле, Танька Некатина из корпоративного. Увидев меня, она вскинула выщипанные брови:

– Озерский, и ты здесь? Выходной же!

– А что такое? – Я беззаботно пожал плечами. – На полчасика всего, тесты прогнать.

– Тесты? Понятно, – протянула она с деланым равнодушием. И тут же без паузы выпалила: – Яблоко хочешь?! Лови!

Дура! Я едва ушел стрэйфом. Кувыркнулась на пол кружка с остатками кофе, радугой брызнули компакт-диски. Любой игрок в «Фрашокерети» меня поймет. После трех часов игры рефлексы и не такие чудеса откалывают.

– Озерский, ты чего? – округлила глаза Мамуля. – Простудился?

– Перенервничал. Звонка важного жду, – соврал я. – Сама-то чего на работе?

– А я за неблагие дни отрабатываю, – гордо сообщила она. – Шеф приказал.

Нашла чем хвастаться… От Мамулиной бесхитростности меня передернуло.

– Я, между прочим, сюда из «Лесного кота» приехал.

– Да ну?!

Слишком поздно я понял свою ошибку. Надо было сразу попрощаться и уходить. А так, Мамуля – человек общительный. Подобрав яблоко, она обтерла его о кофточку и подала мне, сама же уселась на краешек стола. Пластиковая столешница скрипуче возмутилась. Танюха у нас тощая, но длинная – метр восемьдесят, а то и больше. Мой стол таких фамильярностей не любит.

– «Лесной кот» – это чего?

– Аттракцион. Знаешь Кошачью гору? Ну, которая возле заповедника. Там тросы натянуты и всякое такое. Платишь десятку, тебе выдают пояс… который для страховки… и вперед! Четыре трассы, зеленая самая простая.

– Об-балдеть! – покачала головой Мамуля. – Озерский, ты ведешь неприлично интересную жизнь. И до сих пор не женился, слышишь, Озерский?

– Не называй меня по фамилии, пожалуйста.

– Извини.

– Ничего. Так вот. Там девчонка была. Рыжая. Она без страховки пошла, представляешь?

В глазах Мамули проснулся интерес:

– Сорвалась?

– Угу. В больницу отвезли. Она дзайанка, наверное… выжить после такого.

– Кошмар! Озерский, ты ходишь по лезвию бритвы. Кстати, у меня PDF не открывается. Может, посмотришь?

Вот. С этого и надо было начинать. Я нехотя поплелся смотреть Танькин PDF. Мамулей Некатину прозвал ее муж, наш бывший программист, еще когда длилась пора ухаживания. От его телефонного: «Мамуля, привет! Заглянешь сегодня баиньки?» – работа в офисе прекращалась. Потом мы привыкли, но прозвище прикипело к Таньке навсегда.

Замужняя женщина, торчащая на работе в отдохновенье, – это нонсенс. Но тут совпали неблагие случайности. Танька – единственная женщина на весь «Ай-Ти»-департамент. А шеф наш, Ферад Васильевич – единственный правоверный ясниец на весь банк. В кабинете у него алтарь с негасимым пламенем, в ящике стола – флакон с освященным дезодорантом «Бычья моча». Однажды администратор сети загасил окурок в кадке с фикусом. Иначе говоря, осквернил первоэлемент земли. Ферад Васильевич прочитал всем ай-тишникам проповедь, а нечестивца уволил. Уборщице пришлось менять землю во всех цветочных горшках.

У них, фанатиков, все с бзиками. Например, когда у женщины «такие» дни, к ним даже прикасаться нельзя. Поэтому Танька каждый месяц несколько дней гуляет, отрабатывая сверхурочно.

Если честно, «Фрашокерети» тоже запрещен. Узнай Ферад, что монитор моего компьютера отображает нечестивые образы друджвантов, а жесткий диск хранит их алгоритмику – уволит на… Совсем уволит, в общем. Он же чудик! Таньку я не боюсь, не стукнет. Но все равно играю только по выходным и вечерами, когда не надо на репетицию.

А сейчас пора уматывать. Я выключил компьютер и принялся переобуваться. Настроение немного потеряло солнечность, и неудивительно: перед глазами стояла Светка.

Я ведь ее давно знаю. Помню, как брала у нас интервью – еще когда мы у «Братьев» играли. Вся такая строгонькая, официальная… Потом мы всей компанией завалились в кафе: Сашка, Катерина, Фархад, я и она. Все меня изводила какими-то колкостями. И кофе джинсы зачем-то облила…

Ну вот чего, скажите, она меня так ненавидит? Дура в кудряшках!

Я накинул куртку, перебросил через плечо ремень сумки и побрел к выходу. Охранник приветливо кивнул, прощаясь. Понятно: для него чем меньше людей на объекте, тем спокойнее. Сам когда-то стоянку охранял, знаю.

А вот и мой «Фольксваген». Ключ в зажигание, пошел! Я вырулил на площадку и остановился. Блин! Ворота заперты – хочешь не хочешь надо вылезать.

Уродливая скоба проржавела от сырости и пачкала руки. В царапинах на асфальте скапливалась вода и мокли желтые тополиные листья. Говорят, женщины различают больше оттенков, чем мужчины. Светка наверняка сказала бы, какого цвета эти листья. Лимонные, цвета пшеницы, канареечные… А волосы у нее вовсе не рыжие – золотистые. Чуть светлее, чем этот лист.

Я вытер руки о джинсы и вернулся к машине. Зеркало отразило мое лицо – вполне симпатичное, но уж больно мальчишечье. Волосы собраны в хвостик, карие удивленные глаза…

Катерина говорит, я очень красивый.

Мамуля тоже.

А вот Светке почему-то не нравлюсь…

Когда машина выезжала за ворота, руль вильнул в сторону. В последний момент я сообразил: не хочу ехать по луже с листьями, что напоминают о ней. Что за сумасшествие?!

Тут надо кое-что объяснить. Дело в том, что я – манар. Вернее, был им еще вчера… это сумасшедшая история, и когда-нибудь я ее расскажу.

В общем, я точно знаю, что со Светкой у нас не сладится. Но все равно почему-то думаю о ней…

Стараясь не глядеть на лужу, я выбрался из машины, чтобы закрыть ворота. И вот тут начались фортеля. Едва я задвинул скобу, откуда-то вынырнул Ленька Матрик – словно черт из коробочки.

Знаете Леньку? Он пидарас. Ну, не в том смысле, конечно. Просто он такой… в общем, сами увидите.

Увидев меня, Ленька остановился:

– Авекс? Пхивет, Авекс!!

Он еще и картавит. И «л» проглатывает, но не как японец, а… а как дэв знает кто.

– Ну, здравствуй, – хмуро отозвался я.

– Блин, знобски, что тебя заметив! Мог бы мимо пхобежать! Пвикинь, да?!

– Ну.

Пухлый, круглоголовый, губастый – Ленька похож на пингвина. Если, конечно, бывают буланые пингвины с башкой крест-накрест в пластыре. Пластырь – это что-то новенькое. Кто-то Матрика знатно отметелил.

– Свышь, Авекс, одовжи пагу агеманчиков, – бесхитростно просит он. – Я хвебушка купвю. Очень кушать хочется. Пожавуйста!

Заглядываю Матрику в глаза. Вот ведь натура: искренне верит, что на хлеб. И что отдаст, верит. Пьяницы и наркоманы всегда так, они дети другого мира.

Мягко беру его за подбородок. Поворачиваю голову, как Гамлет череп бедного Йорика:

– Кто ж это тебя так, беднягу?

– Бвя буду, Авекс, не повехишь! У нас бизнес один в подъезде шуствит. Типа бвокер-хувокер. Меня с ним вэкеты пехепутали! – И жалобно: – У меня свед на животе остався… От утюга. Бвя буду, дыхища – во! Пхикинь, да?

Он задирает свитер и, сопя, начинает вытягивать из штанов грязный подол рубашки. О господи!.. Мне ж сейчас на его пузо любоваться придется!

– Стоп! Я верю, верю! Слышь, голодающий Аскании, – сообщаю почти ласково. – У меня в машине буханка есть. Хочешь?

– Мне бы агеманчиков…

– Черный с сухофруктами. Элитный хлебушек, соглашайся!

И вот тут он меня убил.

Стал на колени и человеческим голосом молвил:

– Авекс, как человека пхошу. Жена умирает. Ей-богу! Она больная у меня, жена-то!

Это у него «жена-то»?! У придурка малахольного?! От злости я даже не нашелся что сказать. Хлопнул дверцей машины – и мотать. Матрик так и остался на коленях – одинокий, потерянный.

Вот же козел-то! Ненавижу уродов. Чем он ширяется, не знаю, но Сашка всех наших предупреждал, чтобы денег Метрику не давали.

Я притормозил на светофоре, пропуская поток пешеходов.

И с хлебом как по-дурацки… «Подайте алеманчик Ормазда ради! Хлебушка хочется!» За пару алеманов можно мешок хлеба купить. Еще и жену приплел, урод!

Светофор выдал зеленый, и я стронулся с места. Понемногу былая жизнерадостность возвращалась. Я даже похихикивать начал, вспоминая самые патетические места.

И тут мое веселье прервало самым неделикатным способом.

Грохнула сталь. Машину подбросило и развернуло; стекла выплеснулись наружу, словно колотый лед из ведра.

Ни х…

Визжа тормозами, на перекрестке закрутился черный «Кайен-Турбо». Дверцу пересекал шрам битого металла.

…рена себе!!

Оборвалась тишина.

Смолкли моторы, растворился белый шум пешеходов, даже воронье в небе притихло, выжидая. В «Кайене» залихватски гремела аскавская попса. Она лишь оттеняла безмолвие улицы.

Дрожащими руками я открыл дверцу. Сердце толчками перегоняло адреналин.

Да-а… Хана «фольку»… Верная лошадка Брави превратилась в бульдога. Похоже, я от Метрика непрухой заразился. Это ему зачтется.

Из «Кайена» помаленьку выбирались люди. Я вновь развеселился: вот повезло так повезло! Это же аскавские варвары! Ну где еще такой цирк увидишь?! Сухонький человечек в синем костюме с бронеблестками, парень в рыжем рыцарском вельвете и красном кашне. Бинты на голове делали его похожим на полураспакованный чупа-чупс. За ними, держась поодаль, выбрался жирдяй с печальным лицом. Охранник, наверное. Только рыхлый он какой-то.

– Так, – надменным голосом объявил человечек в костюме. – Авария, значит… Надо платить.

Я хрюкнул, не в силах справиться с бурлящей в жилах жизнерадостностью. Впилиться в машину варваров – это везение. Почище, чем трубочиста встретить! Они же из Аскава своего почти не вылазят. Будет о чем завтра порассказать.

– Ну? – горестным тоном протянул жирдяй. – Лыбиться будем? И долго?

– Да хоть всю жизнь.

Это жирдяя добило.

– Бабло гони, урод! – взорвался тот. – Попал ты на алеманы нехилые!

– Ой, хватит меня пугать, – поморщился я. – Вы же на красный ехали. Проскочить хотели небось!

– Пацан борзый, – повернулся жирдяй к сухопарому. – Выкормыш мажий. Объясни ему, Валерыч. Только ласково, не калечь.

Человечек в костюме деликатно обнял меня за плечи.

– Ну, что ты бычишь, паря? – задушевно начал он. – Жить остохрамело? Думаешь, мы свидетелей не найдем? Найдем. Мы ж тебя на такие алеманы загнем, что… что… Сам не рад будешь, в общем.

Ну да, ну да… Варвары из Аскава – ребята безбашенные. В багажнике двуручники валяются, у каждого на родине по замку со скелетами в подвале. Вот только я – гражданин Ведена, и это звучит гордо!

– Руку убери, – посоветовал я. – С реверансами и извинениями.

– Чего-о-о? Зубы жмут, пацан?

Борт моей машины рванулся к лицу. Полыхнули искры, по щеке скатилась теплая струйка.

Такого я не ожидал:

– Ах ты, сволочь!!

Вывернулся из-под руки, ткнул кулаком. Попал, ура! От неожиданности сухопарый выпустил волосы. Развивая успех, я врезал ему в колено.

– Эй, он дерется! – донесся до меня обиженный крик.

Тут я допустил ошибку. Вместо того чтобы вмазать ему хорошенько, полез в багажник за битой. А зря. Нога сухопарого врезалась мне в живот. Я кувыркнулся через капот, на ходу вспоминая, как дышать. Что сперва, интересно, вдох или выдох? А если выдох, то чем?

Зловещая тень накрыла асфальт. Аскавец пер на меня, растопырив лапищи. Рожа у него была злющая-презлющая, словно у бульдога в вегетарианском ресторане.

Так, Брави. Пора вставать. Нет, можно, конечно, поваляться, а завтра на работу не идти. Но, елки-палки, компьютера ж в больнице нет! Я там со скуки помру. Особенно если медсестер красивых не будет.

И тут…

– Именем господа, – услышал я повелительный голос, – остановитесь, дети мои. Кровопролития неугодны Ормазду!

К нам семенил монах в рясе аснатара. Завязки кушти неряшливо болтались, холщовый мешок свисал на бок… Лямки надо регулировать, святой отец. Я такие рюкзаки знаю: ужасно неудобная конструкция.

При виде его сухопарый недоуменно вскинул брови:

– Че?..

– Путем друджа идешь, сын мой? – с затаенной надеждой поинтересовался аснатар.

– Че?..

Все-таки варвары – тупые ребята… У нас в конторе только и разговоров, что об отмене инквизиции. Последнего друджванта аснатары лет двести как уговорили. А оно нам надо – инквизицию просто так содержать? Друджванты – их последняя надежда.

– Слышь, Ясна, – предложил забинтованный без особого энтузиазма. – Шел бы своей дорогой, а? Без тебя тошно.

– Ну как же я уйду? – удивился тот. – Я уйду, а вы души бессмертные погубите. Не-ет! Знаю я эти фокусы.

– Ну, батя, тогда жди благих терок.

Я сел поудобнее, устраиваясь с комфортом. Захрустело стекло; вокруг машины собиралась толпа благодарных зрителей.

Откуда-то появился мальчишка лет тринадцати – в драных джинсах, черной рубашке с закатанными рукавами. Парень словно вынырнул из лета. На загорелой коже – царапины, волосы выцвели, за спиной деревянный меч.

– Крепко он тебя приложил. – Мальчишка опустился на корточки рядом со мной. – Надо было по яйцам дать.

– Не успел. – Я с гордостью вытер кровь, капающую из носа. – Он без предупреждения напал. Аскавец, блин!

– Ниче. Иштван им вломит.

Я покачал головой. Пока что-то не очень на то походило. Бандиты орали на монаха; тот кротко втирал о Ясне, борьбе добра со злом.

– Слышь, пацан, – приказал мне жирдяй, не оборачиваясь. – Чтоб никуда не шел. Со святым батей добазарим, тобой займемся!

Синий достал пистолет и покачал стволом перед лицом монаха:

– Церковь, отче, отделена от государства. Благие понятия, благой базар, благие терки – это все в задницу засунь. Доступно излагаю?

– Более чем, сын мой.

Не переставая улыбаться, аснатар хлопнул охранника по запястью – будничным, деловитым движением. От хруста костей меня передернуло. Охранник побелел и осел на землю.

Взмах, удар! Монах ринулся на варваров. Те не приняли боя и сразу побежали к машине. Взревел мотор. Аскавцы втащили раненого охранника в салон и газанули прочь.

– Ну вот, теперь все в порядке, – важно кивнул мальчишка. Вид у него был, словно это он все устроил.

Тут у меня глаза полезли на лоб. Мальчишка отошел на несколько шагов и исчез! Взял и исчез! На том месте, где он стоял, прокисшим тестом вспухли пряди плесени. Я потер глаза рукой.

Показалось?! Так ведь был мальчик, был! Мамой клянусь! Монах стоял посреди дороги, озадаченно косясь на плесень.

– Что, сбежал отрок неблагой?

– Сбежал, – машинально ответил я. Ощущение чужой тайны – теплое, щекочущее и невыразимо приятное накатило на меня. Ну и денек сегодня выдался!

Монах смотрел на меня с ожиданием. Опомнившись, я неловко опустился на одно колено:

– Спасибо вам, святой отец, выручили. С этой сволочью…

– Вот и отлично, паства, – перебил инквизитор. И поинтересовался: – Как машина? Побита?

– Не очень. Чинить придется, а так на ходу.

– Славно! – оживился тот. – Благостно сие и велелепно. А скажи, сыне… – Взгляд аснатара затуманился: – Обрадуешься ли помочь святой нашей матери-церкви? Ну так, чисто по-родственному?

– По-родственному? – удивился я. – В смысле?

– Ты по существу отвечай, паства. Без мумления неблагого.

– Так это смотря в чем.

– Резонно. Мне, сыне, в Болотноселье нужно, по надобностям высокодуховным. И тебя это тоже касается. Вникаешь?

Я вникал. Варвары, друджванты, мальчишка, расползшийся горкой плесени… Наверное, так чувствует себя мотылек, перед которым вспыхнула соблазнительная газовая конфорка тайны.

– Ладно, отче. Только помогите стекла вымести.

Монаха звали Иштваном. Всю дорогу я искоса поглядывал на него. Мне казалось, что, стоит отвернуться, он превратится во что-нибудь… такое, странное. Отрастит нос на пол-лица или уши остроконечные. Я не сумасшедший, просто иногда так хочется чуда! Не все же жить скучной, приятной и спокойной до отвращения жизнью.

А вдруг действительно в Ведене друджванты завелись? И этот их ловит?! Вот бы хоть глазком глянуть!.. Говорят, друджвант может кем угодно обернуться. Живет, скажем, обычный человек… или там сенбернар, или рыбка в аквариуме. А на самом деле – не рыбка это, а пиранья-друджвант, воплощение зла. Отвернешься, а тебе зубами в горло!

– Сюда, пожалуйста, – меланхолично приказал монах, – заезжай и сразу налево. Сейчас покажу, где машину поставить.

Служка-аберетар распахнул ворота. Мы въехали во двор и свернули на площадку. Иштван обменялся с аберетаром несколькими фразами.

– Теперь пойдем, – повернулся он ко мне. – Его преосвященство, хаванан Никодим Кей-Кобад хочет с тобой поговорить.

Сам хаванан?! Высший глава веденских церковников?! Чего-то примерно такого я и ожидал, но все равно растерялся:

– Зачем это? Мы же…

– Зачем – это уж он сам скажет.

Намеренно или случайно, монах стал так, чтобы заградить дорогу обратно. Служки смотрели на меня сочувственно, пряча глаза.

– А если я не захочу?

Иштван посмотрел на меня с интересом:

– Ты никак душу погубить жаждешь? Или к матери-церкви того… без почтения должного? Ты только скажи, паства.

Аснатары придвинулись. Я посмотрел на их рожи и покорно зашлепал следом за аснатаром.

В Ведене много Домов Огня. Болотносельский из них считается лучшим. И святость тут особенная, и аша прет по самое не могу, и монахи благостные – не в пример Южной Огневице, где молится новое поколение.

Вообще-то пи… (молчок! в святом храме нельзя!) уродов из нового поколения я тоже не люблю. Но здесь действительно хорошо. Вон боль в разбитом носу прошла, даже, кажется, ссадина затянулась. И ребра не ноют.

Интересно, мне через пару дней к зубному… Может, и дырка того?.. Вот здорово было бы!

Мы вышли в храмовый коридор. Я сориентировался: по левой стороне фрески изображали Аримана, сволочню всякую, друджвантов, а справа – святых, травки, огоньки. Слева – еретик и лжепророк Ницше (который «Так отжигал Заратустра» сочинил), а справа – ашо Бахрам, святой. Этому Бахраму, если честно, я бы горшок с геранью не доверил. Рожа у парня, словно тот триста лет запором страдает.

Иштвану я, конечно, ничего такого не сказал. Чего хорошего человека зря обижать? Он же не виноват, что тупой фанатик и мракобес. Тем более мы уже пришли. Иштван отправился в покои хаванана докладывать, а я остался скучать на диванчике.

Скучать пришлось недолго. Мобильник выдал трель из «God of Absolute Evil», и отовсюду попкорном повыскакивали обозленные физиономии аберетаров. Гос-споди! Кажется, я оскорбил чувства верующих. Ну что за жизнь такая!

Чтобы не нервировать бедолаг, я поспешно поднес телефон к уху.

– Алло?

– Ауво? Авекс?!

Кажется, я снова чего-то оскорбил… В храме божьем матом не разговаривают.

– Откуда у тебя мой номер, придурок?

– Не свись, Авекс! – В голосе Метрика переливалась вся гамма раскаяния. – Дево есть. На миввион дево!

– Ну?

– Мне деньги нужны… да постой ты! Сехьезно! Я гитаху пходаю!

– Гитару? – сердце радостно ухнуло в груди. – Какую?

– Мою. Ибанез. Пятьсот семидесятый!

– Да ты что?! И за сколько?!

– Двести тхидцать.

Я осторожно укусил себя за руку. Вроде нет, не сплю. «Ibanez RG 570». За двести тридцать. Не сплю. Больно. Ага.

– Ну так что? Бехешь?

– Посмотреть надо, – с деланым равнодушием отозвался я, молясь, чтобы сердце не устроило счастливый пляс на полу. – Струны потрогать, всякое такое.

– Само собой. Ты завтха можешь подъехать?

– К тебе? Давай на вокзале встретимся. Чего там!

На вокзале Ленька не хотел. Договорились сбодаться возле «Велотрека» на Свободе.

Выключив телефон, я обнаружил, что Иштван уже вышел и ждет, пока я закончу разговор.

– Вставай, сыне, – объявил он с забавной торжественностью. – Его преосвященство ожидает тебя.

Охренеть! Я пожал плечами и вытащил зад из кресла.

Нет, положительно, день сегодня удался!

От обилия огня в покоях хаванана пришлось зажмуриться. Маслянистое пламя качалось над серебряными треножниками. Крылатые быки держали чаши, наполненные «чистым» огнем; под потолком плясали золотистые облачка, похожие на бикини Люси Ли. Летом тут, наверное, ад кромешный. Хотя нет, вряд ли. Вон, я слышу, кондиционер пожужживает. И вообще, кабинет обставляли щегольски, с любовью. Шкафы красного дерева, стол на витых дулечках, автоматические кресла на колесиках – тоже под дерево. У окна кровать – простенькая, но удобная. Матрас тонкий, подушки нет, покрывало поблескивает золотыми спиральками. На столе ноутбук, в нише – телевизор и DVD-проигрыватель. А патриарх у нас ничего, прогрессивный. Интересно, у него аська есть? Вот бы сконнектиться!

Я вздрогнул.

Хаванан возник передо мной совершенно бесшумно; вынырнул из тьмы веков, древний и таинственный, не похожий ни на ратвишкар Достоевского, ни на хаванана Ришелье из «Трех мушкетеров». Невысокого роста, худой, словно высохший. Волосы белые, ломкие, неживые. Глаза смотрят в далекую даль – будто хаванан слеп от рождения. Алая ряса выцвела от времени, и сам он размыт светом и огнем.

– Здравствуйте, – неловко поклонился я.

– Благой путь, сын мой. – Священник ожил; так оживает ящерка, на которую упали солнечные лучи. – Присаживайся, где тебе удобнее.

У меня возникло искушение плюхнуться на пол. Или на кровать хаванана, тоже неплохо. Но – проклятое воспитание! – я пододвинул кресло на колесиках и устроился в нем. Сиденье едва заметно сместилось, уютно принимая в свои объятия мой зад.

– Ты программист? – поинтересовался патриарх.

– Да, ваше преосвященство.

– Зови меня отцом Никодимом. Я вижу, ты чувствуешь некоторое стеснение.

– Ну… есть немножко, – храбро признался я.

– А между тем, сыне, разница между нами не так велика. Ты хотел сесть на пол, но почему-то устроился в кресле. Моя спина желает, чтобы я принимал посетителей лежа, а приходится сидеть. Мы оба рабы приличий.

У меня словно памятник Пушкину с сердца упал. Нет, все-таки наш хаванан – замечательный дядька!

– Брат Иштван рассказывал, будто ты попал в аварию.

– Ага. Козлы одни подрезали. Они…

– Не надо, сыне, я все знаю. Аберетары починят твою машину. Пока же прошу принять мое гостеприимство. Кофе, чай? Вино?

Когда священник предлагает выпить или курнуть травки, отказываться друдж. Это древняя традиция, еще с тех времен, когда рыцари-крылоносцы отвоевывали Святую землю и огненные храмы Персии у мусульман.

Но во мне заиграли комплексы:

– Вообще-то я за рулем.

– Пустое… Попрошу секретаря, чтобы отвез тебя.

Отец Никодим вызвал служку и распорядился о винах и закусках. Я разулся и устроился на ковре. Чего стесняться-то?! Хаванан подсел рядом.

– Вижу, ты не можешь понять, зачем вызвали тебя, – вкрадчиво начал он. – А дело между тем серьезное. Брат Иштван…

Тут ему пришлось прерваться: появился служка, принес еду. Миска с рубленой зеленью, три тарелочки с разными видами сыра, плетеная корзинка с лепешками, соусы и кувшин травяного вина.

Отец Никодим разлил вино по глиняным чашкам. Пододвинул ко мне тарелочку с сыром.

– Угощайся.

Служка поклонился и исчез. Я с жадностью отломил кусок горячей лепешки. Вкуснотища! Только сейчас вспомнил, что с самого утра ничего не ел.

– Все это очень неприятно, сын мой, – с самым обыденным видом сообщил хаванан. – Знаешь, брат Иштван объявил тебя друджвантом.

– Друджвантом?! – Кусок застрял в горле.

– Да. По спине похлопать? Сейчас пройдет, сыне. Он вообще-то тебя хотел на месте убить, но его смутил пустяк. Божьего благословения не было.

Машинально, не чувствуя вкуса, я отпил из чашки. Помогло. Во мне словно рассыпались невидимые якоря, державшие предметы. Стол, медные быки, шкафы – все заиграло, задышало жизнью. Комната весело затанцевала.

Оба-на! Я – друджвант, значит. Рогатая трехметровая скотина из «Фрашокерети»! Охренеть!

– И что теперь?

Хаванан свернул лепешку в трубочку и обмакнул в соус. Рука его остановилась в задумчивости. Капли соуса скатывались на ковер, застывая крохотными изумрудиками; пламя играло в них, как огонь свечей в наврузовых игрушках.

– В Средневековье тебя отправили бы на костер. Да, это выход, пожалуй… – Он тяжело вздохнул, словно его лишили непередаваемого удовольствия: – Но нет, не получится… Резонанс в прессе, то-се… Может, тебя в подвале сгноить?

– Эй, эй! – встревожился я. – Полегче!

– Вот я и думаю, – задумчиво продолжил хаванан. – Похоже, единственный выход – обряд границы.

– Что еще за обряд?

– Наша церковная магия. Она растормошит твою внутреннюю суть. Два дня ты будешь творить благие дела. Затем два дня всякую мерзость. После этого брат Иштван даст тебе задание, которое придется выполнить, хочешь ты этого или не хочешь. Тогда станет ясно, кто ты: друджвант или обычный человек.

– А это… ну, с благими делами туда-сюда. Понятно. А со злыми? Я что же – и убивать буду?

Хаванан сгорбился. Лицо у него сделалось старым и мудрым:

– Все может быть… Это опасный обряд.

Ни фига себе! И тут я понял. Хаванан – он действительно правильный. У него спина болит, а он сидит и со мной беседует. Потому что положено. И с обрядом – ведь наверняка проще сделать, чтобы я пропал! Хотя нет, не проще… Если все, кто аснатарам не нравится, пропадать начнут, бардак наступит.

В общем, я хаванана сильно зауважал в этот момент.

А когда начнется злое время, я просто дома засяду. Закуплю еды побольше, перестану на улицу выходить. И очень даже просто. Так что живем!

Отец Никодим проницательно усмехнулся:

– Отсидеться тебе не удастся. Магия границы жестока: если ты не дашь ей реализоваться, она выплеснется наружу сама. И кто знает, что хуже.

Вот так вот.

Размечтался.

Не чувствуя вкуса, я допил вино. Иштван уже ждал у дверей. Убедившись, что я в курсе событий, он достал из кармана костяной шарик.

– Это, сыне, глаз Вайю. Он защитит тебя во время обряда. И постарайся, чтобы он не попал в руки дзайанов. – В голосе его промелькнуло сочувствие: – Да ты нос не вешай, паства! В случае чего – умрешь быстро и безболезненно. Захочешь – так под наркозом, но это отдельные деньги. У тебя на анестезию аллергии нет?

– Не надо анестезии, – хмуро ответил я. – Потом голова тяжелая, да и для здоровья вредно.

Машину аберетары починили на славу. Служка-секретарь, которому предстояло довезти меня до дома, обращался со мной трепетно, как с наследным принцем. В торжественном молчании мы подъехали к моей родной девятиэтажке. У подъезда произошла забавная сцена – служка все порывался припасть к руке и испросить благословения.

Я остановился у газона, собираясь с мыслями. Как быстро свалилась ночь… В небе широкое лезвие луны рвет облачные пряди. Шторы в окнах светятся уютом; сквозь щели пробиваются белые вспышки.

Телевизор смотрят, наверное…

Я прислушался: шли старые добрые «Три мушкетера». Терехова и Клюев распевали песенку о Ришелье:

Хаванан был влюблен В госпожу Д'Огильон, Повезло и ему… Откопать шампиньон.

Долго стоять не получилось: вечерняя сырость лезла под куртку. Я поежился. Ладно, пойду домой. Голема-уборщика растолкать, одежду в стиралку сунуть. Завтра ведь на работу.

А представляю, мелькнула злорадная мысль, какой кондратий хватил бы Ферада, узнай он, с кем я разговаривал!

Жаль, что он не узнает. По крайней мере от меня.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

(Отдохновение, раннее утро,

часов за двенадцать до описанных событий,

рассказывает Игорь Колесничий)

Ночной дождь вымыл осенние улицы до блеска, а сам растаял дэвовым наваждением. Наступило отдохновение, и в небе вновь засияло солнце.

Наслаждаясь тишиной и покоем утра, я отправился в парк. По серпантину взобрался на пятачок обзорного бастиона и уселся на скамейке под рыжими кленами. Старый Веден отсюда как на ладони. У меня есть полчаса, так что гостью-дзайану я увижу раньше, чем она меня.

Чтобы не скучать, я развернул газету и углубился в чтение.

«Чудеса градостроительства опозорили Ночмарию

Скандалом закончилась в Ночмарии установка статуи Предвечной жути. События, последовавшие за открытием памятника, повергли в шок многочисленных зрителей.

«Мы, конечно, ожидали чего угодно, но такого невыносимого позора предвидеть не могли», – сообщил нашему корреспонденту Василисе Карфагенян ночмарский мэр Николай Оганесович Сфератов.

Напомним подробности: в начале прошлого года был объявлен конкурс на монумент, наиболее точно выражающий дух Ночмарии. Конкурс выиграл никому не известный скульптор Рацацели. По скромному признанию автора, образ, вдохновивший его на творчество, явился ваятелю во сне, назвавшись Негуляй-послезакатлем – ацтекским богом ужаса и одинокой молодости.

Каково же было разочарование горожан, когда группа экспертов установила жуткую истину. Самозванец оказался богом Ути-путли – покровителем ацтекских дошкольных учреждений.

«Нас обмануло выражение его лица», – оправдывались потом члены комиссии по благоустройству города».

Мельчают новости, подумалось мне. В мире, где вот уже сотню лет не было войн, а преступность почти на нуле, быть журналистом не самая простая и доходная профессия на свете. Я перелистал газету, просматривая объявления. Ничего интересного не нашлось. Какой-то дзайан Тепех предлагал свои услуги. «Спиритический пересмотр завещания, общение с окончательно недоступными родственниками, временное супружество с урезанными правами, неограниченное продление пенсионных льгот и выплат». Бредятина какая-то…

– Здрасьте, – услышал я жизнерадостный девичий голос. – Сидите-скучаете, да? А я вас разыскиваю, между прочим!

Я оторвал взгляд от газеты. Никого. Парочка тинейджеров сосредоточенно тискается на парапете, старушка конвоирует лупоглазое чадо в шерстяной шапке с рожками, да студент-ботаник завтракает гамбургером и пивом.

В траве под ногами зашуршало. На скамейку прыгнула рыжая кошка и принялась умываться. Я заметил в палой листве клетчатый зеленый зонтик и кожаный рюкзачок.

– Вы – Света? – спросил я у кошки. – Если не трудно, пожалуйста, примите человеческий облик.

– Легко!

– Спасибо.

Кошка разлетелась ворохом цветных искр. Я с интересом пригляделся к материализовавшейся дзайане.

На вид ей лет двадцать. Стройненькая подтянутая девушка в рыжем пальто. Черты лица тонкие, аристократичные. Прическа примечательная – копна золотистых кучеряшек. И энергии через край: умудряется подпрыгивать, даже сидя на скамейке.

– Светлана Литницкая к вашим услугам! – выпалила она. – Знаток дзайанов, кровавая ведьма-оборотень, ужас ночного Ведена!

– Очень приятно. Игорь Колесничий.

– А я вас сразу вычислила! У нас, безжалостных фурий, это легко.

– Безжалостных фурий?

Наши глаза встретились. Света отчего-то смутилась, отвела взгляд.

– Извините. Я со вчерашнего взвинченная. Поцапалась кое с кем…

– С дзайаном?

– Нет. Так, парень один знакомый, программист… А я – дура набитая!

– Понятно. С кем не бывает!

Ох, я и сморозил!.. Светины зрачки по-кошачьи вытянулись; следовало быстро спасать ситуацию.

– Извините, – улыбнулся я. – У меня вчера тоже был тяжелый день. Ваш родственник брякнул мне на стол дохлую курицу.

– Да вы что?!! Расскажите!

Света придвинулась поближе, и я начал врать. Ну, не совсем врать – так, излагать сухие четкие факты в художественной версии. Светино присутствие действовало на меня вдохновляюще.

– …и жить ему, говорит, осталось всего сутки, – подытожил я. – Если не приедем сейчас, завтра найдем хладный труп, объеденный чупакабрасами.

– Обалдеть! – Девушка с восхищением завертела головой. – Я ведь старика Серафимыча знаю. Он с тараканами, но не думала, что настолько чароватыми.

– Так вы… послушайте, Света, давайте на «ты»? Нам дело расследовать, лишние церемонии ни к чему.

– Согласна. Мы, безумные оборотни и фурии, всегда «за».

– Отлично. Значит, отправляемся в «Светоч»!

Билеты мы купили с замечательной легкостью. Электричка неслась сквозь пылающий багрянцем лес в царство сосен и садовых участков. Жизнерадостно постукивали колеса, отбивая ритм пути. В приоткрытое окно тянуло осенней прохладцей и смолистым запахом леса.

Скоро поезд замедлил ход, и бабки-огородницы потянулись к тамбуру. Под протяжную песню колес выплыла клумба с чахлыми георгинами. Зеленая будка гордо несла вывеску «Светоч»; к ней прилепился шатер «МС-блинчика» – последний рубеж цивилизации.

Мы спрыгнули на оплывший асфальт перрона, а электричка, свистнув, покатила дальше. Шулер-ветер россыпью швырнул под ноги тузы: трефы-каштаны, березы-пики, бубны-тополя…

– Хорошо как, – огляделся я. – И всего в каких-то двадцати минутах от города!

– Ага. Здесь поселение манаров. Только ты молчок, хорошо?.. Они не любят, когда о них языком треплют.

От перрона в лес убегала усыпанная хвоей дорожка. Огородницы шумной гурьбой замаршировали по ней, мы двинулись следом.

– Странно, – сказала Света через некоторое время, когда вокруг замелькали живые изгороди из жимолости и алычи. – Где же Викуха?

– Кто?

– Дворняга Бенина. Всегда меня за версту чуяла, а тут молчок. Вон уже избушка наша, а ее все нет…

Мы подошли к сетчатому забору, выкрашенному в камуфляжно-зеленый цвет. Калитка неприятно отсвечивала черным, отчего я насторожился.

– Вениамин здесь живет? Понятно. Ты это… калитку не трогай, окрашено.

– Ой! – Света запоздало отдернула руку. На ладони насмешливо расплылись черные полосы. Возмущенно пискнув, дзайана достала носовой платок и принялась оттирать краску.

Из домика так до сих пор никто и не вышел.

Я нагнулся к калитке, чтобы осмотреть сетку.

– Эге, – проворчал я себе под нос. – Похоже, у Вениамина недавно умерла жена.

Дзайана посмотрела на меня с восхищением:

– Неделю назад. Он, что, тебе рассказывал?

– Нет, но… – Я забрал у Светы изгаженный платок, обернул черный прут и подергал. – Но забор ухожен, петли смазаны, грядки по линеечке. А калитку вчера красили водоэмульсионкой. Знаешь, перед тем, как соваться с кисточкой, краску перемешать надо. Тот, кто красил, собрал всю олифу сверху и размазал по прутьям. Значит, никогда этим раньше не занимался.

Восхищение в Светкином взгляде зашкаливало все мыслимые границы:

– Здорово! Круче Шерлока Холмса!

– Стараемся. – Придав себе скромный вид, я распахнул калитку. – Прошу, сударыня!

Мы двинулись к садовому домику. Поникшие хризантемы качались нам вслед, стряхивая с растрепанных лепестков росу. Пахло яблоками и разрытой сухой землей. В компостной яме зеленела изломанная кабачковая ботва.

Взявшись за ручку двери, Света в нерешительности остановилась.

– Все-таки странно… Куда же Викуха запропастилась? Вон ее ошейник лежит…

Действительно странно! Сердце подсказывало мне, что дело неладно. Да и сгустившаяся над участком тишина начала действовать на нервы.

– Подожди здесь, – я отстранил свою спутницу, – я пойду первым.

– Нет, я!

Но было поздно: я уже взялся за ручку. Дверь широко распахнулась, впуская нас в обиталище дзайана.

В домике стоял тот особенный удивительный дух, что накапливается в местах, где живут старики. Вонь лекарств и старой ветоши, ароматы сушеных трав и древней пыли. Спроси меня, как пахнет время, я не колеблясь назвал бы этот запах.

Сама обстановка располагала к поиску кладов. Круглый оловянный бок печки, газовая плита, заставленная выскобленными до царапин алюминиевыми кастрюлями. Стол у окна, заваленный тряпьем диван, древний шкаф. Шкаф заполняли подшивки журналов прошлого тысячелетия, ветхие книги, пустые лекарственные пузырьки в липких потеках.

На полу свивались длинные пряди тонких волос. Если присмотреться, становилось ясно, что шерстью усыпано все: плита, подоконник, шкаф. Собаку здесь вычесывали, что ли?..

Я присел на корточки и коснулся одной пряди. Та растаяла прямо в пальцах, оставив после себя поблескивающую слизь.

– Ну что? Что там?! – приплясывала от нетерпения Света.

– Плесень. – Я вытер руки о штаны. – Следы искать бесполезно: она скоро исчезнет.

Куча тряпья на диване заворочалась, застонала. Мы бросились к ней:

– Деда! Ты?!

– Вениамин Серафимович?!

Куча отозвалась протяжным вздохом, сделавшим бы честь самому Кентервильскому привидению. Неудивительно, что я принял старика за тряпье… Со дня нашей встречи для меня прошел день. Для Вениамина – лет двадцать. Удивительно, как он вообще протянул до нашего появления.

– Дед Вень, что случилось?!

От одежды огородника несло заброшенным подвалом. Полуоторванный воротник завернулся, обнажая серповидную рану на старческой груди. Края ее успели набухнуть и почернеть. От раны во все стороны расплывалось багровое пятно.

Так, так… Непостижимый и загадочный зверь чупакабрас побывал здесь раньше нас. Я почувствовал, как меня охватило веселое возбуждение, означавшее, что я встал на след.

– Света, водички, – приказал я. – И быстренько!

Та опрометью бросилась к плите. Загремели, ссыпаясь со стола, кастрюли. Пластиковый стаканчик в ее пальцах смялся, выплескивая колу на мои джинсы; ткань сразу же прилипла к телу.

Пить Вениамин Серафимович оказался не в состоянии. Я поддерживал ему голову, а Света тыкала в губы пластиковым стаканчиком, бестолково разливая питье. Руки ее дрожали. Я отобрал стакан и принялся поить старика сам.

– Звери… – прошелестел тихий голос. – Звери из тени…

– Подушку! – решительно приказал я Свете. – Одеял!

Подушка скоро нашлась: она завалилась в щель между диваном и стеной. Я устроил старика поудобнее, укутал несколькими одеялами. Его колотила дрожь, несмотря на то что печка еще не успела остыть.

– А теперь вызывай «Скорую», милая. И побыстрее.

Света кивнула и отчаянным жестом, словно делая харакири, рванула застежку рюкзачка. На стол полетели книги, косметичка, трамвайные билеты, ручки, разномастные фломастеры. Отыскав мобильник и крохотный бубен, девушка бросилась вон из домика.

– Викуху съели… – прошептал старик. – Игорь, на вас надежда… Таблеточка… в кармашке…

Я деловито приступил к мародерству. В кармане старого дзайана нашлась лишь измочаленная пачка валидола. Увидев ее, Литницкий страдальчески прикрыл глаза. Ладно, попробуем еще. Ага. Квитанция, сложенный вчетверо тетрадный лист, пергаментный пакетик. В нем – что-то круглое, белое.

Таблетку пришлось размочить в коле. Умеют же устроиться господа маги! На серой коже умирающего вспыхнул румянец. Глаза заблестели, морщины разгладились – дзайан выглядел свежим и цветущим, как манго на ветке! Я с восхищением покрутил головой.

С улицы доносились шаманские завывания и грохот бубна.

– «Скорая» сейчас будет, – отрапортовала Светка. заглядывая в дверь. – Я ее по школе вызывания хастнула! У меня девятый уровень!

И укоризненно посмотрела на старика:

– Ну что, дед Вень, допрыгался?! А ведь говорила тебе!

– Прости, внуча, дурака старого!.. – пробормотал тот. – Отныне буду тебя слушать.

– Ладно, – смягчилась та. – Листы при тебе?

– В бумажнике… Остальные у Марченко…

– У Алексея Петровича? – уточнила девушка. В глазах ее горел азарт охоты.

Старик дернулся:

– Внучка! Все отдам, только спаси!

«Вениамин – глава рода, – вспомнилось мне кстати. – Присвоил белые листы дома Литницких…»

Так-так-так… Разрешения на поводки, фактически монополия на силу и чудеса… А девчонка молодец! Не так проста, как могло бы показаться!

Света зыркнула на меня разозленной кошкой. Ладно, решил я, у моей замечательной спутницы дела родственные, семейные, чужим встревать не след.

– Пойду, гляну, не приехала ли «Скорая», – сообщил я деликатно, выходя из домика.

Естественно, далеко уходить я не собирался. Настало время со вкусом расположиться под окнами и подслушать милую семейную воркотню. К сожалению, судьба распорядилась иначе. У калитки мне повстречались две старушки – высокая в выцветшей сиреневой кофте, и низенькая в телогрейке и платке цвета хаки. Мрачно смоля сигарету, низенькая разглядывала изгаженные олифой прутья.

– Здрасьте, – с энтузиазмом объявила она, едва меня завидев. – Ты, что ли, Светкин хахаль будешь?

– Уймись, Верунь, – прогудела высокая укоризненно, – нонеча не хахаль говорят, а бойфренд.

– Ничего не знаю. Хренд, редька там… Девчонка ревмя ревет, а он…

– Детектив Колесничий, – с обезоруживающей улыбкой достал я удостоверение. – У меня к вам несколько вопросов, сударыни. Найдется пара минут?

– Детектив? – впечатлялись гостьи. – Ах ти ж господи, Ормазд преблагой! Это с милиции што ль?!

– Ну, вроде того, прекрасные госпожи. Только это сейчас неважно.

Не прошло и нескольких минут, как мы с почтенными матриархинями болтали, словно закадычные подружки. Из их слов выяснилось много важного и интересного.

Как оказалось, я не первый посоветовал старому дзайану обратиться к аснатарам. Визит священника спланировали давно. Вот только Вениамин Серафимович безбожно с этим тянул. Старушки и так его уговаривали, и сяк – все впустую. Лишь вчера он решился и приехал на огород с аснатаром.

Священник старушечьему конгрессу не понравился. Не святой какой-то! Жилистый, сухощавый, круглоголовый… Сам плюгавенький, а выправка военная и «в груди крутая сажень», – как выразилась высокая. В общем, не инквизитор – бывший боксер.

Дело, впрочем, боксер-инквизитор знал. Запалил священные огни, споро и с молитовкой очистил первоэлементы. Интересный факт: когда отец Иштван кропил святым огнем курятник, птицы орали, словно резаные. Даже словно бы какое-то адское ржание из-под земли доносилось. Не иначе знак благой. Не по нутру дэвам святость аснатарова.

А вот дальше пошла ерунда. На бесплатное представление собрались местные мальчишки. И ладно бы просто глазели! Святому отцу не мешают, так и Вениамин Серафимович помалкивает. Терпит, значит, с молитовкой благостной. Только вот один паренек – вроде скрипача, со шпажкой деревянною – возьми да кувыркнись с забора. Прямо в любимую мушмуллу покойной.

Тут уж старик не выдержал. Такое началось, хоть святых ашаванов выноси! Аснатар орет, пацанва орет, малец брыкается, чисто кот помоечный. И всего-то ему уши надрали, скажите! Велика важность.

– …Простите, простите, – перебил я. – Мальчишку как звали?

– А дэв его знает… Артемом вроде. Вот Димка должен помнить. – Низенькая со значением посмотрела на меня: – Сосед Светкин по площадке. Дальше рассказывать?

– Сударыня, – проникновенно объявил я, – умоляю, не упускайте ничего! Я весь внимание.

…Дальше ничего особенного не произошло. Проводив аснатара, Вениамин Серафимович решил заночевать на даче. Бедная собачка Викуха, узнав, что придется провести ночь в дэвятнике, затосковала. Видимо, тосковала она правильно, потому что утром Вениамин ее не нашел. А потом и сам устал, заперся в домике и отказался кого-либо пускать.

Больше старушки ничего толкового не рассказали. А вскоре мне стало не до болтовни: подъехала «Скорая», и у нас появились другие дела.

Стукнула дверца машины. Света с готовностью придержала калитку; врач учтиво поклонился ей и зашагал к дому – коренастый, добродушный, в квадратных очках. С первого взгляда на него становилось ясно, что теперь судьба Вениамина в надежных руках. Следом семенила фельдшерица лет двадцати, крашеная блондинка с робким болоночьим личиком.

Войдя в комнату, врач окинул старика благодушным взглядом и обернулся к фельдшерице:

– Мариночка, дорогуша, достань корглизончику. Колоть будешь.

– Я? Почему я? – испугалась та.

– Давай, милая. Не спорь.

Фельдшерица распаковала экспресс-лабораторию и принялась возиться с инструментами, способными вызвать ночные кошмары даже у бывалого палача. Врач же вплотную занялся больным. В глазах его плескалось радостное волнение, какое бывает у людей, искренне любящих свое дело.

– Как я и думал! – воскликнул врач. – Ах, как хорошо! Ах, как это замечательно! – И, обернувшись к фельдшерице, сообщил: – Осчастливь этого сударика полкубиком, дорогуша. А потом кебузончику. Договорились? !

И принялся восторженно щебетать что-то о «декомпенсации» и «тахисистолической форме».

Забавно ссутулившись, девчонка приготовила шприц. Никогда не видел, чтобы лекарство кололи так долго – наверное, ставили рекорд для книги Гиннесса. Старика мучили, пожалуй, минут пять. Врач смотрел на это безобразие, благодушно улыбаясь и что-то одобрительно бормоча себе под нос, так что я успокоился.

Потом мы с водителем бережно, словно вазу эпохи Цин, переложили старика на носилки и унесли в машину. Когда я вернулся, фельдшерица заполняла бумаги, а врач что-то радостно втолковывал Свете. До меня доносились лишь обрывки фраз:

– Анафилактический шок… ну это просто чудо какое-то! Можно сказать, великолепная аллергия на старость. Нет, не лечится… замечательно! Просто чудесно! Будет восхитительный гемодиализ… Однако в таком хорошем состоянии… вы наследница?! Поздравляю!

Марина оторвалась от карточки и сердито поинтересовалась у меня:

– Родственник вы будете?

Я помотал головой.

– Родственники нужны обязательно, – сообщила она. – Чтобы в больницу везти. Кто здесь родственник?

– Я! – дэвчиком из табакерки выскочила баба Вера. – Я Серафимычу первая родственница, надежа и опора! – Она с вызовом посмотрела на юную дзайану. – Не то что некоторые, которые раз в три месяца за наследством приезжают!

– Ах, ты, борсетка старая! – взвилась Светка.

Фельдшерица равнодушно кивнула и вновь уткнулась в форму. Строчки выходили у нее ровные, опрятные. Писала она округлым девичьим почерком, так не похожим на каракули в рецептах. Интересно, это сколько же лет надо учиться, а потом не покладая рук работать по специальности, чтобы профессионально угробить почерк?!

Вскоре с формальностями было покончено. Водитель захлопнул дверь, и «Скорая» умчалась, унося старого дзайана навстречу новой жизни. Мы со Светой остались на дороге, глядя машине вслед.

– Главное, чтобы чара не сдохла, – озабоченно проговорила дзайана. – А то забудут, куда ехали…

– Чара? А что за чара?

– Да так, магия вызывания. Тут глушь, сами они б сюда часа три добирались. Вот только от силы многое зависит. А у меня силенок пока маловато.

– Ясно. Значит, магия вызывания… Ну что ж, пойдем улики собирать.

…Где-то в глубинах сознания раздалось громкое «тирьям-пам-пам!» – интуиция напомнила о себе. Светкина девятая ступень в магии вызывания недвусмысленно связывалась с происходящим.

Первая улика досталась мне. Света ее проглядела, потому что знала дачу куда лучше меня. Она искала Викуху там, где ее следовало искать, я же положился на удачу, и, конечно же, та меня не подвела.

Вытащив из-за компостной кучи лестницу, я приставил ее к стене. К стрехе шоколадными трюфелями прибились ласточкины гнезда. На заляпанном птичьим пометом брусе висела Викуха, похожая на набитый сеном гигантский носок.

Чупакабрас – сильная тварь. Я осторожно разворошил шерсть на собачьем загривке. Вот и след от укуса. Выдран клок шерсти, на коже – багровое пятно, напоминающее цветок гибискуса.

С крыши открылось много чего интересного. Я спустился и прогулялся к забору. Там угрюмо чернела старая компостная куча; несколько чурбаков из разоренной поленницы валялись в траве. Над ними извивалась сорванная со шпалер лоза малинника, среди белесых листьев поблескивали ягоды. Я машинально отщипнул одну, попробовал. Немного водянистая, но сладкая. Поздний сорт, что ли?..

Через миг сломанный малинник великодушно открыл мне то, что я искал. На заборе у поленницы дотлевали пряди плесени. Если чупакабрасу где и перебираться через забор, то именно здесь. Конечно, он мог просто прибежать сюда, чтобы поточить когти о сетку, но это вряд ли. Итак, зверюга пришла из леса.

К домику я вернулся с просветленным лицом.

– Ну? – Света посмотрела на меня с надеждой.

– Помаленьку проясняется, – сообщил я бодро. – Ну, студентка, устроим тебе маленький экзамен. Припомни-ка мне какую-нибудь тварь, чтобы оставляла плесневелый след.

Дзайана присвистнула и вытаращилась на меня с некоторой даже обидой:

– Лапа! Да ты знаешь, сколько таких тварей?! Сотни! Это очень важно?

– Очень, – заверил я ее.

– Тогда я в справочнике посмотрю, ладно?

– Хорошо. А сейчас пойдем в дом.

В доме я первым делом двинулся к столу. Бумаги, которые я вытащил из кармана Литницкого, лежали там же, где я их оставил. Заинтересовали они меня куда больше, чем след плесневелой твари.

Первая оказалась квитанцией из башни безмолвия. Выдан труп женщины, одна штука, подпись смотрителя неразборчивая, начинается на «Те…». То ли «Телех», то ли «Тепех».

Вторая – лист в клеточку, выдранный из ученической тетради, – заинтересовала меня еще больше. Развернув ее, я прочел:

«В суффиксах полных страдательных причастий пишется две буквы Н, например, ЗАГРЫЗЕННЫЕ ВЕНИАМИНЫ. В суффиксах кратких страдательных причастий пишется одна буква Н, например, ВЕНИАМИНЫ ЗАГРЫЗЕНЫ».

Так-так-так… На четыре пятых уверенный в том, что увижу, я вторично перечитал записку.

Конечно же текст стал другим:

«Чтобы правильно написать безударные окончания существительных, в большинстве случаев (кроме слов, оканчивающихся на -ИЯ, -ИЕ, -ИЙ) достаточно определить, к какому склонению относится слово, и посмотреть, как пишутся слова с ударными окончаниями из этого же склонения в такой же форме.

При проверке для первого склонения удобно пользоваться словом ВИНА, для второго – ШАНТАЖ, для третьего – КРОВЬ. В этих словах все окончания ударные.

Например, мы сомневаемся, что писать на конце словосочетания «САРАЙ В СЫРОСТ…». Слово СЫРОСТЬ третьего склонения. Подставляем проверочное слово «В КРОВИ». Следовательно, писать надо «САРАЙ В КРОВИ», с буквой И на конце».

Магия! К сожалению, больше ничего интересного узнать не удалось. Еще раз раскрыв лист, я обнаружил на нем правила решения каких-то магических уравнений. Затем – схему устройства замка, навешенного на подвальный люк.

Сомнений не было – я держал в руках легендарную вещь. Запредельный артефакт, мечту любого школьника всех времен и народов – Абсолютную Шпаргалку. Вопрос только: как она попала к Вениамину?

Хм… А не связан ли с этим милым предметом некий свалившийся в сад мальчик? «Вроде скрипача, со шпажкой деревянною… Артемом зовут». И тут еще какой-то Димка, Светин сосед по лестничной клетке…

Судьба великодушно посылает мне в руки нить. Друдж будет не воспользоваться ее щедростью.

– Игорек! – донесся с улицы отчаянный Светкин голос. – Тебя спрашивают! Дуй сюда!

Я сунул лист в карман и поспешил на улицу.

У ворот стояли двое гостей, один неожиданней другого. Монах в черно-белой рясе аснатара – жилистый, сухощавый… словом, тот самый, о котором говорили старушки, и рядом с ним кривоногий усач в милицейском мундире и расстегнутом кожаном пальто.

– Игорек! – взревел усач, бросаясь ко мне. – Вот так, а?! Что ж вас из Виттенберга принесло?!

Сердце екнуло. Я попал в руки самого отчаянного и непредсказуемого из веденских оперативников.

– Ишь, дэвяка! – с энтузиазмом облапил меня усач. – Исхудал-то, исхудал на вольных харчах! Что, Гертруда, не естся, не пьется Гамлету?!

– Полегче, Сема, – я попытался вырваться из его объятий, – естся великолепно, пьется – дай боже! Беготни просто больше, чем на казенщине. Знакомься, кстати: Светлана Литницкая. – И, морщась от боли в ребрах, представил усача дзайане: – Коллега мой бывший, с Булочной, семь. Капитан милиции Семен Винченцо, живая легенда. Оперуполномоченный отдела по борьбе с преступлениями, – тут воздух в легких закончился, и скороговорка моя призамедлилась, – совершенными с применением магических техник.

– Отдел СоПриМаТ??!!! – поразилась Света. В глазах ее светилось благоговение: – Маголовный розыск?!

– Так точно, сударыня. Будем знакомы!

Дзайана вспыхнула и потупилась. Впрочем, Семен на всех женщин оказывает такое воздействие. Ему за сорок, однако энергии его может позавидовать двадцатилетний биатлонист. Он играет в драмкружке, Шекспира может часами цитировать, женщины ему на шею вешаются. Рубака, хохотун, непоседа. Но, к сожалению, дурак. Впрочем, должен же быть у человека хоть одни маленький недостаток?

– А где эксперты твои? – поинтересовался я. – Галочка, Люсенька?!

– Какие там эксперты! – жизнерадостно объявил тот. – Скомандуйте дать залп! В отпусках наша экспертня… Крутимся, как можем, а Можем – это ночмарская фамилия.

Пока мы хохотали (как это обычно бывает, совершенно по разным поводам), аснатар стоял с непередаваемо мрачным видом. Наконец он схватил Винченцо за плечи, встряхнул и рявкнул тому в ухо:

– Давай к делу, сыне! Побалаболить всегда успеем.

Продолжая хихикать, Семен развел руками:

– Видал?! Папаня выискался на мою голову! У-у, попская морда! Тут друга встретил, лет пять как потерянного, а он… Поди поспи, Франциско!

– Прошу простить нас, святой отец, – я учтиво поклонился инквизитору, – мы действительно давно не виделись. Так это вы, значит, отец Иштван?

– Истинно так, сын мой.

– Вчера обряд проводили?

– Проводил, паства. Мы в своем праве – друдж бить и в хвост, и в гриву! Как здоровье подпаствуемого?

– Плохо. Не впрок ему ваши молитвы пошли. Насколько я знаю, бедняга при смерти.

Это заявление оказало примерно то же воздействие, что пуля, попавшая в гору воздушных шариков.

– Как при смерти?! – подскочил Иштван.

– Офелия, вы порядочная девушка?! – это уже Винченцо.

В нескольких словах я рассказал то, что знаю. Упомянул о контракте, о мертвой курице, о дэвовском звере чупакабрасе.

– Зажгите ароматные куренья, – пробормотал Семен с печальной задумчивостью. – Опять ты меня опередил… Я здесь по сигналу. Думал, врут, кошелки старые… Ан нет, Офелия – девушка порядочная. Ну давайте осмотрим место происшествия.

Я сводил Винченцо к трупу собаки, к следам плесени на заборе (никаких следов, впрочем, уже не осталось) и показал место, где мы нашли старика. Семен слушал рассеянно. Это наводило на жуткие подозрения: похоже, у него появилась ВЕРСИЯ.

Так оно и оказалось.

– Вы все арестованы, – после минутного раздумья объявил он. – Все, кроме Светланы.

– Можно поинтересоваться, почему, сын мой? – меланхолично поинтересовался аснатар. Похоже, он уже понял, с кем имеет дело.

– Молчать! Вы натравили на старика чудовище! Впрочем, нет… Не сходится… Ах, дэв возьми! Вы же не дзайаны.

– У меня алиби, – деловито сообщила Света. – Я была на дискотеке в «Трансильвании». Можете проверить регистрационную чару.

Это расстроило капитана до глубины души. Он окинул дзайану взглядом человека, обнаружившего вдруг, что его семья пала жертвой кровавой вендетты:

– Плохо, сударыня! Из-за вас версия рушится. А органам надо оказывать содействие. Значит, так, предлагаю другую версию. В убийстве виноват мальчик! Мотив есть. Con tutto il cuore ben trovato!

Я-то к семеновским методам привык… Но Света и аснатар впечатлялись:

– Позвольте, но какой же мотив у мальчика?!

– Уши. Уши его мотив! Во время обряда мальчик… как его зовут, кстати?..

– Артем, – подсказал инквизитор, с каким-то болезненным любопытством глядя на инспектора.

– Великолепно! Артем – он ведь упал с забора, так? Вот и мотив! Потерпевший ему уши надрал, а мальчишка – он, естественно, в совершенстве владеет боевой магией высоких степеней – затаил обиду. Мы ж понимаем, сами дзайаны… Прикрываясь безобидностью детского вида, мальчик навел чару. Магическая тварь, призванная им, сожрала потерпевшего с потрохами. Все просто. – И, не в силах сдержаться, добавил: – Он отозвался б, но запел петух.

– Ладно, – без энтузиазма согласился я. – Как рабочая версия пойдет. – И вполголоса добавил: – Молитесь, отец Иштван, чтобы она оказалась последней.

Инквизитор ответил мне понимающим взглядом. Светка раздраженно закатила глаза.

– Ерничать, Игорь Анатольевич, не надо! – надулся инспектор. – Семен Винченцо себя окажет. Значит, так. Вы остаетесь. Ничего не трогаете. Я допрашиваю соседей. Не трогать первую – моя! И – оп-ля-ля – дело фактически закрыто!

Он подпорхнул к калитке, но тут его окликнул аснатар:

– Один момент, благой товарищ Винченцо. Не хотите выслушать кое-какие соображения со стороны церкви?

– Ну что еще?!

– Дело в том, сыне, что вчерашний обряд закончить не удалось. Подпаствуемый запретил освящать одну постройку… понимаете?

Мы переглянулись.

– Какую именно? – осторожно поинтересовался он.

– Сарай. Между тем оттуда исходят явственные миазмы друджа.

– Хм… – Винченцо с надеждой потер подбородок. – Пожалуй, свидетели подождут.

Мы вопросительно посмотрели на сарай. Тот поспешил притвориться совершенно безобидной развалюхой.

«САРАЙ В КРОВИ», – всплыло в памяти. Заколдованный листок шевельнулся в кармане. Мы семимильными шагами приближались к разгадке.

Увы, зловещее строение нас разочаровало. В нем витал дух запустения. Земляной пол устилало свежее сено; в углу противотанковым ежом топорщились инструменты: вилы, коса, тяпка. Я заметил разоренные кроличьи клетки, пустой насест… Все грязное, сломанное. Домашняя живность в стариковом хозяйстве повывелась уже года как четыре.

– Так-так. – Винченцо прошелся к клеткам и обратно. – Это очень важно, прошу занести в протокол. Сарай пуст. Как говорится, угомонись, кормилица, и ты.

– Семен, осторожно, – заметил я небрежно. – Лоб побереги.

– Не понял?!

– Среди инструментов есть все, что угодно, кроме грабель. Скорее всего они закопаны в сене.

Винченцо запнулся. Походка его сделалась вкрадчивой, как у мыши, разминирующей мышеловку. Балетным шагом он провальсировал к двери.

– Животины у Литницкого нет, – продолжал я задумчиво, – значит, сено заготавливать не для кого… Однако, – я нагнулся и вытянул клочок, – сено свежее. Это не бурьян, не болотные травы – мышиный горошек, чина, полевица. Первосортное сенцо. Зачем оно?..

– Может, чтобы спать? – предположила Света. И тут же сама себе ответила: – Нет, жестковато будет… Да и дед комфорт любит.

– Вот именно. Сено скрывает люк в полу. А находится этот люк…

– …вон там, – показал аснатар. – Оттуда друджем больше всего тянет.

Семен прикусил губу. Инициатива уплывала из рук, и следовало срочно что-то делать.

– Прекрасно! – потер он ладони. – Скомандуйте дать залп! А теперь, товарищи посторонние, пропустите профессионала магрозыска. Потому что пара нормальных мужиков не заменит одного паранормального.

И капитан решительно двинулся к указанному Иштваном месту. Не дойдя нескольких шагов, он остановился:

– Здесь охранные заклятия! Сударыня, подойдите сюда. Чувствуете?

Света стала рядом с капитаном. Лицо ее сделалось задумчивым.

– Ой… Чувствую!

– К счастью, – небрежно продолжал тот, доставая инструменты, – ломать – не строить. Развеивать чары моя прямая обязанность. Как говорится, я буду грызть ноготь по их адресу, и они будут опозорены, если смолчат!

Я присел на скамеечку. Теперь все сладится само собой… Присутствие Светы окрыляло Винченцо. Тот с ходу вывалил весь свой шекспировский репертуар, впрочем, следует отдать капитану должное: дело от этого не пострадало.

Как выяснилось, Литницкий защитил люк четырьмя чарами: защитной «Не плюй в колодец», капканом «Волка ноги кормят», раритетной сигналкой «Чужие здесь не ходят» и сомнительной полезности «На воре шапка горит». Винченцо сломал все. Минут через десять, сбросив сено залихватским телекинетическим ударом, Семен открыл люк.

Деревянные ступени, таинственно поблескивая, уходили в темноту. Из подвала несло мокрой известкой и пометом. Мы переглянулись.

– Хорошенькое дело. – Света наморщила лоб. – Деда бункер отрыл – пол-Ведена спрятать можно… Ну, что, спускаемся?

И, наколдовав «Елочка, зажгись», храбро двинулась вниз. Мы зашагали следом.

Шпаргалка врала. Кровью в этом удивительном подвале и не пахло. Пахло… ну, я уже говорил чем. Литницкий оборудовал лабораторию по последнему слову ночмарской техники: длинный коридор с решетками в стенах, пол кафельный, за спиной – дверь с рулевым колесом… и жуть, жуть повсюду разлита – не передать! Откуда-то издалека доносился рвущий душу скулеж.

Иштван воодушевился. Подбородок вверх, глаза горят – печатая шаг, аснатар двинулся к двери. В голосе его прорезались профессиональные окающие басы:

– Эт-то что еще за скотомолельня?! Вот оно, гнездо друджево!

Пронзительно заскрипело колесо. Мы навалились в шесть рук, и дверь распахнулась. Сгорая от нетерпения, мы ворвались в лабораторию.

Ну, гнездо не гнездо, но что-то дэвовское в этом месте чувствовалось… Может, засохшие астры на столе вызывали это томящее ощущение, может, картина «Утро в сосновом бору». Но скорее всего распятый на хромированной дыбе скелет химеры. Трехглазый череп смотрел мутными, затянутыми льдом глазницами, словно моля о помощи.

Я бегло осмотрелся. Хирургический стол, стол лабораторный, два верстака, холодильник во всю стену, компьютеры. Забытый бутерброд, газетка с анекдотами. Тарелочка с раскисшей малиной.

– А-а, – на лице Светы промелькнуло разочарование. – Я-то думала…

– Да, – подтвердил Винченцо, поскучнев, – никакой крамолы. – Он подошел к скелету и подергал шаткую раму устройства. – Потерпевший бестиарий обустраивал. Заклятие «Кадавр Севера», десятый – высший, заметьте! – уровень магии созидания. Вполне безобидное хобби. Можно идти. Идемте, отец Иштван.

На Семена жалко было смотреть. Все мыслимые версии рухнули, словно курс акций «Титаник судостроэйшн». Однако Иштван так быстро сдаваться не собирался.

– Поговори мне, паства, – нахмурился он. – Чую друдж поганый! Пока не вычищу, не уйду!

– Как хотите, товарищ понятой, – пожал плечами Винченцо. – Только ничего не трогайте, мне еще протокол составлять.

– Церкви указуешь, нечестивец?! На путь друджа стал?!

– Товарищ понятой, выбирайте выражения!

Мы тихонечко вышли из лаборатории. Пусть себе собачатся… Светина «елочка» почти выдохлась, и коридор медленно, но верно сползал во тьму. Я нащупал на стене выключатель. На стенах вспыхнули тусклые факельные огни.

– Ну что? Поглядим, что деда натворил? – жизнерадостно предложила дзайана. – «Кадавр Севера» – редкая чара. Веня ею лучше любого гранда владеет!

– А почему он сам не грандмастер?

Света посмотрела на меня с удивлением:

– Для гранда надо минимум три школы по высшему разряду знать! А для аватара магии – все до единой. Ну что, идешь?

Я последовал за ней, меня и самого интересовало, чем на досуге занимался чудак-дзайан. За решетками ворочались темные туши: химеры, эмпусы, эринии. Белел изгаженный насест с гарпиями, вздыхала во сне мантикора. Сон разума плодит чудовищ…

За углом нам впервые встретилось что-то знакомое. Из стойла выглядывала грустная лошадиная морда. Во лбу звездочка, глаза умные, челка, словно у китайской девочки.

– Лошадь! – обрадовалась Света. – Лапуля ты моя!

Лошадь фыркнула, обнюхала лицо дзайаны (та смешно зажмурилась) и потянулась ко мне теплыми бархатистыми губами.

– Хорошая моя… славная. – Я потрепал лошадь по холке. – Ну, хватит, хватит! Всю ладонь обслюнявила. Тебя что, хозяин не кормит?

В соседнем стойле тоже послышалось фырканье. Второй конь переступил копытами по дощатому полу и потянулся ко мне, требуя свою долю внимания.

– Я сейчас! – Света с готовностью полезла в рюкзачок: – У меня, кажется, булочка была!

Лошадей люблю… Не стань я когда-то на путь закона, подался бы, может, в конюхи. Я гладил обеих зверюг по холке, поражаясь, как таких замечательных созданий можно было упрятать под землю. Да еще и небось впроголодь держать!

– Зверюга симпатичная, – не переставая чесать жмурящуюся от удовольствия лошадь за ушком, я нагнулся к яслям, – а как у тебя с овсом?

С овсом дело обстояло плохо… Из яслей выглядывала спутанная грязная мочалка. Трогать ее руками я не решился, перевернул скребком.

И не зря.

С бильярдным стуком мочалка скатилась на дно кормушки. Не обращая внимания на тошноту, я выкатил череп из яслей. Волосы есть лошадь побрезговала, зато лицо слизнула начисто. Корабельным каркасом белели обглоданные ребра; на плечах скелета еще сохранились остатки симпатичной красной кофточки с пионами.

«Что ж вы хотите, – вспомнился давний студенческий анекдот, – колбаска четвертого сорта. Собаку даже из будки не вынимают».

Раздеть жертву перед тем, как скормить лошадям, Вениамин явно поленился.

– Ой! – Дзайана присела на корточки, разглядывая череп. Глаза ее горели восхищением: – Вот это да! Ну, дед Веник дает! Это же кони Диомеда из легенды! – Она повернулась ко мне: – Их еще называют «кони привередливые». Геракл когда-то плавал за ними к царю Диомеду.

– Их кормят человеческим мясом?

Видно, все, что я в тот момент думал, отразилось на моем лице. Дзайана пожала плечами:

– Ну да. Реш, ты чего?! Созданные твари почти все людоеды, не знал? Дзайаны покупают для них трупы в башнях безмолвия.

Вот и объяснилась квитанция, найденная в кармане старика. Из башни безмолвия Вениамину Серафимовичу выдали не жену, как я до сих пор думал, а безвестную побродяжку – на прокорм привередливых лошадок.

Впрочем, я не угадал… Света склонилась над яслями.

– Ой… – хихикнула она. – Это же кофточка баб-Надина! Ну, деда, ну, затейник! То-то они так ругались весь год!

И я окончательно понял. Не было никакой чупакабры. Вернее, нет, была… может, и сейчас есть – где-то в своей клетке, созданная дзайаном-умельцем. Людей прав: мой клиент перешел границу безумия. Потеряв бесценный кинжал, он принялся создавать абсолютную защиту.

Идеального сторожевого пса.

Если поискать, мы найдем здесь многих кадавров-сторожей… Кони Диомеда – лишь шаг к созданию совершенного охранника. Представляю, сколько здесь могущественных тварей!

Со временем чудовищам требовалось все больше и больше мяса. Поставщик из башни безмолвия не справлялся – слишком много заказов. И тогда Вениамин отправился на охоту. Первой жертвой стала его жена, может, были и другие жертвы. А потом он придумал замечательный ход. Принес мне куриный трупик, рассказал историю о преследователях-ненавистниках…

Он хотел инсценировать нападение чупакабраса и в ожидании меня выпустил его из клетки. Вот только случилось все несколько не так, как он рассчитывал. Тварь оголодала и напала на своего создателя. Это, кстати, объясняет «зверей из тени», о которых лопотал старик.

Не окажись я таким до безобразия везучим – лежать мне сейчас в кормушке проклятых тварей.

Я поднял глаза к небу. Где-то там сияет моя путеводная звезда… А еще там сидят великолепные парни, единственная цель жизни которых оберегать мою задницу от неприятностей вроде этой. Спасибо вам огромное, ребята!

– Пойдем, солнце. – Я тронул Свету за плечо. – Похоже, все, что могли, мы выяснили.

– Ага, – согласилась она весело. – Ну и ладно!

«Елочка» доживала последние мгновения. Горестно мигнув, заклятие распалось. В следующий миг от Светкиного визга кони шарахнулись по дальним углам стойл.

Мы рано расслабились. Из-за угла выплывали три пары огоньков: золотые, красные и багровые. Тварь вступила в световой круг, обретая очертания цербера – три волчьи башки, змеиная шерсть и кольчатый хвост с пастью на конце.

– Берегись!!

Пистолет сам прыгнул мне в руку. От грохота, многократно спрессованного арками перекрытий, я на мгновение оглох. Брызнули алые рубинчики крови.

– Реш, я прикрою! – азартно крикнула Света. Она торопливо расчертила воздух огненной монограммой, слепила в комок и бросила в тварь. «Пламенный глагол» зашипел, прогрызая шкуру.

Заклятие это убивало наверняка, воспламеняя сердце противника. Вот только у цербера не было сердца. Он помотал единственной уцелевшей головой и прыгнул.

Отчаянно заржали лошади; твари в клетках завыли, захрипели, залаяли. Когтистая лапа снесла меня в сторону. Когти склизнули по плитке пола, и цербер, проехав на заду, вращаясь, уткнулся мордой в живот дзайаны.

Ошалелыми глазами зверь и человек смотрели друг на друга.

– Он меня нюхает! – завизжала Светка. – Реш, спаси-и!!

– Не шевелись!

«Эфа» голодно клацнула в руке. Та-ак! Обойму милейший Людей подсунул мне неполную. Сэкономил святые патрончики, гад!

Оставалось одно: бить тварь врукопашную.

Чудовище раззявило пасть, хватая девчонку за руку. Та даже колдовать не пыталась: визжала и молотила цербера рюкзачком. Я прыгнул зверю на хребтину, но тот свалил меня ударом змееглавого хвоста.

И тут… Поверите ли: никогда не думал, что так обрадуюсь святоше-инквизитору!

– Паства, держись! – разнеслось под сводами подвала. – Семпер друдге перкутиатур!

Черно-белый вихрь просвистел по коридору. От чудища в разные стороны брызнули ошметки: оторванные лапы, кольчатые сегменты хвоста. Зверь взвыл дурным голосом, пытаясь вырваться. Не тут-то было! Вихрь втянул его в себя и разметал клочьями сухой соломы.

Повисла легкая тишина.

Черно-белый волчок сжался, принимая очертания человеческой фигуры. Иштван стоял на одной ноге, сложив ладони перед грудью. Вот он развел руки в стороны, становясь похожим на святую птицу-фарохара.

Я с трудом поднялся на ноги. В ушах звенело.

– Благодарю вас, отец Иштван. Вы… вы очень вовремя!

– Господа благодари, – скривился священник. Он хмуро рассматривал свою рясу. Выглядела та так, будто по ней размазали пару килограммов мясного фарша. – Вот же огорчение друджево… – бормотал Иштван, – Новенькая же ряса, а?.. На неделе пошил!.. А химчистки божественные нонеча того… в алеманчик…

– Да не беспокойтесь вы, отче! – Света тяжело оперлась о пол, поднимаясь. – Я вам постираю.

От взгляда священника можно было зарядить аккумулятор:

– За глаголом следи, паства! – рявкнул он. – Постираю!.. Рясу божескую, соплистка хренова. Однако, – добавил он, смягчившись, – господь в моем лице не откажется от пожертвования.

– Щедрого?

– Щедрого мало. Тут обильное более уместно.

– А я только умеренное могу… – огорчилась Света. – Студентка я.

Настала пора мне вмешаться:

– Я добавлю. В складчину, может, даже и на достойное наскребем.

– Достойное… Пфе!.. Вы учитывайте, паства: мне еще с богом делиться.

Поторговавшись, сошлись на солидном. Половина Вениного задатка (все, что имел с собой) отпраздновала новоселье в сандалиях священника. Света сбегала к оторванной голове цербера, выдрала из зубов рюкзачок и достала двадцать алеманов.

– Больше нету, отче. Стипуха через неделю, я занесу.

– Путем друджа идешь, дочка!

– Да что мне, – обиделась та, – натурой отдавать?! Нету, блин! Нету!

– А отработать?

– Ну я же сразу предложила рясу постирать!

Аснатар умолк. В Светкины прачечные таланты он почему-то не верил.

Мы вернулись в коридор, ведущий к лаборатории, там уже крутился инспектор. Похоже, о недавней бойне Винченцо великолепный и не подозревал.

– А, голубчики-соколы! – обрадовался он. – Бегемоты-крокодилы! А я-то думаю, куда вы запропастились?

– Мы определяли меру мирской любви к господу, – кротко сообщил аснатар. – Желаете подискутировать?

– Нет, товарищи понятые. Я господа люблю совершенно бескорыстно. Что с вами случилось?

Я рассказал о нападении цербера. Винченцо слушал внимательно. Морщины на его лбу то собирались в гармошку, то разглаживались, словно играя «Подведенские вечера».

– Тварь пряталась где-то здесь, – уверенно объявил он. – Где именно? А! Здесь много клеток! Она сидела в клетке!

– Гениально. – Мы не удержались от аплодисментов.

Винченцо раскланялся. Его вдохновляла новая версия:

– В какой же клетке сидел цербер? – бормотал он. – Клеток много, надо вызывать экспертов… Но! Путем умозаключений я прихожу к выводу, что ныне эта клетка пустует. Вот оно! Моя Гертруда, удались и ты! Надо найти пустую клетку!

– Эта, – указала Светка на решетку, возле которой мы стояли.

– Сударыня, надо подходить системно. Разобьем коридор на квадраты, начнем с самого начала.

– Так она открыта! И вот… следы когтей, шерсть… он недавно линял! – Света подняла за хвост дохлую змею.

– О, эта женская логика! – Винченцо в раздражении закатил глаза. – Только из уважения к прекрасной даме. Офелия, ты честная девушка? – и, открыв решетку, шагнул внутрь.

В молчании мы последовали за ним.

– Как, интересно, Вениамина раньше не съели? – . проворчал я, рассматривая замок. – Такая безалаберность… Замки только что зубами не открываются.

– Может, он сам открылся? – предположила Света.

– Да нет, не сам… И не ломал его наш дружок. Замок отперт ключом. Или отмычкой, – добавил я вполголоса, разглядывая замочную скважину.

Отмычкой… Какому же сумасшедшему пришло в голову выпустить чудовище на волю? И зачем?

На всякий случай мы осмотрели камеру. Выяснилось, что цербера действительно готовили на роль сторожа. В клетке стоял отпертый сейф. В нем мы нашли старую туфлю, стакан с тухлой водой и пачку денег. Все это Семен забрал с собой в качестве вещественных доказательств.

Перед тем как уйти, я попросил дзайану еще раз посветить в камере. Она заговорщицки мне подмигнула, и яркое «елочное» сияние распутало тени по пыльным углам сейфа.

Ха! Вот она – деталь, которую проглядели Винченцо и аснатар. Я склонился над сейфом. Судя по тому, как лежала пыль, кроме найденных «вещдоков», в сейфе раньше лежало еще кое-что.

Коробка.

Или большая книга.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

(Отдохновение, 12.10,

рассказывает Игорь Колесничий)

Как и все хорошее, расследование наконец закончилось. Настала пора прощания. Тяжелее всего оказалось избавиться от Семена. Он все порывался нас подвезти – для того, по его словам, чтоб не «остаться старой девой и из-за нас в аду мартышек нянчить». На самом деле, я подозреваю, ему страстно хотелось вымочить мою жилетку слезами, рассказать все новости отдела за последние пять лет… в общем, проделать все те вещи, что обычно проделывают потерявшиеся старые друзья.

Меня это не устраивало. Винченцо и так слишком много. Кроме того, выяснилось, что он не только болтун, но и растеряха. Квитанция из башни безмолвия подевалась неведомо куда. Семен клялся, что у него все учтено и оприходовано, однако, сколько ни рылся в портфеле, так ее отыскать и не смог.

Это наводило на мысли.

Задумчивые.

Ладно, если Семен действительно сунул ее за подкладку… А ну как посеял? Где прикажете искать торговца трупами? Номер башни я не запомнил, а перетряхивать все веденские похоронные конторы жизни не хватит.

Впрочем, теперь это не мое дело. На Вениаминов гонорар я могу не облизываться, а значит, дальше заниматься этим расследованием никакого резона. Все равно для профилактики я устроил капитану роскошный нагоняй. Он в отместку выписал мне повестку на Булочную, семь.

– Приходи завтра, чаю попьем, – и подмигнул загадочно. – У меня к тебе непристойный интерес есть.

– Ну какой интерес, – усмехнулся я, – крыса ты соприматовая? Ты ведь даже до примата не дорос, малахольный.

– Следствие попрошу не оскорблять! – обиделся он. – И вообще, моя Гертруда, удались и ты.

На том и порешили. Иштван отправился «делиться с богом», а мы вернулись на станцию, где уселись на скамейку ждать поезда. Огненный боярышник склонился над нами, качая унизанными перстнями ягод ветвями.

– Нищета, – весело резюмировал я. – А ведь еще вчера был солидным обеспеченным красавцем, с надеждами на будущее.

– Ну, ты и сейчас красавец, лапа. А надежды – большие были?

– Две тысячи алеманов.

– Ого! Дед Вень не мелочился. – Дзайана задумалась. – Слушай, – объявила она после недолгого молчания, – а давай я тебя найму?

– На что? Очередную лабораторку сдавать?

– Не-е… Слухай сюды, солнце.

Она полезла в карман изжеванного рюкзака и достала листок бумаги – тот самый, что выцыганила у Вениамина.

– Вот, любуйся, – протянула мне. – Это дзайанский белый лист.

Я с интересом повертел его в руках. Дзайаны не обманывали – действительно, ни пятнышка, ни буковки. Совершенная белизна.

– Соблазняешь меня в манары? Учти, я продаюсь со вкусом и задорого.

– Что ты, лапа! Я пред тобой преклоняюсь и благоговею. Нет, без шуток! – добавила она, заливаясь краской. – У меня к тебе другое дело. Помнишь, как Вениамин отдал мне этот лист? – Я кивнул. – А остальные, сказал, у Марченко… Так вот, Марченко – это дедов закадычный друг. Веня ему доверяет как самому себе. Он и листы, которые наши, все отдал ему. Вкастовываешь?

– И очень даже хорошо. А ты, значит, собираешься вернуть фамильные богатства.

– Ну да! Только Алексей Петрович мне не поверит. Я же дзайана! А вот ты человек, он тебя под «Чистосердечным признанием» расспросит. Это чара такая специальная. И ты всю правду расскажешь. Ой, лучше бы не всю!..

– А на тебя «Чистосердечное» не подействует?

– Подействует. Просто я Алексея Петровича считаю существом наинижайших моральных качеств, анфан терриблем, моветоном и… мудаком, короче. Под чарой я чистосердечно все это ему выскажу.

– Ясненько. Ну, значит, разовый контракт на охрану. Отдавать будешь со стипендии. Пожизненно.

– Да ты что, Решик! – Она засмеялась. – Когда у меня листы будут, мне за них столько денег отвалят! Ты дзайанов не знаешь! – И добавила с неожиданной горечью: – Они за лишнюю ману удавятся… Вот и предки мои тоже… Ай, ладно…

Мне очень хотелось выяснить, что же у нее случилось в семье, но тут подошла электричка. Вообще, смешная ситуация: два почти миллионера, а на билет ни сента. К счастью, наши несчастные мордашки растрогали кондукторшу до глубины души. В результате мы комфортабельно устроились на ступеньках вагона, с аппетитом жуя горячие яблочные пирожки. Пирожками нас угостила та же кондукторша, сбегав за ними на остановке в привокзальный ресторанчик.

Мы отправлялись навстречу новым приключениям… Правда, в тот миг я совершенно не представлял, в какое грандиозное дело впутался.

Жил Алексей Петрович неподалеку от вокзала. Я и не подозревал, что в городе есть такие идиллические места, словно вынырнувшие из позапрошлого века. Мы спустились по парковому косогору, пересекли перламутровые отмели мостовой и вышли к средневековым бастионам в стиле поздней летящей готики.

За чугунной оградой задорной яблоневой листвой светился уютный садик. Здесь размещался питомник мохнатых мишек-кавказцев. Щенята почуяли прохожих и собрались у забора, просовывая между прутьями любопытные черные носы. За деревьями сорванно лаяла их мать.

– Нам сюда? – спросил я.

– Нет, дальше.

Путь вывел нас к арке-подворотне с заржавелой решеткой. Знаю я такие арки… Ведут они в глухой пыльный двор, крест-накрест исчерканный бельевыми веревками, с бурьяном и старыми пластиковыми ящиками. Жить в таких местах мило и скучно. Однако есть в этих двориках и свое очарование. Например…

– Стоп! – сказала Света. – Дальше не идем!

– Что случилось?

– На, держи!

Она порылась в рюкзачке и протянула мне бинокль. Хороший, разведчицкий, и как только умещался в тощих просторах Светкиного рюкзака?

Заглянув в него, я присвистнул:

– Надо же!

У подъезда болтался дэв. Зажравшийся такой младенчик тонны на полторы – серый, в морщинистой слоновьей коже, с маслеными карими глазками. На макушке плешь, волосы набок зачесаны, чтобы лысину скрыть. А в пасти – золото. И зубы, что сосульки на зимней крыше… если бывают золотые сосульки, конечно.

Я вернул дзайане бинокль.

– Да-а… Итак, госпожа волшебница, какие будут соображения?

– Ну…

– Могу его из «эфы» достать. Но пули только обычные остались.

– Его сейчас и магические не возьмут… Он висит как перманент чара… в смысле заклинание с условием. Если условие выполнится, дэв вылезет во двор. А нет – так его как будто и нету.

– Ты можешь эту чару развеять?

– Диспельнуть в смысле? Нет, не могу. – Дзайана с сожалением поглядела во двор. – Разве только сорвать его и бить, как цербера. – При воспоминании о недавней драке Свету передернуло. – Лучше мы по классике сделаем.

– Рассказывай.

– Дэвы… в общем, они боятся взгляда собаки. Лучше всего – щенка до года. Нам надо тузика украсть.

И мы отправились к собачьему питомнику.

Там нам не передать как обрадовались. Из кустов вынырнула счастливая морда – щенок кавказца, медвежонок медвежонком. Не веря своему везению, он прыгнул на решетку и принялся меня облаивать. Забаву подхватили. Его братья и сестры носились кругами, самозабвенно тявкая. Старшие псы пока не появлялись.

– Какие хорошенькие! – Дзайана присела у забора и просунула руку сквозь прутья.

– Ты поосторожней. Кавказцы – звери солидные, хоть и щенята.

«Солидные звери» тыкались в ладошку черными носами. Света поймала рыжего малыша за загривок и принялась почесывать за ухом. Тот плюхнулся на спину, подставляя живот.

– Хороший… лапуля… ух, какой зверюга! – приговаривала она. Щенок визжал от восторга.

– Хочешь погладить? – предложила мне. – Он смирный!

Я поймал щенка за лапу и легонько потянул. Тот выкатил блестящий карий глаз и радостно ухватил меня зубами за пальцы.

– Все, я хочу этого. – Света вытянула руку из-за решетки. «Солидные звери» требовательно затявкали: игрушка, вернись! – На, подержи. – Дзайана размотала шарф и передала мне. Затем расстегнула пальто. – Это вот тоже!

Оставшись в джинсах и легком свитерке, она несколько раз присела и подпрыгнула. Изогнувшись, посмотрела себе за спину.

– Блин, ну я растолстела. Вот корова!

– Угу, лань. Сторожа зачаруй, если что?.. Мы все-таки на страже закона.

– Обязательно!

Подтянувшись, она вскарабкалась на забор. Чугунные прутья решетки хищно посверкивали остриями. «Безжалостная фурия ночи» забалансировала на грани падения.

Щенята воодушевленно взвыли. Света чудом держалась на тонкой полосе, приваренной к прутьям. Отпустить руки она не решалась. Наконец собралась с духом и спрыгнула в парк.

Лай дошел до апофеоза. Псы прыгали вокруг дзайаны, захлебываясь в неудержном счастьеизъявлении.

– Держи. – Света передала через забор того самого смельчака, что кусал ее за пальцы. – И руку дай!

Я помог ей выбраться обратно.

– Вот и лапа. – Дзайана отобрала у меня пальто и запрыгала, пытаясь попасть в рукав.

Я положил щенка на плечо и, придерживая левой рукой, помог Свете одеться.

Пес вопросительно тявкнул. Его братья и сестры отозвались встревоженным лаем.

– Будешь дэвов гонять, – сообщила Света щенку. – А потом мы зверюшку домой вернем, не думай!

Я был уверен, что пес, когда его унесут от питомника, начнет скулить и вырываться. Ничего подобного. Он все порывался лизнуть меня в ухо. Видимо, чуял, что его ждет приключение.

– Жаль, мне собаку нельзя… – вздохнула дзайана. – А то бы мы подружились. Назвала бы его Килаб – это «пес» на одном древнем языке. Вот только я безответственная. Он меня быстро до белого каления доведет.

Когда мы проходили мимо полувысохшей лужи, из-за поворота выскочил щегольской «Кайен-Турбо». Нас обдало грязью со щедростью репортера, напавшего на рок-звезду. Джип немного занесло, и он чиркнул колесом по бордюру.

Я не успел даже выругаться, как в заднее стекло джипа влетела мусорная урна. Уж не знаю как. Видимо, телекинезом.

– Козлы! – заорала Светка, вытирая пальто. – Уроды!

Завизжали тормоза. На улочке стало как-то очень-очень тихо. Джип мягко, почти деликатно сдал задом.

Ишь, крадется…

Я сунул щенка Светке и шагнул к машине. Аскавские номера, так-так… Гости чужеземные пожаловали. Наши водители и в кошмарном сне себе такого не позволят.

Похоже, аскавцы еще не знали, почему в Ведене такие дисциплинированные водители. Синхронно щелкнули передние дверцы. Водитель замешкался; охранник уже стоял на проезжей части, а он все еще кряхтел, вылезая из машины. Слишком медленно… Светкин ровесник, а двигается, как коза на льду.

Вот с него и начнем.

Я слегка толкнул дверь юноше навстречу. Тот недоуменно придержал ее:

– Эй, пейзанин, ты чего?! Трепет утратил?

– Да нет, – весело оскалился я. – Дверь у вас качается. Подровнять надо.

Он даже моргнуть не успел. От удара джип содрогнулся, как гигантский пудинг. Что-то хрустнуло, послышался сдавленный крик. Я оглянулся: водитель неуклюже перевесился через порожек. На асфальте расплывалось темно-рубиновое зеркало.

Минус один. И уехать ребята уже не смогут.

Второй охранник выглядел опаснее. Огромный, просто человек-гора, волосы забраны в хвостик. Глаза раскосые, татарин, наверное… Когда-то я тренировался с охранниками банков. Мой учитель их натаскивал, а мы, скромные мальчики из хороших семей, ходили на халявные тренировки. Я тогда ой многому научился!

– Все, пейзанин. – Человек-гора облизал губы. – Я ж из тебя седло барашка сделаю! И биксу твою – на четыре копыта и в галоп!

Все-таки сильные должны быть добрыми… Или я чего-то в мире не понимаю. Я видел мужика вроде этого, который ударом кулака на метр подбрасывал боксерский мешок. Мешок. Не грушу, которую Ван Дамм в фильме мусолил. Но мужик этот работал воспитателем в детском садике. Ребятня в нем души не чаяла.

Раскосый полез в багажник – видимо за двуручником. Я же сосредоточился. В животе вскипела волна, наполняя меня силой и радостью. Мир сделался теплым, легким и озорным. В этом состоянии хорошо бегать и уворачиваться от ударов, изматывая тяжелого и неповоротливого противника.

Кажется, громила это понял. Когда я шагнул вперед, он попятился, почему-то глядя мне за спину. В глазах его закипал страх.

Неслышной тенью дзайана скользнула рядом со мной. Одной рукой она прижимала к себе щенка, в другой поблескивал пистолет. Ченский «Кевин» – субкомпактник. Малыш, которого можно спрятать где угодно.

Детям гадким, непослушным, —

пропела она.

Место лишь в чулане душном.

Грохнул выстрел. Щенок испуганно тявкнул, а дзайана поморщилась. С первого она не попала, выстрелила еще. Здоровяк рухнул на землю, схватившись за бедро.

По заслугам получают. Те, кто ссорятся, кричат!

Мягко, по-кошачьи девушка обошла джип. Искалеченный охранник взвыл и попытался отползти подальше. Света не обратила на него внимания. Подошла к задней дверце и деликатно постучала в стекло стволом пистолета:

– Ну? Чей котенок обоссался? Вылезай.

Маленький кавказец требовательно гавкнул. За дверцей сидели тихо-тихо, как мышки. Вновь раздался грохот. В стекле возникла дырка, окруженная белой паутиной трещин.

– Аюшки?

В салоне джипа отчаянно и безнадежно завизжала женщина. Сквозь приоткрывающуюся дверцу я успел ее разглядеть. Нечто длинноногое, блондинистое, кукольное. На щеке храмовая татуировка – аскавская танцовщица, значит.

Горестно кряхтя, хозяин джипа полез наружу.

Я вытянул шею, стараясь во всех подробностях Разглядеть настоящего варварского барона. Когда еще такое зрелище выдастся!

Варвар меня разочаровал.

Наверное, когда-то он был истинным мачо. Носил аскавский двуручник за спиной, длинные волосы, улыбался дерзко и бесшабашно. Ох, сохли по нему бабы! И тонкий был, и звонкий. Но сухопарость и отчаянность с годами ушли, оставив одышку, залысины и брюзгливое выражение лица.

А еще – страх.

Никогда я не видел, чтобы человек так боялся. Аскавец начал с угроз и площадной брани, закончил же невнятными жалобами на жизнь.

Светка слушала его с равнодушным видом.

– Ничего, – сказала, – жить будешь. Я тебя просто прокляну. – Переложила пистолет в руку, которой придерживала пса, и зачастила: – Под дубом червь, на дубе птица, горюн-перо, в крыле спица, бедняге не спится, как придется, все неймется, сломано, бито – не срастется!! Сломано, бито – не срастется!! Сломано, бито – не срастется!!!

Все это она выпалила на одном дыхании, наращивая темп. На последних словах мне стало не по себе. Звуки вибрировали, отдаваясь болью во всем теле. Завершая мантру, дзайана ткнула жирдяю в лицо пятерней. Прикосновение было легким, но тот захрипел, завалился набок.

– Вот и все. Увижу еще раз – в кактус превращу! На текилу пойдешь, понял?! – Потом повернулась к здоровяку с простреленной ногой: – Ты что-то про копыта говорил? Вот с завтрашнего дня и отрастишь.

Лицо громилы по цвету стало неотличимо от его рубашки.

– С-сука… – шептал он. – С-су…

– И хвост собачий. – Света взяла меня под локоть: – Пойдем, Рек. Этим уже хватит.

Через несколько шагов я не выдержал и оглянулся. Толстяк и его голенастая спутница затаскивали в машину раненого телохранителя. Ну, Светка… Фурия самая настоящая!

– А ты ничего. – Она застенчиво улыбнулась. – Настоящий, не то что эти. Без оружия, без каста троих! На, подержи!

Она отдала мне щенка, а потом, привстав на цыпочки, чмокнула в щеку. Пес ревниво гавкнул.

– Это за… – Тут она опустила взгляд на свое пальто и умолкла на полуслове. – Господи, что это?!

– Это? Это когда ты стреляла. С собакой на руках.

– Ту-узик! – В голосе ее прозвучали знакомые нотки. – Ты опи-исался, тузик! Да-а уж, денек сегодня…

Не говоря ни слова, она стянула с себя пальто и запихала в урну.

– Сумасшедшая. Его же отстирать можно!

– Ни за что. Да и дэвы с ним, у меня еще есть…

– Как знаешь. – Я опустил щенка на тротуар и стянул с себя куртку-безрукавку. – Держи. А то замерзнешь.

– Спасибо. Ты хороший!

– Ты тоже. Свет.

– Я?! Я – ночная фурия Ведена.

Щенок смотрел на нас круглыми загадочными гляделками, поднимая то одно ухо, то другое. Чего хохочут как сумасшедшие? Людей всегда так сложно понять…

У решетки, закрывавшей вход в подворотню, сгустилась подозрительная тьма. Я поставил щенка на землю. Тот сразу же принялся обнюхивать углы, потом звонко облаял нечто клубящееся в воздухе. Мне показалось, что в подворотне немного посветлело.

– Ничего не чувствую, – сообщила Света. – Он убрался.

– Значит, идем.

Настроение стремительно улучшалось. Аскавцы, дзайаны-затейники, дэвы… Все-таки жизнь удивительная штука. Я оглянулся на дзайану. Та с восторгом рассматривала обновку:

– Рек, здорово! А что это за иероглиф у тебя на куртке?

– Айкидо. Учитель подарил, когда мы в лесу лагерничали… Я свитер дома забыл, замерз как цуцик.

– Учитель? – Она помрачнела. – Жаль. Я ее хотела насовсем попросить…

– Да бери! Учителю она тоже от кого-то досталась.

– Спасибо! А у тебя какой пояс?

– Черный. Первый дан.

– Ух ты!.. То-то ты так ногами дерешься!

– Ногами – это было давно и неправда… Я ведь раньше много чем занимался. А айкидо вообще не боевое искусство.

– Как это?

– Ну, возьмем чайную церемонию. Заварником можно хорошо по голове приложить. Кипяточку в глаза плеснуть, осколком пиалы уши отрезать. Но ведь никто же не изучает ее, чтобы драться, правда?..

Щенок довел нас до крыльца, возле которого пряталось чудовище. Встопорщил уши, навострил хвост. Затем привстал на цыпочки и по-собачьи обругал невидимку.

– Подействовало. – Света протянула мне бинокль.

Я заглянул в окуляры. Дэв пялился на щенка с видом бизнес-леди, обнаружившей в косметичке мышь. Миг – и он юркнул в подвал, забаррикадировавшись изнутри.

Путь к Марченко был свободен. Я взял на руки нашего мохнатого проводника. От обилия впечатлений у того голова шла кругом, даже тявкать устал. Надо бы его вернуть побыстрее…

Света тоже так думала.

– Домой, – заговорщицки шепнула ему на ухо. – Пора спать, Тузик! Ты теперь у нас заслуженный мишка.

Мы вернулись к питомнику. За решеткой озадаченно расхаживала женщина лет сорока – в платке, болоньевой куртке, джинсах. Больше всего она напоминала деловитую грибницу… или как будет грибник женского рода?

Света бросилась ей навстречу:

– Это ваш? – жизнерадостно затараторила она. – У вас собак разводят?! Вот, сбежал! – и протянула щенка через ограду.

Малыш спал, устав от обилия впечатлений. Еще бы! Похищение, перестрелка с бандитами, невидимая тварь у крыльца…

Тетка смотрела на нас с подозрением:

– Где вы его нашли?

– Там, – взмах Светиной руки мог означать пол-Ведена. – Под скамейкой дрых, бо-омжик маленький! Забирайте бомжика.

Взгляд женщины смягчился:

– Спасибо. Мы уж думали, все, украли малыша.

– Могут. Народ нынче такой, – со всей возможной серьезностью подтвердил я.

– А знаете что? – Лицо грибницы осветилось. Она порылась в кармане и достала пластиковую карточку. – Это вам! Заходите как-нибудь. Это заведение наших клиентов. Правда, мы их из другого питомника снабжаем. Эти собаки им почему-то не годятся…

Я мельком глянул на карточку. Месячный абонемент на двоих, «Джебипум», ресторан корейской пищи. Быстро, чтобы Светка не заметила, спрятал в карман.

Не успел.

– Это просто праздник какой-то! – пропела Света с «карабасовскими» интонациями. Деловито вывернула мою руку, отбирая карточку.

И…

– Не по-оняла! Это что? Это как?!

Она возмущенно посмотрела вслед грибнице. Та уходила, унося с собой щенка.

– Вот уроды! Нет, ну вы посмотрите!

Она прищурилась вслед грибнице, что-то беззвучно бормоча. Затем схватила абонемент, порвала и швырнула на асфальт. Заклинание-дворник подхватило обрывки и сожрало их.

Похоже, ресторан корейской пищи ожидают черные денечки… Я примирительно положил ей руку на плечо:

– Да ладно, не переживай! А представляешь, что о нас индусы думают?

– Да-а… Хорошо хоть кошками никто не питается, – мрачно сообщила она. – А то еще и с египтянами были бы проблемы.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

(Отдохновение, 13.20,

рассказывает Игорь Колесничий)

Подъезд встретил нас живописно разрисованными стенами и ароматами кошачьей мочи. Лестницу не мыли несколько месяцев, и грязь под ногами жила своей деятельной жизнью, вцепляясь в подметки, стремясь поглотить их и приобщить к великому царству тьмы.

Как интересно! Я представил уборщицу, которая идет к дому и натыкается на дэва… И так пару месяцев подряд. Мда… Быть не может! Дзайаны давно прислали бы кого-нибудь убить чудовище.

Быть может, дэв принадлежит одному из жильцов? Тогда я его очень не люблю. Ну колдуешь, так будь человеком, отзывай иногда! Уборщица, может, истосковалась по работе, на одной валерьянке живет.

У дверей квартиры нас ожидал очередной сюрприз. Вместо звонка торчали неряшливые проводки. На кожзаменителе виднелись рубчатые следы кроссовок и следы шила.

Я с осторожностью замкнул провода. В квартире ударил пронзительный свирепый зуммер. Человек, поставивший себе такой звонок, явно не ждал от жизни и людей ничего хорошего:

Зашаркали старческие шаги, и я отстранился, чтобы пропустить Свету к дверному глазку. Кто их, дзайанов, знает… Увидит незнакомца, пальнет файрболом сквозь дверь, доказывай потом, что мы по делу.

– Кто там? – хмуро осведомилась дверь.

– Здравствуйте, Алексей Петрович! – пискнула дзайана.

– Убирайся! Чтобы духу твоего здесь не было!

Так-так, интересно… Я выждал и еще раз соединил проводки. Руку дернуло током.

– Вы еще там? Я же сказал, убирайтесь!

– Алексей Петрович, вас из магрозыска беспокоят, – сообщил индифферентным тоном и помахал перед глазком удостоверением.

За дверью образовалась тишина. Томительно шли секунды, наконец замок щелкнул.

– Входите. Только побыстрее!

Звучало интригующе, и мы послушно проскользнули в дверь.

– Можете не разуваться, – великодушно позволил хозяин. – Одежду положите сюда, на табурет.

Света потянула «молнию» безрукавки и замерла. Я прищелкнул языком. Да-а… Видывал я всякое, но чтоб такое!

– У вас что, собака живет? – поинтересовался я, глядя на обои.

– Да какая собака, прости господи! Вы проходите на кухню, проходите-проходите-проходите-не-разувайтесь!

Выглядел Алексей Петрович так, словно перенесся в наше время из середины прошлого века. Сутулый, длинный, с морщинистым изможденным лицом. Линия губ кривая. По дому ходит в костюме-тройке, что меня изумило до глубины души. Ну не могу я представить, чтобы кому-то было удобно в лоснящемся на локтях пиджаке без пуговиц и атласном щегольском галстуке!

Пуговиц, впрочем, не хватало и на других частях одежды. В сочетании с идеально выверенным узлом галстука это смотрелось диковинно.

– Сюда не садитесь, бога ради! – предупредил хозяин. – Шатко, понимаете-с? Лучше вы на тумбочку. Хе-хе-с!

Кроме пуговиц в одежде, не хватало шурупов в стенах. Когда-то они были, но неведомая сила вырвала их с мясом. В обоях темнели уродливые оспины дыр. Шкафчики, полочки – все, что раньше держалось на дюбелях, в беспорядке громоздилось на полу.

– Однако… – Я по-хозяйски огляделся. – Порядочки у вас… – И предложил: – Хотите, я вам дырок наверчу? Интеллигентный человек все-таки.

– Не беспокойтесь, – отмахнулся Марченко. – У них контрольная в среду, все наново посыплется… Так с чем же вы пришли?..

Мы переглянулись. Сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое, Света рассказала свою… впрочем, теперь уже нашу историю. Когда та подошла к концу, Марченко вполне мог менять фамилию на Мраченко. Сходив в спальню, он вернулся с пачкой белых листов.

– Вот. Забирайте дэвовское наваждение.

– Спасибо!

– Что-нибудь еще?

Алексей Петрович сверлил девушку взглядом своих креветочьих глазок. Та стушевалась, не зная, куда девать руки.

– Извините, – пробормотала она. . – Мне, пожалуй, идти… Мы с друзьями на «Лесного кота» собрались! Аттракцион такой…

Что такое «Лесной кот», я знаю. На Кошачьей горе среди сосен натянуты тросы, лестницы, тирольские спуски. Посетителям выдают страховку, проводят инструктаж и – несколько часов бесшабашной жизни. Гуляешь себе по вибрирующим тросам, на роликах катишься – здорово! А внизу вершины сосен качаются.

Но к чему такая спешка?!

– Свет, ты чего? – Я подтолкнул ее локтем. Та переступила с ноги на ногу и виновато облизала губы.

– Игореш, ты это… – шепнула. – Ты оставайся, если хочешь. А у меня – вопрос жизни и смерти! Мне вот так надо!

И попятилась к двери. Марченко смотрел на девушку, как моль на мухобойку.

– Что ж, – сообщил он наконец. – Удачно вам повеселиться, барышня. – После чего повернулся ко мне: – А вы…

– Игорь Анатольевич.

– Очень приятно. Вы, Игорь Анатольевич, надеюсь, останетесь?

– С преогромнейшим удовольствием.

Еще бы! В моменты, подобные этому, теплое нежное чувство, которое я испытываю к своей профессии, превращается в безудержную страсть. Дом Алексея Петровича пропах тайной. Я уже знал, что не уйду, – просто не смогу уйти! – пока не выспрошу все. О разгроме в его квартире, о дэве у крыльца, о Литницком. Скомканно попрощавшись с дзайаной (в последний миг она на клочке бумаги черкнула свой телефон), я вернулся на кухню.

Как раз закипел чайник. Алексей Петрович полез в хлебный ящик, где у него хранилась заварка.

– Вам кофе или чай?

– Кофе.

– Это хорошо. – Он загремел кружками. – Очень хорошо… – И ни к селу ни к городу добавил: – Представляете: по стандартам русского языка «кофе» может быть и мужского и среднего рода! Каково?!

Я выдержал паузу, ища верный ход. К счастью, Алексей Петрович не стал меня мучить.

– Дикость какая-то! – воскликнул он с горячностью. – Это, значит, на рауте вполне великосветски выйдет: «Я тут давеча брютом ужраться изволил. Вмажу черное кофе, и все пройдет!»

– Учили бы лучше албанский, – поддержал я.

От моего замечания Алексей Петрович пришел в восторг:

– Именно! Вот вы правильно заметили! В албанском подобного мракобесия нет и быть не может. Восточная Европа, чувство собственного достоинства… А у нас что ни возьми, все через жо.

Мы сидели на перевернутой тумбочке, сосредоточенно глотая обжигающий кофе, и думали каждый о своем. Алексей наслаждался мыслью, что обрел наконец союзника в борьбе за чистоту языка. Я же восхищался способностью человека испортить собственную жизнь на ровном месте.

Первым молчание нарушил Марченко.

– Вас наверняка интересует разгром в моей квартире, – горько сообщил он. – Объяснение тут простое. Дело в том, что я – Учитель.

– Учитель чего?

– То есть?.. Хотя… Ну, допустим, математики. – Марченко оживился. – Тут ведь другое важно: я – Учитель с большой буквы! А они, – Алексей ткнул подбородком в сторону окна, – этого не ценят!

– Да-а… – протянул я, изо всех сил стараясь не улыбаться. – Тяжело вам, бедному.

– Не то слово. – Учитель отхлебнул из кружки и поморщился. – Как вас по батюшке, забыл?

– Анатольевич.

– Так вот, Игорь Анатольевич, я вас спрошу. Вы когда-нибудь встречались с Артемом?

– Нет.

– Ваше счастье! А ведь на первый взгляд чудесное дитя. Этакий сурепинский мальчик – с невинным взглядом и деревянным мечом за спиной.

И Алексей Петрович принялся изливать душу.

Считается, что педагог должен любить своих учеников. Глупости! Ведь не требуем же мы любви от парикмахера? От сантехника? Алексей Петрович просто делал свое дело – скромно, самоотверженно, не ожидая благодарностей и оваций.

Скромно – но вкладывая всю свою гениальную душу.

Ученики относились к его порыву без понимания. Это ранило больше всего. Ведь не для себя же старался – для них, балбесов неблагодарных! Без его попечения – что бы их ждало? Тюрьма? Работа дворником на полставки?

Однажды Алексей Петрович выпотрошил портфель одной шестнадцатилетней барышни. Тетрадку там нашел – самого предосудительного содержания. Вот, например, какие там были стишки:

Ах вы, мужчины, вы скотины, В вас азиатские глаза. Вы женщин любите словами, А своим сердцем никогда!

И это – будущая мать и жена. Какой позор! Какой неописуемый разврат царит в умах подрастающего поколения! Они ж ему еще спасибо должны сказать, мерзавцы неблагодарные.

Любой учитель знает, что перед контрольными случаются разные чудеса. К этому все, в общем-то, привыкли. То в школе появляется призрак замученного биографией Пушкина восьмиклассника, то вдруг доска покрывается воском… В этот раз Алексей Петрович получил письмо. Несколько слов вполне в духе детских страшилок:

«Пастаффь фсем питерки. Иначи паслествия нивабразимы.

Понял киса?»

Естественно, на шантаж учитель с большой буквы «У» не поддался. Записку он выбросил, а оценки расставил соответственно своим представлениям о справедливости и беспристрастности.

Через два дня начался насморк. Из носа текло в два ручья, лекарства не помогали, сморкаться было бесполезно. Врачи только разводили руками.

Перед следующей проверочной работой в классе обрушилась штукатурка с потолка. Записки не прекращались, но стали конкретнее. Авторы не шутили. Фраза «бис гваздей» обернулась дырами в стенах, после «в трусах паходишш» с одежды посыпались пуговицы. Однажды измученный противостоянием Алексей Петрович наплевал на принципы и выставил малолетним бандитам пятерки. Случайности прекратились, но лишь до следующей контрольной.

– А кто пакостил, удалось выяснить? – заинтересовался я.

– Да нет же! Это, знаете, Робин Гуд какой-то… Народоволец. Бросить бомбу в царя, чтобы всем хорошо стало!..

– А вот вы об Артеме говорили…

– Ну да. Говорил, – голос учителя упал в минор. – Он у них заводила. Но только вы, ради бога, никому!.. – Он огляделся. – Я ведь сам дзайан. Верите ли: четыре раза воспалением легких болел! Летом! В жару! А дэв под окнами? А это? – Он беспомощно указал на стены. – Не понимаю! Н-е п-о-н-и-м-а-ю!

– Ладно, ладно, успокойтесь. – Я достал бумажку, найденную в кармане Литницкого. – Скажите, а этот предмет вам знаком?

– Знаком. Это – абсолютная шпаргалка. Любое правило, любую тему… – Голос Алексея Петровича задрожал: – Дайте сюда!

Неуловимым движением я спрятал улику. Пальцы Марченко впились в пустоту.

– Документик пусть у меня побудет, – сообщил я. – А вы пока об Артеме расскажите.

Тут я понял, что допустил тактическую ошибку. Теперь учитель с большой буквой «У» долго не успокоится.

Так оно и вышло. О, моя пагубная неосмотрительность!

– …Ишь, моду взяли! – кричал тот. – Нет бы по старинке – из Интернета реферат скачать, студента нанять – это хоть искать надо, думать – а-а, как же!.. Ксерят эту шпаргалку. Та им все – преобразования многочленов, образ городничего в «Ревизоре», закон Ома-Санкюлота… Их почерком, с их ошибками…

– С ошибками?

– Чтобы подозрений не вызывать. Вот Светочка хоть и соплистка, тоже из молодых-бездуховных, но получше будет. Все сама, сама! Я ж ее с младых косичек помню! Она…

– Кстати, Алексей Петрович, мне показалось, что вы в ссоре со Светой.

Марченко сник.

– Дэв попутал, – вздохнул он. – Я ведь девчонке карьеру поломал, выходит… Не сам, конечно, волею Вениамина Серафимовича. Дело в том, что Света у нас собиралась поступать в умище.

– Куда, простите?

– У-М-и-С-Ч-Е, – по буквам произнес тот. – Университет Магии и Светлых Чар имени Етунхеймова. Очень высокий пропускной балл. Умения Светочке не занимать, а вот силенок не хватает. Ей бы поводочка три накинуть – в самый раз.

Мне опять вспомнилось, как Людей говорил, будто Литницкий присвоил все белые листы родственников. А дело-то не так-то просто получается…

Тут Марченко выдал такое, что я вмиг позабыл и о Свете, и о ее неудачном поступлении.

– Это все из-за «Дверей Истени», – объявил он. – Они во всем виноваты…

– Как вы сказали?! – поразился я. – Зверей из тени?

– Да нет же, Игорь! Что за невообразимое невежество. «Двери Истени» – это средневековая тайная секта. Над ее загадкой мы с Вениамином бились последние полгода.

И дзайан принялся рассказывать.

Тени, тени, тени… Тени далекого Средневековья, конец одиннадцатого века. Вот римский заотар Урбан объявляет поход Крыла. Рыцари с вышитыми фарохарами на плащах, боевые аснатары, орущая чернь… всем им путь один – на Восток. Сражаться с мусульманскими пророками, теми, что под зеленым знаменем дзайана Мухаммеда.

Скоро рыцари обнаружили, что, кроме сирийских эмиров и турецких атабеков, им противостоит некая загадочная сила. Одетые в черное призраки-убийцы выскакивали из теней, поражая кинжалами лучших военачальников, сильнейших бойцов, опытнейших дзайанов.

Тогда-то и прозвучало впервые слово «Аламут».

Мрачная крепость пряталась в горах у Каспийского моря. Обитал в Аламуте полусумасшедший дзайан Гасан ас-Саббах со своими убийцами-манарами. Их называли «Дверями Истени», или ассасинами.

Легенды рассказывали, что манары эти обладали сверхъестественными умениями. Могли через другие миры проходить в любую, даже самую неприступную крепость. Прятались где угодно, уходя в так называемую Истень. Оттуда же призывали чудовищ, неподвластных магам: джиннов, ифритов, шайтанов. Вообще способности «Дверей» ставили дзайанов в тупик. Их магию и магией-то назвать было сложно. Словно некто могущественный предоставил убийцам монополию на чудеса.

Легенды рассказывали, будто самым доверенным, высшим ассасинам в Истени открывался свой личный рай – с гуриями, гашишем и дозволенным вином. Порой те приводили туда новообращенных мусульман, чтобы через несколько дней выгнать в пустыню – голодными, несчастными, тоскующими.

Сам Дядя Горы не брезговал запретными наслаждениями. Говаривали, будто Гасан собирался сделать единственной реальностью рай одного из своих последователей. Уничтожить существующий мир, а вместо него принести блаженный сад с гуриями – один на всех. Чей рай станет прообразом нового мира, старик не говорил. Ассасины ненавидели друг друга и вели отчаянную борьбу, полную интриг и предательств.

Аламут просуществовал несколько веков. Потом европейские рыцари объединились с монголо-татарскими огнепоклонниками и разгромили гнездо ас-саббаха. «Двери Истени» перестали существовать, перейдя в область легенд и преданий.

Но тайна великого Дяди не давала историкам покоя. Как мог один маг держать столько поводков и не надорваться? Сотни, тысячи манаров – без ограничений и страха?

Дело пахло чудовищной силой, беспредельным могуществом.

И Вениамин Серафимович решил раскрыть секрет. От родителей ему в наследство досталась коллекция средневекового оружия. Один из кинжалов принадлежал когда-то самому Гасану ас-Саббаху.

– Дайте догадаюсь. – Я прищелкнул пальцами. – Этот кинжал называется аль-Бариу?

Алексей Петрович посмотрел на меня с изумлением, переходящим в мистический страх.

– Точно!.. Но вы откуда знаете?! Аль-Бариу – прекрасное оружие тузасской стали. Чары, наложенные на него, закреплены и стянуты рубином в рукояти. Что они делают, не знает никто. Есть предположение, что именно они позволяют хозяину кинжала держать небывалое число поводков.

– Я слышал, будто кинжал пропал, – небрежно продолжил я. – Отчего же Вениамин Серафимович не обратился в милицию?

Теперь Марченко смотрел с мистическим страхом, переходящим в экзистенциальный ужас:

– Вы сам Ариман во плоти! Но вы не знаете Литницкого. Это очень гордый дзайан. Вы поймите: Вениамин доверчив. Япостоянно работаю с людьми, я их знаю. Я сразу скажу: «Веня, тебе не нужно ничего от этого человека. У него вампирская фамилия».

– Кровопийцев?

– Почти. Такая фамилия чудная… Дракуленко или Носфератин. Необычайно талантливый дзайан. Но цеховая зависть – о-о! Вы не представляете, что такое настоящая цеховая зависть! Одно заклятие нам пришлось купить у Людея. Оно-то и дало сбой. – Марченко горестно покачал головой. – Был скандал, доложу я вам. Да разве в наши безнравственные времена что-нибудь докажешь? Вот, я вам расскажу… У меня одна девочка, школьница. Так у нее в тетради сплошные пошлости. «Ах вы, мужчины, вы…»

– Хорошо, хорошо, – перебил я, чувствуя, что наша примечательная беседа выходит на второй круг. – А дальше что? Неведомый вор украл кинжал, а Вениамин?..

– Вениамин решил отыскать вора. Как глава рода, он имел право на всю магию Литницких. Помните у Пушкина:

Мой дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог, Нам ни листочка не оставил, Ману упрятал под замок.

Вот и он: собрал белые листы и – под замок. Зачем, спрашиваете?.. Нам ведь с коллекцией оружия еще и дневники рыцарские достались. А в этих дневниках – тайна силы ас-Саббаха. По крайней мере Веня так думал. Он-то мне все и отдал: листы, дневники – чтобы экспериментировать. Сам боялся. Дзайан сильный, поводков на пределе, надорваться – раз плюнуть! Вы видали когда-нибудь надорвавшегося мага, манаака? Страшное зрелище.

– А у вас не было искушения воспользоваться листами самому?

– Ормазд упаси! Нет, я помаленьку, полегоньку… Дневнички порасшифровывать, в архивчиках посидеть. Вот, кстати, плоды трудов неустанных. – Он похлопал ладонью по лежавшей на холодильнике стопке бумаги.

Толщина ее вызывала уважение.

– И как? – поинтересовался я. – Нашли секрет?

– Нет. Но уже близко, совсем чуть-чуть осталось. О-о, я вам скажу! Это весь мир перевернется, когда узнает! А хотите, я вам оригиналы покажу?

– Буду трепетно рад. А скажите, Света не просила у вас белый лист?

– Просила, еще как просила! И ругалась, и очень даже на коленях умоляла. Не дал. Потому что наука – важнее. Так я принесу оригинальчики?

Я великодушно разрешил. Когда же учитель отправился за рыцарскими дневниками, подошел к холодильнику.

Сложив пачку «плодов трудов», я сунул ее под рубашку. Несколько листов оставил, – чтобы пропажа не сразу бросилась в глаза, – а для нужной толщины добавил чистой бумаги.

Затем, отовравшись спешными делами, я распрощался с учителем и выбежал на улицу.

Итак, версия о дзайане-манааке и конях-людоедах умерла, едва родившись. Вместо нее появилась новая, объяснявшая все. Мне предстояло лишь уточнить некоторые детали.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

ИНТЕРЛЮДИЯ

(Понедельник, 11.00,

рассказывает Алексей Озерский)

На работу я опоздал часа на два. Очень толково опоздал: Ферад инспектировал центральный офис, и в наших провинциях его не видали. Мамуля приветливо помахала ручкой:

– Озерский, привет. Тебя дама спрашивает.

– Какая дама?

– Лови, переключаю.

На моем столе замурлыкал телефон. Не раздеваясь, я схватил трубку.

– Алло? Алеша? – с придыханием поинтересовался женский голос. – Алеша, ты уже пришел?

Так, интимно и вместе с тем требовательно, говорит лишь начальница отдела корротношений, напористая дамочка лет около сорока.

– Здравствуйте, Тамара.

– Здравствуй, Алеша, тут девочки на тебя жалуются… Говорят, у них ночмарские тугрики поломались.

– Тугрики? Какие тугрики?

– Я тебя переключу. Девочка была с клиентом, а потом у нее выскочила красная простыня.

Я на работе. Вот уже три года я разбираюсь с «девочками» и «красными простынями» (которые означают всего лишь сообщение об ошибке – в окне красного цвета). Сперва было смешно, потом привык. Тамарины слова скупо, точно и ясно описывают ситуацию. И не ее вина, что любой профессиональный сленг можно свести к жаргону публичного дома.

Все профессии похожи. Дорожные полицейские, политики, водопроводчики, повара – все они вступают со своей работой в близкие отношения. Если повезло – любят ее. Если нет, то взаимно друг друга насилуют.

Мне вот повезло.

Я выписал не стикер откровения испуганной «девочки», отдельно отметив пассаж о выписках. «Когда большие… ну… очень – с трудом проходят. А маленькие снуют туда-сюда. Очень утомляет». Посидел, глядя на листок (может, в ЖЖ запостить?), потом выбросил в мусорник. Пошло и глупо.

И вообще, хватит ерундой заниматься. Надо чайку попить. Как потенциальный друджвант, могу бездельничать сколько хочу.

Меня ожидал сюрприз: исчез мой электрический чайник. А еще вчера нам поставили новый сервер. Стол, на котором я всегда завариваю чай, утонул под грудой системных блоков.

Компьютерная цивилизация возможна лишь в фантастике. Но существуй она реально, будь у серверов и кибермозгов свои поэты и художники, какой-нибудь кремниевый Верещагин обязательно написал бы картину «Апофеоз кибервойны». Вот такую вот груду черепов-серверов, сваленных один на другой – мигающих лампочками, жужжащих и потрескивающих.

Впервые за три года я ощутил себя чужим в своем офисе. Не винтиком сложной банковской машины, но могущественным пришельцем из другого мира. Шарик в кармане зашевелился; я положил его на стол.

Ну, артефактина святая, помогай. Что ты там даешь: удачу плюс три, высокую мораль?.. Мне сейчас все сгодится. Я чаю хочу.

И штуковина помогла.

Свет дня обрушился на глаз Вайю, выжигая все сходство с девчачьей безделушкой. Сейчас он больше напоминал шаманский амулет – из кости мамонта, древний и опасный. Я коснулся пальцами завитка узоров. По руке пробежала едва ощутимая дрожь. Мне показалось, что я втискиваюсь в свой же огненный силуэт, повторяю его движения – словно отражение в воде, словно тень.

Я убрал пальцы, и наваждение исчезло.

Чайник стоял под столом – исцарапанный и сиротливый. Провод его куда-то подевался; видимо, техники, устанавливавшие серверы, подумали, что это «лишняя» запчасть, и унесли с собой.

Это они зря. В сравнении с моим чаем все фигня в этом банке. Я храбро выдернул первый попавшийся шнур из мешанины блоков. «Апофеоз кибервойны» отозвался перепуганной морзянкой. Три длинных писка, три коротких, три длинных. SOS, значит. Ладно, вытяну другой.

В этот раз «Апофеоз» не протестовал. То ли умер, то ли приспособился к неблагоприятной среде в моем лице. Я налил воды и воткнул вилку в розетку. Чайник сонно зашумел, добавляя кабинету уюта.

Вновь зазвонил телефон.

– Алло?

– Алексей? – пискнула давешняя «девочка». – Я подумала… если вам так трудно… Ну, вы знаете, я сама могу пересчитать выписки…

– Выписки?.. Какие выписки?..

– Ну, те самые. С клиентом.

Мембрана щелкнула – на том конце положили трубку. Ничего не понимаю… Она что, за меня мою работу будет делать?

Телефон набрался духу и затрезвонил еще раз.

– Да?

– Лека?.. Слышь, Лека, у тебя чо, баги с выписками? Жди. Ща мыльну код. У меня такая шняга год назад была.

Это Валерка Навигатор. Но он же в отпуске! Да и не такие мы друзья, чтобы он мою программу правил. Какая там дружба! Он же пида… в общем, нехороший человек он.

Телефон опять ожил.

– Алексей, это ты? Нет?.. Да?.. – надтреснутый женский смешок. – Значит, так. Клиент этот выписок требовать не будет. Вообще. Никогда. Мы объяснили ему, что эти запросы нарушают безопасность банка.

Тамара. С ума спрыгнуть!

Еще звонок.

– Алло?

– Олексей? (Сам Ферад звонит. Ой, мама, что деется!) Олексей, у нас проблемы, да?

– Нет, Ферад Васильевич, уже все под контролем.

– Хвала Ормазду! Олексей, бологой, в среду я предоложу на банковском совете отказаться от сервиса. Пусть не будет выписок. Поддерживаешь?

А это уже не шутки. Я положил трубку и вытер пот. Шарик поблескивал на столе изморозными боками. В его узорах плыли скорбные призрачные лица.

Не делаются так дела. Исправить программу несложно – несколько часов, и все. Но чтобы так… Это все равно что заплатить за Аляску мешком цветных бус. Или нет, наоборот, – если взбалмошная королева отдаст корону за колечко. Дешевенькое, медное, со стекляшкой.

Непростая ты вещь, амулет аснатарский. Ой, непростая!

Обеденного перерыва я дождался с трудом. Выскочил из офиса, сел за руль и отправился на встречу с Матриком. В машине меня настиг очередной телефонный звонок. Ферад сообщал, что в офисе прорвало трубы. Канализацию к завтрашнему дню починят, но на работу можно не возвращаться. Если, конечно, нет важных дел.

Получается, на время обряда меня выключили из жизни. Ну и правильно. Вдруг окажется, что я друджвант?! Мне жить, может, осталось всего три дня. А значит, прожить их надо, как… зажечь, чтобы небо и земля ахнули. Все мечты исполнить, всего добиться – что откладывал на потом, на послезавтра.

А о чем, интересно, я мечтаю?

В голове закрутилась смешная голливудская муть: рестораны какие-то, кипрские пляжи (по картинке скользил глянцевый блик, словно по фотографии), шикарные женщины. К слову «шикарные» привязалось черное платьице от Шанели и серебряные туфли. Ни лица, ни фигуры я представить не мог. Пластиковый манекен в розовом лаке. Пошлость какая…

Со Светкой бы попрощаться. Все-таки по-дурацки получилось. Только где я ее теперь найду?

С этими мыслями я вырулил на улицу Свободы. Отыскал стоянку неподалеку от дзайанского ковена. Готические башенки черными иглами пронзали небо. Храм отчаянно воевал с синью и облаками над головой. Я оставил машину и отправился разыскивать Леньку.

Пингвиний силуэт Матрика я узнал издали. Завидев меня, Ленька запрыгал, замахал руками:

– Авеха! Здохово! – и протянул ладонь.

Рукопожатие у меня слабое (я гитарист, пальцы берегу), но Матрик здоровался так, словно воробья боялся раздавить. Пальцы холодные, склизкие. Бр-р-р!

– Ну, доставай, доставай, доставай! – приказал я и украдкой вытер ладонь о штаны.

Ленька замялся:

– Это… Авекс… я того… забыу.

– Что забыл?

– Ну ее… гитару… Но она есть, есть! Дома вежит!

Ну вот как?! Как можно забыть то, ради чего шел на встречу?! Я же говорил, что он этот… нехороший человек.

– Ладно. Идем.

Булыжная мостовая вывела нас к арке с чугунной решеткой. За ней – дряхлая домина в лохмотьях плюща. Среди домов, как среди людей: бывают принцы, бывают дома-жандармы, балерины и художники. Большей частью, правда, встречаются унылые работяги – на одно лицо, одну фигуру. Но сейчас нам заступила дорогу живописная нищенка: с претензиями и громким прошлым, с нелепым старческим кокетством.

Впрочем, Матрик красот архитектуры не ценил.

– Сейчас, Вексище, – бормотал он, – уже…

Мы вошли в подъезд. Ох, и грязно здесь! Скрипучая лестница вывела нас на верхнюю площадку. Там Ленька застопорился: он то звонил, то рылся в карманах, отыскивая ключи.

– У тебя что, дома никого?

– Жена довжна быть, – жизнерадостно объяснил он. И вновь забарабанил в дверь: – Эй, Лизка! Лизка, откгывай!

Наконец, замок сдался, не выдержав осады.

– Лизка, свышь?! У нас пхуха конхетная! – с порога заорал Матрик. – Свышь, Лиз? Эй!

Никто не вышел нам навстречу. Впрочем, Леньку это не смутило:

– Это Вексище, – рассказывал он, снимая куртку. – Свышь, Лиз? Я говоив, помнишь?!

На кухне загремела упавшая табуретка. Послышалось невнятное мычание, переходящее в хрип.

Матрик взял меня за рукав и потащил в гостиную:

– Пойдем смотхеть. Эвитный ибанез, отвечаю!

– Подожди. – За мутным стеклом кухонной двери мелькнуло оранжевое пятно. Я стряхнул Ленькину руку. – Что там?

– Там?.. Лизка там.

Я подергал кухонную ручку.

Заперто.

Шарик в кармане ожил. Огненный силуэт вновь оплел меня; не успевая удивиться тому, что делаю, я пнул дверь. Притолоку пересекла кривая трещина. Еще пинок – и язычок замка вылетел «с мясом».

Лиза парила под потолком. Бесформенный силуэт на фоне окна; смеющаяся птица – трепещут крылья, мелко трясется грудь. Космонавт в невесомости.

Вот только у космонавтов не бывает таких лиц.

Смотрел я лишь миг. Загремела под ногами перевернутая табуретка. Оранжевый балахон с чернильным пятном на подоле колыхался в воздухе; голые ноги в синяках брыкались, не давая подойти. Я бросился к повешенной, обхватил ее за живот, приподнимая.

– Нож! – заорал я. – Режь веревку, придурок!

Матрик стоял, растерянно хлопая ресницами. Та-ак… Этот мне не помощник. Я потянулся к табуретке ногой, пытаясь придвинуть ее поближе. Кислотно-малиновые лохмы разметались, открывая багровую складку. Я успел заметить, что узел затянулся под затылком, – значит, шея не сломана, еще можно спасти.

Девушка билась в судорогах, пытаясь содрать петлю, но это не удавалось: веревка слишком врезалась в горло. Ленька наконец вышел из прострации. Бочком, бочком он двинулся ко мне. Голая нога заехала ему в грудь, и он остановился в растерянности.

– Держи ее, придурок!

Я толкнул повешенную ему в объятия. Пока он путался в тряпках, я вскарабкался на табуретку и вытащил складной «андужар». В панельной девятиэтажке самоубийство закончилось бы пшиком. Крюки, на которых крепятся люстры, могут выдержать вес люстры – не более. Тут же как специально строили под висельников. Я принялся остервенело кромсать веревку. Ишь ты – и узел профессиональный, скользящий, в оплетке из нескольких витков…

Девушка едва не рухнула на пол; Ленька почти не держал ее. Я осторожно слез с качающейся табуретки. Придерживая оплывшее, словно резиновое тело, уложил Лизу на сваленные в углу пыльные коврики. Ну панки… Ну, грязищу развели!.. Неужели трудно уборочное заклятие купить? Или амулет у соседки одолжить?

– «Скорую» вызывай. Пошел. Быстро!

– Не надо «Скорую»! – Глаза Матрика наполнились благоговейным ужасом. – Что ты! – Он сбегал в соседнюю комнату и вернулся с флаконом. Едко запахло нашатырем. – Смотхи – она живая!

Я отстранил Леньку и принялся перерезать веревку, стараясь поддеть кончиком ножа. Петля наконец расскочилась. Девушка закашлялась, глотая воздух, ставший для нее жестким и колючим.

Это ничего. Главное, что жива.

«Скорую» пришлось вызывать с моего мобильника. Ленькин телефон отключили за неуплату. Ох… нехорошие люди! Адреса я не знал, а спрашивать у Матрика оказалось бесполезно: он носился по квартире, пряча какие-то пакеты, собирая обрывки бумаги и колотые ампулы. Упаковку одноразовых шприцев попытался сунуть мне в сумку. Получив по шее, заныл:

– Не сучься, Вексище. Попалят же!..

Лиза уже пришла в себя и сидела, бесстыдно раскинув по полу голые ноги. Мокрая юбка липла к бедрам; анимешные малиновые волосы свисали на глаза кукольной бахромой.

Нет, на наркоманку не похожа. Умой ее, переодень, дай выспаться и поесть – вполне симпатичная девчонка. В кости широковата, правда, такие всегда на диетах сидят, чтобы не расползтись. Но у Матрика особо не разъешься. Лицо грубоватое, скуластое, а разрез глаз особенный – словно две перевернутых зеленых луны. И впрямь – анимешная героиня.

Я пододвинул ногой табуретку. «Будешь вешаться, табуреточку-то мне завещай» – всплыло в памяти.

– Что случилось? Из-за чего ты?..

Девчонка поджала ноги, пытаясь прикрыть почерневшие синяки на коленях. Не зная зачем, я достал шарик. Повертел в пальцах: из руки в руку, под мизинец, продавить с поворотом, выщелкнуть на большой палец. Был – исчез – появился. Это меня барабанщик наш научил. Он на концертах и не такое вытворяет.

Поворот. Пасс. Растереть ладони, сдавливая блестящую кость.

Лиза шмыгнула носом. Взгляд ее неотрывно следовал за движениями шарика. Огненный силуэт подхватил меня, как река тонущее дерево; из этого силуэта я и протянулся к Лизе. Часть сияния перетекла на нее, отгоняя боль и страх. Все будет хорошо, говорил этот свет, ведь правда?..

Губы девушки зашевелились. Я нагнулся к самому ее лицу, вслушиваясь.

– И повесить-то как следуют не умеют… – сипло прошелестела она. Голос звучал тихо-тихо, почти неслышно; часть слов я угадал по движениям губ. – Он там.

– Кто? Ленька?

Круглый подбородок отрицательно качнулся из стороны в сторону. Девушка сморщилась.

– А кто?

– Дэв. Каждый вечер… Ленчик все болтается… а я одна… с ним… одна…

Это заговор: я, Лиза и то, что прячется в костяном шаре… Мне нестерпимо жалко ее – маленькую, измученную, с нелепыми малиновыми лохмами. Если Сашка не врет, то Матрик был талантливее нас всех. Я видел его на одной из ранних фотографий: коренастый, лохматый, в промокшей насквозь черной футболке. На сцене он не играл – сражался, горел, кипел. Силы ого-го! Драйв даже сквозь фотку заводит!

Вот кого ты искала, глупая девчонка… А он тебя предал.

Осталась лишь грязная унылая квартира.

С дэвом в дальней комнате.

И гитарой.

Той самой.

Я отправился в спальню. На пожелтелой двери алела нарисованная фломастером руна. Кнопками прилеплена дешевая янтра из магазинчика «Путь к себе», на гвоздике брелок – оскаленная черепушка с желтоватыми трещинками на затылке. Я чуть не рассмеялся. Конечно. Как еще спасаться от демонов рок-гитаристу?

– Брелок кто заговаривал?

– Асмика. Она у этих занимается… у космопсихоэниаэнергетиков.

Бредовое название Матрик выговорил, не картавя и не запинаясь, – крепко, значит, в мозги въелось. К дзайану не могли пойти, придурки… Я осторожно потянул за ручку.

Темная щель выбросила облака пыли. Передо мной открылась запретная комната: царство пыльных полос, рвущихся сквозь жалюзи, плесневелых бород на стенах, затхлого воздуха.

Ноги по щиколотку утопали в плесени. Шорох и движение я не слышал – улавливал затылком. Вот что означает «волосы дыбом»… Крысы перекатывались теннисными шариками; их писк затихал по углам. Я остановился, пережидая. Сердце гулко бухало в груди, кончиках пальцев, коленях, пятках. Казалось, тело исчезло, оставив лишь удары.

Я нащупал в кармане костяную резьбу амулета. Огненный силуэт согрел тело; комната окрасилась в золотые и лимонные тона. На кровати сидела пухлая тварь в морщинистой слоновьей коже.

Интересно, кто за стенкой живет? Вроде бы какой-то учитель. Тварь явно ведь оттуда вылезла. Я сдернул с окна пыльную штору, впуская в комнату солнечный свет. Дэв закачался, словно пламя свечи.

А вот и гитара. Элегантные рога, словно драконьи клыки, ручки блестят. На боку цвета спелой сливы радужный блик. Дэв потянулся навстречу, защищая инструмент. Облезешь, тварь! Я пошел к гитаре прямо сквозь чудовище.

Огненный силуэт коснулся дэва, оставляя на заскорузлой шкуре угольные следы. Взвыв, чудовище нырнуло в стенку. Ну и скатертью дорожка!

Я уселся на кровать, чтобы рассмотреть гитару. Это действительно «Ibanez RG 570», не соврал Ленька. Сделан в Японии в 2001 году на фабрике Fujigen – так написано на голове грифа сзади, там, где серийный номер. Лады почти не стерты, металлические части блестят, как новенькие. Япошки на лаке экономят, но тут ни царапин, ни сколов краски. Гриф и флойд тоже вполне себе, никаких следов бесчеловечных экспериментов или чудовищных нагрузок.

Так что же, Матрик на ней совсем не играл?

– Слышь, Ленька? – позвал я. – Чехол где?

Матрику было не до меня. Лизу забирали в больницу, и он метался по квартире, разыскивая ее вещи. На полу валялись джинсы, свитера, женские рубашки, трусики. Сама девушка стояла, понурившись, возле дверей. Она уже успела умыться и переодеться в уродливое серое платье.

Я показал Лизе гитару. Взгляд девушки ожил; узнала, значит. Вот и хорошо. Спальня чистая, дэв туда не сунется. А гитару я заберу. Это по-честному. Такое сокровище Матрику оставлять нельзя!

И деньги отдам.

Я выгреб из кармана мятые десятки и, не пересчитывая, сунул Леньке. Тот сомнамбулически кивнул. Чехол от гитары лежал здесь же, на полу. Я уложил гитару, взял сумку и выскользнул из квартиры.

Больше всего на свете мне хотелось вымыться. Влезть под душ и отскрести себя по полной программе. «Ибанез» «ибанезом», это, конечно, мировое сокровище, но час в гостях у Леньки… бр-р-р!

По лестнице я взлетел вихрем. Ворвался в свою квартиру, на ходу скидывая кроссовки и носки. Холостяцкий беспорядок, еще вчера так меня возмущавший, показался мне милым и уютным.

Банки из-под пива у меня на полу не валяются. Да и презервативов на подоконнике не налипло. Вот это жаль, конечно… Я скомкал рубашку и джинсы, запихал в пластиковый бак, куда скидываю грязное белье, влез под душ. Гитара пусть пока полежит, потомится. Ею займусь позже, а пока…

Амулет!!!

Такого страха я давно не испытывал. Голышом, оставляя на исцарапанном паркете мокрые следы, я бросился к баку. Джинсы сморщились шляпкой гриба-дождевика; я не сразу нашел нужный карман. Шарик оказался на месте.

Я вытащил его и прижал к груди.

Все, господа аснатары… Не было побега, ошибочка вышла. Подозреваемый вновь под присмотром бдительного Вайю.

Домывшись, я взялся за сокровище. Раскрутить до винтика, осмотреть, ощупать – это мой бзик. Обожаю всякие надписи на гитарах, где нетвердой рукой мастера поставлен оттиск с датой и еще каким-нибудь номером доски. От надписи «Made in Japan» на звукоснимателе я просто млею. Музыканты меня поймут. На пятке грифа надпись «ARG570», на корпусе в месте крепления – «2001-11», строкой ниже «RG570-03». И чтобы докопаться до всего этого, надо гитару обязательно раскрутить и разложить на столе.

Скоро обнаружилось, что зверь мне достался раненый. От стальной втулки, в которую уходят болты, держащие флойд, змеилась трещина. С одной стороны она проникала вниз на глубину втулки, затем сворачивала параллельно пружинам. С другой – ныряла в гнездо хамбакера на полтора сантиметра вглубь.

Стукнули мое сокровище. Или же пробовали ставить струны немереной толщины? Наивные. Если стукнули, то непонятно, почему нет следа на флойде… Может, в тот момент она была в чехле?

В любом случае, так оставлять нельзя. Втулка держится неплотно, вылезает из гнезда. Сейчас мы ее эпоксидкой – чтобы на веки вечные. Гриф немного болтается – ну, так это из-за толстых отверстий под крепежку. Я нащепил своим «андужаром» спичек, вставил и завинтил болты.

Все.

Мертво.

Других повреждений нет. Осталось натянуть струны, настроить и можно играть. Только время, время… В заоконный мир спустилась тьма, тот сумеречный осенний вечер, когда неясно, продолжать ли дневные дела или готовиться к ночи, а я все вожусь с «ибанезом».

Мобильник на столе ожил. Я снял наушники и нажал кнопку вызова. В динамике зашуршал (как он мне надоел!) голос Матрика:

– Вексище, ты?! Ну, свушай, бвин. Пхуха! Пхуха немегяная!

– Чего тебе?

– Пгет мне конкгетно, не повегишь!

И Ленька вывалил на меня все свои радости. Ему действительно поперло: кредиторы его поразбежались, как-то вдруг внезапно стало хорошо с работой. Бедняга на меня чуть не молился – по его словам, это я пришел и принес ему три горы удачи!

Положив трубку, я достал шарик.

Как, оказывается, легко приносить людям счастье… Это ведь мой первый день испытания. Сегодня и завтра я творю добро, а потом…

Так что я сижу? Надо оторваться по полной!

Вставайте, граф, нас ждут великие дела!

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

(Понедельник, 11.50,

рассказывает Игорь Колесничий)

До визита к неугомонному Винченцо оставалось минут десять. Я неспешно брел по Гертрудинской, держа в руке бутылку с минеральной водой. Желтые листья лезли под ноги с настырностью молодых такс, я же глазел на витрины дзайанских лавочек. Там чудеса, там леший, русалка… булькают магические кальяны, полуобнаженные кадаврини танцуют танец живота. Хорошо! Голова легкая, сил – впору идти горы сворачивать. У меня всегда так, когда удается со вкусом выспаться.

У лавки Еккоро, мастера материализации, шло соревнование. Девушка в китайском халатике – худенькая, быстроглазая, с восточными чертами лица – разбивала кирпичи. Мастерски разбивала: косичкой, локтем, ребром ладони. Штабель все не уменьшался: Еккоро материализовывал стройматериалы быстрее. Разноцветные обломки так и мелькали в воздухе.

Это первый этап. На втором Еккоро будет создавать големов, а на третьем – каменных химер. До четвертого – земляных элементалей – на моей памяти никто не доходил.

Возле Еккоро я ненадолго задержался, а зря. Из толпы зевак выбрался молодой священник в белой рясе.

Священник этот преследовал меня все утро. На вид ему лет восемнадцать. Лицо длинное, подбородок в прыщах – словно на терке натирали, глаза симпатичные, зеленые. И горбится ужасно. Интересно, зачем я ему?

Впрочем, это скоро выяснилось:

– Благого дня, сын мой! – обрадовался монах. – Хотите узнать побольше о господе нашем Ормазде?!

– Не хочу.

Трудно представить, но он обрадовался еще больше:

– Вот это правильно! Нельзя к вере арканом, никак нельзя. Я и братьям то же говорю.

– Так что ж вы за мной таскаетесь-то все утро?

Священник замялся.

– Вы ведь Игорь? Игорь Колесничий?

– Вас правильно информировали.

– Вот! Я сразу угадал. Мне так и подумалось, что это вы. Дело вот в чем. У меня брат в Аскаве…

Я положил ему руку на плечо:

– Святой отец, можно побыстрее? Я опаздываю.

– Так я и хочу побыстрее, – обиженно заморгал он. И зачастил: – У меня брат в Аскаве миссионерствует! Его бароны захватили, выкуп требуют, понимаете? А вы ведь знаете аскавских баронов! Чуть не так – сразу вином поят, женщин непотребных ведут. – Юноша залился краской. – Я за брата очень боюсь. Погубят его там, понимаете?

– Понимаю. И?..

– Мы… ну братья наши вчера выкуп собирали. Брат Иштван больше всех дал. Я спрашиваю: кого благодарить? Все говорят, бога, бога. А брат Иштван – бога и мирянина Игоря Колесничего. Я у хаванана соизволения, потом все дела побоку и ну вас искать. Спасибо вам за брата!

На душе потеплело. Инквизитор Иштван, оказывается, не такая сволочь, как я о нем думал! Люблю разочаровываться в людях.

– Не за что, – улыбнулся я. – Не знал я о вашем брате.

– Да это неважно, поверьте! Я вам подарок сделал. У вас теперь мизинец на правой руке божий: воду в вино превращает до конца дня.

Вот паршивец! Я его даже выматерить не успел. Священник исчез, растворившись в деловой суете города. Там, где мизинец касался пластика бутылки, в воде расплывались рубиновые завитки, таяли струйками дыма, превращая воду в бледно-вишневый компотик.

Я открутил пробку, принюхался. Страшно разило сивухой. Попробовал на вкус: газировка, минеральная соль, дешевое каберне. Ну подарочек! Да-а, божий человек, спасибо тебе преогромное.

Тут мой взгляд упал на часы. Смятение мое еще больше усилилось: двадцать минут первого! К счастью, до Булочной, семь, оказалось рукой подать, как раз добежать быстрым шагом.

Показав на проходной повестку, я взлетел по лестнице. У дверей маголовного отдела меня ожидал сюрприз. Дежурный никак не хотел меня впускать.

– Время просрочено, – лениво сообщил он. – Завтра приходите.

– Так завтра еще позже будет!

– Ничего не знаю. Товарищ капитан на выезде, будет не скоро. Так что не обессудьте.

Все это выходило нехорошо… То, что меня Семен повесткой вызвал, это ладно – мало ли кто на меня полюбоваться хочет? А вот то, что я у Марченко узнал, стоило обсудить с дзайанами.

– Кто еще из сопримата есть? – поинтересовался я. – Учтите, товарищ лейтенант, я так просто не уйду.

Видимо, его взяло за живое. Парень-то из молодых да ранний. Щечки круглые, волосы-щетинка, носик вздернутый – словно принюхивается: а куда у нас ветер дует?

– Нету никого, – с угрозой повторил он. – Вы, гражданин, если опоздали, так нечего права качать! Здесь маголовный розыск, а не шарашкина контора.

На столе дежурного зеркальным глянцем сиял термос. Чайком балуемся, значит… Я положил на стол руку с «волшебным» мизинцем и коснулся металла. Подожди, щенок. Я в маголовке работал, еще когда ты в школьном туалете о девчонках сплетничал.

– Может быть, полковник Фомченко есть? – продолжал я. – Поверьте, дело важное.

– Вас, может быть, вывести из помещения? – в тон отозвался тот. – Тоже важное дело будет. Человеческим языком говорю: ни-ко-го!

На лестнице загремели шаги. Все-таки временами мне до безобразия везет. Шел начальник отдела, полковник. Не маголовного, правда, отдела, но это все равно.

– Ладно, – сказал я примирительно. – Дэв попутал. Извините великодушно. Завтра приду.

– Ничего, – смягчился дежурный. – Бывает. Вчера вон один так с двенадцати и проторчал. Юрий Тепех, слышали? – Я помотал головой. – Вот… Знатный дзайан, не вам чета, а пару часиков подождать пришлось. Я сообщу товарищу капитану. А вы приходите завтра.

Распустилась гвардия маголовная за время моего отсутствия… Вот что значит – дел никаких. Полковник уже поднимался на лестничную площадку. Настал благоприятный момент для моего плана.

– Ладно, – протянул я дежурному ладонь, прощаясь. – Завтра так завтра… Что-то в горле пересохло. Чайком не угостите?

– Да, пожалуйста! – И он потянулся к термосу.

Лицо его надо было видеть. Чай играл в кружке темно-свекольными бликами, да еще и пенился. Воздух заполнили дразнящие сивушные ароматы.

Полковник замедлил шаг. Нос его беспокойно задвигался, выискивая источник знакомого запаха.

– Интересный чаек у вас, – сочувственно протянул я. – Просто замечательный.

Полковник уже сворачивал к нам. К чести дежурного, тот оказался смышленым парнем.

– Так вы, Игорь Анатольевич, к товарищу Винченцо? – совсем другим голосом осведомился он. – Подождите в кабинете, он скоро вернется. И вещдоки свои заберите.

Сивушное зловоние усилилось. На лице полковника танковыми дивизиями сражались разнообразные чувства: удивление, смущение, подозрительность, страсть к законности. Наконец победил здоровый рабочий пофигизм. В маголовке понятие вещдока трактуется вольно. Глаз мертвеца, в котором отразился облик убийцы; старые носки, хранящие эманации чужой ауры; смертельное проклятие, повисшее на открытке-валентинке. Нормальные люди с нашей заумью стараются не пересекаться, а полковник был человеком до завидного нормальным.

– Здравствуйте! – поздоровался он со мной. – Вы ведь Игорь Анатольевич? Бывший майор маголовного розыска?

Полковника я совершенно не помнил, и откуда он меня знал, оставалось загадкой.

– В отставке, – сообщил я.

– Знаю, знаю, – отмахнулся тот. – Наслышан о ваших подвигах. Фомченко который год ностальгирует. Игорек то, Игорек се… Теперь таких людей не делают. Заскучали, небось, на хлебах вольных? Обратно потянуло?!

– В некотором роде.

– Ну, желаю удачи!

Лейтенант смотрел на меня осоловелыми глазами. Еще бы! Человек – а воду в вино превращает одним движением руки. И весь департамент его знает, как родного.

Остановить он меня больше не пытался.

Дежурный не врал. Дзайаны из маголовки все поразбежались по делам. В криминалистическом музее на штыке двухголового голема-красноармейца белела записка: «Все ушли на совещание».

Да уж действительно, не вовремя я…

Пройдя мимо двуспальной кровати с дремлющими мумиями (пример зацикленной чары «Люби меня, как я тебя»), я вышел в зал с кадаврами. Собственно, здесь музей заканчивался и начиналась лаборатория.

Мне повезло: Люсенька, эксперт маголовки, трудилась не покладая рук, допрашивая чьего-то посмертного гомункулуса. Побулькивали колбы, выбрасывая струйки зеленого дыма; под перегонным кубом свивались жгуты рыжего пламени. Штабель окурков в пепельнице напоминал миниатюрную копию Пизанской башни.

По всему Люся истязала монстра уже давно.

– Назовите предметы на этой картинке, – устало приказала она.

– За кустом – лужа крови, – с готовностью отозвалась тварь. – Девушка в розовом – принцесса вампиров. Пес на поводке – оборотень. Все люди – сволочи и мерзавцы! Дзайаны мечтают о господстве над миром.

– Помедленнее, пожалуйста, я записываю… А теперь я стану называть слова, а вы говорите первую ассоциацию, что пришла на ум. Итак, сундук…

– Мертвеца.

– Рыба…

– Фугу. Ядовитая печень.

– Цветы…

– Бабе, дитям – мороженое. Хватит.

– Еще немного.

– А я стих придумал! Людмила – мечта дебила, гы-гы! Теперь все?

– Почти.

Люсенька педантично занесла последнюю фразу в журнал, потом оторвала паршивцу голову и бросила обмякшее тельце в колбу. Лишь после этого она позволила себе откинуться на спинку кресла, устало прикрыв глаза.

– Здравствуй, милая. – Я чмокнул ее в щеку и достал из сумки коробку конфет. – Давно не виделись. Вот «Иллюзия нуги», твои любимые.

– Игоре-ок! – Люся вскинула на меня восхищенный взгляд. – Как ты вовремя!

Я кивнул на колбу:

– Опять дзайан погиб?

– Да… – Она растерянно потерла виски. – Что-то часто в последнее время…

– Я смотрю, и гомункулус получился никудышный.

– Передержали. – Она с веселой безнадежностью махнула рукой. – Есть у нас девица, натуральный осьминог – руки из задницы растут. Маску сняла, когда уже аура оспинами пошла! – Люся засмеялась. – Ладно. Что я все о наших замороках? Ты-то какими судьбами?

– Семен повестку выписал. – Я присел на пуфик рядом с Люсей. – Но вообще-то я к тебе. Потому что ты очаровательная, загадочная и, самое главное, мудрая.

– А тебе, значит, мудрости недостает? – проницательно поинтересовалась она.

– Не поверишь как.

– Ну тогда подожди. Сейчас чайник поставлю.

Скоро мы беззаботно прихлебывали «Изумрудного дракона», с аппетитом заедая его «Иллюзией нуги». Я окончательно расслабился. Словно в былые времена, когда мы охотились на свору пропащих, на аскавского короля Венцеля… Людмила поглядывала на меня с любопытством, как на диковинного зверя. Ей не терпелось узнать, чем я занимаюсь, покинув маголовку.

С легким сожалением я отставил в сторону чашку.

– Меня интересует школа созидания, – сообщил я – Заклятие «Кадавр Севера» знаешь?

– Кто ж его не знает! Редкое заклятие, в Ведене с ним только двое и работают. Литницкий Серафим Вениаминович – абсолютный специалист. Ну и Людей немного толк понимает.

– Вот и расскажи. Каких тварей можно создавать этим заклятием?

– Вопросики у тебя… – протянула Люся и задумалась. – Ладно, слушай. Первый уровень: гремлины, болотные огоньки. Второй: проявления, эмпусы, низшие скорпионы…

Чем больше она называла, тем яснее становилось, что я на верном пути.

– Ты золотце, Люся! – сообщил я проникновенно. – А какой уровень нужен для создания чупакабры?

– Чупакабры? Ну, чупакабра вообще-то не кадавр. Это… – она вскинула глаза к потолку, – призванная тварь. Да, точно! Для нее нужна школа призыва. Держится от двух минут до получаса, а потом исчезает.

Мне вспомнился вчерашний день. Умирающий Вениамин, Света, вызвавшая «Скорую помощь»… Заклинанием, между прочим. Какой у нее уровень, она говорила?

– Люся, а если у дзайана девятый уровень – он может вызвать чупакабру?

– И не только. Девятый – это очень много, Игорек! Фактически это уровень повелителя дэвов. Он требует от мага грандиозных умений в разных школах. На десятом маг вообще может призывать титанов и фравашей.

Стоп! Все ясно. Осталось выяснить совершенные пустяки.

– А скажи, – продолжил я расспросы, – для этого заклинания требуется сила? Скажем, если у мага мало поводков – это повлияет на заклятие?

– Да. Твари проживут недолго. И вызывать их придется в непосредственной близости от жертвы. Но в целом магия призыва интуитивная. Случается, что человек ею владеет изначально, от бога, так сказать… А почему ты спрашиваешь?

– У меня на руках одно деликатное расследование, – поделился я. – Но сейчас появились кое-какие нити.

– Может, тебе помощь нужна? Чару сломать, заклинание бросить?

– Нет, Люсенька, спасибо. Чего-чего, чар в последние дни наломано штабелями… Расскажи лучше, что у вас происходит? Говоришь, много смертей?

– И смерти, и шантаж. Причем никаких следов! Такое ощущение, что преступники приходят из ниоткуда.

Это мне показалось смутно знакомым.

– Словно из другого мира, – подсказал я.

– Можно и так сказать. И знаешь, чего они хотят?! Ни за что не догадаешься! Они требуют, чтобы маг сбросил поводки. До единого! И жертву всякий раз выбирают из крупных. Из тех, у кого много манаров.

Интересно… Делая кого-либо манаром, маг получает силу. Но если накидывается поводок почти незаметно, то обратная процедура куда болезненней. И отходить от нее придется полгода. Все это время лишившийся поводка маг не сможет колдовать, – даже если остальные поводки останутся целы.

Благородные мстители, борцы за права манаров? Да еще и приходящие из другого мира? Отчего-то я не сомневался, что эти бравые Робин Гуды напрямую связаны с дрожащим от страха Марченко и затерроризированным стариком Литницким.

– Хорошо бы определить, кто может оказаться следующей жертвой…

Люся неопределенно пожала плечами:

– Сильных дзайанов в Ведене много. Вот, пожалуйста: Юрий Тепех, мастер некромантии, Алексей Марченко, знаток иллюзий, грандмастер Людей, возможно, сам капитан Винченцо… Список большой.

Подивившись, что Семен попал в списке тузов, я распрощался и вышел на улицу.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

(Понедельник, 14.30,

рассказывает Игорь Колесничий)

Мне предстояло не самое веселое дело. Как ни крути, а попрыгучая дзайана мне нравилась. За вчерашний день мы вполне успели подружиться. И вот теперь придется идти к ней и с невинным видом сообщать: сударыня, да вы, оказывается, преступница?! Какая жалость!

Вот бестолочь! Не могла обстряпать свои делишки понезаметней. Тем более и цель-то благородная… но так всегда бывает. Со вздохом сожаления я потянулся за мобильником.

Дозвониться до Светы не удалось. Я набрал номер, услышал в ответ «Абонемент временно недоступен» и зачем-то отправился в гастроном за апельсинами. Почему именно за ними, оставалось непонятным, но моя интуиция меня никогда не подводит. К апельсинам добавились плитка шоколада, коробочка салата и пачка сока.

Быть может, купить бутылку вина? Интуиция подумала и помотала головой. Нет. Там, куда я направляюсь, с вином не пустят. Еще и лекцию прочитают.

Тут судьба наконец сжалилась и не дала безвременно погибнуть от любопытства. Мобильник пикнул, сообщая, что пришла SMS-ка. Я пощелкал кнопками. «Приезжай в первую больницу, – высветилось на экранчике. – Срочно нужна помощь! Света».

Ну, Светка, ну, чудесница! Что же произошло, интересно? Неведомые разъяренные маги решили убрать опасную свидетельницу?

Впрочем, скоро я это узнаю.

Я расплатился и вышел из магазина. От первой городской меня отделяло минут двадцать ходьбы. Вот только из гипермаркета «Властелин колбас» языком мордорской лавы выплеснулась очередь. Начались рекламные «дни Шира»: все товары или бесплатно, или по бросовым ценам. Говорят, в прошлом веке революционеры, планируя захватить Веден, тщательно следили, чтобы не начать бунт в «дни Шира». Во-первых, не пробиться к почте и телеграфу. Во-вторых, какой смысл грабить город, если все бесплатно? Да и с насилием не очень-то разбежишься. Те, кто выжил во «властелинской» очереди, дадут сто очков любому изуверу и фанатику.

Изучение плана города к оптимизму не располагало. Очередь загибалась кольцом, опоясывая район; от больницы меня отделал тройной заслон старушек, домохозяек и гурманов с горящими от жадности глазами. Пробиться сквозь их толпу может разве что аснатар под божьим благословением и святым щитом плюс три.

Ну, что ж, пусть работают профессионалы. Я достал проездной и помахал им в воздухе. У обочины затормозил троллейбус под номером «восемнадцать».

– Тебе куда? – высунулся из кабины водитель.

– К первой городской больнице.

– Не по маршруту, парень… – с сожалением хмыкнул он. – Хотя… Проездной покажи.

– Тот самый, не сомневайся.

Водитель мужественно боролся с собой. Но обстоятельства оказались сильнее.

– Не могу, – вздохнул он. – Там, куда ты едешь, провода не натянуты… Ты б еще метро заказал.

– Ладно. Езжай, болезный.

– Но учти: я тебе еще пригожусь!

В небе расплывалась белая туманная полоса. Проездной у меня на все виды транспорта. Как он ко мне попал – это отдельная головокружительная история. В принципе им и самолет можно стопнуть – было бы место, куда сесть. А так – извините.

Я вновь затряс в воздухе проездным. Остановился еще один «восемнадцатый», затем доскрежетал «пятый», но уже трамвай. Ему пришлось хуже всего: без рельсов мчать на вызов Абсолютного Проездного – занятие безнадежное. Но упрямство преодолеет все!

Наконец остановилось такси.

– Первая городская больница, – сообщил я водителю.

– Садись, – ответил тот меланхолично.

– Она в кольце.

– Знаю. Садись давай. Счетчик-то тикает!

Дорогу я совершенно не запомнил: таксист вез по Узеньким переулочкам, где и машинам-то не место. Судя по всему, некоторые улочки располагались в Другом измерении. Приехав, я честно расплатился и отправился к больничным воротам.

Меня окутала благословенная летняя жара. Над косогорами танцевали бабочки – лимонницы, капустницы и махаоны. Пахло медом и фиалками. К тому времени, как я дошел до регистратуры, жара стала невыносимой, и пришлось снять куртку.

Девчонка-регистраторша зарылась в бумаги, не видя ничего вокруг. Вахтер наш, дядя Леня, как-то научил меня тайному знаку, которому повинуются любые вахтеры и регистраторы – те, что принадлежат гильдии. Я кашлянул, дернул себя за мочку уха и особым образом прищелкнул языком.

Девчонка посмотрела на меня с недоумением. Господи, ну и деревня!

– Подстаканник Силы уже найден, – сообщил я со значением. – Остался последний квест.

Это подействовало. В глазах девчонки всколыхнулась паника:

– Вы… что?.. Простите, ради бога!.. Я задумалась.

– Так-то лучше. Почему на знак не реагируете?

Личико регистраторши пошло алыми пятнами:

– Я еще маленькая! Я пока не все выучила. А вы, наверное, – она сделала восторженную паузу, – вы магистр?!

– Вроде того… Мне нужно к Светлане Литницкой.

– Литницкой, Литницкой… – регистраторша наморщила лоб, припоминая. – Психической этой?!

Ага! Светка уже и здесь приобрела репутацию.

– Точно. Где она?

– Идите в девятый корпус. В первой палате.

– Девятый – это реанимация? – на всякий случай поинтересовался я.

– Какое там! Идите, сами увидите!

Девятый оказался травматологическим. Помятый медбрат с разными глазами не хотел меня пускать, но когда я сказал к кому, сдался. Я вошел в первую палату.

Ну, и где наша героиня?

Светка сидела на кровати, обняв колени, нахохленная, как воробей. Руки, ноги на месте. Голова незабинтованная, глаза сияют, щеки румяные.

Ф-фух. Живая!

Дзайана только пискнула, когда я с энтузиазмом заключил ее в объятия. Кажется, у нее захрустели ребра, но в травматологическом все равно, сколько переломов лечить.

– Ну, рассказывай! Кому перешла дорогу?

– Да ты что?! Я просто упала!

– Сильно?

– Пустяки. Связки порваны и бедро разворочено. – Она откинула полу халатика, гордо демонстрируя перебинтованную ногу. – Только уже прошло все.

– Чармишь! Рваные связки – это на пару месяцев.

– Ага. Только у нас, ночных фурий, все не как у людей. – Света потянулась к пакету: – Это мне?! Ты садись на кровать, не стой. Я по тебе ужасно соскучилась.

Поселили ее замечательно: однокомнатный люкс с видом на заросший пруд, телевизор, холодильник и кондиционер. На таких условиях и я денек-другой поваляться не прочь.

Узница тем временем потрошила «малый больничный набор».

– Ага. Так. Сок. Шоколадка. Блин, ты бы еще конфет принес!

– Лопай, фурия! В следующий раз торт приволоку. Почему не позвонила?

– Так мобильник в брызги! Ой, Игорек, я же не рассказала! Я с дерева навернулась. Метров тридцать летела, думала, диспел будет. Вот Ивароха уговорила SMS-ку скинуть. Ты его видел, наверное, у входа бугай стоит.

– Это Иварох? Примечательный парень!

Я уселся на кровать рядом со Светой и блаженно вытянул ноги. Лапки мои бедные, набегались сегодня…

– Так тебя толкнули? Смажили? – деловито поинтересовался я. – Кто?

– Не «смажили», а «колданули», – поправила она. И помрачнела: – Нет, это я сама такая дура. Слушай, Игорек… Можно деликатный вопрос?

– Давай.

– Ты когда-нибудь влюблялся?

Сама деликатность, мать моя титанида!.. Я задумался.

– Ну-у… – наконец сообщил я. – Был даже женат… на этой… Тонечке, Леночке… нет, Тонечке… еще платье фиолетовое… Знаешь, Свет, мой образ жизни мало кто может вынести. Дашка могла, но она манара. И с первого же дня сказала, что у нас ничего не получится.

– А ты согласился?

– Да я и не спорил особо. Дашка красавица, но мне вообще-то секретарша нужна, а не подружка.

– Да-а… А если бы настоящая любовь, как у Мастера с Маргаритой?

– В жизни я встречал трех Маргарит, и все страшенные дуры. Так ты влюбилась, солнце мое?

– Точно. – Дзайана тяжело вздохнула. – Познала тягости любви. Как глупая девчонка в раннюю пору юности.

Мне стоило больших трудов не хихикать.

– Он – рок-музыкант.

Так-так… Я не выдержал и отвернулся. Черствею с возрастом, зараза такая. У человека горе, а я…

– Ты не думай! – обозлилась дзайана. – Я не из тех, которые в знаменитых! Которые комнаты постерами обклеивают и вообще. Лешка – он не такой. У них своя группа. «Огни Иррукана», может, слышал?

В мире музыки мое развитие остановилось на Бутусове и Кашине. Из тяжелого рока слушаю «Nightwish» или «Rhapsody» – когда полы дома мою. Происходит это раз в неделю по отдохновениям. Причем именно это отдохновение я бессовестно пропустил.

– Ну вот, – продолжала Света. – У них был концерт три месяца назад, на попойке «Братьев урагана». – Видя мое озадаченное лицо, она пояснила: – Это которые рокеры. На мотоциклах.

– Так-так-так. – Мое воображение услужливо нарисовало образ инкуба: в черной куртке, с немытой гривой и подведенными углем глазами.

– Они рококо играют, – безжалостно развеяла мои фантазии дзайана. – Очень хорошие люди… И музыка хорошая. Меня послали на концерт написать репортаж. Ну, я и написала. А потом случайно с Лешкой на улице столкнулась… – Света вздохнула: – Слушай… почему, когда влюбляешься, все наперекосяк? Игорек, мне так стыдно!

Историю ее любви я мог бы рассказать и сам. По походке и по тому, как она носит рюкзачок. Пара встреч в кафешке, осторожные фразы, исполненные колкостей и желания выглядеть невероятно остроумной и начитанной. Ужас в глазах мальчишки. Что он мальчишка, я нисколько не сомневаюсь.

– …А сегодня смотрю, – продолжала моя трагичная Джульетта, – они там. «Все «Огни Иррукана». И Лешика дылда белобрысая лапает. Я подхожу, а у них разговор. И давалка эта: «Кот – совсем не экстрим! Со страховкой всякий может. А без страховки?» Ну, я и повелась.

– Погоди… Ты что – без пояса полезла на «Лесного кота»?

– На черную трассу. Она самая сложная.

– А тирольские спуски? Там же ролики нужны?

Я представил тирольский спуск – метров пятьдесят полета на ролике, над гостеприимно качающимися сосновыми лапами – и мне стало дурно.

– У меня брючный ремень хороший… был… – Она показала мне кожаные ошметки. – Я его вместо ролика…

– Да-а… Ну что ж, амазонка, тогда рассказывай, чем тебе дед Вениамин помешал.

– Кто?! Что?! – В глазах дзайаны вспыхнул мистический ужас.

– Вениамин Серафимович, дед твой. Глава рода Литницких. Да ты не бойся, не съем.

По сравнению с ее лицом наволочка выглядела серой.

– Раскопал! – благоговейно прошептала Света.

– Ну, я же детектив все-таки. С нанимателем мне, правда, не повезло – что с первым, что со вторым. Давай так: я расскажу, что успел выяснить, а ты меня дополнишь. Идет?

Света кивнула.

– Итак, Вениамин Серафимович воспользовался древним дворянским законом и как последний жмот присвоил белые листы рода. Сделал он это не вовремя. Ты как раз собиралась поступать в Университет Магии и Светлых Чар, и лишний поводок тебе пришелся бы весьма кстати. Верно говорю?

– Верно.

– Экзамены ты сдала просто великолепно. А вот силенок не хватило. Ценз маны в университете неоправданно высок, знаете ли… Тебя не взяли, предложив заглянуть через годик. Пока же дали возможность поучиться в менее престижном заведении.

– В Институте Действительной и Образной Тамтаургии, – мрачно отозвалась Света.

– Серьезно?! – Я посмотрел на магиню с сочувствием. – Тогда понятно… Со стариками, как я понял, тебе договориться не удалось, и ты пошла воздушно-капельным путем. Подослала к Вениамину чупакабру. а к Марченко – дэва. С твоим девятым уровнем это оказалось нетрудно. Когда же Вениамин обратился к детективу, постаралась проникнуть в лагерь врага. Надо сказать, довольно изобретательно.

– Слушай, чего тебе от меня надо?!

– Правды, солнце! Я такой принципиальный, что иногда самому страшно.

– Рек, но ведь Веня тебя коникам хотел скормить!

– Да. Именно. И знаешь что? Это мой город, и я его люблю. Мне хочется, чтобы чудовища не бегали по улицам. Не пили кровь – пусть даже и заслуженных мерзавцев. Потому что чупакабрасы, знаешь ли, не очень разбирают, кого грызть – нормального человека или злодея.

Светка покачала головой:

– Игорек, если б ты знал… Ты замечательный… но дурак! Прости. Все совсем не так было.

– Тогда расскажи как.

– Не могу. От этого пострадают хорошие люди.

Тут я не выдержал:

– От этого ты пострадаешь, Свет! Ты ведь тоже хороший человек. Рано или поздно Вениамин сложит два и два и поймет, кто подослал чупакабраса. Или Марченко надоест бояться, и он обратится в ковен за помощью.

– Игорек, ты лапа, – устало сообщила дзайана. – Вот только в теории магии ты профан. Я не могла вызвать чупакабру. Потому что для этого нужна школа призыва!

– А твоя какая? – растерялся я.

– А моя – вызывания. Самая простая школа. Нет, девятый уровень – это круто, очень круто. Но все равно особо гордиться нечем.

И Света объяснила мне разницу. В действительности между этими двумя школами мало общего. Магия призыва работает с потусторонними силами, притягивая разных чудовищ: чупакабрасов, нетопырей, гильгамешей. Магия же вызывания – сугубо бытовая. Сантехника вызвать, такси… кстати, мой Абсолютный Проездной из той же оперы.

С этими школами часто попадают впросак. И не только я, многие. Оказывается, в школе призыва есть одно «неправильное» заклинание: «Вызывание демона». В школе же вызывания «неправильных» чар и вовсе две: «Осенний» и «Весенний призывы». Это магия десятого уровня, которую магистр обороны дважды в год накладывает на всю страну.

Вы понимаете, это у меня голова пухнет… А каково студентам?! Света рассказывала, что многие из-за этих призывов даже заваливали экзамены. Естественно, отправлялись служить.

– И поводки мне вовсе не для универа нужны были, – вздохнула она. – Я хотела до десятого уровня подняться…

– Зачем же тебе десятый уровень?

– Там крутая приворотная чара, «не за что, а вопреки» называется. Мне Лешку приворожить надо.

– Ну и дура.

– В лягушку превращу! – вскинулась та.

– Да хоть в таракана, – отмахнулся я. – Чарами привораживать, магией любовь вызывать… А потом? Он же тебя возненавидит. Сколько ему лет? Двадцать, как тебе?

– Мне восемнадцать! Это я выгляжу старше. А Лешику – двадцать четыре… – И, не выдержав, она заревела, уткнувшись мне в плечо.

Получалась глупая ситуация. Преступница и шантажистка заливалась слезами, а я ее утешал. Но ведь жалко девчонку! У самого случалось: из кожи вон лезешь, а на тебя внимания не обращают. Тут и глупости начинаются, и все, что угодно.

– Я его вчера чара-анула, козла-а, – всхлипывала она, прижимаясь ко мне. – Прибежит как миленький! На коленях приползет!

– Хм…

– А ты не одобряешь?! – Она отстранилась. – Не одобряешь, да?!

– Да мне все равно. Твое дело.

– Ну вот и убирайся, придурок! И вообще, чего ты меня лапаешь?! Руки убери, ур-род!

– Ладно. – Я поднялся, взял куртку. – Приятно было пообщаться. Поправляйся, солнце!

Я прикрыл дверь. Послышались сдавленные рыдания. Пожалуй, ее стоит оставить одну – пока больницу в клочья не разнесла.

Но все вышло не совсем так, как я рассчитывал. Когда я прошел несколько шагов, за спиной послышалось:

– Реш, стой!

Я обернулся. В темном пустом коридоре светилось единственное пятно дверного проема. Света стояла, окутанная этим свечением, придерживая халатик на груди.

– Прости меня… пожалуйста…

Откуда-то вынырнул Иварох:

– Господин, вам надлежит уйти! Больной необходим покой!

В крохотных очочках и зеленой бандане этот удивительный великан выглядел особенно трогательным и беззащитным. Особенно умиляли «надлежит» и канцелярская правильность речи. Девушка махнула рукой:

– Засохни. Брысь!

Иварох поперхнулся и убежал. Краем уха я услышал звук льющейся воды. Санитар пил из графина – жадно, давясь и пофыркивая.

– Реш, слушай. – Дзайана схватила меня за руки. – Ты меня сильно обидел. Да, да!.. Просто… Меня в жизни никто так не обижал, понимаешь?!

– Ну еще бы!

– Не издевайся! Я тебя ненавижу!! Я тебе завтра все скажу, хорошо?.. – В голосе звучала мольба.

– Хорошо, – покорно согласился я. – Скажешь завтра.

– Ты не сердишься? Ты дождешься?

Ну вот ребенок!.. Я потянулся к ней и поцеловал в мокрую от слез щеку.

– Конечно, солнце. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи… А теперь убирайся!

Я улыбнулся и двинулся к выходу. Воздух за моей спиной потрескивал от ненависти и смертоносных чар.

Мне вдруг стало удивительно легко – будто от меня разом отсекли прошлое и будущее, оставив лишь здесь и сейчас.

Когда я выходил из больницы, меня настиг звонок.

– Алло, Игорь, ты? – затрещал в трубке до боли знакомый голос.

– Я. Семен, что случилось?

– Дело нешуточное! Ты где?

– Возле первой городской больницы.

Слышно было, как Винченцо оторвался от трубки, чтобы отдать кому-то приказания. Через четверть минуты трубка вновь ожила:

– Сейчас за тобой подъедут. Никуда не уходи! Пойдем, Гертруда, соберем друзей.

Коротко и ясно. Словарик Винченцо я более-менее знаю. Если бы он задумывал пакость, последняя фраза звучала бы иначе. Например, «Гертруда, пусть за принцем последят». А так – Семену понадобилась моя помощь.

Вот и славно. Я с наслаждением вдохнул вечерний воздух. В разлившемся над городом спокойствии отчетливо было видно, что мне нужно туда съездить и выслушать все, что Винченцо сочтет нужным рассказать.

Так что я вышел из больничных ворот и принялся жать. Скоро подъехала милицейская легковушка. За рулем сидел щекастый лейтенантик – тот, что не хотел пускать меня в управление.

Увидев меня, он едва не потерял дар речи:

– Вы?!

– Здравствуйте еще раз. – Я протянул руку. – Видите, как все меняется?

– Простите… – Время шло к вечеру, но даже в тусклом свете фонарей было видно, как он покраснел. – Я не знал! Честно!

– Забудем обиды. – Я уселся в машину. – Кстати, может, вы объясните, что произошло?

– Произошло убийство. Погиб дзайан.

…Со вчерашнего дня в доме, где жил Марченко, ничего не изменилось. Я говорю «жил», потому что хозяин квартиры лежал на полу кухни, задрав к потолку острый кадык. Если смотреть в лицо, могло показаться, будто маг спит. Но стоило перевести взгляд ниже…

– Грудная клетка разворочена. – Люся рассказывала, одновременно очищая ватным тампоном лицо дзайана. Воск для посмертной маски побулькивал на спиртовке. – Повреждена артерия бедра, кисти рук оторваны. Порезы произведены с хирургической точностью. Такие повреждения мог оставить скальпель или остро отточенный кинжал. Нападавший отдавал себе отчет, что перед ним сильный маг. Первым делом он постарался лишить противника рук – чтобы не дать возможности плести заклинания. Затем, оглушив жертву, утащил на кухню и там начал пытать.

– Хотел что-то выяснить?

– Возможно.

Кухня провоняла полевым госпиталем. Если раньше здесь было просто не убрано и грязно, то теперь квартира превратилась в филиал скотобойни. Винченцо бестолково мотался по комнатам, что-то записывая в блокнот, заглядывая под столы и тумбочки.

– Не понимаю. Ничего не понимаю… – бормотал он. Впрочем, это его обычное состояние.

– Кто нашел труп? – поинтересовался я.

– Никто. Он сам обнаружился, – ответила Люся. И пояснила в ответ на мой удивленный взгляд: – В Болотносельское отделение инквизиции поступил сигнал. Нападение нечистой силы. Ближе всех к месту происшествия оказался отец Иштван.

– Иштван? Любопытно.

– Вы знакомы?

– Да, некоторым образом…

– Знакомы! – отозвался из соседней комнаты Винченцо. – Не просто знакомы! Как преступление, так он поблизости… Возникает вопрос: Офелия, вы порядочная девушка? Не удивлюсь, если он причастен ко всей этой дэвовщине!

Я покачал головой. Аснатар, который требует за убийство чудовищ деньги, с тем чтобы тут же отдать их на спасение чужого человека? У него должны быть особые причины для этого.

– Квартира была закрыта изнутри. На задвижку. Иштвану пришлось разбить обе двери голыми руками. Ну, ты сам видел…

Я действительно видел. Первая дверь – обычная фанера, над ней измывались мальчишки. Но вот вторая… Вторая-то бронированная! Иштван оставил в ней дыру с оплавленными краями, напоминающую человеческий силуэт. Не хотелось бы мне когда-нибудь встретиться с аснатарами в бою.

– К тому времени Алексей Петрович уже умер. Иштван вызвал нас, а сам удалился с отчетом к патриарху. Вот сижу, снимаю маску. Надо успеть до восьми вечера, а то инквизиторы за телом вернутся.

– Когда же произошло убийство?

– Часа в два. За стенкой живет молодая пара – наркоманы, не наркоманы… Соседи говорят, к ним как раз «Скорая» приезжала. Девчонка повесилась или что-то вроде того. А к ней любовник ходил – такой с хвостиком – и ее из петли спас. Ну, это так, сплетни…

Больше всего на свете я обожаю сплетни. Порой хорошая сплетня может распутать все дело, хотя чаще бывает наоборот.

– Марченко был к тому времени еще жив?

– Как я, – подал голос Винченцо. – Совершенно как я! Он с этим любовником даже парой слов перекинулся. А за спиной у того висел автомат в чехле.

Люся устало улыбнулась: вот они, свидетели… Врут как дышат и не поперхнутся.

Я задумался. Хвостатый любовник с автоматом зацепил мое любопытство за жабры:

– Постойте, а кто его видел?

– Видели. Даже описание есть. Но вряд ли оно что-то даст. «Автоматчик» – обычный человек. А Марченко погиб – классика жанра – в закрытой комнате. Окна задраены, дверь ты сам видел – бронированная, защелкнута изнутри. Это мог сделать либо сильный дзайан, либо дэв, либо друджвант.

– Надо поговорить с Иштваном.

– А что Иштван?.. Талдычит: друдж, друдж, место нечисто! Он инквизитор, у него работа такая.

Действительно, такая работа… Я присел на корточки, любуясь Люсиной маской. Воск вперемешку с гипсовой пылью ложился блестящим слоем, наполняя лицо мертвеца благородством и красотой.

– Жрать хочется, – пожаловалась Люся, накладывая последний мазок. – С утра ни крошки во рту не было…

Я заглянул в сумку:

– Ты оливки любишь? Еще мед где-то завалялся…

– Оливки? Точно! У меня же где-то печенье есть! с утра купила. – Она сбегала в соседнюю комнату и принесла пакетик с аппетитными «слезами Ивиннира». – Только… – она посмотрела на свою талию, и энтузиазм в ее голосе приугас, – я не буду. Оно сладкое…

– А сыр? Хочешь, в магазин схожу?

– Нет, – сообщила она. – Сыр соленый. Соленого тоже не буду. Знаешь что?! Я мясо хочу.

– Колбасы? Ветчинки?

– Ага. Макароны с томатным соусом. Точно!

…В результате мы поужинали чипсами и маринованными огурцами. Я включился в привычное дело: ползал с Винченцо в поисках улик, помогал Люсе расставлять авторамки для поиска дэвовщины, допрашивал соседей. В общем, начались обычные сыскарские будни.

Я словно бежал от чего-то, что открылось мне в последние часы… Тем более что старые версии кончились, а новых пока что не возникло.

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

ИНТЕРЛЮДИЯ

(Понедельник, 18.30,

рассказывает Алексей Озерский)

Приносить счастье оказалось легко. Я носился по городу, благодетельствуя всех и вся. Щенок, гоняющийся за своим хвостом, не натворит столько безобразий, сколько я. Напоследок, порядком вымотавшись, я свернул к первой городской больнице. Матрик говорил, будто сюда положили Лизу. Интересно, почему не на Пароходную?.. На Пароходной же дурка! Хотя нет, самоубийц в психушку не кладут. Им даже диагноз выписывают нейтральный: гастрит, бронхит – чтобы жизнь не ломать. Мало ли чего человек в петлю полез.

В самом радужном настроении я двинулся в регистратуру. Там тетка, похожая на старого заматерелого бульдога, ворошила карточки.

– Здрасте, – неловко кивнул я.

– Здравствуйте.

Теткины глаза сузились. Она кашлянула, дернула себя за мочку уха и прищелкнула языком. Больная, что ли?

– Я, собственно… – слова давались через силу, так, словно я делал что-то постыдное. – Сегодня к вам привезли… ну, знаете?.. Лиза Матрасова…

Бульдожиха перелистала карточку. Мертвенный золотой свет больницы превращал женщину в загробного духа. Так вот откуда пошло выражение «тот свет»! И как тут люди выздоравливают вообще?!

– Родственница? – меланхолично поинтересовалась бульдожиха.

– Нет.

– А кто?

Мне захотелось дать ей пинка. Ну какая к дэвам разница?! Ну, друг я ей… хотя и другом-то назвать сложно. Я же ее впервые сегодня увидел.

– Это психосоматика, – казенным тоном сообщила бульдожиха. – В первые дни посещения нежелательны. – И вновь уткнулась в свои бумажки.

Я потоптался у барьера, отделяющего мир мертвых от мира живых, и побрел прочь. Ну ее к дэвам, в конце-то концов! Вот обидно: такая силища, хочется творить добро, а сделать ничего не могу.

Похолодало. На ночь «летнее» заклинание в больничном парке выключали – из экономии, наверное. Я шел, а пожухлые листья карамельными сугробами валились под ноги. За деревьями мелькали огоньки фонарей, квадраты окон. Кажется, я сбился с пути… В чернильном небе зажглись звезды. Лучи прожекторов разрезали мрак между стволами кленов, и от этого больничный неуют сгустился, стал злым и колючим.

Где же ворота? Не может ведь парк длиться вечно. Я свернул к первому попавшемуся зданию; фонарь высветил табличку на каменном боку: травматологическая. Ага. Сейчас бы планчик отыскать, свериться…

Белый щит сверкал снегами Килиманджаро. На скамейке под ним кто-то сидел – в пижаме и голубой болоньевой куртке.

– Помогите, пожалуйста, – еще издали крикнул я. – Я хочу отсюда выбраться!..

– Правда?! Я тоже!

Сердце трепыхнулось в груди, чтобы тут же сорваться в галоп. Золотистые колечки волос, заострившиеся черты лица, обветренные губы – девушка смотрела грустно и чуть насмешливо.

– Светка, ты?!

– Здравствуй, Лешик.

Вчера, в «Лесном коте» она выглядела иначе. Неприступней? Заносчивей? Передо мной сидела усталая измученная девчонка, не знавшая, на что надеяться и от кого ждать помощи.

Почти как я.

– Сильно поранилась? – спросил я, присаживаясь рядом. – Ну, там, в «Коте»?..

Она мотнула головой:

– Не очень. Связки расколошматила и бедро. Если бы не придурок-спасатель, я бы сама дошла.

– Ты сумасшедшая! То есть извини… я не то…

– Да нет, все правильно. Я сумасшедшая, и этим горжусь! – Она с вызовом посмотрела на меня.

– Но без страховки… зачем?!

– Так. Одному человеку хотела доказать.

Вот и все, Брави. Спроси еще «какому человеку?», если совсем дурак.

Несколько дней назад я был манаром… Я точно знаю, что Светка – не моя судьба. Вот только что мне сейчас до этого знания?! Я ведь больше не манар, могу ошибаться, как обычные люди.

– Свет… Я за тобой пришел.

– Правда?! – Уличные фонари фейерверками вспыхнули в ее глазах. – Мы сбежим?! А как?

– Да как угодно. Через забор, например. – Я чувствовал, что Светка и сама может убраться из больницы в любой момент. Просто ей некуда идти. Или незачем. – А если ты… ну, нога болит, тогда через проходную.

– Леш, я же в больничном! Меня застукают.

Я заговорщицки подмигнул дзайане:

– Мы одеждой поменяемся. Там контроль нестрогий, проскочишь. А я – через забор.

– Чаровато! Ты молодец, Лешик! – Она оглянулась на светящиеся окна корпуса. За стеклянными дверями маячила грузная фигура – санитар, наверное.

– Где переодеваться будем? – стараясь скрыть дрожь в голосе, спросил я.

– Пойдем, покажу. Тут дровяной сарай рядом. Только не навернись, лужи всюду, грязно.

Ночную темноту пронизывали струи тревожных больничных запахов. Я их знаю по названиям кабинетов: вот зубоврачебным пахнуло, а вот хирургическим. Когда мне после неудачного хоккейного матча коленку штопали, нанюхался. А вот этот не узнаю… Наверное, больные ощущают его единственный раз в жизни.

Мелькнули в темноте яркие точки – огоньки сигарет. Девушка прижалась ко мне, затаив дыхание. Прядь волос защекотала висок.

– Слушай… – давясь от неловкости, спросил я. – А тогда… в «Коте»… страшно было?

– Ужасно! А хуже всего, что ты сбежал.

– Я больше не сбегу. Клянусь!

Переодевались мы возле забора, спина к спине. Больницу когда-то выстроили на холме, и парк возвышался над улицей. За решеткой прогуливались поздние прохожие. Стоило им поднять взгляд – и мы были бы как на ладони. Но я никогда не встречал ночных прохожих, что смотрят вверх.

Я стащил джинсы, протянул за спину:

– Держи.

В ответ в руку мне ткнулась теплая ткань. Пижамные штаны. Мне они малы будут. Хотя…

Света хихикнула:

– Я в твоих словно в мешке. Чарово! Встречаемся через дорогу, да?

– Ага, у хозтоваров.

Они мне действительно малы. А кроссовки в темноте зашнуровывать – вообще мучение. «Брось ты! – сказал я себе. – Это же приключение. Светка, вон, без страховки «Кота» прошла. Чего ныть-то?!»

– Все, готово. Ну как я?

Больше всего она напоминала отощавшего медвежонка. Или пуделя. Какая уж тут романтика… Но вот Светка улыбнулась и вновь стала недосягаемой и желанной.

– Ну-у… ничего.

– Ничего?

Ой, Брави, гений комплимента! Когда ж ты исправишься? Зашуршали листья: девушка отправилась к проходной. Я же подошел к забору, взялся за прутья. Из-за деревьев вновь пахнуло «последним» запахом. Ржавый металл выстуживал ладони до костей, царапая кожу заусеницами.

Здесь по забору вряд ли вскарабкаешься. Чугунные двухметровые пики заканчиваются зазубренными остриями. Бр-р-р… Наденешься, останешься – хорошо больница рядом, помогут. А днем бы с легкостью перемахнул – когда светло.

Я перешел к бетонному столбу, за который зацеплялась решетка, подергал прутья. А вот здесь другое дело. Между прутьями и бетоном зазор, вполне можно поставить ногу. Опереться о крепление, колено вверх…

– Эй, больница! – послышалось снизу. – Линяешь, что ли?

– Тс-с-с!

– Да ладно тебе. – Прохожий сливался с темнотой. Я видел лишь бесформенный силуэт – нескладный, большеголовый. – Чего так? Достали?

– Ну… Типа того.

Я перенес ногу через чугунные пики.

Стою. Надежно вроде.

– Эй, больница! А ты не псих, случаем?

– Да, псих, – обозлился я. – Маньяк. Щас перелезу и бензопилой тебя – в фарш и на котлеты.

– Круто! Тогда держи пять. – Шершавая ладонь нащупала мое запястье и дернула, едва не насадив на прутья. – Психов с детства люблю.

Не удержавшись, я все-таки ссыпался с забора. Ракушечный парапет прошелся по колену, сдирая кожу; от боли я сжался в комок. Вот зараза!

– Че, больница? – «Помощник» похлопал меня по спине. – Прихватило? Аппендицит?

Щекастое лицо выражало искреннее желание помочь. Усики топорщились, как у добродушного кота.

– С-с, – мотнул я головой. Ничего другого сказать не получалось. – С-с-сука!

– Да у тебя вон штанина в кровище. Ишь!.. Хромой, а как через забор-то…

Я попробовал выпрямиться. На бедре намокало темное пятно; жжение притупилось, но колено все равно ныло. В голове что-то щелкнуло: шар! Глаз Вайю – я его из джинсов не выложил!

Теперь он у Светки.

Наверное, в моем лице что-то такое отразилось, потому что усатый перепугался:

– Эй, больница… Может, тебя того… обратно? Я могу. Вдруг у тебя это… заражение крови?..

– Не надо.

– Точно?

– Точно. Н-е н-а-д-о! Ждут меня.

– Ждут? Блин. Да чего ждут-то? Зачем?.. – И тут его озарило. Он разыграл целую пантомиму: присел с заговорщицким видом, развел руками, схватился за голову. – Так ты того… из-за бабы?!

На парапете лежал камень. Я схватил его, замахнулся.

– Исчез! Немедленно!

Щекастый отскочил на шаг.

– Да ты че?.. Че, больница?.. Я же того… милицию вызову! Живо утихомирят!

Наверное, вид у меня был страшен. Хромой, перемазанный, в больничных штанах. Я наступал на щекастого, размахивая каменюкой. Тот пятился назад – несмотря на то что был на голову выше ростом и шире в плечах. Наконец не выдержал и побежал. В пустоте улочки еще долго раздавались вопли:

– Жизни лишают! Друджванты по Никитинской бегают!

Везет мне на встречи! Вчера везло, сегодня, вон, тоже… Среди домов мелькнула ряса аснатара. Не раздумывая, я бросился бежать. Нога болела, штанина на бедре лопнула, и осенний воздух холодил кожу.

Только бы Светку не остановили на проходной!

Никто Светку не остановил. Она переминалась с ноги на ногу у хозтоваров, беспокойно оглядываясь по сторонам. Тинейджер в рэперском балахоне что-то спросил, и Светка огрызнулась так, что пацан отлетел бильярдным шаром.

Завидев меня, она встрепенулась:

– Сумасшедший! Что так долго?!

– Приключение вышло… Я, в общем… – Говорить о щекастом не хотелось. Я привлек девушку к себе, стараясь нащупать амулет.

Света захихикала:

– Ты чего?!

– Так. Давай обратно переодеваться.

Нога болела все сильнее. Я схватил девчонку за руку и потащил к подъезду. Кажется, она здорово удивилась. Плевать! С облегчением я влез в свои джинсы и вытащил амулет. Сила толкнулась в руку, как пес, требующий ласки.

Хороший мой… Чуть тебя не потерял!

– Что это? – удивилась Светка. – Никогда такого не видела!

– Талисман на счастье. Друзья дали.

– Хорошие друзья?

– Очень. Такие друзья, что… В общем, давай в кафешку заглянем. Тут недалеко, возле Гертруды. А то я голодный.

– Давай!

Все на свете однажды случается в первый раз. Нет, это я не о свиданиях. И не о сексе. Просто в кафешке этой, «Повелителе рогаликов», я никогда раньше кофе не пил. Иногда заглядывал за пирожками, когда не хотелось обедать по-настоящему, но ничего более.

– Это удивительное место, – сообщил я Свете, когда мы уселись за столик. – Ты тут бывала когда-нибудь?

– Нет. А что тут удивительного?

– Здесь слишком часто меняются официантки. – Я украдкой кивнул на стойку. – Видишь черненькую?.. Рекордсменка, чуть ли не полгода держится. А до того что неделя, так работала новенькая.

Наверное, «рекордсменка» чувствовала, что мы говорим о ней, но виду не подала. Принесла булочки и чай в огромных узорных подстаканниках, церемонно пожелала приятного аппетита. В ее движениях чувствовалась хозяйская грация.

– Представляешь, – продолжал я, с наслаждением запихивая в рот булочку, – все на одно лицо и одного возраста – около двадцати лет! Работают две недели и исчезают. Чума какая-то! Притон вампиров!

Света пила чай, смешно вытянув губы. При последних моих словах глаза ее превратились в брызжущие весельем щелочки:

– Леш, почему же вампиров?!

– Ну а куда они деваются? Представляешь, хозяин булочной – в черном фраке, живет в подвале, у него там гроб…

– Слушай, ты программист? – перебила она.

Я растерялся. У меня что, на лбу диплом напечатан?

– Ты не обижайся, – продолжала девушка. – Просто у вас работа предсказуемая. Потому вас всех так тянет на чудеса. А с хозяином совсем не так. Он – толстый здоровяк с пухлыми губами и сонным взглядом. Булочной заправляет его мамаша, она давно мечтает сыночка пристроить. Так, чтобы и невестка под приглядом – своя, родная. Когда, ты говорил, девчонки перестали меняться?

– Месяца четыре назад.

– Эта черненькая на четвертом месяце беременности.

Я оглянулся. Из кухонного помещения задом выходил высоченный толстый мужчина – с вьющимися блеклыми волосами, водянистыми глазками навыкате. В руках его покачивался поднос с булочками. Мужчина перекинулся с черненькой парой фраз и принялся выкладывать булочки на полку.

Все просто и буднично. Никаких чудес.

– Пойдем, Лешик. – Девушка потрепала меня по руке. – Настоящие чудеса в Старом Городе. Здесь им нечего делать!

Дальнейшее я помню смутно – буйный карнавал, наполненный яркими красками и жизнерадостными лицами. Настроение взлетело на недосягаемую высоту. Мы болтались по старому Ведену, прихрамывая на одну и ту же ногу – девчонка в больничной пижаме и парень в драных джинсах и черной бандане. Заглядывали в кафешки, братались с беззаботными студенческими компаниями, кормили золотых рыбок в фонтане. На меня накатила бесшабашная веселость. Елки-палки! Если все друджванты так проводят последние дни, то я всей душой на стороне зла!

– А ты только на электрогитаре умеешь? – поинтересовалась Света. – Или на обычной тоже?

– Н-ну… – вопрос застал меня врасплох, – да… Блюз могу. И фламенко.

– Сыграй!

– Так гитары же нет. И вообще…

Фонари отбрасывали на булыжную мостовую прыгающие тени. Возле огневицы святого Петра, там, где Бременские бродяги пугают разбойников, уличные музыканты хриплыми голосами измывались над Цоем и Гребенщиковым.

– На процветание Веденского рока, – сунулась к нам пухленькая девица с кепкой в руке. – Сударыня поддержите искусство!

– Ни за что! Вы ужасно, просто кошмарно играете! – Света брезгливо поглядела на протянутую кепку. – Лучше дайте гитару.

– Может, пива?!

– Пива не надо. Гитару дайте.

Лохматый тощий музыкант удивленно протянул ей инструмент. Света поблагодарила небрежным кивком и передала гитару мне:

– Играй.

– Свет, у меня не получится… Я…

– Играй!

Есть у меня грешок. Перед каждым концертом зачем-то оправдываюсь: и пальцы-то не размяты, и не в духе я, и не в голосе – хотя петь мне вовсе не обязательно. Нравится мне пококетничать, поломаться, чтобы все поубеждали меня, какой я хороший.

Струны простуженно задребезжали под моими пальцами. Хм… Как они на таком убожестве играют? Тут бы и Паганини застрелился.

– Мне бы что-нибудь… типа медиатора…

Пухленькая хихикнула. Это меня окончательно разозлило. Ладно, что-нибудь придумаем! Хоть и холодно и я вовсе не настроен давать концерты. Я вытащил из кармана «андужар» и срезал пластиковую эмблемку с рукава ее куртки.

– Это сойдет.

Светкины глаза загорелись. Не поймешь женщин – чего им надо?! Прости, Ла Тона, извини, Маноло Марин… Пластиковая побрякушка прошлась по струнам.

И я заиграл.

…Когда я отдавал гитару, ребята потрясенно молчали. Теплые губы коснулись моей щеки.

– Ты молодец, – шепнула Света. – Ты – лучший!

Огонь фонарей плавился в стрельчатых витражах собора. Медные осел, пес, кот и петух – Бременские музыканты – мяукали и рычали в знак одобрения. Отныне я стал одним из них.

– Знаешь, – торжественно шепнул я золотистым колечкам Светкиных волос, – кажется, я тебя люблю!

Та часть моей души, что еще помнила, как я был манаром, иронично хмыкнула.

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

(Среда, 19.00,

рассказывает Игорь Колесничий)

Расследование зашло в тупик. Нити рвались одна за другой, словно насмешливая Атропос притаилась за левым плечом, весело пощелкивая ножницами. Винченцо съездил в больницу к девчонке, которую в понедельник увезли на «Скорой». Я отыскал ее мужа. Глухо. Все глухо. Просто чудеса какие-то! Парня с хвостиком они совершенно не помнили.

Эти два дня я все пытался открыть ларчик под названием «Двери Истени». Каждый сломанный ключик только подстегивал мой охотничий азарт.

А сломанных ключей набралось немало… Вениамин в больнице, квитанция пропала. Я попробовал отыскать башню безмолвия, где тот закупался сухим кормом для зверюшек, но всполошились аснатары. Мне прочитали лекцию на пару часов, пересыпанную «нечестивыми деяниями», «надругательствами кощунственными» и «друджем поганым», и я решил отложить приключения на пятую точку до лучших времен.

С дзайанами вышло не лучше. Мастеров магии призыва, да еще с уровнем выше пятого (для создания чупакабры требовался шестой), в Ведене не нашлось. Людей клялся, что, появись они, обязательно зашли бы в ковен отметиться.

Нить с Артемом погубили мои дражайшие коллеги. Давно я так не смеялся! Винченцо съездил к одному из «юных Робин Гудов», но только перепугал парня до икоты. Кончилось тем, что бравого капитана родители просто спустили с лестницы.

Кстати… Из квартиры учителя пропали дневники средневекового крылоносца. Не переводы, что я присвоил, а оригиналы. Я поднял знакомых историков, и те клятвенно пообещали позвонить мне, если вдруг дневники выплывут на свет божий.

Бумаги эти не давали мне покоя. Подозрение, что все события так или иначе связаны с ними, понемногу становилось уверенностью.

Я снова попытался восстановить картину событий.

Итак, что же у нас есть?

Есть некто дзайан Литницкий. Богач, самодур, первоклассный маг созидания и огородник. Последнее, впрочем, неважно, хотя и трогательно до слез. У Литницкого – прекрасная коллекция средневекового оружия, власть и связи. Вот тут возникает вопрос. Охранные заклинания ему ставили мастера своего дела. С чего бы он вдруг бросился менять защиту?

Зачем? Что произошло?

Мышь?

Помилуйте! Это как-то даже глупо… Что за дело магической охране до мышей? Она воров должна ловить!

Вернее всего, произошло другое… Вениамин узнал нечто такое, что перевернуло его представление о стоимости коллекции. Он узнал, что в коллекции есть бесценный артефакт. И дзайаны не остановятся ни перед чем, чтобы его добыть. Конечно же, старая защита показалась ему недостаточной!

Что он мог узнать? И, главное, откуда?

Вот тут на сцену выходит новое действующее лицо. Марченко Алексей Петрович, сильный дзайан и Учитель с большой буквы «У». Лучший (да что лучший! единственный!) друг Литницкого. Марченко с трогательным бескорыстием помогает Литницкому расшифровать рыцарские дневники. В них дзайанам открывается некая тайна, из-за которой и началась эпопея с защитой.

М-да… Я читал записи, которые похитил у Марченко. Никаких намеков на тайну. Можно лишь догадываться, что кинжал аль-Бариу каким-то образом помогал Дяде Горы безнаказанно удерживать тысячи поводков. Но прямого указания на это нет.

Правда, я добыл лишь часть бумаг… Мне припомнился сарай на садовом участке Литницкого. Подвал с бестиарием, лошади-людоеды, цербер…

Сейф в клетке цербера.

Мы нашли его открытым. Бумаги Марченко – а я уже не сомневался, что там хранились именно они – исчезли. Красть что-то из-под носа трехголовой твари, это, конечно, безумие. Вероятно, Людей сам вытащил Рукопись и отдал кому-то.

Кому?

И, главное, зачем?

Вот они, вопросы! Кто-то сильный и могущественный шантажирует дзайанов. Причем не обычных дзайанов, а мастеров. Хороших, сильных магов, ворочающих десятками поводков. Это, знаете ли, занятие как минимум небезопасное… Если шантажист придет ко мне за похищенными бумагами (о-о, как я на это надеюсь!), придется попотеть.

Но кто же может за всем этим стоять? Манар? На манаров магия почти не действует. Собственно, потому Гасан ас-Саббах так легко со средневековыми дзайанами и справлялся. Но этот шантажист и в магии хорош. Чупакабра у Литницкого, дэв у Марченко… Это, как ни крути, девятая степень магии призыва!

Людей о таких магах не слышал. Выходит, в городе живет сильный дзайан-гастролер, повелитель дэвов.

Может быть, друджвант?

Теоретически друджвант способен призвать неблагих тварей безо всякой магии. У дзайанов и священников по этому поводу идут нескончаемые споры… да бог с ними. Важно другое: церковь утверждает, что на Земле нет явных поклонников друджа. Преступники есть и будут, но преступник не обязательно воплощенное зло. Вон, яснийцы даже инквизицию хотят отменить как пережиток Средневековья.

Куда ни ткнись, всюду тупики…

И Света как-то связана со всей этой дэвовщиной. Она родственница Вениамина Серафимовича, у нее зуб на старого дзайана… И еще – она должна знать хозяина шпаргалки.

Я прикрыл глаза, вспоминая. В памяти зазвучал Светкин голос:

«Не могу. От этого пострадают хорошие люди».

Вот и определился самый главный вопрос в моем топе. Кого, интересно, она считает хорошим человеком?

А почему бы не спросить у нее еще раз? Тем более что я обещал к ней заехать.

В пять минут собравшись, я отправился в больницу. Там меня ждала новость: Света исчезла. Бульдожиха в регистратуре ни о чем говорить не хотела, но после тайного вахтерского знака смилостивилась, и мы довольно приятно побеседовали.

Выяснилось, что Света пропала неведомо куда еще в понедельник. Лежать ей полагалось несколько дней – так говорил лечивший ее дзайан. Но у современной молодежи в голове тайфуны. Никаких авторитетов, ничего святого. Вот мы в их годы…

Выслушивать, что же такое в Светкины годы откаблучивала бульдожиха, не хотелось, и я принялся смотреть на тетку «взглядом фехтовальщика». Уже через полминуты она стала путаться в словах, заикаться, а потом и вовсе умолкла.

Я сочувственно попрощался и вышел. В дверях больницы достал мобильник и попытался вызвонить Светку.

Молчание.

Ну вот. Моя беспокойная нанимательница опять потерялась. Найти ее может глава ковена. Что мне, опять к Людею на поклон? Грандмастер, конечно, обаяшка, говорить с ним приятно и поучительно, но… Проблема в том, что сперва его самого надо найти.

А со Светкой поболтать хочется… Ой, хочется! Во-первых, я ужасно соскучился по нашему стихийному бедствию. Во-вторых, она может познакомить меня с хозяином Абсолютной Шпаргалки.

Пока я топтался у двери под фрезой бульдожьих взглядов, вошел мальчишка. Невысокого роста, сутулый, весь какой-то скукоженный. Увидев меня, он нерешительно переступил с ноги на ногу.

– Извините… вы здесь главный?.. – Он на мгновение оторвал взгляд от пола и вновь уставился на свои кроссовки. – Я навестить…

– Спроси в регистратуре, боец. Там тебе подскажут.

– Спасибо!

Мальчишка обреченно поплелся к бульдожихе. Ох, кажется, кто-то сейчас приобретет драгоценный жизненный опыт. Ну и два-три подростковых комплекса в придачу.

Я не ошибся.

– Здравствуйте, – пискнул ребенок, привставая на цыпочки. Собравшись с духом, он затараторил изо всех сил: – Простите-пжалуста-а-Света-Литницкая-в-каком-корпусе-лежит?! – Тут сила духа кончилась, и мальчишка умолк.

Началось форменное избиение младенцев. Бульдожиха только что покусать его не пыталась. Я выждал момент и вновь посмотрел на нее «взглядом фехтовальщика». Да еще и «пустое лицо» сделал. После чего к числу избиваемых младенцев прибавился и ваш покорный слуга собственной персоной.

Из больницы мы ушли потрепанные, но непобежденные.

– Ну как так можно! – возмущался мальчишка. – Это нормально так с людьми, да?! Это мы еще должны с любовью и преданностью ей в глаза смотреть! «Конечно, конечно! Не ставьте нас ни во что! Мы выполним все, что хотите!» У-у, жабка!..

– Тебя Димкой зовут? – поинтересовался я.

– Да. Откуда вы знаете?!

Переборов робость, мальчишка посмотрел на меня. Глаза его светились доверчивостью и чистотой. Тоже сурепинский мальчик, подумал я, вот только деревянного кинжала не хватает. Или меча.

– Пойдем. – Я положил ему руку на плечо. – Я Светин знакомый. Она мне о тебе рассказывала.

Вообще-то рассказывала о Димке старуха – Бенина соседка… Еще когда я приехал к Вениамину с инспекцией. Но ребенку полезно привыкать, что взрослые постоянно врут.

Мальчик напрягся:

– А что со Светой? Куда она?! Ну, в смысле… может, ей кровь нужна для переливания? Я могу! У нас одна группа!

– Угу, – хмыкнул я. – Одна детсадовская группа у вас. Светка из больницы сбежала, бестолочь. Думаешь, чего нас тетка так облаяла?

Мальчишка закивал, соглашаясь, и вновь уткнулся взглядом в землю. Какой-то он замученный… Бьют его дома, что ли? Я б таких родителей расстреливал пожизненно без права переписки.

– Света мне о вас тоже рассказывала, – наконец буркнул он. – Вы сыщик, да?

– Можно и так сказать.

Тут мальчишка выпрямился и вздернул подбородок. Глаза его упрямо сверкнули:

– Тогда назовитесь, пожалуйста. А то откуда я знаю, может, вы обманываете?! Может, вы как этот… Светин дед?

Я достал удостоверение и протянул мальчику.

– Игорь Анатольевич Колесничий, – прочитал тот. – Частный детектив, все правильно.

– Ну вот и славно, – кивнул я, пряча удостоверение. – Есть хочешь?

– Ну-у… Не очень.

– Повезло тебе… А я вот умираю от голода. Давай заглянем в «Дубленку», я что-нибудь сжую. Переговорим заодно.

– О чем это?

– О Свете. О ее деде.

Мальчишка посмотрел на меня с вызовом:

– Фигушки! Мы со Светкой друзья. А друзья своих не выдают!

– Ну и правильно, что не выдают. Орать-то чего?

Мальчишка сконфузился. Простая логика на детей действует обескураживающе. Некоторое время мы шли молча. Димка хмурился, что-то про себя обдумывая. Наконец решился:

– Знаете… У меня одна вещь пропала. Ну… вроде волшебная. Если до завтра не верну – всё, хана… Вы не представляете, что будет! А Света обещала помочь. И сказала, будто вы… тоже…

Видать, крепко парня приперло – раз так, с ходу выложил незнакомцу свои беды!

Я безразлично засунул руку в карман и достал шпаргалку.

– Что пропало? Вот это?

Глаза мальчишки расширились:

– Где вы ее нашли?!! Вы дзайан?!

– Какое там, – отвечал я весело. – Я не волшебник, а только учусь.

Мальчишка облизал губы. В голосе его дрожало благоговение:

– Вы, значит, все знаете…

– Почти. Да забери ты эту бедовую бумагу, чудо! Весь тротуар слюной закапал.

Не веря своему счастью, Димка схватил шпаргалку:

– Спасибо, дядя Игорь! А то меня бы Темный совсем убил!

– Темный?

– Ну да. Он из этих… «Дверей Истени».

Уже через каких-то полчаса мы болтали как закадычные приятели.

Осенью темнеет быстро. На улице сгущались сумерки, и в «Дабл-Вэе» (просторечно «Дубленка) уже горели лампы. От этого окна заполнял черничный компот тьмы с яблочными боками фонарей.

В воскресенье вечером кафешки забиты до отказа. Нам повезло: как раз освободилось козырное место у окна. Алюминиевый «купейный» стол, вагонные сиденья, обшитые мягкой кожей. И огромное витринное стекло по правую руку. Да-а, небесталанный дизайнер достался «Дабл-Вэю»… Отличная стилизация под поезд, едущий через мост, повисший над городом. Быть может – над страшным Лудом, куда попал Стрелок в поисках Тёмной Башни.

Вот если бы хозяин пореже путался под ногами у дизайнера… Его прикосновение чувствовалось повсюду. В аляповатом барельефе на стене, дурацких фотографиях полуобнаженной красотки на льду Веденского залива. Совсем не к месту, без такта и вкуса.

– Здорово… – вздохнул Димка. – Как у Стивена Кинга. Ну, про стрелка-дзайана, который за злым аснатаром гнался.

– Это «Темная башня»?

– Ага. Я все прочитал: и «Стрелка», и «Поводок на троих», и «Волки Кальи»… что еще? – Он задумался. – А! «Неблагие земли», «Аснатар и стекло», «Песнь Сюзанны», «Темная башня». Жаль, что так глупо все закончилось…

Да, жаль, что так закончилось. Последние книги я даже покупать не стал, остановился на «Волках Кальи». Говорят, Кинг «Башню» слил. Проверять, если честно, не хочется.

И пусть квест Стрелка останется для меня незаконченным. Вот только за Джейка страшно… Потому что есть и другие миры, кроме этого.

– Что заказывать будем? – потянулся я к меню.

Димка из вежливости заотнекивался, а потом сдался. Вообще, когда дурацкие «приличные манеры» его отпустили, он оказался славным парнем. Мы взяли фруктовый чай – Димке досталась огромная кружка «золотого демона», в которой плавали кусочки яблок, груш, апельсинов и лимонов. Себе же я взял испанские блинчики с зеленью и кофе по-римски.

Аппетитно запахло корицей и коньяком.

– Так вы, значит, про Истень уже знаете? – спросил Димка, вылавливая из чая лимоны и откладывая их в сторону.

– В общих чертах. Сам понимаешь, я его руками не трогал.

– Не его, а ее, – фыркнул мальчишка. – Истень не потрогаешь, в нее ходят.

– Вот и расскажи.

– Не могу, – вздохнул он. – Темный мне устроит… Заколдует или дэвам скормит. А знаете что?! Обещайте, что вы Темке ничего не сделаете! Мы же так, просто играли.

– Обещаю.

– Тогда ладно, – Димка повеселел. – Тогда слушайте. В общем, так. Наш класс теперь в лучших. А раньше был «дэ» – дебилы. Это называется, – он наморщил лоб, вспоминая слово, – «дифференцированный подход к обучению». Понимаете?

– Понимаю.

– А все Темь. Он нас вытащил. Он такое умеет!

…С Артемом-Темным Димка встретился, оказавшись в безвыходной ситуации. Его поймали пацаны с Тербата. Оказывается, я уже забыл, каково это – ходить в школу через чужой двор. Каждый день в состоянии войны. Постоянно ждешь окрика, удара, камня по ногам.

Димке военная пора выпадала дважды в день: утром и после уроков.

Мальчишки взрослым не жалуются. Разве только самые пропащие – но таких и за людей не считают. Поэтому, когда от подъезда отлепилась тощенькая тень, Димка не стал бежать и звать на помощь. Он просто сцепил зубы.

Подошедший к Димке малек выглядел безобидно. Лет восемь, рот щербатый, волосы выцвели. Лицо сморщенное, как у маленького старичка.

– Шлышь, – малек важно сплюнул, – ты ш какого района?

Отвечать на такие вопросы бессмысленно. Можно, конечно, сказать «с краски» или «квадрата». Квадратских уважали. Но здесь Димку знали как облупленного.

– Я местный, – сказал он.

– Да? – обрадовался малек. И вновь сплюнул: – Вофку Кошого жнаешь?

– Не-а… – понурился Димка.

– А Робчика?

О Робчике Димка что-то слышал. Правда, дворовые авторитеты на каждой улице свои. Может, это совсем другой Робчик.

– Я Шамана знаю, – зачем-то промямлил он.

– Жато я не жнаю, – обрадовался щербатый, – Лох какой-нибудь… Шлышь, дай алеман?..

Проходивший мимо вихрастый мальчишка замедлил шаг. За спиной парня болтался деревянный меч. Димка о таких читал: по-японски они называются «бокенами». Это когда самураю настоящий меч еще не выдали и он только учится драться.

Эх, сейчас бы такой… И врезать гаденышу до кровавых соплей!

– У меня нету, – безнадежно ответил Димка.

– А проверить?

Со скамейки уже поднимались долговязые «крысята» с серыми истертыми лицами. Сейчас начнется… «Он тебя обижал, да? Маленьких обижаешь? А в лоб?»

– Слышь, малой, – мальчишка с бокеном вдруг подошел к ним, – что ты к нему привязался?

– Че? – Щербатый непонимающе заморгал. А потом выдал – такое, что мальчишка с мечом поморщился.

– Матом не ругайся, маленький, – сказал с презрением. – И вообще, линяй отсюда. Понял? – Ременная петля соскользнула с плеча. – Чтоб я тебя больше не видел.

– Че?!

– Эй, Валек, – самый высокий из «крысят», жирдяй лет семнадцати, завертел головой, словно принюхиваясь, – че они? Обижают?

– Обижают, – с готовностью отозвался вихрастый. – Но не его. Тебя!

Димка никогда не видел, чтобы так быстро двигались. Разве что в фильмах про Джеки Чана. Меч ударил жирдяя в переносицу. Что-то хрустнуло, и на асфальт полилась темная жирная струя.

– Съел?! На еще!

Толстяк заорал благим матом, а вихрастый сгреб за шиворот Валька-малька.

– Падлишь, значит? Ну тогда…

Малек не стал дожидаться расправы – выкрутился, убежал. Только воротник в руке остался. Остальных след простыл уже давно. Крысята воюют стаями, поодиночке не умеют.

– Их сразу бить надо, – пояснил мечник, исподлобья глядя на Димку. – Иначе хана. А теперь пойдем!

– Куда?

– Увидишь. Или ты хочешь, чтобы всегда так? Дрожать, прятаться по углам?

Димка не хотел. Словно загипнотизированный, он двинулся за своим спасителем.

– Я – Темный, – сообщил тот, не оборачиваясь. – Теперь так меня и станешь называть.

Димка шумно отхлебнул из кружки. Чай уже остыл, да и оставалось его на донышке. Вазочка из-под мороженого давно стояла пустая. Глаза мальчишки голодно поблескивали.

– Еще будешь? – спросил я.

– Не-а.

– Ну и ладно. А я закажу. Это все весной было?

– В мае. Только я в его клан не сразу попал. Сперва испытание… Ну, надо было на кладбище ночь просидеть.

– На кладбище?

– Ага. Только это не наше кладбище. На том бы я запросто… Темный нас в Истень увел. Меня и еще пацана. Только я не знал, что в Истень, думал, просто кладбище. На Краске.

– И что там было?

– Там? Совсем пи… ой, извините! В общем, плохо было. Мы в часовне, а снаружи – дэвы. Они как бы молятся, а потом оставляют разное… ну, как бы в жертву. Вот шпоры типа этой. – Он кивнул на Абсолютную Шпаргалку.

– А еще что, например?

– Женька Самохин шарик нашел. С полосками. После этого все девчонки за ним бегать начали.

– Ясно. Так, значит, этот Темный у вас атаманом?

– Ну… – Мальчишка огляделся. – Вы только не говорите никому, ладно? Он – из «Дверей Истени»! Это организация такая тайная. На самом деле Артем хочет детскую республику сделать. Как у Сурепина в книжках.

– А учителя, значит, вам мешают…

– Какие сволочи, те мешают, – злобно отозвался мальчишка. – Хороших вроде Настасьи Андреевны мы не трогаем. А вам-то какое дело?! Мы ничего не делаем!

– Ладно, ладно, не кипятись, – ответил я со снисходительной улыбочкой. – Мне бы с Темным переговорить. Устроишь встречу?

Мальчишка заерзал. Мои насмешки разрушающе действовали на неокрепшую детскую душу.

– Вообще-то…

– Если трудно, не надо. Я Свету попрошу.

Это оказалось последней каплей. Такого мальчишечье самолюбие не перенесло:

– Мне нетрудно! Я!.. В общем, так. Завтра у нас типа тренировки. Ну, рукопашный, фехтование, кошек ловить, так, всякое разное… Это для тех, кто отправляется в Истень. Темный нас муштрует – будь здоров! После школы сбор. В два часа на улице Медных Монеток. Там, где башня, знаете?

– Знаю. Ну что ж… Спасибо тебе!

…После того как мы распрощались, я долго стоял на темной улице, глядя в ночное небо. Чувство, что я на пути к разгадке, наполняло меня эйфорией. Наверняка Темный – сильный маг. Юное дарование, по каким-то причинам не распознанное ковеном. Обычно у дзайанов в этом возрасте больше одного поводка не бывает.

Но мальчишки на то и мальчишки, чтобы творить чудеса.

 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

(Четверг, 14.15,

рассказывает Игорь Колесничий)

Улица Медных Монеток начиналась сразу от реки. Если пройти чуть дальше, к деревянному мосту, попадешь в мальчишечий рай. Заросший чистотелом и огромными лопухами косогор; над ним – полуразваленная башня Безумного Друида.

Под этой башней и подвалы есть, я слышал, и тайники. Мальчишки здесь постоянно пасутся. Еще рассказывают, что глубоко под землей спрятан саркофаг мутного стекла. А внутри – женщина. Лет триста назад она была молодой девчонкой, но время идет, и она медленно, но верно стареет.

Врут, наверное… Башня – место хорошее, здесь легко и спокойно. Сам я мальчишкой играл здесь в рыцарей. Но легенд вокруг башни сплетается много, так и вьются мотыльками вокруг лампы.

В прошлом веке, говорят, ее хотели снести. Ничего не вышло. Вокруг растут орхидейные клены – отголосок реликтового перволеса. Корни кленов парят в воздухе, сплетаясь в непроходимую стену. На них бородами повисает мох, летом цветет иван-да-марья, скальная роза, пушатся одуванчики. Перебраться через эту стену могут лишь мальчишки, отчаянные верхолазы, да манары с их везением. Бульдозеру уж точно не проломиться.

Рассказывают, что, когда мэр Ведена послал против стены огненных магов, та жестоко отомстила городу. Корни выползли на тротуар, ломая асфальт, проминая стены, выдирая из земли электрические кабели и водопроводные трубы.

С тех пор башню никто не трогал.

Из дома я вышел с большим запасом, но все равно опоздал. Старые тропинки, где я бегал мальчишкой, не пускали меня – я стал для них слишком большим. Пришлось искать свой путь – поверху.

Солнце алым пиратским шелком отблескивало сквозь разноцветную листву кленов. Один раз я сорвался, но мне, как всегда, повезло. Я приземлился в гигантскую моховую копну, словно специально приготовленную на этот случай. Перебравшись через ручей по звонкому подвесному мосту, я выбрался к башне.

Тренировки уже закончились, и ребятня поразбежалась – все, кроме одного. Тот прятался за крыльцом и, судя по Димкиному описанию, был тем, кто мне нужен.

Неторопливо и уверенно – так, чтобы не вызывать подозрений, – я двинулся к башне. Меня терзали сомнения: передал ли Димка мою просьбу? Если да, то все зависит от того, захочет ли Темный со мной говорить. Без этого можно сразу возвращаться. В зарослях малины и алычи я могу искать мальчишку годами.

Заросли лопухов зашевелились. Выглянула острая кошачья мордочка. Бесшумно ступая по камням дорожки, кот двинулся в обход стены. Подрагивающий кончик хвоста выдавал его настороженность. Когда до спасительного подвального окошка осталось несколько шагов, из-за крыльца высунулся Темный. За спиной его болтался деревянный меч. Хороший такой, бывалый бокен, весь в оббитинах. Мальчишка присел и, отчаянно завизжав, бросился на кота.

Кот заметался. Прыгнул туда и обратно, сорвался в мою сторону. Я едва успел схватить зверя за загривок.

– Твой? – крикнул я мальчишке.

– Мой! Отпустите его!

– Держи.

Жалобно мявкнув, кот извернулся в воздухе и шлепнулся на четыре лапы. Сбежать он не успел. Мальчишка навалился сверху, прижимая всем телом. Сопение, возмущенные кошачьи вопли, шипение. После недолгой возни Темный поднялся, держа извивающегося зверя на вытянутых руках.

– Раз! Два! Три! Четыре! – звонким голосом считал он. Кот не сопротивлялся, видимо не до конца сообразив, что происходит. – Пять! Шесть! – Яростно взревев, кот ударил всеми четырьмя лапами. – Семь! Восемь! А-а!! – На исцарапанном запястье выступили капельки крови. – Девять!! Десять!!! Пшел!

С утробным воем кот понесся к подвальному окну.

– Силен, парень. – Я с уважением посмотрел на собеседника.

– Это сегодня первый, – сообщил тот.

Глядел он исподлобья, словно волчонок сквозь кусты. Если бы не отросшие вихры и исцарапанные руки, его можно было бы принять за юного пианиста. Бледная до прозрачности кожа, оттопыренные уши, девчоночья шея. А еще – рваные джинсы и черная рубашка.

– Сильно поранился?

«Пианист» покосился на изодранные запястья.

– А, ерунда, заживет. У вас вон тоже… Пойдемте, промою.

Мы прошли под полуразрушенной аркой входа и оказались в сводчатом зале. Красивое место… Под ногами листвяная мозаика, стены оплетены кровавым вьюнком. Капители колонн играют ледяными сколами.

Дальняя стена зала имитировала скалу. Из-под потолка, перепрыгивая с плиты на плиту, лился пенный поток воды, обрушиваясь в выложенный замшелыми валунами бассейн.

Валуны оказались не просто частью пейзажа. Под одним из них нашлась аптечка, Артем порылся в ней и достал флакон с перекисью водорода.

– Давайте руку.

Я протянул расцарапанную ладонь.

– А кошки тебе зачем? – поинтересовался я. – Поспорил с кем-то?

– Не-а. Кошки для дела, – Темный мотнул подбородком в сторону деревянного меча. – Я как этот… Сирио Форел.

Я задумался. Что-то знакомое…

– Ну, «Игра тронов», читали? Сирио – это учитель фехтования, который девчонку натаскивал.

Я наморщил лоб, припоминая эту книжку:

– Арью?

– Ага. Я – тоже. Котов руками… чтобы ловкость была.

– В Истени пригодится, – подсказал я.

Мальчишка пристально на меня посмотрел. От этого взгляда стало не по себе.

– Зачем вы меня отыскали? – спросил Артем. – Хотите стать «Дверью Истени»?

В ушах у меня зазвучала торжественная музыка.

Потому что это была явная победа!

До сих пор я считал, что передо мной заигравшиеся мальчишки, получившие доступ к опасной магии. Тайные организации и у нас были. «Черная рука», например, – сборище пиратов. А Женька Мельников как-то придумал построить гиперболоид. Мы недели две шептались на уроках, обмениваясь записками и чертежами.

Гиперболоид нам понадобился не просто так: мы собирались оборонять волшебную страну Илири от вторжения викингов. Илири придумал я, остальные в нее играли с моего милостивого соизволения.

Я был уверен, что Истень – такая же волшебная страна, плод мальчишечьего воображения. Ну, в крайнем случае – запредельное магическое пространство, родственное тому, что использовали средневековые убийцы. И вот я получил еще одно доказательство своей версии!

– А можно? Я ведь взрослый.

– Можно, – снисходительно ответил тот.

– Тогда я хочу вступить в «Двери Истени».

Артем кивнул, словно не ожидал иного. Лицо его сделалось серьезным:

– Первое испытание вы выполнили. Сюда, – он обвел рукой стены зала, – обычный человек попасть не может. Значит, вы – манар.

Манар?

Когда это, интересно, я успел стать манаром?

И тут я понял когда. Последняя встреча с дзайаной. Легкость, обрушившаяся на меня, веселая беззаботица этих дней… Да, я не мог построить ни одной толковой версии, но зато каким удачливым стал! И Димку сразу нашел, и сюда добрался.

Получается, в больнице Света набросила на меня поводок. Ну бедствие стихийное, подожди! Будет у нас серьезный разговор.

– Ты ведь тоже манар, – сказал я. – Лицо слишком беззаботное. Постой… но ведь манары не могут играть!

– А я и не играю. Я так живу. – Мальчишка усмехнулся: – Ну что? Готовы ко второму испытанию?

– Да.

Из Артемовой руки облаком осыпалась плесень. Отчаянно визжа, она слепилась в голокожую безглазую тварь. Недавая опомниться, мальчик швырнул чупакабраса мне в лицо.

Я качнулся в сторону, уходя от когтей. Следом прилетел деревянный клинок. Отбив его ладонью, я прыгнул мальчишке за спину. Присел, сбивая его с ног, вырвал из пальцев рукоять бокена.

Колонны зала прыгнули в стороны, рассыпаясь белыми мраморными стенами. Красный вьюнок налился сочной зеленью, и в нем вспыхнули золотые солнышки цветов. Ветерок наполнился летней беспечной теплынью; повеяло ароматами жасмина, разогретого под солнцем булыжника и близкой прохладой реки или озера. Где-то слышались возгласы и шлепки по мячу – ребятня играла в футбол.

Я остановился ошеломленный.

Над домами плыло праздничное кружево старинного акведука, тянущегося через весь город. Уступами спускались вниз террасы, дома белого камня сбегали вниз по склону холма, соревнуясь с улицами. Тут и там среди деревьев высились живописные развалины.

Я запрокинул голову, вглядываясь в небо. Там, в яркой васильковой сини, над куполами и шпилями повис гигантский месяц – рогами вниз.

Дух захватило. Сердце забилось радостно и сильно, как в детстве; тело вдруг стало прыгучим и звенящим.

Это не Веден! Это совершенно другой город!

Бокен все еще смотрел в мальчишечье горло. Я опустил ставший ненужным деревянный клинок. Отчего-то я точно знал, что Артем мне больше не враг.

Мальчишка заулыбался во весь рот:

– Нравится?!

– Здорово! Это – город Истень?

Он помотал головой:

– Не-а. Это Двид. А Истень – она у каждого своя!

С нежной ностальгической грустью я посмотрел на Артема. Вот у кого монополия на чудеса, куда там Людеям и Литницким!..

Город Двид притих, выжидая, что я стану делать. И я не стал его разочаровывать. Отдав меч Артему, я разулся, а кроссовки аккуратно поставил к стене дома.

Сердце подсказывало, что так будет правильно. Насмешница судьба выдала мне счастливый билет. На несколько часов… а может, минут или дней, кто знает?.. я получил пропуск в мир детства. И уж точно постараюсь воспользоваться им по полной.

Булыжная мостовая выгибалась под босыми пятками спиной огромного слона. Я чувствовал, что город этот – живой и могущественный и что он рад мне. А еще я знал, что это навсегда. Вернувшись (а рано или поздно мне придется вернуться), я так же стану чувствовать другие города.

Веден. Аскав. Ночмарию.

Артем смотрел на меня с видом умудренного жизнью дяди, впервые угостившего малолетнего племянника мороженым.

– Слушайте, – сообщил он с удовлетворением, – а вы ему понравились! Двид говорит… – он прислушался, – ему жаль, что вы не приходили раньше… – В мальчишечьем лице мелькнула искра тревоги: – Ой, кажется, я что-то не то сказал… Извините!

– Да нет, все так, Тем. Мне и самому жаль, что я припозднился…

– Ничего. – Он доверчиво взял меня за руку. – У вас будет своя Истень, может, даже лучше. Когда Дядя Горы меня спросит, я за вас поручусь. А вы, – он помедлил, собираясь с духом, – меня потом научите… ну, так… за спину нырять, драться?

– Научу.

– Спасибо! – В его глазах запрыгали радостные искорки. – А то у нас тут по-разному бывает… Ой, извините, я ваше имя не спросил!

– Игорь.

– Значит, здесь – Игир. Ну, пойдемте! Нам в штаб-квартиру «Дверей Истени». Это сперва к королевскому дворцу надо. А там вынырнем в наш мир.

И мы отправились ко дворцу. Пока шли, болтали о всякой всячине, в основном о книжках. Темка оказался очень начитанным парнем. Он даже сюда умудрился притащить одну.

– Вот, – протянул мне. – Это сборник, мое любимое.

– Так-так-так… – Я перелистал страницы с детства знакомой книжки. – Сурепина читаешь? Кто бы сомневался… «Залп с линкора», «Бастион на Штурвальной горе», «Фиолетовый натюрморт в пятнышках» «Внуки белого колибри»… – Мы переглянулись. – А Чесноченко тебе как?

– Да ну его… У него «Девочка и свет» ничего так. И «Крылоносцы сорока островов» – обалденная книга! – Глаза Артема загорелись и тут же погасли: – А после «Песен на траве» он в попсу ударился. Про детей ни фига не пишет. И в «Патрулях» Галку убили.

Я помню. Девочка-оборотень из «Первого патруля» – мой любимый персонаж. И Дашкин, если уж на то пошло, – та ужасно переживала, когда девочка погибла.

– А знаете, – Артем указал подбородком на город, – Истень, она к каждому своя приходит. Магистр «Дверей» говорит, что Истень – это мир, где человеку лучше всего.

– Так, значит, в Двиде тебе хорошо?

– Ну-у… – Мальчик закусил губу: признаваться, не признаваться? Наконец решился: – Понимаете, я когда Сурепина читал, мне тоже так захотелось. Чтоб своя страна и чтоб приключения. Только я писать, как он, не умею… И тогда я придумал свою книжку. Есть будто бы такой остров Двид, а на нем тирания. В озере сидит робот… его когда-то ученый придумал, чтобы обороняться от врагов. Только остров невидимый был, и враги его не нашли. А король робота себе присвоил и ученому яд подсыпал. Думал, что так всем будет лучше, понимаете?.. А когда жители бунтовали, робот ломал город. Это называлось «равновесие порядка»-И детям нельзя было вприпрыжку бегать, потому что роботу не нравилось. Их за это пороли!

Темкину болтовню я слушал вполуха. Роботы, ученые, короли – как раз для двенадцати лет. Интересно, подумалось мне, а взялся бы Сурепин писать такую книгу? Может, не у нас, может, где-нибудь в другом мире… Ведь получилось бы интересно.

– Потом что было? – лениво поинтересовался я.

– Потом появился мальчишка… вроде меня. Женька, первый рыцарь Оленя. Они, в смысле местные, понимаете?.. крали детей в нашем мире. Чтобы те будто бы сражались с роботом. Только ребенок ничего против робота не сделает! Тот огромный и железный. А потом их казнили. В назидание типа. Вот, мол, что бывает, когда против порядка и всякое такое. Только Женька сбежал, ему помог синий фламинго – это птица такая невидимая. А на Бастионе жили очень хорошие ребята. Они помогли – и робота победить, и воспитателей прогнать. А потом поклялись, что станут гвардией Оленя. Будут следить, чтобы никто не обижал детей. И чтоб все по справедливости!

– И эта мечта, значит, стала твоей Истенью?

Он кивнул.

– А как это случилось?

– Этого я вам не скажу. – Артем серьезно посмотрел на меня, и во взгляде его отразилась совершенно взрослая тоска: – Вам пока рано знать.

Мы остановились на перекрестке, пропуская малышню во главе с девчонкой лет семнадцати. Малыши галдели, пищали, гонялись друг за другом – в общем, вовсю радовались жизни. Как девчонка с ними управлялась, не представляю! Мы встретились с ней глазами, и она улыбнулась мне – кокетливо и немного смущенно.

– Здорово! Мне здесь нравится, – честно сказал я Артему.

– И мне тоже. Очень. Только я здесь долго находиться не могу… Истень не позволяет. Потом выкидывает обратно в наш мир.

– Ясно… – И спросил без всякого перехода: – Что у тебя с Марченко случилось?

Артем надулся:

– Так надо!

– Человека убить, значит, надо…

– Да не убивали мы его! – возмущенно выкрикнул мальчишка. – Что вы все придумываете? Так, невезунчика подкинули. И дэвом напугали. Потому что сволочь! При директоре улыбается, а в классе: «Пороть, пороть!», «Колония по вас плачет!» И подлянки эти вечные…

– Вас что, порют? – удивился я.

– Лучше бы пороли… Знаете, что он учудил? Он у Юльки в портфеле тетрадь нашел. Дневник типа. Это личное, такое, что никому показывать нельзя! А он перед всеми читать начал. У Юльки истерика была. Ну и что, он не урод после этого?!

– Урод, – искренне согласился я. На душе стало легко. Шестое чувство подсказывало, что в страшной гибели Марченко Артем невиновен. Меня подмывало спросить о дэвах и чупакабрах, откуда они берутся, но я решил, что пока не время. Захочет, сам расскажет.

Другое заинтересовало меня… С первых же минут путешествия я отметил одну несообразность. На улицах почти не встречалось взрослых. Иногда они мелькали на открытых верандах лавочек или кафешек, но, завидев Артема, торопливо прятались.

Я уже хотел спросить мальчишку, с чем это связано, как тот резко остановился.

– Вот дэв! Вляпались!

И, схватив меня за рукав, потянул в куст огромных – с тарелку – золотистых роз.

– Скорее!

Я замешкался, и это испортило дело.

– Стоять! – прогремел повелительный окрик. – Именем Рыцаря!

В нескольких шагах от нас стояли девчонки. Тонкие, голенастые, загорелые. Старшей – лет шестнадцать, остальным – где-то по четырнадцать. Старшая носила легкую юбку, топик и золотистый шелковый шарф. Младшие одевались попроще: шорты да футболка, у одной бело-зеленые цвета, другая в желтом и оранжевом.

Девочки направили на нас взведенные арбалеты. Все, кроме старшей. Ее арбалет болтался за плечами, а в руке она сжимала нечто вроде короткого удилища. Как-то я сразу почувствовал, что удилище это поопаснее стрел. Арбалеты выглядели игрушечными; в тусклом олове их рогов звенела жестокая сила, на кончиках стрел горели искры, но я знал, что при случае смогу увернуться от стрелы. Все-таки манаром быть неплохо.

А вот удилище – дело иное.

– Точка, Лера, – приказала старшая, – держите их на прицеле! Я разберусь.

И решительно зашагала к нам. Остренький носик, светлая кожа в веснушках, волосы с рыжинкой – она мне сразу понравилась. Была в ней располагающая прямота и целеустремленность. Когда она подошла поближе, я заметил, что у нее, как и у младших, на одежде вышит знак – бегущий олень.

– Меч давай, чучелко, – миролюбиво сказала девчонка Артему. – Почему взросляк без знака болтается? Кто такой?

– А ты кто такая? – дерзко поинтересовался мальчишка.

– Гвардеец Оленя Соти. Знак видишь? – Девчонка выпятила грудь с вышитым на топике гербом. Артем отвел глаза. – А теперь отдавай меч и иди с нами.

– Не отдам! Фигушки!

– Ты что, законов не знаешь? – искренне удивилась та. – Взросляки ходят со значками профессий! Вне патруля оружие носить запрещено! Где твоя карточка?

Мальчишка сглотнул. В лице его отразилась растерянность:

– Какая к-карточка?

Что-то звякнуло. Одна из маленьких стражниц ойкнула и едва не выронила арбалет. Прихлопнув на коленке комара, девчонка виновато потупила глазки.

Соти нахмурилась.

– Пло-охо, – протянула она. – Придется вас арестовать.

– А может, я быстренько домой сбегаю? – заюлил Темка. – Ну-у… за карточкой. А он, – кивнул на меня, – будет как бы заложником. Я вернусь! Честно!

– Щас! – Лицо ее выражало беспредельное презрение. – Это когда ваши патрули будут, мальчишкам расскажешь. Теперь мы командуем. Руки давай!

Соти выдернула из-за пояса серебристую змейку-веревочку. Та извивалась, словно живая… да она и была живой!

Артем попятился, поднимая бокен над головой:

– Вы что, очумели? Я же свой!

Вместо ответа девчонка пожала плечиками и вдруг сделала мгновенный выпад хлыстом.

Артема сбило с ног, и он отчаянно завопил. Соти бросила змейку, и та радостно засновала по мальчишечьим запястьям, оплетая чешуйчатыми кольцами.

Порядочки тут, оказывается… А я-то обрадовался: какой город приветливый и гостеприимный!

Моего замечательного провожатого пора спасать.

Когда младшие девчонки отвлеклись на Артема, я хлопнул в ладоши. Испуганно дзинькнули тетивы. Стрелы ушли в молоко: одна перебила кружевную цепь, на которой висел уличный фонарь, другая запрыгала по мостовой, высекая холодные снежные искры.

Не давая опомниться, я прыгнул к Соти. Прогладил девчоночий локоть ладонью, продлевая выпад, сам скользнул ей за спину. Еще миг – и хлыст оказался бы у меня в руках. Но девчонка извернулась и достала меня самым кончиком.

Руку словно ожгло кипятком. Так бывает, если локтем заденешь стену – нервом. Онемевшие пальцы выпустили тонкое девчоночье запястье. Соти крутнулась ярким ситцевым вихорьком и хлестнула меня по другой руке.

В голове сделалось щекотно, и глаза сами собой закрылись. Блаженная дремота навалилась на меня, приглашая вздремнуть. Когда же она развеялась, мои руки стягивала такая же змейка, что и у Темки.

– Ну даешь. – В глазах Соти змеились восхищенные огоньки. – Лучше любого гвардейца дерешься! Постой… Ты мастер карате, наверное?

Артем дернулся предупредить меня, но опоздал.

– Айкидо, – сообщил я равнодушно.

Девчонки запереглядывались.

– Значит, точно, – протянула Соти с уважением. – Ты – шпион из-за моря. Так я и думала. А я все равно быстрее! – И она показала мне язык.

– Ну да, – обиженно засопел Артем. – С хлыстом всякий может!

– Ты вообще помалкивай. С тобой отдельно разбираться будем, пособник! – И она повернулась к маленьким стражницам – кулачки в бока, нос к небу: – Тэ-эк! Куда это мы, благородные госпожи криворучки, стреляли?..

Девчонки потупили глаза.

– Мы растерялись, – буркнула та, что пониже. Кажется, ее звали Лерой.

– Это все слишком неожиданно вышло, – поддержала Точка. – Соти, ну мы же не виноваты!

– В Синюю долину – не пойдете. Это раз.

– Ну Соти-и!..

Взгляд старшей наполнился презрением:

– Помогите ему подняться. Видите, колено разбил! Это два.

Стражницы со всех ног бросились к Артему. Тот сидел на камнях – злой, насупленный. На колене горела свежая ссадина. Капли крови собирались на ней выводком божьих коровок.

Точка ойкнула, достала из кармашка баночку и смазала царапину едко пахнущим настоем. Артем хмуро поднялся на ноги и успокаивающе мне кивнул: мол, все в порядке, разберемся.

– Куда их поведем? – радостно запрыгала Лера. – Они же нарушители!

– В Агатовую башню, к Витромиру. Пускай допрашивает.

– Ура! Ура!! А какао пить будем?

– Ну что за люди? – притворно вздохнула Соти. – И это стража?! Это чучелки какие-то. – Она взяла меня за плечо. – Пойдем, заморщик.

И мы зашагали по улицам города. Солнце било в глаза, и я счастливо жмурился, наслаждаясь недолгими мгновениями лета. Я чувствовал себя беглецом из дзен-буддистской притчи: повисшим над пропастью на тонкой ветке, слушающим рев тигров над головой. Интересно, земляника у них поспела? Вроде должна уже.

Словно отвечая моим мыслям, из переулка повеяло тонким ягодным ароматом. Я сбился с шага, и в спину предупреждающе ткнулось стремя арбалета. Мои стражницы не дремали.

– …ты первая, – донеслось из-за моей спины. – И вообще, чего ты визжала?!

– Сама визжала, – отозвалась Точка. – С Дэнечкой своим повизжи!

– Моим?! – ахнула Лера. – Да он на тебя постоянно зырится! А вчера на тренировке – кто с ним все время перемигивался? Подруга, ага!.. Подруги так не поступают!

– А сама? А сама – к Искандеру клеишься!

Я спиной почувствовал, как подпрыгнула Лера:

– С Искандером! У меня! Ничего не было! Поняла?! Я только попросила прием показать! Перенос с батманом из кварты!

– Да? Это нормально?! Он со мной уже второй месяц гуляет! Вот ты шлюха, Лерка. Вот не знала, что ты такая! Что ты ему про меня наболтала?! Таши говорит…

– Ты Таши слушаешь? – присвистнула Точка. – Мамочки, держите меня! Да она сама шлюха! Не знала?! Она же специально сплетничает, чтобы вас рассорить! Мне Вари рассказывала – это все из-за Дэнчика!

Господи! По сравнению с моими конвоирками, я небесно счастливый и беззаботный человек! Мне даже жалко стало бедных девчонок.

Соти в Санта-Барбару своих подопечных не вмешивалась. Шагала себе и шагала. Я ее даже зауважал: скользит словно тень, походка – танец, и спину держит – залюбуешься!

Возле многоярусной мраморной галереи она замедлила шаг:

– Девки, хва лаяться. Давайте в «Воздушный шар» двинем, ага? Я со вчерашнего голодная, как хомяк после зимовки.

– А эти?.. – Лера кивнула в нашу сторону.

– Ничего с ними не станется. Посидят на балкончике, на казнь полюбуются. Мы же за ними следить будем.

– Так ты… из-за казни? – Глаза Точки испуганно округлились.

– Ага. – Соти упрямо поджала губы. – Эти сволочи с Бастиона Вирра украли. Я с ними раскланиваться должна? А пленников успеем довести! Агатовая никуда не убежит.

И стражницы свернули к галерее.

Над арками желтоватого, похожего на карамельный мусс мрамора цветными буквами искрилась вывеска: «Воздушный шар». Сама кафешка была стилизована под гондолу воздушного шара. Наверх, например, пришлось лезть по веревочной лестнице. Я с друджем пополам влез сам, а вот Артема девчонкам пришлось тащить на руках… Заботливые дамы!

Оказавшись наверху, я с восхищением огляделся. Вот какой кафешки мне всю жизнь не хватало в Ведене. Над площадкой бился на привязи огромный баллон – красный с серебром. Тень его то накрывала террасу, то прыгала вниз, в город, заставляя сердце замирать от страха.

И повсюду – канаты, мешки с балластом, бочки… На стенах фрески: воздушный шар мчит над озером, а из воды вырастает чудовищная стальная махина, напоминающая футуристического осьминога. И мальчишка – тоненький, летящий, со шпагой в руке – свесился через край гондолы, тянется в отчаянном порыве, стремясь поразить чудовище в бронированную макушку.

Красивая картина… И талантливая: при взгляде на нее сердце сжимается от боли и тревоги за смельчака. Чем-то он похож на Артема…

Впрочем, долго рассматривать фрески не пришлось. Навстречу нам семенил хозяин.

– Здравствуйте, гости дорогие, здравствуйте! – зачастил он. – Рад видеть вас в «Шаре»!

Увидев девочек, хозяин побледнел:

– Благородные госпожи… счастлив приветствовать слуг Оленя…

Одевался трактирщик не по сезону тепло. Коричневый балахон до пят – под мышками пятна пота, бахрома метет полы, – а на голове оранжевая ермолка с насаженным на нее черным треугольником. На верхушке треугольника виднелись едва заметные следы шитья, словно кто-то когда-то спарывал узор, вышитый золотыми нитками.

– Даримир, – не терпящим возражения тоном приказала Соти, – приготовь столик на балконе! Чтобы казнь видеть.

– Всей душой, госпожи!.. Будет сделано, благородные гвардейцы Оленя!..

Лера игриво ткнула Даримира в пузо стременем арбалета.

– А что это у тебя за пушинка на рукаве? – с ехидцей поинтересовалась она.

Толстяк перепугался.

– Где?! – заморгал он. – Виноват! Сейчас же исправлюсь!

И принялся лихорадочно отряхиваться. Шутку эту я не понял: одежда хозяина выглядела хоть и старенькой, но опрятной: ни пуха, ни пыли – словно только с вешалки сняли.

– Да ладно, – хихикнула Лера, – нет никакой пушинки. Это я пошутила так! Но ты смотри, смотри! – И, вскинув арбалет на плечо, убежала на залитую солнцем веранду.

Там уже вовсю распоряжалась Соти. Под ее руководством Даримир притащил столик и установил на возвышении. Два других столика, стоявшие рядом, пришлось отодвинуть, а сидевших за ними людей выгнать. Те мелко кланялись и старались сделаться маленькими и незаметными, как дети. Лица их стремительно теряли краски.

Такие лица, подумалось мне, бывают у людей, которые не знают, кто следующий получит стрелу в живот. Девчонки, похоже, развлекаются со вкусом.

Остальные посетители тоже потянулись к выходу. Остались сидеть лишь двое перемазанных пятилетних сорванцов у дальнего конца площадки – их взрослые страхи не касались.

Стражницы беззаботно устроились за столом, а нам хозяин постелил одеяло. Мы уселись на краю веранды, свесив ноги в звенящую пустоту. Артем исподлобья наблюдал за девчонками.

– Ишь, пирожные трескают! Гвардия, блин… – Он сморщился, словно от зубной боли. – Вот так оставишь их, и начнется…

Договорить он не успел. Прибежала Точка и, очаровательно смущаясь, поставила на одеяло блюдце с несколькими кремовыми плетенками и чем-то вроде «наполеона» (только с чернично-синим кремом). Сбегав еще раз, она принесла две дымящиеся кружки с темно-вишневым напитком.

– Это вам. Только спрячьте, чтобы Соти не видела! – и, сама испугавшись собственной смелости, дунула обратно к столику.

Какой чудо-ребенок! Будь я лет на пятнадцать младше, наверняка бы влюбился без памяти. Мы по-братски поделили пирожные, а кружки с какао (несмотря на цвет, это оказалось именно оно) поставили между коленей.

– Ну вот, – сообщил я бодро. – Жизнь налаживается.

Артем одарил меня скорбным взглядом.

– Ну дуры же!.. – трагически сообщил он. – И как таких в гвардию берут?!

Я пожал плечами:

– Ну это же твои мечты.

– Ты хоть не издевайся… – буркнул он, заливаясь краской.

Какао оказалось бесподобным. Украдкой жуя плетенку, я обернулся, чтобы посмотреть на стражниц. Те с аппетитом ели… какое «ели»! – трескали и поглощали пирожные. Точка встретилась со мной взглядом и скорчила испуганную заговорщицкую гримасу.

– Ты посмотри на это с другой стороны, – предложил я, – они же симпатичные. И ты им точно понравился. Мне бы они вряд ли даже черствую корку принесли.

– Да. Только я знаю, что сейчас произойдет…

И уныло посмотрел вниз. Там, на примыкавшей к городской стене площади, собиралась толпа. Верхушки сосен качались над городской стеной – любопытные деревья подсматривали за беспокойными соседями, недоумевая: чего те так суетятся?

В центре площади алел эшафот. Доски обтягивал выцветший ситец; на выкрашенной киноварью плахе теплилась искорка свечи. От эшафота нас отделяло порядочное расстояние, однако местный воздух увеличивал изображение. Я видел палача в блестящем трико и сбившемся желтом капюшоне так же ясно, как если бы сам находился рядом.

Легкая боль кольнула руку. Змейка-удавка, стягивавшая запястья, зашевелилась, тычась слепой мордой в кружку. Наверное, я в прошлой жизни был монахом-отшельником: кормил оленей с ладони, косил зайцам сено, валил слонам баобабы… Мое сердце не выдержало этой трогательной картины. Я окунул змейку в какао, и та принялась с жадностью лакать, раздуваясь мохнатым шнуром. Надо же!

Пока я любовался метаморфозами удавки, Артем жадно смотрел на площадь. На эшафот как раз выводили преступников: парня лет двадцати двух, восемнадцатилетнюю девчонку – черноволосую, с измученным лицом, и троих подростков помладше. К ступеням, что-то крича, рванулась старуха – платок сбит, на черном рукаве мелькает радужный кружок. Один из подростков отвечал ей – отчаянно, резко, но слова до нас не долетали, мы видели только лица, как в немом кино.

Стражники – коренастые мужчины с замотанным плюшем лицами – оттащили старуху. Та все не унималась, пытаясь докричаться до сына.

Артем побелел:

– Вот сволочи! Это же Руг! Руг и его ребята!

– Что еще за Руг? – меланхолично поинтересовался я.

– Руг… он учил ребят фехтованию. А когда ему стукнуло двадцать два, пришел срок – в рабские кварталы… Ну, знаешь… – мальчишка отчаянно заморгал, – у нас так заведено…

– Да понял я, понял. – Я пошевелил змейку, и та сыто икнула. – После двадцати двух – в рабские кварталы. Все в порядке. Не волнуйся так.

Артем изумился:

– То есть?! Вы что, ругаться не будете?!

– А чего ругаться? У нас, взрослых, и без тебя примерно так устроено. Человек взрослеет и с какого-то перепугу решает, что он в рабстве. Ходит на работу – как на каторгу, развлекается – словно срок отбывает… Детей заводит по приговору – чтобы было кому стакан воды подать. Ничего нового.

Кажется, Артем не понял. Но поспешил согласиться:

– Ну да… А Руг… он не хотел так и бежал на Бастион!.. А его ученики – за учителем. Потому что нельзя учителя бросать! Слушайте, Игорь, надо что-то сделать.

Я пошевелил руками. Тело змейки разбухло, превратившись в мягкую дряблую многоножку. Узел развязался сам собой. Одно легкое движение – и безжизненное тельце кувыркнулось вниз.

– Легко! Давай руки.

Артем недоверчивым жестом протянул ладони. Скоро и его змейка упала на одеяло. Осторожно, стараясь не делать резких движений, я втянул ноги на веранду.

– Я могу превратиться, – отчаянно бормотал Артем. – У меня два лица – одно мое, другое – первого рыцаря Женьки. Превращусь, прикажу им и…

– А тебя узнают?

– У, блин!.. – застонал он. – Точно! Это ж лет десять назад было… Здесь время идет по-другому.

Тем временем Руг деревянным шагом прошел на эшафот. Что-то крикнул палачу, и лицо его сделалось злым-презлым. Черноволосая с плачем бросилась парню на шею. Стражники попытались оттащить черноволосую, но чиновник в темно-лиловом камзоле сделал знак не вмешиваться.

Жаль парня… Но красиво, конечно, получилось: шпаги наголо, последователи верные, друзья. После такого и умереть не страшно. Так что он сам выбрал свою судьбу.

Артем же так не считал. Он явно собирал силы на очередную головокружительную глупость:

– Ладно! Будет вам день защиты детей, гады! Получайте!

Гигантская тень махнула по одеялу. В первый миг я решил, что это воздушный шар. Но нет: воздух в этой тени наполнялся звенящим холодом.

Я задрал голову.

Над нами кружила огромная птица. Одна, другая… вон еще несколько потянулись к эшафоту. Их перья отливали блеклой бирюзой – словно у моровой птицы Сушуан.

По ушам хлестнул звенящий голос Соти:

– Арбалеты к бою! Нападение!

Действовали девчонки удивительно слаженно: опрокинули стол и из-за него открыли стрельбу по захватчикам. Одна из птиц сорвалась с неба и, теряя перья, рухнула в розовые кусты.

Рядом с птицами вспухли крохотные облачка; веранду окатило градом. Отчаянно закричала Лера; доски пола взлохматило щепками.

Птицы пошли на второй круг. На их спинах чернели крохотные кляксы всадников; металлическими искорками поблескивали стволы мушкетов.

Прежде чем они снова дали залп, я сбил Артема с ног и прижал к полу.

Томительно долго ничего не было слышно, кроме звонких щелчков. Пули разбивали дерево, одна сочно хрупнула блюдцем. Наконец все стихло, и я рискнул поднять голову.

Оказалось, что это лишь передышка. Нас заметили и приняли во внимание.

Ударом воздуха взъерошило мне волосы. Птицы садились на веранду, отчаянно хлопая крыльями. Я встретился взглядом с одной; в карих глазах застыли боль и терпение. Словно мать, опекающая жестокое и неумное дитя, фламинго прикрывало крыльями своих седоков. Я ощутил с ней родство душ: ведь, по сути, мы занимались одним и тем же.

Я схватил Артема за плечо:

– Поднимайся! Сейчас будет драка.

– Ага! Я щас!

Из-под птичьих крыльев кувыркнулся мальчишка с огромным мушкетом. Еще двое спешили следом; в их руках блестели шпаги.

– Стойте! – закричала Соти, бросаясь им навстречу. – Именем Рыцаря!

– Засунь своего рыцаря знаешь куда?! – звонко отозвался тот, что с мушкетом. – И весь ваш Совет тоже!

Девчонки за спиной Соти торопливо натягивали арбалеты. Я слышал, как стучат их зубы – стражницы отчаянно трусили.

– Почему ты не ушла с нами?! – крикнул мальчишка. – Соти, летим сейчас!

– Я не могу, Вирр! Вы… вы все предатели!

Отчаянно и по-девчоночьи неловко она замахнулась хлыстом. Помчалась вперед, в атаку – прямо на мушкет.

– И ты – ты тоже предатель!

Мальчишка зажмурился и нажал на спуск.

Девчоночье тело отбросило в груду обломков. Вирр этого не видел: облако кислого порохового дыма накрыло его с головой.

Мы с птицей запоздало ринулись в свалку. Она отчаянно орала и хлопала крыльями, не давая атакующим сблизиться. Арбалетная стрела ударила по крылу, ломая его. Мальчик со шпагой бросился на меня, но я удачно увернулся и выбил клинок. Мальчишка шлепнулся на зад и, закрывая уши руками, завизжал – по-девчоночьи тонко, безнадежно.

Второй оказался отчаяннее. Лет тринадцати, коренастый, прыгучий – он снова и снова бросался в атаку, словно щенок таксы на сенбернара.

Европейских школ фехтования я не знаю. Поэтому я просто поймал клинок на маки-атоши и закрутил. Моя шпага превратилась в сверкающий конус, заплетая чужое лезвие.

Яростный звон – и оружие вырвалось из мальчишечьей руки.

За шпагой мы бросились одновременно. Я подставил своему противнику ножку, а когда он запнулся, схватил за шиворот и отвесил хорошего пинка под зад.

– Ямэ! – заорал я «сэнсейским» голосом. – Прекратить драку!

Это подействовало. Бойцы отступили, ошеломленно глядя друг на друга, я же бросился к раненой гвардейке. Девчонка вытянулась в теплом солнечном пятне так, словно ненадолго прикорнула; щепки под голым животом уже намокали темным.

На негнущихся ногах к нам брел Вирр. Мальчишку шатало; мушкет он выронил, и оружие тускло поблескивало металлом в отдалении.

– Что… с ней? – побелевшими губами спросил он.

– Тс-с! Не мешай!

Артем присел рядом с лежащей девчонкой, ладонями зажимая рану. Средневековый мушкет пробил бы в тощем девчоночьем теле дыру размером с тарелку, но оружие этого мира жило по своим рыцарским законам. Как я ни силился, я не мог даже разглядеть, куда попала пуля.

– Отойдите! – приказал Артем. – Не мешайте… Я пробую что-нибудь сделать!

Мы послушно отступили на два шага. Темка закрыл глаза и принялся сосредотачиваться. Вирр сел на доски, покаянно схватившись за голову.

– Это я… Я виноват во всем! – бормотал он, раскачиваясь.

– Предатель!! – с невыносимым презрением бросила ему Точка. – Вы все предатели! Весь ваш Бастион!

Хорошая вещь мелодрамы… особенно если постановщику всего лет двенадцать и вырос он на сурепкинских и чесноченковских книжках. Во мне же проснулся детективный зуд. Справедливо рассудив, что теперь разберутся и без меня, я поманил пальцем своего недавнего противника и двинулся к лестнице, ведущей вниз. Парень покорно засеменил следом. Белобрысый, неловкий, похожий на щекастого цыпленка – было в нем что-то бесконечно трогательное.

Мы уселись на деревянную, пахнущую кленом ступеньку.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Птаха, – заморгал тот. – Вообще-то я Санька, только все Птахой зовут… Петь потому что люблю. А что с нами теперь будет? – Он поднял голову. – Нас казнят?

– Вряд ли. За этим я прослежу.

– Да что вы можете… – Мальчишечьи глаза потухли. – У вас даже знака нет. Вы и взросляк неправильный…

– Ну, у каждого свои недостатки. Ты лучше расскажи, что у вас происходит. Ты сбежал из города?

– Угу. Гвардейцы эти всюду командуют. Они детдомовские, злые – жуть. Чуть не так – сразу «прихвостень!», «слуга Ящера!». – Птаха шмыгнул носом. – В Совете мелкотня, дерутся постоянно, кричат. Придумали тоже – рабство!.. У нас так несколько семей собрались и ушли. И папа с мамой тоже. Потому что я не хочу так! Что они рабы, а я – свободный! И гвардейцев ненавижу, гадов!

Я осторожно обнял мальчишку. Тот не стал отодвигаться, вздохнул, прижался щекой. Под тонкой футболкой отчаянно колотилось сердце. А еще он дрожал – то ли от холода, то ли от возмущения. Я стянул свитер и накинул ему на плечи.

– А вы сами-то кто будете? – спросил Птаха.

Вопрос меня заинтересовал. Я минуту или две с увлечением над ним размышлял.

А действительно, кто я?

В этом мире, похоже, уже никто… Артем – бывалый ассасин, доверенная Дверь Истени. Он показал мне свой рай, угостил дозволенным вином, познакомил с гуриями и – скоро вышвырнет обратно в пустыню. Томиться, ждать, пока ас-Саббах возьмет меня под свое крыло.

Раньше люди мыслили одинаково… Или пропаганда так удачно работала – рай всем виделся одним и тем же. Интересно, на что будет похожа моя Истень?

– Я – человек из-за моря.

– А-а. Тогда ладно. Тогда вы поможете… А скажите, – он поднял голову, – вы не встречали там мальчика? Ну, понимаете, у нас пророчество… Что придет мальчик-рыцарь и нас спасет. От гвардии, всякого такого…

– Не бойся. Он уже в пути.

– Так я и думал…

И мальчишка тут же уснул, успокоенный. Слишком многое выпало ему в последние часы.

…Сколько мы так просидели, не знаю. Из задумчивости меня вывел скрип ступенек. Над головой вынырнул мальчишечий силуэт.

– Игорь Анатольевич! Игир!

Я махнул ему рукой, чтоб спускался. Артем запрыгал вниз через ступеньку.

– Ну что там у вас? – спросил я.

– Плохо… Соти надо спасать, а для этого травка одна нужна. В Синих долинах растет.

– Отправишься туда, значит?

Мальчишка замялся:

– Да… Похоже, я здесь надолго застряну… Тут столько наверчено! И с гвардией разобраться надо, и вообще. С Бастионом помириться вот.

Тут я заметил, что выглядит Артем чуть иначе. Мужественней, что ли?.. Ростом повыше, в плечах шире, меж бровей скорбная складка. На плечах – плащ из зеленоватого шелка.

За спиной – меч и щит с изображением оленя.

Поймав мой взгляд, он хмуро пояснил:

– Я другое лицо надел… Этого… первого рыцаря.

– А под своим что же не ходишь?

Артем смущенно опустил глаза.

– Тут герой нужен… А какой я к дэвам герой?.. Смех один. И знаете что? Пойдемте! Я обещал вас к «Дверям Истени» отвести. Хоть это-то я сделаю нормально.

Под настороженными взглядами местных мы шли по улице. Из зарослей вьюнка, из кип магнолий, из-за ставней – отовсюду за нами следили внимательные глаза.

Я нес завернутую в одеяло Соти. Следом семенили Вирр, Птаха и незнакомый мальчишка, которого я разоружил первым. Точка и Лера убежали вперед, к Агатовой башне – предупредить стражу.

Мрачные мысли не давали Артему покоя:

– Игир… а вот вы сказали, будто учителя убили. Это что, правда?

– Его растерзал дэв. А несколькими днями ранее чупакабра искалечила Вениамина Серафимовича Литницкого.

Артем споткнулся. Плащ и оружие первого рыцаря исчезли, да и лицо его сделалось таким, как раньше.

– Это не я! – крикнул он отчаянно. – Вы врете все! – Плечи Артема поникли. – Понимаете… дэвы – они не нападают на людей. Я вам покажу!

– А чупакабры?

– Те нападают… Только они трусливые. В ладони хлопни – убегут. Я честно не знал! Магистр ордена сказал: мой мир особенный. Твари, которых заклинают магией призыва, – он сглотнул, – они здесь живут, понимаете?! – И сбивчиво продолжил: – У нас охотники есть, мальчишки… Они в Синюю долину ходят, потому что взрослым туда нельзя. Совсем. А там – и дэвы, и волверины, и другие твари. Мы их в зверинце держим. Ну, чтобы как бы зоопарк, понимаете?..

Я понимал. Понимал и восхищался своим противником – тем, кто в действительности стоял за убийствами магов.

Если судить по Артему, современные Двери Истени умеют все то же, что и их средневековые предшественники. Прятаться в других мирах (вот он – чужой мир. вечное лето!), беспрепятственно приходить куда угодно и возвращаться обратно.

И – управлять чудовищами.

Я вспомнил, как Артем испытывал меня в башне Безумного Друида. Исчезнув, он перенесся в Истень. Забрал из зверинца чупакабру, вернулся и натравил ее на меня. Точно так же он расправлялся с сильными дзайанами: Литницким, Марченко… наверняка были и другие. Маги не могли выследить мальчишку: на манара большинство заклинаний не действует, в том числе поисковые и следящие.

А ведь у Артема идеальное алиби… Он – манар, а значит, колдовать не способен. Никто же не поверит, что мальчишка без магии напрямую ходит в реальность, откуда мастера и грандмастера призывают сильнейших тварей!

Получается, что Винченцо с его дзайанскими методами расследования никогда не смог бы выйти на Артема… Смог лишь я – манар.

Конечно, Артем – сошка мелкая. При всех его революционных устремлениях, дальше мелочных каверз он не пойдет. «Невезунчика подкинули, дэвом напугали», – вот и все.

– А скажи, Темка, – небрежно поинтересовался я, – кто отдавал тебе приказы?

– Не скажу, – надулся тот. – Я клятву давал. Станете Дверью Истени – сами узнаете!

Что ж… Тоже хорошо.

Скоро мы вышли к утопающему в зелени дворцу. За решеткой начинался тропический сад с гигантскими колючими алоэ – туда нас не пустили. Вышла целительница, невысокая коренастая женщина лет тридцати пяти; ей мы и передали Соти с рук на руки.

– Пойдемте, Игир. – Артем потянул меня за рукав. – Тут выход в резиденцию ордена. Я покажу.

После жаркого лета на улицах города прохлада сада показалась благословением. Кружевная тень секвой накрывала дорожку. Покачивали перистыми листьями папоротники, радостно щебетали птицы над головой. Благодать!

Возле фонтана-водопада – близнеца того, что в Башне Друида – мы остановились. Медная девочка сидела на корточках, купая ладошки в струях. Артем присел рядом, поплескал себе в лицо водой, встряхнулся.

– Голова крутом… Здесь я вас отпущу.

– Отпустишь?

– Гости не могут долго находиться в Истени. Хозяева тоже… но я – особенный. Я здесь могу хоть сколько – хоть неделю, хоть месяц! А вас мне держать приходится.

Наши глаза встретились.

– И вот еще… – сказал он виновато. – Я здесь надолго задержусь. Вы можете маме письмо передать? Чтобы не волновалась?

Я кивнул. Просветлев, он бросился писать записку.

«Вот и закончилась моя экскурсия в детство», – подумал я, глядя на Темкино лицо: напряженное, со смешно высунутым языком. Не сказать, чтобы я так рвался в эту «золотую пору»… У взрослого бытия есть свои а-агромные преимущества.

Артем протянул мне письмо.

– Закройте глаза, – приказал он. – Когда миры меняются – это не очень-то приятно.

Я закрыл глаза и…

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

(Четверг, секундой позже,

рассказывает Игорь Колесничий)

…Журчание водопада оборвалось.

Взамен нахлынули звуки отдаленного бала. Музыка, от которой осталось лишь дрожание басов да уханье барабанов; смех, неразборчивые разговоры, шорох шагов.

Я открыл глаза. Перед лицом маячили зеленые листья. Влажная земля холодила босые ступни. Я стоял на парящем в воздухе крохотном островке почвы, обнимая ствол денежного дерева. Не крохотного кустика, завсегдатая веденских пятикомнаток, но реликтового чудища, настоящего Иггдрасиля. Хорошее предзнаменование !

Сквозь листву пробивался яркий свет люстр. Далеко внизу праздничным янтарем сверкали полы бального зала. Гремел оркестр, наяривая залихватскую ирландщину из Хардигана, лихо выплясывали танцовщицы в трико и зеленых газовых накидках, и золотистая крохотная фея играла на свирели.

У стен выстроились столы с закусками и винами. Меж ними, скучая, бродили люди самой счастливой наружности. Я насчитал несколько человек в джинсах, как и я. Кто-то носил счетоводские мантии и пышные бухгалтерские балахоны, некоторые щеголяли в спортивных костюмах. Женщины тоже особо одеждой не озадачивались. Выглядели гуляки людьми случайными, так, словно попали сюда с улицы. Впрочем, тайные убийцы и должны так выглядеть.

Я прошелся по своему парящему острову, ища, как им управлять. Скоро отыскалась чистая площадочка в форме трилистника. Став на нее и перенося центр тяжести с ноги на ногу, я заставил остров спланировать в зал.

Мое появление произвело фурор. Танцовщицы с визгом бросились врассыпную, музыка поперхнулась на полуноте. Я спрыгнул на паркет, и остров взмыл к потолку. Оставляя за собой грязные следы, я двинулся в гущу праздника, навстречу Дверям Истени.

Таинственные убийцы встретили мое появление с поразительным хладнокровием. Кто-то кивал мне, как давнему знакомому и тут же отворачивался, кто-то подходил поздороваться. Дальше этого, впрочем, не заходило. Уж что-что, а собственное достоинство эти ребята блюли первоклассно!

До меня донесся божественный аромат жареного мяса. Только сейчас я понял, насколько оголодал: в Артемовой Истени так и не удалось перекусить – все ушло змейкам-удавкам. Так что я с воодушевлением двинулся к столам.

В отличие от «Ксанаду», где маги просто ценили хорошую кухню, заговорщики предавались излишествам. Столы с закусками сгрудились тремя противоборствующими бастионами. Блюда первого напоминали безумные творения абстракционистов; второй брал художественной правдивостью и натуралистичностью; третий предлагал только вареные яйца. Яйца, но какие! Во всех видах – куриные, страусиные, черепашьи. Украшенные драгоценными камнями, с тонкой филигранной росписью по скорлупе.

Я остановился, выбирая, к какому столу подойти. И – о чудо! – весь зал замер. Затаив дыхание, ассасины следили, куда я двинусь. Именно поэтому я решил не торопиться.

Ближе всего ко мне располагались столы «натуралистов». На них возлежал огромный дракон, покоящийся на куче драгоценностей: отсверкивающих золотом блюд, чаш, сундуков. Из пасти зверя торчал обглоданный труп рыцаря. Черепа и полурассыпавшиеся грудные клетки в небрежном беспорядке валялись на тарелках.

Судя по тому, как провисли некоторые ребра, их слепили из паштета. Во рту черепа краснело яблоко; изящной короной зеленела петрушка. Толстенький человечек с грустными глазами отхватил от черепа треугольный ломоть и положил на тарелку. Резалась кость легко, словно масло. Следом подошла дамочка лет сорока с фиолетовым шиньоном и морщинистой загорелой шеей, росшей, казалось, прямо из декольте. Она придирчиво изучила оплывшее золото под драконьей лапой, и потянулась к нему ножом. Отрезав кусок от золотого кубка, перешла к куче драконьего помета и…

Дальше я не смотрел.

Наверное, мое замешательство выглядело смешным. Ко мне подкатила инвалидная коляска. В ней сидела девушка лет двадцати четырех. Симпатичная девушка: невысокая, хрупкая, круглое лицо в россыпи едва заметных веснушек. По черному бархату платья змеилась вышивка в виде переплетенных арабских клинков.

– Вы новенький в клубе? – спросила она, чуть заметно улыбаясь.

Я кивнул.

– Тогда понятно… Вид у вас ошарашенный. – Она рассмеялась. – Пойдемте к столу. Только, ради бога, не вертите головой! И не к этому, – предупредила, видя, что я направляюсь к поверженному дракону. – Здесь околачиваются выскочки и маргиналы. – Подумать только – ее лицо исказила гримаска отвращения. – Гусиный паштет и свинина. Пошло и омерзительно!

Я мысленно снял шляпу перед местным поваром. Создать легенду о драконе и поверженном рыцаре из гусиного паштета – на такое способен только истинный талант.

– Тогда, может, сюда? – Я кивнул в сторону «яичного бастиона».

– Вы так мало цените свою жизнь? – удивилась девушка. – Следуйте за мной!

Стол, к которому она меня привела, выглядел творением безумного гения. Огни переливались в цвета, запахи становились вкусами, образами, ощущениями. Еще не попробовав ни одного блюда, я уже оказался в дурманной власти кулинарных ухищрений.

– Могу порекомендовать корзиночки «Пять элементов». – Девушка пододвинула ко мне тарелку. – Видите, над каждым – крохотный символ стихии?

– Эстетично.

– Не то слово. Грубо… но элегантно!

Вихрь – символ воздуха, потрескивающий язычок пламени, снежинка, лист дерева, полудрагоценный камень… Я взял пирожное с язычком пламени, но есть не рискнул.

– А это? – Я потянулся к салату, напоминавшему неоконченную картину Эшера.

Незнакомка прикрыла рот ладошкой и деликатно хихикнула:

– Это для профанов и магов. Ни в коем случае не трогайте! Девять десятых компонентов – иллюзия. А если вы найдете в этой мешанине настоящее, вас заподозрят во владении магией фантомии. Это еще хуже! Попробуйте лучше вот что. – Она протянула мне блюдо с пряничными куропатками.

Я покорно взял одну и надкусил. Птица тут же принялась расти, покрываясь жареной корочкой, отращивая окорочка и крылья. Не прошло и четверти минуты, а я держал в руках тяжеленную, истекающую маслом индейку.

Я поискал взглядом, куда ее положить, не нашел и опустил на поднос с пирожными. Незнакомка вновь засмеялась.

– Простите, – сказала она, – но вы – совершеннейший провинциал. Знаете, вы мне ужасно нравитесь! Как ваше имя?

Я назвался.

– А я – Мария Тепех. Знаете что?.. Пожалуй, я возьму вас под свое крыло. Вам все равно понадобится заступничество кого-нибудь из старших Дверей Истени.

– А вы старшая?

– Одна из. Если все повернется удачно, я порекомендую вас магистру. Но пойдемте же развлекаться!

Я на мгновение задержался у стола.

– Послушайте… Вон те люди у дракона – могу поклясться: они смотрят на нас и шепчутся.

– Так и должно быть. Они – орденцы низшего посвящения, как и вы. Все мечтают понравиться и запомниться кому-нибудь из старших. Знали бы вы, на какие фокусы они способны! Одна девица… впрочем, не будем о пошлом. Имейте в виду, Игорь: вам завидуют. Более того, вас уже ненавидят.

– Хм! Я сделал головокружительную карьеру?

– О да. И то ли еще будет!

Когда мы отправились в соседний зал, навстречу нам тяжеловесной, ковыляющей походкой запрыгал распорядитель:

– Не велено! Только привилегированным! Сударыня, умоляю!

Раздвоенная бородка его смешно тряслась, отбрасывая причудливую тень на зеленую ливрею.

– Варфоломей Ночиевич, – Мария прижала руки к груди, – ты что же, меня не признаешь?

– Признаю, матушка-сударыня, очень даже признаю! А вот спутника вашего первый раз вижу.

– Так посмотри повнимательней, Варфоломеюшка. Посмотри и запомни. Тебе его частенько пускать придется!

Пока они препирались, я исподтишка наблюдал за моей спутницей. Замечательная девушка! И какой простор для догадок: выглядела она то совершеннейшей девчонкой, чуть не ровесницей Соти, а то старухой, смертельно уставшей от жизни.

Распорядитель покорно присел, расставив руки в приглашающем жесте. Глаза его бегали, ощупывая меня с ног до головы. «Опасная ты птица, – читалось в них. – И я тебя хорошенько запомню!»

– Так что же, пускать? – спросил он с надеждой.

– Сделай милость.

– И в зал Кисмет тоже? На лотерею?

– Сказано – значит, и туда.

С сокрушенным видом распорядитель посторонился, и мы вошли в маленький пустынный кабинет с одним столиком у стены. Кабинет этот от основного зала отделяла аквамариновая занавесь-хамелеон. По ткани бежали стеклянистые искры; стоило задержать взгляд – и занавесь становилась почти прозрачной. Впрочем, действовал этот эффект только с нашей стороны, снаружи ткань оставалась непроницаемой.

– Любуйтесь, – великодушно предложила Мария, – наслаждайтесь. Только не очень пристально. Здешние завсегдатаи не любят внимания и хорошо его чувствуют. Давайте присядем за этот столик, выпьем вина.

Официант принес графин с плотно притертой пробкой и два разноцветных бокала-копиты. От графина веяло тонкой, едва различимой магией.

Я разлил вино по бокалам и с наслаждением пригубил. Мария последовала моему примеру.

– Вам, наверное, интересно знать, зачем я вас пригласила, – сообщила она.

– Да уж, не без того.

– Вот и начнем. – Она провела ладонью над занавеской, прогоняя туман. – Посмотрите в зал. Видите того высокого? С косичкой и скошенным глазом?

Я посмотрел на анемичного гиганта с забранными в хвост темными волосами. Тот прогуливался вокруг бильярдного стола походкой тигра, заколачивая шар за шаром.

– Мастер шантажа. Представляете: недавно подбросил клиенту в постель голову его любимого гиппогрифа! Карьеру Двери начал с того, что изнасиловал и искалечил любимую дриаду смотрителя ботанического сада.

А я ведь помню это дело. В те времена я еще не начал карьеру частного детектива. Закончилось расследование ничем. Преступника нашли, но смотритель забрал заявление, а дриаду развоплотил. Нет потерпевшей – нет преступления.

– А вот это – своего рода знаменитость. Старейший ассасин клуба.

Старик с лицом, напоминавшим растоптанный башмак, уткнулся носом в карты. На руках у него был почти полный стрит, и похоже, старикашка собирался добить его до конца. Занавесь разгладилась, пытаясь высветить мне его карты, но тут ассасин почуял неладное. Он оглянулся, пытаясь проникнуть взглядом в кабинет. Хамелеон загустел, скрывая нас непроницаемой синевой.

– Этот удивительный старичок – мастер пыток. Как он сам говорит: устами младенца глаголет истина, особенно если загнать ему под ногти пару иголок. Специализируется по недавним выпускникам университетов, кадаврам и гомункулусам. Кто из них вам больше нравится?

– Оба мерзавцы. Первого, впрочем, я знаю лучше.

– Я хочу, чтобы вы расправились с одним из них.

Мне стоило большого труда сохранить неподвижное лицо. Сердце подпрыгнуло, ускоряя ритм, но я попросил его успокоиться, и оно дружески согласилось.

Моя карьера в Дверях Истени просто сногсшибательна! Еще немного, и я выясню, кто стоит за убийствами и шантажом магов. Главное разыграть карты четко и без суеты.

– А позвольте узнать, зачем? – Я баюкал в ладони копиту, наслаждаясь ароматом вина. – И почему именно я?

– Да потому что больше не к кому обратиться. Здесь, в Дверях Истени, все друг друга знают. Все на виду, интриги просчитаны на месяцы вперед… У нас три лагеря, и скоро вам придется выбирать, к какому из них примкнуть.

Мне вспомнились столы с драконом, яйцами и иллюзорными пирожными. Так, так…

– А кулинарные пристрастия, значит, продолжают вашу политику, – полувопросительным-полуутверждающим тоном сообщил я.

– Вы наблюдательны, сударь. Дон Мигуэн предпочитает террор и убийства. Вы почти попали к нему в лапы, когда ошивались возле дракона. Учтите, Игорь: мои друзья действуют тоньше. И руки у нас длиннее… Наши столы вы видели.

– А старик?

– Он возглавляет отравителей. Вы видели у входа столик с тремястами видами яиц всмятку? Это его.

– Понимаю. Я лошадка темная… Вы, значит, хотите внедрить меня в чужой клан. Чтобы в нужный момент нанести удар.

– Вот, вот! – Девушка посмотрела на меня с уважением. – Вы умный человек, Игорь. Видите ли, мой муж – не последний человек в Дверях Истени. Даже сам великий магистр прислушивается к его советам. Я уж не говорю о манарах.

– А магистр не манар?

– Какое там! Дзайан, причем сильный. Да вы должны его знать.

Я быстро перебрал в памяти знакомых дзайанов. Вениамин Литницкий, Марченко… нет, учителя вычеркиваем, Людей, Винченцо, лейтенантишка из управления, Света Литницкая, эксперт Люся… Знаю я многих, и любой годится на роль Горного Дяди – великого магистра и председателя клуба убийц.

– К нам-то ведь просто так не попадают, – продолжала девушка бесхитростно. – У вас за плечами какая-то обида, невыплаченный долг… Без высокого покровительства вы завязнете в служках на годы. – Она заговорщицки придвинулась ко мне: – Соглашайтесь, Игорь! Я могу устроить так, что вас через несколько дней допустят к испытанию. А после посвятят в Двери Истени. Кто будет посвящать, это уж моя забота… Но зависеть это будет исключительно от вашего выбора.

Щеки Марии раскраснелись. Я налил ей вина, и она залпом выпила. Речь ее стала сбивчивой, бессвязной:

– Это все не так просто!.. Нас, Дверей, не захватишь врасплох… здесь, в реальности. А там мы боги!.. Осталось лишь стать богами здесь.

В тот миг я не прислушался к ее словам, а зря. Ведь фактически эта милая девушка выболтала мне сокровенную тайну Дверей!

– Скажите, Мария, – спросил я, – а как вы попали в клуб?

– Как попала… Я закурю, не возражаете? – Девушка достала сигарету и сорвала с ее кончика руну огня. Вспыхнул алый светлячок. – Знаете, давным-давно у меня была мечта. Я пела в одной рок-группе. «Огни Иррукана», рококо-соул, может, слышали?

– Рококо… Стилизация под Возрождение? Ленты, кафтаны-жюстокоры, туфли с бантами?

– О-о, да вы чудненько невежественны!.. – Она затянулась, прикрыв веки. Лицо ее сделалось детским, как у десятиклассницы, тайком курящей за гаражами. Длилось это миг, а потом из уголков губ вновь потянулись морщины, и Мария сразу постарела лет на десять. – Мне обещали карьеру, хорошую карьеру… Какие были дни! Мы с ребятами репетировали – дни, ночи напролет.

Она съежилась озябшей птицей. Пальцы замерли в воздухе, словно поправляя ленты рококошной шляпки.

– Родителям это стало костью в горле. Мама вообще пуританка… по ней так дочка-актриса хуже шлюхи, позор на весь город. Отец – другое. Ему в бизнесе помощник требовался. Ну а какая из меня бизнесвумен?! – Она хрипловато рассмеялась. – Только они вовремя сообразили, что делать. Я, конечно, сама дура, могла догадаться. Мы с ребятами в турне сорвались. Уже тогда я подумала – больно легко все дается. И с распорядителями сусь-пусь, и встретили нас хорошо. А на сцене – кошачье балалайство одно… Ору, тужусь, а голос блеклый, некрашеный. Страдивари из фанеры.

– Понятно. – Я философски заглянул в свой бокал. – Родители вас, значит, продали в манары?

– Ну да! Я ведь как поняла, сразу с гастролей к ним. А те кудахчут: дочура, мы тебе жизнь устроили! Деньги на обучение есть, поступай на юрфак, в люди выбьешься. Ну да, думаю, в манары я уже выбилась.

– А дальше?

– Дальше ничего. Наняла одного детектива, он мне мага этого и нашел. Ночью к нему наведалась. – Девушка протянула бокал, и я щедро вылил ей все оставшееся вино. – Тот неробкого десятка оказался… Когда понял, что меня файрболы не берут, с голыми руками полез. – Поморщилась: – Всю обойму в него высадила… Как ждал, гад! Готовился. Защиту держал, чару Гиппократа… В общем, если бы не Юра, я бы там осталась.

– Юра? Какой Юра?

– Муж мой… теперь. – Недавно колючий, взгляд Марии потеплел. – Он к этому выродку по своим делам зашел, дзайанским. Когда увидел, что происходит, сразу дуэль. Магическую! Меня на руках вынес, когда я кровью истекала. А после Двери Истени заставили эту сволочь мой поводок сбросить. Так я сюда и попала.

Я растерянно провел пальцем по краю бокала. Стекло отозвалось мелодичным пением.

– Послушайте, – спросил я. – Но если он сбросил ваш поводок, вы ведь стали обычным человеком?

Глаза ее вспыхнули радостью:

– Ну да! Только я снова в манары подалась. Отдала свой поводок Юре. У него исследования, ему мана знаете как нужна?! А потом эта автокатастрофа… Врачи на меня рукой махнули, а он – вылечит, я знаю! Юра ведь даже мертвых поднимает. – Девушка требовательно посмотрела на меня: – Ну так как? Соглашаетесь?

Я молчал, и она добавила:

– Вы же манар! Чего тут думать? Если соглашаетесь, я веду вас в зал Кисмет. Если нет – возвращайтесь к свиньям в зал. Топчитесь у столов, ждите, что кто-нибудь из старших вас заметит. Ну?!

– Я согласен.

– Вот и прекрасно! Вашу руку.

Я взял протянутую ладонь. Кожа девушки горела лихорадочным жаром.

– Идемте!

Перед тем как выйти из кабинета, я бросил взгляд на занавесь-хамелеон.

За ней прятался человек в черно-белой рясе. Лица я не разглядел, но любой, кто хоть чуть-чуть знаком с боевыми искусствами, начинает узнавать людей по манере двигаться и держать спину.

Иштван!

Ну его-то какие дэвы привели в резиденцию Дверей Истени?!

 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

(Четверг, немногим позднее предыдущих событий,

рассказывает Игорь Колесничий)

– А если руной?..

– Так не зевай! Мало что ты манар! Молнией не скосит, так проводку закоротит! А пожар тебе уже страшен. И меня слушай: первым делом порти ему пальцы. Созиданцу без указательного каюк. Малефик средним орудует. Он тебя таким факом очарует – до сортира не добежишь!

– А фантомисты?

– Этим кукиш не давай сложить. Мало чего они тебе покажут! И помни: оружие ассасина – внезапность.

…Система посвящений в тайных обществах не зря придумана. Предложи кто человеку с улицы власть над миром, тот, пожалуй, в психушку позвонит. А неофитом тайного общества – это еще ничего, можно. Глядишь, посвященным сделается, знающим… Так, капля за каплей, через несколько лет дозреет до вселенского заговора.

Тайными переходами Мария вывела меня в зал Кисмет – тот самый, куда не хотел нас пускать распорядитель. Сама она сразу исчезла, отговорившись тем, что на лотерее ей делать нечего. Я же остался проникаться духом тайного общества.

Внешне зал Кисмет напоминал маленький театр, только без кресел. Уютно здесь, хорошо. Оркестр наигрывает «Маленькую ночную серенаду»; подпирающие потолок атланты горбятся с видом обездоленных троллейбусных старушек. И орденцев тьма – яблоню негде посадить.

Вовсю используя «искусство мира и гармонии», я подобрался поближе к сцене. Как оказалось, вовремя. Занавес пополз в стороны, выпуская бородача в халате цвета грозового неба, чалме и шикарной бархатной полумаске.

При виде его ассасины с утробным «оу-м-м!» опустились на колени. Я почувствовал, как меня сдавило с боков и чья-то шевелюра щекотно прошлась по моим босым пяткам.

В зале трижды грохнуло. Я внутренне усмехнулся: заставь фанатика с вождем здороваться, он лоб себе разобьет! Почтив магистра, орденцы выпрямились.

– Приветствую вас, возлюбленные племянники мои!

– Благословен будь, дядя! – отвечали десятки глоток.

– Слово истины вам несу! Чаете ли узнать побольше о зле, одержавшем Землю?

– Мы внемлем, дядя!

– Так слушайте же, возлюбленные племянники мои.

И магистр принялся рассказывать. Слушать его было одно удовольствие!

– Все зло, возлюбленные племянники мои, – вещал он, – в гнусных выскочках-магах. Искусство их противно природе и разуму. Они опутали мир сетями заговора. Вспомните историю Моцарта и Сальери! Гений Антонио Сальери заставлял трепетать Вену. Чарующие звуки его мелодий расплавляли сердца австриячек, и даже – даже! – закоренелые мерзавцы не могли удержаться от слез. Умиравший в Шарантоне маркиз де Сад на коленях молил о сальериевской «Школе ревнивых». А уж де Сад знал толк в извращениях. Но что отравило счастье властителя душ? Не знаете?! Так я вам скажу! Моцарт! Моцарт, дзайан и мерзостный завистник, – он набросил на гения поводок, и Сальери умер как композитор. Он музыку разъял как труп! Придал перстам сухую беглость! Да хрена там! Воз ныне тут! Ты, Моцарт, хам – прости за смелость.

Манары слушали, затаив дыхание.

– Всю эту историю гениально записал Александр Сергеевич Пушкин. А убил его за это – Дантес!

– Дзайан? – ахнул кто-то в толпе.

– Нет, кавалергард. А вспомним Жозефину?..

…Досталось дзайанам по самое не могу. Магистр вспомнил Жозефину, которая из мелочного женского себялюбия сделала Наполеона манаром и отбросила мир в варварство. Отдельную выволочку получил дзайан Марат, обесчестивший и обманувший Шарлотту Корде. При этом что-то у них такое пикантное произошло в ванной. На этом магистр не стал заостряться.

Завершающим аккордом он перешел к Франсуа Вийону, который ненавидел дзайанов всей широтой бандитской души:

В углях произрастают розы, Аскет извечно сыт и пьян. Кобыле легче? Мужа с возу! В пороках виноват – дзайан! Скачи, медлительная лань… Туга мошна у аснатара. От тягостных сердечных ран Спасет насмешница-манара.

Дэвовщина! Магистр цитировал Вийонову «Балладу истин наизнанку», в которой поэт все ставил с ног на голову. Но, похоже, никто из слушателей не заметил подвоха.

Приветственные крики заполнили зал. Ассасины рукоплескали своему господину.

«Да здравствует!» – неслось отовсюду. – «Смерть дзайанам!», «Мучения!», «Моцарту – цианистого кали!» В этот миг я понял, что мой стаж манара незначителен, что рядом с большинством ассасинов я просто ребенок. Манарское отупение развивается постепенно, исподволь. Поживи я под поводком еще месяц-другой – и стану в точности как они.

– Тихо, тихо! – Магистр поднял ладони в успокаивающем жесте. – Так что уготовим мы мерзавцам, опутавшим мир сетями магии?

Вновь поднялась буря. «Смерть!», «Родоптоксину Моцарту!», «Пусть съест невыпотрошенную рыбу фугу!» Отчего-то Моцарт их беспокоил больше всего. Магистр дождался, пока ассасины выбесятся, а потом тихо и как бы про себя произнес:

– Они пьют нашу силу…

В зале разлилась тишина.

– Кто из вас в последние дни читал стихи? Кто наслаждался прихотливой игрой красок на полотнах великих мастеров? Чью фантазию будила музыка божественных гигантов прошлого?

Молчание вибрировало басовой струной, становясь невыносимым.

– Мы, Двери Истени, единственные стоим на защите манаров. Мы собрались, чтобы отнять у злодеев наше по праву. Призовем же судьбу! Призовем же Кисмет, пусть назначит жребий свой! Пусть укажет – кому стать свободным!

– Кисмет! Кисмет! Кисмет! – грянуло под сводами. Казалось, это кричали атланты.

И зал погрузился во тьму.

Осталось лишь колеблющееся пятно света на сцене. И в него вступила тонкая женская фигура с закрытым лицом.

Сначала я решил, что Кисмет обнажена. Но женщина сделала шаг, и тело ее оделось алмазным блеском. Сияние скользило по обнаженной коже, обжигая и дразня, пряча запретные места и намекая на немыслимые тайны.

Вздох вожделения понесся по залу. Мужчины и женщины все как один склонялись перед Кисмет.

Я покосился на стоящего рядом юношу. Тот вытянул шею, жадно вглядываясь в посланницу судьбы. Пытаясь пролезть вперед, он отдавил мне ногу, но даже не заметил этого. Шипя от боли, я пнул его в колено.

Послышался хруст. Парень скособочился, продолжая упрямо тянуться к сцене.

– Кисмет! Кисмет! – шептали его губы влюбленно.

Женщина раскинула руки. Фигуру ее высветило белым, впечатав в сетчатку плавящийся огнем силуэт. Восторженно взвыв, толпа качнулась вперед. Меня больно двинуло грудью о край сцены. Хорошо, не носом – в последний миг я успел подпрыгнуть.

И, кажется, зря.

Край сцены вдавился в грудь. Сейчас я напоминал бедуина, по шею вкопанного в песок. Томительно долгий миг я ждал, что лопнут, не выдержав, ребра. Но Кисмет качнулась вперед, и толпа отхлынула.

– Вы жаждете свободы? – спросила она.

После баритона магистра, от которого плавились медные ручки на дверях, речь ее звучала блекловато. «Ж» позорно сшепелявилось, голос по-девчоночьи ушел в писк. Но ассасинам было все равно. Скоро и я перестал замечать недостатки ее голоса.

– Мир человеческий горек, – продолжала Кисмет задумчиво. – Соперничество и зависть наполняют его… Манары не болеют, а человека одолевают хвори. Пустые мечтания разрывают на части. Примете вы избавление таким, как оно есть?

– Примем! – взвилось над толпой.

– С благодарностью и любовью?

– Избави, матушка! Ножки лобызать будем!

Лицо Кисмет закрывала белая ткань, но по движению головы я понял, что судьба улыбается.

– Что ж, хорошо… А теперь станьте спокойно, и я выберу счастливца.

Манары застыли. Кисмет вглядывалась в наши лица, и я физически ощущал, где сейчас находится ее взгляд. Тот, на кого она смотрела, обмякал с мучительным выдохом.

Волна подступала ко мне. Ближе, ближе… Отчаянно зачесался нос. Болью резанула мысль, что из-за носа-то меня и отвергнут! Я гнал ее прочь, но…

…тут Кисмет посмотрела на меня.

Мое сердце совершило тройной тулуп с переворотом.

Описать это чувство трудно. Представьте, что вам шестнадцать. Вы поклялись каждое утро делать зарядку и обещание свое сдержали. Вас на коленях умоляют лететь на Марс. Ирка из параллельного умерла за право сходить с вами в кино. Рыжий десятиклассник Генка получил в нос и теперь будет знать. Вас выбрали аватаром магии, эльфийским принцем и спасителем мира от инопланетян.

Вы можете подтянуться тысячу раз.

Вы знаете триста восемьдесят два остроумных ответа на «эй, козел!».

А теперь – внимание! – представьте, что вы все это потеряли.

Взгляд Кисмет скользнул мимо, так и не задержавшись на мне.

Чтобы не упасть, я вцепился в край сцены. Рядом, не стесняясь слез, рыдал искалеченный юнец. За спиной слышались сдержанные женские всхлипывания.

– Я выбрала, – после томительного молчания призналась Кисмет. – Простите меня, пожалуйста!.. Я всех вас люблю, но ему нужнее. Пусть он поднимется сюда, ко мне. Любимый!

Как ни странно, после этих слов зал отпустило. Плач и слезы прекратились; даже стало как-то посвободнее. Проталкиваясь сквозь толпу, полупьяный от счастья, к сцене брел избранник Судьбы – редковолосый, краснолицый манар с физиономией, словно вытесанной из гранитного кукиша. Ассасины тянулись к нему, стремясь погладить, ущипнуть, да просто дотронуться до счастливца.

Кисмет и магистр помогли ему взойти на сцену.

– Как ваше имя? – спросил магистр.

– Мое? Аф… фанасий.

– Афанасий! – застонала толпа. – Он – Афанасий!

– Вы художник? Поэт? Военный?

– Я-та? Я журналистом… ей-богу! – Афанасий завертел головой-кукишем. – Я, братцо, обозревателем за искусство работаю. В «Литературном вестнике». А за такую честь век благодарственный буду!

– Как это хорошо, милый! – Кисмет обняла ассасина, прижав к груди. – Скоро ты вернешься в свое издательство.

– Да я и сейчас там! – радостно осклабился тот. – На литературоведстве. Статейки критические пописываю, обзоры фантастические. А раньше за уголовную хронику работал. Матушка! – Афанасий с надеждой посмотрел на Кисмет. – Вы уж покомандуйте на редактора. Упросите за то, чтобы в прежнее место меня инвестировали.

– По слову твоему и сделаю, не волнуйся. А теперь расскажи, как ты манаром стал?

– Происки завистников, матушка. На заштатье, мерзавцы, выдвинули… Споводочили, а потом, говорят, негоже манару ответственную колонку занимать. В общем, полный гандикап, матушка. Сосватали под поводок Людею.

– Людею под поводок! Людею под поводок! – нестройно зашелестело над рядами. – Афанасия! Горе мерзавцу!

– Подойди сюда, племянник. – Магистр сделал приглашающий жест. – Дело твое судьбе боле неподвластно. Я его решать буду.

С видимой неохотой человек-кукиш оторвался от Кисмет. Судьба отошла в сторону, а манар стал на колени перед магистром.

– К стопам припадаю, Горный Дядя! Ты теперь, так сказать, об меня пророк и ответчик!

Магистр поморщился: похоже, Афанасий нес явную отсебятину. Однако слова его звучали искренне и страстно.

– Восстановись же на справедливость, Дядя! Кого отправишь ты на злокозненного Людея? Уж не Порогов ли Истени?

– Нет, племянник. Дело это не под силу воинам низшего посвящения.

В этот миг я узнал магистра. Да и как не узнать?! Голос примечательный, манеры театральные, можно сказать, шекспировские. Это покажется странным, но я ощутил к магистру неожиданную симпатию. Так, словно оказался в компании давнего приятеля.

– Быть может, Ключи Истени справятся? – продолжал Афанасий.

– Нет. Равные тебе тоже проиграют.

– Так кто же? Неужто Двери?!

– Воины высшего посвящения слабы перед Людеем. Услышь же слово истины, Афанасий! Лишь один человек может помочь тебе. И этот человек…

Назвать его магистр не успел. На сцену бочком выбрался распорядитель в зеленой ливрее. Смешно шевеля раздвоенной бородой, он что-то зашептал магистру на ухо.

Тот внимательно выслушал донесение, а потом нетерпеливым жестом отодвинул бородача в сторону.

– Племянники и племянницы! – объявил он. – Только что мне передали страшное известие. В наши ряды вкрался шпион!

Трудно всколыхнуть манаров, переживших столько чудес… Тут вам и лекция, и явление судьбы-Кисмет, и выбор с последующим разочарованием. Магистр выжал из ассасинов все чувства, на которые те были способны, и теперь пожинал плоды своей непредусмотрительности. Убийцы расслабленно молчали.

– У предателя нет знака посвящения! – ярился магистр. – В надежде ему отказано! Он мне не племянник! Внемлите, родичи: тот, кто сумеет распознать врага…

В задних рядах кто-то отчаянно заголосил. На него зашикали.

– …станет моим любимым племянником. Или – племянницей!

Промедление равнялось гибели. Эхо фразы еще носилось под сводами, а я уж карабкался на сцену.

– Я!! Я знаю!! – крикнул я и, обернувшись, ткнул Пальцем в толпу. – Это он!

Манары доверчивы, порой даже слишком… А обстановка в зале Кисмет и так накалилась до предела. Толпа за моей спиной взорвалась шумом потасовки. Никто не понял, на кого именно я указал, но больше всего досталось несчастному хромцу, что стоял рядом со мной.

Бородач-распорядитель онемел. Наконец он преодолел замешательство и ринулся мне навстречу.

Тут мне пришлось здорово пожалеть, что я оставил кроссовки в Истени Артема. Обувь сама по себе отличное оружие: носком тюкнуть, стопу раздробить. Мало ли что!

Мне же пришлось обходиться тем, что есть. Я поймал распорядителя на шаге и помог сделать этот шаг длиннее. Ноги бородача взлетели в воздух. Грохнувшись задом о край сцены, он полетел вниз.

– Убейте мерзавца! – вопил магистр. – Кто меня любит – вперед!!

Пошла потеха. Ассасины перли на сцену в трех местах, но пока что неуверенно. Мне очень помогал бородач. Он ярился, подпрыгивал и дуром лез на сцену, мешая тем, кто мог бы напасть первым.

Я подскочил к одному из атакующих и протянул руку помощи. Ох и рожа!.. Аскавец, да еще и берсерк наверняка… Аскавец благодарно вцепился в мое запястье. Я дождался, пока он обеими ногами утвердится на краю сцены, а затем скрутился в котэ-гаэши.

Локоть аскавца хрустнул на моем бедре. Раскрутившись обратно, я швырнул громилу в толпу бойцов. Ассасины потрясенно взвыли. Началась куча-мала.

Человек шесть все-таки пролезли на сцену. О том, чтобы бить их, не шло и речи. Я продернул несколько ударов, опрокидывая противников друг другу под ноги, а сам рванулся к магистру.

Мне повезло куда больше, чем я рассчитывал. Отчаянно визжа, Кисмет бросилась мне навстречу. Я поймал ее за талию, придержал за волосы, чтобы не получить затылком в нос, и отпрыгнул к занавесу.

– Остановитесь! – визжал магистр. – Племянники, племянн… скоты бешеные!

Я запрокинул голову Кисмет и наклонился к ее горлу. Женщина дернулась; от нее несло потом и страхом.

Не знаю, чего уж там орденцы ожидали от шпиона, однако никто не усомнился, что я могу перегрызть горло их судьбе. Волна атакующих застыла.

– Отпустите меня!.. Пожалуйста! – сдавленно пискнула пленница. – Я всего лишь актриса!..

– Тс-с-с, – прошептал я. – Постой спокойно, и все будет хорошо. Ладно?.. Я тоже в некотором роде актер. Так что мы коллеги.

Это ее немного успокоило. Я могу на расстоянии почувствовать, когда человек готов к каверзам. В пустоте бьются искорки-пульсики – игривые, отчаянные или злые. Кисмет покорно застыла в моих руках – обнаженная, перепуганная. Не требовалось большого труда, чтобы читать ее, как открытую книгу.

Актрису все еще колотило от страха. Отыскав на ключице особую точку, я накрыл ее ладонью и чуть пошаманил.

Все получилось. Дыхание Кисмет выровнялось, напряженные плечи расслабились.

– Вот и прекрасно, – сказал я. – Прикажи им отступить, милая.

Актриса кивнула. Выпрямилась – насколько можно выпрямиться в руках террориста – и чуть отставила в сторону ногу.

– Что творите вы? – спросила она с укоризной. – Иль не верите в свою судьбу?

Я ощутил, как вновь заструилось вокруг нечто невидимое, связывая Кисмет и ассасинов цепями обожания.

– Иль не видите вы, что я, судьба ваша, в руках этого человека? Бросьте оружие, безумцы! От меня не уйдешь!

– Толково, – похвалил я. – Ты замечательная!

– Стараюсь, – отвечала она с мрачностью.

Вот только одного старания мало. Ассасины переглянулись; в их лицах недоумение переходило в растерянность. Оставалось совсем немного: дожать их, смять, сбить с толку. Все бы обошлось, но вмешался магистр.

– Племянники! – укоризненно воззвал он, – Что же вы отступаете перед врагом? Смотрите: судьба повернулась к нему задом!

– Вовсе нет, – заспорила Кисмет. – Он у меня за пазухой!

– Смерть им, племянники! Кто меня любит, достанет пистолет первым!

Ряды ассасинов всколыхнулись. Мы с актрисой-судьбой оказались заперты в стальном кольце. Гипнотизирующими зрачками смотрели пистолеты, автоматы, один портативный огнемет и нечто тяжеловесное, хромированное, размером с тубу для чертежей. И где они, интересно, до сих пор все это прятали?

– Ну? – поинтересовался у меня магистр. – Умрешь подлецом или отпустишь девушку? Учти – их ничто не остановит.

Я огляделся. Глаза убийц сияли коллекцией богемского хрусталя. Похоже, лампочке проще внушить мысль о милосердии, чем этим.

– Иди. – Я легонько подтолкнул Кисмет. – Извини, что напугал тебя. Если выберусь – обязательно загляну к тебе на премьеру.

Актриса кивнула. Уходить она отчего-то не торопилась. Наоборот, выгнулась, заложила руки за голову и чуть отставила ногу в сторону.

– Комедианты своих не бросают, – шепнула мне.

И повернулась к Дяде Горы.

– Скажи, великий магистр, – спросила она «судебным» голосом, – в чем вина этого человека?

Глава ассасинов попал в ловушку. О том, что Кисмет актриса, знали только мы трое. Откажись он отвечать, рухнула бы легенда о судьбе и тайном выборе ассасинов.

Но магистр показал себя достойным противником.

– Что ж, Кисмет, я отвечу, – промолвил он с иронией. – Как ты знаешь, я бесконечно люблю своих племянников. Но некоторых люблю больше, чем остальных. Здесь, пред лицем твоим, собрались Ключи Истени – воины второго посвящения. Порогам и Дверям ход сюда закрыт. И, словно книгу открытую, читаю я этого человека. Раз он здесь, значит, первое испытание пройдено, ему удалось заручиться благоволением ордена. Однако, – голос магистра загремел, – он не прошел второго испытания! И пока не пройдет, находиться в этом зале для него запретно!

Я понял, что это мой единственный шанс. Другого не будет.

– Раз так, – поклонился я, – можно бы и пройти испытание. Приобщиться к мудрости Истени было моим тайным желанием с давних времен. Молю тебя о милости, великий Дядя!

– Дай ему, что просит, – приказала Кисмет.

Магистр закусил губу.

– Ладно, – объявил он после недолгой паузы. – Первое испытание в том, чтобы найти резиденцию Дверей Истени. С ним ты справился. Второе – помочь избранному освободиться из-под власти дзайановой. Коль сумеешь ты спасти племянника моего, – он вытолкнул вперед растерянного Афанасия, – истину Реку: назову тебя Ключом Истени и сделаю племянником любимым!

Ассасины завистливо затаили дыхание. Многие отходили в неофитах месяцы, а то и годы, прежде чем прошли испытание… Я же, чужак и приблуда, готовился махом войти в число избранных. Мария права: меня будут ненавидеть.

И еще как!

Что ж, вот и хорошо… Я шагнул к манару-кукишу. Двигаться приходилось плавно и медленно; ассасины нервничали; нервы их звенели арбалетной тетивой.

– Кто накинул на тебя поводок, Афанасий?

– Господин Людей.

– Если я заставлю его сбросить твой поводок, станешь ли ты свободен от власти ордена?

Афанасий опустил глаза.

– Да, кузен мой.

– Что ж, Афанасий, радуйся. Обидчик твой, – я сделал драматическую паузу, – стоит перед нами.

– Здесь?! Людей?!

Десятки пар глаз уставились на журналиста.

Тот побледнел.

Задохнулся.

Отпрянул, обводя зал затравленным взглядом.

– Знакомьтесь, кузены мои возлюбленные! – продолжал я. – Перед вами – грандмастер ковена дзайанов. Он лжец и пройдоха, великий манипулятор, истинный мастер интриги. На словах он – ненавистник магов, а на деле… Впрочем, сейчас увидим, кто он на деле.

Я двинулся к Афанасию. Тот схватился за грудь и отступил на несколько шагов. Не обращая на него внимания, я подошел к магистру и сорвал маску.

– Здравствуй, Станислав, – шепнул я ему. – Как раз о тебе вспоминал недавно.

– Здравствуй, Игорек, – жизнерадостно улыбнулся тот. – Знаешь, порой я жалею, что ты не родился одним из нас… Ты стал бы первоклассным магом.

– Маг среди нас! – выдохнули орденцы. – Дзайан!!

Я отодвинулся от края сцены – на случай, если ассасины начнут палить. Но те медлили: настолько велико было обаяние развенчанного вождя.

Людей же, широко улыбаясь, шагнул к своим последователям:

– Племянники мои возлюбленные!

В зале повисла тишина. Слышно было, как в задних рядах кто-то всхлипывает.

– Что ж, племянники, – грустно продолжал магистр. – Простите, если кого обидел. Я знаю, вы прониклись жизнью ордена, нашли новую цель жизни… А тут такое разочарование. Сочувствую вам. Но позвольте кое-что объяснить. Это займет немного времени, не бойтесь. – Он достал серебряный алеман. – Я буду говорить, пока вращается эта монетка. Потом вы сможете меня убить.

Присев, Людей поставил монету на ребро и щелчком раскрутил. Алеман зазвенел, расплываясь серебристой юлой. Я искренне любовался магом: уважаю людей, умеющих проигрывать!

Затаив дыхание, ассасины следили за танцем монетки. Сотни взглядов сплелись на ней в причудливый узел.

– Итак, разлюбезные мои олухи, – сообщил Людей, выпрямляясь, – я открыл перед вами царство свободы. Но вы не понимаете своей пользы. Так пребудет же с вами благословенная ра-ца-ца! – И он хлопнул в ладоши.

Зал содрогнулся.

Заворочались атланты, выдираясь из стен; ноги их задвигались, отбивая грозную плясовую. Дрожали камни, зачарованные зловещим ритмом; в такт польке качались колонны.

– Як! Цуп! Цоп!

Страшный тектонический удар потряс резиденцию. Ассасины попадали на пол, открывая беспорядочную стрельбу. В воздухе вспухли огненные облака.

Раньше, чем рухнул потолок, я схватил Кисмет за руку и бросился за кулисы. Куда бежать, я не знал. Вперед, в тучах пыли и раскрошившейся известки мелькал халат магистра. Отбросив ненужные мысли, я последовал за ним.

И, как оказалось, выбрал лучшую стратегию.

Пол раскачивался. Гулкой вибрацией вспух взрыв. В спину толкнулась горячая волна, придавая ногам резвости. Стену перед нами разметало обломками, и из нее вырвалась пляшущая полуобнаженная кариатида с пальмовой ветвью в руках.

Вой и скрежет камня наполняли резиденцию. Мы мчались наугад, с трудом выбирая путь в хаосе обломков. Я все пытался понять, что произошло. На манаров магия не действует. Но Людей и не пытался с ними ничего сделать! Он применил древнее и могущественное заклинание «Музыка гор», заставляющее камни плясать, а стены смеяться трещинами.

Орден Дверей Истени прекратил свое существование.

На лестничной площадке мы остановились, чтобы отдышаться. Бежать не было сил: сердце выбивало отчаянную морзянку, дыхание огнем рвало легкие. Сквозь мрамор ступеней я чувствовал, как содрогается здание. Размах колебаний становился все меньше; заклинание понемногу выдыхалось.

Из щелей потянуло пронизывающим холодом. Кисмет съежилась, обхватив плечи руками. Каменная пыль покрывала ее с ног до головы, делая похожей на кариатиду. Я сорвал с уцелевшего окна бархатную штору и накинул ей на плечи.

– С-спасибо. – Актриса завернулась в бархат, стуча зубами. – Н-немножечко замерзла.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– В-варвара. Варечка. А вас?

– Игорь.

Закрывавшую лицо ткань она потеряла во время бегства. Сейчас, глядя на Варю, я ощутил нечто вроде разочарования. Ну не может судьба так простецки выглядеть! Лицо круглое, веснушчатое. Крылья носа широковаты, над верхней губой пушок, волосы неопределенно-лахудристого типа. Именно что Варечка, а не Варя или Варвара. Симпатичное, милое лицо… но не femme fatale, нет.

Впрочем, со своей ролью она справилась хорошо.

Я подошел к мраморным перилам и заглянул вниз. Лестница за нашей спиной обрушилась, обнажая стальные сухожилия перекрытий. Драконьими флагами свисали ковровые дорожки. Картина эта вызывала легкое головокружение.

Варечка стала рядом и, привстав на цыпочки, заглянула вниз.

– Ой, – сказала она. – Все немножечко рухнуло… Что будем делать?

С каменно-эфиопской мордашки на меня смотрели испуганные голубые глаза. Я пожал плечами:

– Выбираться будем.

– Игорь, – в голосе ее звучала торжественность. – Вы знаете, а мы ведь к покоям магистра выбежали! Он Меня сюда водил… когда у нас немножечко собеседование было.

Я заинтересовался:

– Собеседование? Ты можешь показать, где это?

– Немножечко могу. Дотуда. А вот дальше не помню. – Варечка виновато повела плечиком.

– Ну хотя бы немножечко. Здесь опасненько… Тьфу! Опасно оставаться, я чувствую.

– Ладно, – вздохнула она. – Только вы не смейтесь, когда заблудимся, хорошо?

– Хорошо. Обещаю, милая.

Заблудиться мы не успели. Уже в следующем коридоре стена опасно затрещала. Варечка ойкнула и прижалась ко мне.

– Немножечко боюсь! – прошептала она.

Я отступил на шаг, готовый к любым неожиданностям. Стена вспухла и прорвалась струями песка и рваной арматуры. Из пролома вылетел Людей – в драном халате, с кувалдой на плече.

– Игорь, – закричал он, увидев нас, – живой, дэвяка! Какое счастье! – и сунул мне в руки кувалду: – Скорее, разбей их!

Сам же без сил рухнул на пол. Я нагнулся, чтобы помочь ему, но дзайан замахал руками.

– Скорее! – прохрипел он. – Они близко!

Варечкин визг заставил меня вздрогнуть. В дыру лез обколотый со всех сторон безногий атлант. Торчащая из торса арматура цеплялась за обломки плит, так что монстр не мог выбраться из пролома. Но сзади напирали еще двое, грозя вынести стену вместе со своим незадачливым собратом.

Руны на кувалде вспыхнули голодным зеленым пламенем. Ну, боги боевых искусств, выручайте! Я без замаха тюкнул статую в челюсть, хлестнул в ключицу и на отмахе пробил солнечное сплетение.

Напоследок рукояткой заехал в пах.

Статуе человеческие болевые точки оказались до оркестра. Атлант запыхтел застрявшим бульдозером и удвоил усилия.

– Ищи точку напряжения! – крикнул Людей. – Не давай ему подняться!

И я начал искать точку. Отыскалась она лишь во втором по счету атланте, когда первый превратился в каменную крошку. Статуя взорвалась со стеклянным чпоком, осколком располосовав мне скулу.

На третьего атланта не хватило сил. Кувалда резко потяжелела, руны из празднично-зеленых сделались блеклыми, словно зимний салат.

Из последних сил я бросился на оставшегося монстра. Тот оказался умнее предшественников. Уклонившись от удара, он врезал ребром ладони по рукояти.

Кувалду вырвало из моих рук.

Отчаянно пискнула Варечка. Людей из последних сил шептал ставшие бессмысленными заклинания. Атлант воздел чудовищные лапища, готовый обрушиться на нас своим весом, но тут просел потолок. Вдоль стены побежала трещина, выбрасывая фонтанчики гипсовой пыли.

Монстр озадаченно посмотрел вверх. Некоторое время он колебался, затем, подтащив обломок колонны, взгромоздился на него и подставил плечи под изгибающийся потолок. Любовь к своей профессии, вложенная в статую древним строителем, превозмогла заклятие Людея. Любовь вообще сильнее магии.

– Ох! – Варечка схватила меня за локоть. – Было немножечко страшно. А вы здорово сражались, молодец!

– Пойдем. Надо унести Станислава. – Я с сомнением посмотрел на атланта: – Боюсь, долго он не продержится…

Вдвоем с Варечкой мы подняли грандмастера. Заклятие каменной музыки и бой с атлантами дались ему тяжело. Литницкий после нападения чупакабры выглядел немногим хуже Людея.

– Скорее, – просипел он. – В мой кабинет… Защитная чара… мой д… сть…

Последние слова утонули в треске. Колонна крошилась под ногами статуи, не давая опоры. Жить атланту оставалось считаные минуты.

Колени его задрожали и подломились.

Потолок пополз вниз, сминая статую фигуркой оригами. За миг до того, как нас накрыло, грандмастер выбросил вперед руку.

В воздухе повис угольный отпечаток пятерни с пылающими краями. Она расползлась, увеличившись в рост человека, и мы шагнули в нее – сперва Варечка, затем Людей и я.

За спиной яростно громыхнуло: коридор из которого мы выбрались, перестал существовать.

Вот он – кабинет магистра, святая святых Дверей Истени… Широкая двуспальная кровать, застеленная шелковой картой древнего материка Гондваны. У стены – книжный шкаф, полка с двадцатью книгами истинного мага, макет каравеллы «Санта-Мария». Вплотную к окну придвинут ореховый стол, инкрустированный мозаикой. На инкрустации – знаменитый костер Джордано Бруно, на котором тот сжег пришедших за ним инквизиторов. Да наш магистр еретик, оказывается… Остальные диковинки я оглядел вполглаза. Гобелен с «живым» звездным небом, редкая икона Белозонтичной Тары, коллекция масок театра Но.

Мы с Варечкой уложили магистра на кровать. Тому стало совсем плохо: изо рта и ушей капала кровь, кожа ссохлась пергаментом. Я погнал актрису искать аптечку, сам же уселся рядом с Людеем и принялся шаманить. Работа с биоэнергетикой манарам дается лучше, чем обычным людям, так что скоро магистр открыл глаза.

– Силен, сыскарь… – Он попытался улыбнуться. – Вот уж не думал, что ты до ордена докопаешься… Как ты сюда добрался?

– Работа такая. – Я осторожно вытянул из-под его спины покрывало и укрыл грандмастера. – У тебя тоже работка – не позавидуешь. Вот уж не думал, что ты «Музыку гор» знаешь.

– Это не «Музыка гор». – Людей прикрыл веки. – Это наше, новое… Студент мой придумал… «Якцуп-цоп» называется. Только у него опыта не хватило до ума довести…

Магистр попытался встать, но я не дал. Вышитая на покрывале Гондвана переливалась зеленым и коричневым шелком. Прообраз будущей Австралии потемнел от размазанной крови.

– Лежи, Станислав. Сейчас будем тебя лечить.

– Вот! – Варечка плюхнула на покрывало ящик с красным полумесяцем на крышке. – Аптечечка!

– Свари кофе, милая, – попросил Людей, морщась от боли. – Нам с детективом предстоит долгий разговор.

– Детективом?! – Голубые Варечкины глаза потемнели от обиды. – А как же… Он ведь сказал, что актер!

– Вся жизнь театр, Варечка, – отозвался я философски, – а люди в нем актеры. Шекспир сказал.

– Это немножечко неправда! – Она гневно топнула ножкой. – Имейте в виду: я теперь вас терпеть не могу! – И, презрительно задрав подбородок, отправилась варить кофе.

– Правильно мне Маша сказала, – вздохнул я. – Здесь меня все будут ненавидеть.

Аптечку Людей собирал загадочно. Несколько ампул родоптоксина, LSD, флакон с серебристой жидкостью (судя по весу – ртуть), четыре вида аква медичи (в просторечии – «тещино варенье»), цианистый калий.

– Слушай, у тебя что-нибудь для жизни есть? Или только яды?

– Круглая таблетка… самая большая…

– Ага, нашел.

– Ломай пополам. Только ровно.

Размерами таблетка напоминала крышку от банки с салатом. Но сломалась неожиданно легко, блеснув идеальным мраморным сколом.

– Теперь от верхней четвертинку… Четвертинку от этого, болван! От полной таблетки – восьмая часть!

– Такая сложная дозировка? – удивился я, протягивая обломок дзайану.

– Еще бы, – буркнул тот. – Это панацея, один из аспектов философского камня. Половина таблетки помогает от мигрени, другая – от геморроя. Четверть лечит рак или простуду… но это в зависимости от какой половинки ломали. Осьмушка от половинки – тонизирует. От четвертинки – избавляет от похмелья. И так далее.

– А заранее расфасовать?

– Нельзя. Силу потеряет.

С величайшей осторожностью Людей проглотил лекарство. Разжевывать боится, догадался я. Чтобы во рту вдруг в слабительное со снотворным не превратилось или во что похлеще.

Подействовала панацея быстро. Щеки Людея порозовели, дыхание выровнялось. Перестали дрожать пальцы. Он поерзал в кровати и уселся, привалившись к стене.

– Не хватит надолго, – с сожалением отметил он. – Панацеи от смерти еще не придумали…

– А ты уж помирать собрался?

Маг криво усмехнулся:

– Надорвался я, братка… Сила – она штука такая. Много, много… ан раз – и нет ее вовсе. Я ведь запредельные чары держу. Одна «Мой дом – моя крепость» чего стоит… Да и «Як-цуп-цоп» силы до сих пор тянет… – Он свесил руку к полу и принялся рыться под кроватью. Достал тетрадь в коленкоровой обложке и протянул мне. – Это в ковен передай. Тут мои наработки по магии.

Я запихнул тетрадь за ремень джинсов. «Мой дом – моя крепость», значит… Теперь понятно, почему кругом хаос, а здесь хоть бы стеклышко звякнуло. Нас хранит самая сильная защитная чара дзайанов.

Сидел Людей неудобно. Я осторожно приподнял его за плечи и подложил под спину подушку.

– Ребенка-то зачем в свои игры втравил? – недовольно поинтересовался я.

– Ты про Артема?

– Кого ж еще?.. Маги тебе мешали, ясно. А ты их руками пацана убрал.

– Что б ты понимал, манар… Миру грозит опасность. Теперь все средства хороши.

При этих словах я поскучнел. Старо, знакомо… Сейчас выяснится, что дзайаны погибли для их же собственного блага и Людею задолжали огромное спасибо.

– Не веришь… – кивнул грандмастер. – Что ж, твое право. Мерзко уходить из жизни подлецом… Так ведь не изменишь уже ничего.

– А ты расскажи. – Я заглянул магу в глаза. – Чем, например, мешал миру старый чудак-огородник? Учитель? Остальные дзайаны?

На лице мага застыла удивленная гримаса.

– Никогда нельзя недооценивать людей, – признал он. – Что ж, слушай. Мне все равно недолго осталось. – Он помолчал, собираясь с мыслями, потом спросил: – С теорией поводков ты, надеюсь, хотя бы в общих чертах знаком?

Я отрицательно покачал головой.

– Плохо… Но ладно, попробуем. Представь себе лежащий на столе кусок хлеба.

– В смысле?

– В прямом. Напряги воображение.

Я попытался. Ничего не вышло. Я прекрасно чувствовал стол, все его шероховатости и червоточинки, но добавить к реальности хоть что-нибудь оказался не в силах.

Неслышно вошла Варечка и плюхнула на столешницу поднос с кофейником. Чутье манара подсказывало мне, что кофе она пересластила, что одна из чашек искусно склеена, а в кофейнике – утоплена ложечка.

Но и все.

– А ты, милая, – спросил грандмастер, – слышала, о чем мы говорили? Можешь представить?

– Вам булку или бородинский? – Актриса с готовностью выпрямилась. – Я даже «Птичье молоко» немножечко могу! Подождите, сейчас кекс принесу.

Людей тяжело пошевелился. На моих глазах кисть его левой руки рассыпалась песком.

– Уже недолго… – сказал он, не скрывая досады. – А сколько всего не успел… Глупо… Слушай же, Игорь: манары теряют способность к воображению. Собственно, с этого все и начинается.

Варечка принесла кекс и уселась у грандмастера в ногах. Я прихлебывал кофе и вдумчиво слушал рассказ Людея.

…Оказывается, реальность, которую мы видим вокруг себя, не единственна. Кроме нее, существует Истень – пространство воображения. Любой человек способен творить в Истени что угодно: создавать города, разрушать их, бить морды возмутительным уродам, влюблять в себя красавиц и делать красавицами женщин, в него влюбленных.

Вот только за все это приходится расплачиваться… В обмен на абсолютную власть Истень забирает у нас силы. От каждого человека в пространство мечты тянутся потоки энергии. Именно поэтому, если долго мечтать, читать книги, смотреть фильмы или лазить по Интернету, так страшно устаешь.

А иногда среди людей рождаются дзайаны – уродцы, которых Истень почему-то не замечает… Станислав объяснил это так: у Истени мало маны, а у людей много. Поэтому люди постоянно отдают энергию – закон сообщающихся сосудов. Уровень же дзайанов если и выше, чем у Истени, то ненамного. Устойчивая связь не возникает; дзайаны не способны даже прикоснуться к Истени.

Раз нет доступа в пространство мечты, для игры воображения магам – этим бедным родственникам человечества, – остается реальный мир. Правда, силы на это взять неоткуда. Для новорожденного дзайана даже просто выжить порой становится неразрешимой проблемой. В Средневековье большинство магов умирали еще в младенчестве.

Но это решается. Примерно с семи лет ребенок-дзайан получает возможность перехватывать чужие потоки силы, идущие в Истень. Среди обывателей это называется «накинуть поводок» или «обмануть». После этого маг уже может накладывать простенькие заклинания.

Накинувший поводок дзайан забирает у человека маны куда меньше, чем Истень. Избыток силы остается в распоряжении манара. Это сказывается уже через несколько месяцев: манар становится здоровее удачливее, жизнерадостнее. Воображение, правда, не работает… Остаются незначительные крохи, но на них произведений искусства не создашь и великих открытий не совершишь.

Но разве это цена за счастье? Можно считать чудом, что на Земле до сих пор существуют люди без поводка. А связано это с тем, что каждый новый поводок разрушает сознание дзайана. Происходит это скачкообразно: известен случай, когда маг несколько десятилетий жил с двумястами поводками, а потом накинул двести первый и вообразил себя фениксом. Отправился на главную площадь города, разделся догола, облился бензином и принялся «возрождаться». Факел не могли потушить несколько месяцев.

Спрос рождает предложение. Магам нужны поводки для сильных, манаемких заклинаний. Люди стремятся к беззаботному счастью. К концу девятнадцатого века научились вычислять индивидуальный порог маны, который не рекомендуется превышать. После этого дзайаны стали использовать магию максимально эффективно.

И вот тут-то начались чудеса.

Маги-многоманочники меняли пространство вокруг себя, даже не накладывая заклинаний. Башня Безумного Друида и замок зеркал Дромминорха тому примером.

Одновременно с этим оголодавшая от невнимания Истень принялась охотиться на манаров. Некоторые из них стали «проваливаться» в Истень, которая представала перед ними в самом соблазнительном виде, реальностью, идеально заточенной под манара.

– Когда это происходит, удалось выяснить? – поинтересовался я.

Людей отрицательно качнул подбородком. Плечо рассыпалось струйками алого драгоценного песка.

– Понятно… – протянул я, стараясь не смотреть на истерзанное разрушением тело. – Мир оказался в опасности, и вы организовали орден Дверей Истени…

– Да. Я много размышлял о том, имеем ли мы право на преступление во имя мира, и вот до чего додумался. Манары чувствуют себя выключенными из общества. Простота жизни утомляет хуже любой нервотрепки. Сил много, а куда их приложить и, главное, зачем – непонятно. А если вспомнить, что многих манаров мы «обманывали» против воли, картина получается и вовсе аховая.

Мне вспомнилась Мария с ее рассказом… По большому счету, мы, люди, беззащитны против дзайанского произвола. Заставить сильного мага отдать поводок может либо совсем уж запредельный маг, либо… террористическая организация.

– Так-так… Значит, первое испытание для будущего ассасина – отыскать Двери Истени. Попасть к вам могли лишь те, кому вы жизненно необходимы. Тот же Артем, например. Какое-то время новый Порог обрастал связями, обучался, так?..

Людей согласно опустил ресницы.

– И кто-нибудь из истинных Дверей водил его на экскурсию в свою Истень. Приобщать к раю, так сказать.

– Обычно это делал Мигуэн… Он сибарит и знает толк в развлечениях. Потом приходило время для нового посвящения. Мы указывали новобранцу жертву-дзайана, разрабатывали план, который он претворял в жизнь. После этого Порог становился Замком Истени…

– …и получал возможность участвовать в лотереях. – Я покосился на Варечку. Та сидела у окна, безучастно листая «Бестиарий призыва» и рассматривая картинки. За то время, что мы разговаривали, она успела умыться и переодеться в пушистый халатик с белками и синицами. Похоже, Людей держал в кабинете обширный гардероб.

Поймав мой взгляд, актриса оторвалась от книжки и нерешительно улыбнулась.

– А зачем понадобилось представление с Кисмет?

– На манаров невозможно влиять магией. Их удачей нельзя управлять. А мне требовалась… кхм, некоторая подтасовка результатов.

– Убрать сильных соперников?

– Не только. Иногда мы получали заказы со стороны.

– Угу… – Ситуация понемногу прояснялась. – Как в случае с Литницкой, например.

Людей вздохнул.

– Признайся, – спросил он, – это она тебе о нас рассказала?

– Нет. Она не выдала вас, даже когда я припер ее к стенке. Кремень-девчонка. Знаешь, Станислав, – я потер щеку тыльной стороной ладони, – а давай мы тебя сэкономим? Я расскажу историю, как ее вижу, а ты послушаешь и поправишь меня, если я собьюсь. Идет?

– Идет.

– Итак, – начал я. – Света Литницкая. Талантливая, умная девушка…

– Талантливейшая! Мало встретишь дзайанов ее способностей. Все, молчу, молчу…

Я кивнул и продолжил:

– Но Свете не повезло. Глава рода Литницких оказался самодуром. Из старческого каприза он присвоил белые листы рода. При всех своих талантах Света – магиня неопытная, силенок ей для поступления в УМиСЧЕ не хватало. Поэтому…

– Не поэтому. Это, я бы сказал, второстепенная причина.

– А главная? – удивился я.

– Любовь. Дзайана полюбила рок-музыканта, плебея. Родители пришли в ужас. Вениамин своими руками набросил на Алексея поводок. А тут еще сложилось неудачно: музыкантишка, оказывается, умницу нашу терпеть не мог! О чем ей тут же и сообщил.

Я покачал головой. Это меняло дело. Манары проницательны в делах сердечных. У меня это прорежется не сегодня завтра; я буду точно знать, с какой женщиной мы станем прекрасной парой, а от какой надо бежать, словно от Винченцо, занимающего десятку до зарплаты. Бедная девочка!

– Она, значит, не смирилась… – задумчиво произнес я. – И решила во что бы то ни стало вырвать у деда поводок любимого. Как она вышла на вас?

– Сделай милость, не спрашивай! Это позорная история.

– Ладно. Ситуации это не меняет. Убивать наше милое «стихийное бедствие» ты не решился, да и сотрудничество ваше ордену давало едва ли не больше, чем самой Свете. Литницкий – сильный маг, помощь кого-то из его родственников оказалась бы для ордена весьма кстати. А дальше… Дальше, ты дал Свете в помощь Артема, рассчитывая, что молодежь поладит друг с другом. Так оно и вышло. Магиня и юный ассасин с азартом взялись за дело. Несколько недель старик жил в кошмаре. Манаров поисковые заклинания не берут, так что Литницкий не смог отследить Артема и понять, откуда берутся чупакабры. Придя в отчаяние, он обратился ко мне. Вам же, – я внимательно посмотрел в лицо гранд-мастера, – каким-то образом удалось об этом пронюхать. Причем еще до прихода Литницкого ко мне.

Тот рассмеялся:

– Тоже мне квадрант Папюса!.. Мы отправили по е-мэйлу письма всем стоящим детективам. Если тебе это польстит, скажу, что ты был в списке первым. Оставалось ждать, кто откликнется.

– Понятно, – мне сделалось немного досадно, что я так просто попал в расставленные силки. – В «Ксанаду» ты навязал мне Свету в помощь и дал заведомо неполную обойму к пистолету. А когда мы отправились в бестиарий, выпустил цербера. Решил одним махом избавиться от опасной свидетельницы и детектива. Заодно и старика подставить.

Грандмастер помрачнел:

– Зря ты, Игорек… Я, конечно, не фраваш и рассчитывал с вами расправиться, но позже. И ты, и Света очень нравитесь мне. Я бы с удовольствием видел вас в числе своих друзей.

Красный песок стекал с покрывала на пол – часы, отмеряющие время грандмастера. Я смотрел в зрачки умирающего мага и понимал: не врет. Скорее всего, цербер выбрался сам. Одна из тех случайностей, что порой встречаются на нашем пути…

– Ладно, – нехотя признал я, – верю. Тогда объясни, что случилось с Литницким на самом деле? Чупакабрасы трусливы. Чтобы прогнать тварь, ему стоило крикнуть или хлопнуть в ладоши.

– Я немного помог боевой магией. – Мое выражение лица говорило само за себя, так что он обозлился: – Ну что смотришь?! У Литницкого более двухсот поводков! Двести тридцать, понимаешь?!! Если бы он догадался – Светке не жить! – Он опустил взгляд. – Да и мне самому, если честно, он мешал… Силищи – пол-Ведена спалить можно, а мораль – средневековая. Азиатская!

– А Марченко?

– Он так, мелкая сошка… Под раздачу попал. Хотя тоже – сто сорок четыре поводка.

Я мысленно присвистнул. Учитель с большой «У» действительно любил школу: с такой силой он мог безбедно прожить, накладывая какие-нибудь простенькие, но мощные заклинания. Снег чистить или мусор сжигать файрболами. Работа непыльная, а платят щедро.

– Ты пойми: все эти чудовища, дзайаны-сотенцы – они же мир калечат! Ты не видишь этого, а я вижу!

– Что ж ты с себя не начал, святоша? – усмехнулся я. – У самого-то сколько поводков?

– Двадцать четыре.

Ухмылка сама сползла с губ. С двадцатью четырьмя поводками накладывать те чары, что я видел?

Рядом со мной – гений от магии.

И этого гения скоро не станет.

Потому что Людей умирает от перерасхода маны. Заклятья выпили все его резервы и принялись жрать тело. А все оттого, что щепетильность не позволила ему когда-то набросить лишний поводок, лишить кого-то судьбы.

Какая все-таки глупая штука эта жизнь…

Что-то грохнуло, и пейзаж за окном изменился. Чара «Мой дом – моя крепость» ослабевала. Резиденция давно рухнула; когда Людей умрет, заклятие плавно опустит кабинет на груду обломков, и мы сможем выбраться.

Языки празднично-алой пыли жадно доедали тело

грандмастера.

– Бумаги в ящике шкафа, – с трудом проговорил он. – И вот еще… наклонись…

Я нагнулся к лицу умирающего. В ноздри ударил запах старых подпорченных пряностей: корицы и мускатного ореха.

– Когда… встретишь господина мертвых… передай…

Лицо мага разгладилось, внезапно помолодев, а потом рассыпалось буддистской мандалой. Поверх материка Гондваны лежал новый материк – из алого песка.

– Прощай, господин Людей, – одними губами прошептал я. – Прощай, и пусть дороги магов приведут тебя в мир, где тебе будет хорошо. Где ты сможешь творить в полную силу, не оглядываясь на завистников и убийц.

Я решительно смахнул с покрывала песчаную мандалу. На душе стало радостно и легко.

Да, так будет правильно.

Я вытащил из шкафа бумаги, о которых говорил Людей. Полные списки Порогов и Замков Истени… Фактически я держал в руках историю заговора ассасинов. Вот только самого ордена уже не существовало.

Мыльным пузырем, сорвавшимся с кончика соломинки, кабинет заскользил вниз. Я положил актрисе руку на плечо:

– Варечка, собирайся. Нам пора.

Девушка посмотрела на меня вопросительно:

– Я немножечко не дочитала… Можно я возьму эту книжку?

И, подумав, ответила сама себе:

– Теперь можно.

 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

ИНТЕРЛЮДИЯ

(Четверг, 9.20,

рассказывает Алексей Озерский)

Вчерашний день прошел жутко. Я заперся дома, не отвечая на звонки и не включая телевизор. Сидел себе и бренчал на гитаре. Мне все казалось, что, если я выйду на улицу, случится что-нибудь страшное. Самолет врежется в дом, или какой-нибудь безумный маг разбудит Ктулху.

А потом меня взяло зло. В прямом и в переносном смысле.

Я, что ли, виноват, что мне обряд границы назначили?! Аснатары придумали, пусть и расхлебывают! Вот назло пойду и начну всем вредить!

С этими мыслями я собрался и вышел на улицу.

Самое удивительное, что поехал я не куда-нибудь, а на работу. Просто прелесть, что за воплощение хаоса! Еще и программку какую-нибудь напишу – вот злейшее зло будет!

Интересно, а вот бы Ферад узнал, что у него друджвант работает?! Описался бы, наверное!

Работа меня разочаровала. Никакого особенного злобства не происходило; обыденный уют офиса навевал дремоту.

– …ну и правильно, – доносилось из-за приоткрытой двери. – Еще после Варфоломеевской ночи стоило разогнать!

– Ага, после Варфоломеевской!.. В девятнадцатом самый разгул маньяков был.

– Ну что там за маньяки?.. Джек-потрошитель тупой вконец?.. После первой жертвы и повязали!

– Так ведь аснатары повязали.

– Думаешь, полиция бы не справилась? И легко. Может, даже и первой жертвы не было бы!

Ребята из карточного смаковали любимую тему: предстоящее упразднение инквизиции. Ох, поскорей бы! И что бы их, сволочей, неделькой раньше не разогнать?

От мыслей этих нахлынула тоска тоскущая. Я прикрыл дверь. Была охота идиотов слушать…

По комнате бродили печальные сквозняки, заставляя поджимать ноги. Кабель, который я вчера воткнул в чайник, уже кто-то успел утащить. Я выдернул из «Апокалипсиса кибервойны» новый; обесточенный блок захлебнулся гудением и погас. Ну и дэв с ним…

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Валерка.

– Алекс, слышь? У тебя сетка видна?

– Есть сетка. А что?

– Тестовый сервер исчез. Хожу вот, проверяю…

Лицо у Валерки бледное и опухшее. Бедняга… Это ведь из-за меня сервер пропал. Я покосился на обесточенный «Апокалипсис». Интересно, это уже можно считать проявлением моей злокозненной натуры?

Втыкать шнур обратно я не стал. В конце концов, я друджвант, а не хрен собачий! Пусть мучаются!

Работать тоже не стал. Вместо этого сел и проверил почту. Конвертик почтового агента налился красным. Пишут мне, елки-палки! Не забыли друджванта Брави!

Писем пришло ажио целых три штуки. Первые два оказались спамом. Одно аршинными красными буквами сообщало, что «НАЙДЕНО НОВОЕ СРЕДСТВО ОТ МИГРЕНИ!!!». И ниже, чуть мельче: «Кабош-ltd» поможет вам».

Другое понравилось мне еще больше:

«Ведена языковый School преглашайет На заниатия аскавскога языка. Нескучные решительно эффективные урокки, преподаваемые грамотными педагогами носителями яЗыка, из Ночмарии и Аскава».

И ниже:

«Знатть чужой яЗык лучше родной совй!!!».

Третье пришло от Светы.

«Здравствуй.

Сейчас пойдут глупости, конечно. Может, это и неправильно, и писать так неприлично, но я хочу сказать, что тот вечер получился замечательным!

Спасибо тебе!!!

В общем, так.

С. аkа Летяга.

P.S. Бременские музыканты передают тебе привет».

Несколько строчек, осторожных, сдержанных до испуга, – так пишут деловому партнеру. Лишь в последних словах проскользнуло что-то из позавчерашнего беззаботного вечера.

Но все равно. Это письмо от нее! Волной накатило сумасшедшее, запредельное счастье. С большим трудом я удержался, чтобы не ответить немедленно. Что она подумает? Надо выдерживать характер!

Следующие полчаса я мучился. Стирал, исправлял, бросал и начинал заново. Ну хорошо, хорошо, бог с ним, с характером…

Сохранить!

Отправить!!

Ответ выскочил почти тут же – в рваных строчках, среди восклицательных знаков и смайликов. Запятыми Света манкировала, зато тире сыпала без меры. Я ответил и на это послание.

Почти без паузы выскочило второе письмо. И третье. Мы взахлеб писали друг другу, обнаруживая, что думаем одинаковые мысли, любим и ненавидим одно и то же. Господи, и я еще ее боялся когда-то! Вот сумасшедший! К одиннадцати, когда цепочка писем оборвалась, я чувствовал себя испитой заваркой в чайнике.

Тут я задумался.

Светка мне нужна. Очень. Именно сейчас, когда я почти друджвант и непонятно, что случится завтра… Господи, и что за чушь мне лезла в голову, когда я был манаром!

Тут я сделал глупость. Взял и все так прямо и написал. В груди екнуло, но что написано клавиатурой, не вырубишь спам-фильтром. Оставалось ждать ответа.

А он все не приходил.

Минута тянулась за минутой, а почтовый агент тоскливо моргал белым глазом. Чтобы не изводиться, я решил сходить пообедать. Рановато немного, но друджвантам можно.

Тут-то и началось. Когда я пошел к вешалке за курткой, затрезвонил телефон.

Меня искал Ферад.

– Олексей, – невыразительным тоном объявил он. – Олексей, оставайся на месте. Сейчас за тобой придут.

– А что случилось, Ферад Васильевич? Я…

Мембрана щелкнула. Я сидел выпрямившись, слушая гудки, потом положил трубку – осторожно, словно кусачую жабу.

Придут?

Кто?! Зачем?!

Ждать ответа пришлось недолго. На лестнице послышались шаги – размеренные, четкие. Наши так не ходят: они или тащатся нога за ногу, или бегают.

– Кто здесь будет Алексей Озеров? – спросил официальный голос. Ребята в карточном притихли. Что-то неразборчиво отвечала Некатина.

Бу-бу-бу. Бу-бу-бу. Вновь тот же официальный голос. Приоткрылась дверь, и в кабинет заглянула Мамуля:

– Леш… там к тебе… за тобой…

За ее спиной маячил банковский охранник. Незнакомый, скорее всего из центрального офиса.

– Пройдемте, Озеров, – таким же невыразительным, как у Ферада, голосом приказал он.

– Озерский, – поправил я.

– Озерский, – согласился он равнодушно. – Идемте. Там разберутся.

В машине меня стиснули бока двух охранников. Второй оказался наш, знакомый. Два года назад он конфисковал у меня гитару (я от большого ума ляпнул, что в футляре автомат). Вечером гитару отдали, а история вошла в банковские легенды. Пока ехали в центральный офис, он все пытался меня подбодрить.

Из его слов я и выяснил, что произошло. Оказывается, меня обвинили в банковской махинации. С ума сойти!

Пока я обдумывал новость, охранник все втирал, что ничего страшного меня не ждет. Крадут деньги, говорил, в основном менеджеры старшего звена. Ну, на крайняк операциониста платежку подделает, карточник «Визу» сдаст. Но не программеры же! Меня вызывают исключительно для внутреннего расследования.

Я кисло улыбался в ответ. Агащазблин, для внутреннего… Год назад мне приходилось разбираться с одним платежом. Руководство считало, что его подделали. Я ж помню, как это было. Тихо, деликатно, без аскавского идиотизма. «Пройдемте, Озеров»! Да завтра по банку слухи пойдут! А послезавтра будет знать весь Веден… и что Веден – банк-то хоть небольшой, но с Европой работает.

Машина остановилась у головного офиса. Охранники повели меня к малому конференц-залу; когда-то я отчитывался там по первому своему проекту, по внебалансовым. С тех пор ненавижу зеленое сукно и демонстрационные доски.

А теперь….

– Ну, с богом, – напутствовал «свой» охранник. Второй лишь кивнул равнодушно.

Стиснув челюсти, чтобы не лязгать зубами, я шагнул в зал.

Почти все собравшиеся были мне знакомы. Вот вице-президент банка Николай Борисович; вот Тамара; вот сухонькая девица с восковой кожей и слепенькими глазками – наверное, «девочка» из ее отдела. За вешалкой кто-то прячется, кажется, Ферад Васильевич. Не сладко ему, святоше…

Последним я заметил жирдяя – того самого, аскавца из «Кайена». Он сидел с равнодушным видом, подперев подбородок ладонью. Увидев меня, жирдяй вздрогнул. Скука сорвалась с его лица, как пластырь с мозоли.

– Ну-с, господин Озерский, здравствуйте, – вице-президент с показным радушием подал мне руку. – Извините за спешность, дело уж больно щепетильное. Постараюсь быстро ввести вас в курс дела. Вот тут наш постоянный господин Коонан, – полупоклон в сторону жирдяя, – утверждает, что у него платеж ушел не туда.

Хм. Ну и что?.. На то спецотделы есть, чтобы разбираться. Я здесь при чем?

Николай Борисович меня отлично понимал. Понимал и, в общем-то, сочувствовал.

– Разрешите, Ферад Васильевич? – прищелкнул он пальцами.

Шеф угодливо – даже как-то чересчур – пододвинул папку с распечатками.

– Смотрите, господин Озерский. Вот вчерашний платеж, сто третья форма. Полюбопытствуйте пятьдесят девятое поле, счет получателя.

Распечатка размочалилась старой газетой. Поле было выделено красным маркером, жирным, словно помада Скорее всего документы готовила бледная «девочка».

– Платеж внутренний? – спросил я.

– Внешний. В том и инциндент, – при слове «инциндент» Тамара страдальчески поморщилась. – Документ шел в ночмарскии банк, полюбопытствуйте свифт. И обратите любопытство: формат счета полностью идентичен нашему.

Я огляделся. Тамара сидела в молитвенной позе, оттопырив зад и сцепив руки в замке перед грудью. Ферад потел за вешалкой; «девочка» неестественно выпрямилась. В невыразительном лице ее светилась мука.

Николай Борисович протянул мне бумагу:

– Любопытствуете? Такого счета в нашей системе не было. Он появился за три минуты до того, как пришел злополучный платеж. Тамара, вам слово.

Тамара встрепенулась. Глазки ее забегали: с меня на жирдяя, потом на вице-президента и вновь на меня. «Девочку» она почему-то игнорировала.

– Алеша, я все сейчас расскажу. Ты меня слушаешь?.. Произошло вот что: деньги делает автомат. Он загнал их вместо транзитника на наш счет. Инга твоей программой как раз его открыла. – «Девочка» сморщила нос, словно собираясь заплакать.

– А потом? Куда они… эти деньги?

– Это самое любопытственное. Вот за этим мы сюда и встретились.

Вновь зашуршали распечатки. Вице-президент складывал оригами из широких бумажных лент, складывал и не мог сложить. Не вполне понимая зачем, я вытащил амулет.

В костяных узорах пульсировала сила.

Я поискал взглядом Коонана. Жирдяй брезгливо обирал невидимые соринки с рукава.

Подчиняясь неведомому наитию, я выстучал амулетом по столу сложный ритм. Солнечный блик задрожал на полировке разлитой сгущенкой.

– …поэтому получается… вы меня слушаете?.. – бубнил вице-президент, – что счет этот карточный. И деньги с него – тю-тю! Что скажете, господин Коонан?

– Ну…

– Смотрите, – одними губами произнесла вдруг «девочка». Лицо ее и шея из белых вдруг стали грязно-снежными.

На моих глазах амулет выбросил снопик сияния. Тот все рос и рос, а потом из него выползла крыса – седая, в соляной корке. Оглядевшись, крыса вразвалочку заковыляла к Николаю Борисовичу. Обнюхав распечатку в его руке, тварь деликатно присела. Из-под лапок разлилась лужа, выкрашивая уголок бумаги темным.

От Тамариного визга опрокинулся настольный календарь. «Девочка» обмякла; что произошло с Ферадом Васильевичем, я не видел.

Меня обдало жаркой волной счастья. В ушах победно трубили фанфары.

Получилось! Магия аснатаров на моей стороне! Я бесстрашно схватил крысу и швырнул в лицо жирдяю. Сам бросился к двери, – охранники брызнули в разные стороны.

Послышался дикий рев.

– Хана тебе, парень! – орал жирдяй. – Ой, хана! Хана хановая, беспонтовая… Сханчим тебя в ханы!..

– Ну давай, давай! – Я остановился и присел.

Во взгляде аскавца плескалось безумие. Напряженно улыбаясь, он двинулся на меня. Этого я не ожидал, думал, испугается. Спиной, чтобы не терять его из виду, я выбрался на улицу.

Там ждал поцарапанный «Кайен». На заднем сиденье – парень с забинтованной головой. Однорукий охранник тоже отирался поблизости. Завидев нас, он распахнул дверь.

– Садись, сволочь, – приказал жирдяй.

– Ага, щаз. – Я покатал в ладонях амулет и ухмыльнулся. – А может, я друджвант? Может, я тебя сейчас убью?

Синий, кряхтя, полез из машины:

– Господин Коонан, позвольте мне.

– Сиди! Я сам.

Аскавец двинулся ко мне. Я стоял, не двигаясь, до того момента, пока его живот не уперся в меня. У, жирная скотина!

Костяшки на кулаках сбиты, лицо в застарелых шрамах. Отличный боец, наверное… Никакого страха я не испытывал. Наоборот, веселье рвалось из меня, заставляя подхихикивать.

– Смотри. – Я подкинул амулет на ладони. – Удар, вырывающий сердце! Десять лет изучал в Китае! У лучшего конфуиста! Бу!! – И хлопнул жирдяя по груди.

Из глаза Вайю вырвалось сияние, затопляя мир.

Когда оно погасло, аскавец бесформенной кучей осел к моим ногам. Лицо его напоминало вареную свеклу.

«Кайен-Турбо» медленно попятился. Забрать труп аскавцы даже не пытались.

Похоже, они поняли, кто я.

Глупость – это явление, от алигмента не зависящее. Убив аскавца, я временно потерял голову. Бросился прятаться, следы заметать… Вот идиотина! Да кто меня искать будет?!

Амулет-то вот он! Я с нежностью погладил костяной бок. Получалось, что глаз Вайю защитит меня от любой напасти… Интересно, перевешивают ли ограбление банка и убийство мои добрые дела?

Поразмыслив, я решил, что нет. Банк я на самом Деле не грабил, и пусть они еще докажут! А жирдяя вообще стоило убить. Он ведь варвар, аскавский барон. У него на совести столько жизней, сколько мне в «Фраше» за год не набить!

Так что же получается?

Я вроде бы зло сотворил, но вышло к лучшему… Может, это испытание такое и есть? Если я обычный человек, то амулет не позволит мне совершить ничего плохого. А если друджвант, то хоть в бункер спрячусь – зло все равно вырвется.

И значит, я могу делать что хочу.

А это надо проверить!

Теперь я шел по городу не скрываясь, с любопытством глядя по сторонам. Сегодня я хозяин города, прячьтесь! Вскоре я ощутил чей-то взгляд. Из витрины на меня глазели манекены: задрапированная в рекламные плакаты девушка и кукольный пупс в костюме.

Вот сюда и зайдем. Сами напросились!

Ласково зазвенели колокольчики. Дверь захлопнулась за моей спиной, отрезая уличные шум и бестолочь. Никакого плана у меня пока не было. Наитие и еще раз наитие.

Охранник предупредительно качнулся навстречу, но движение осталось незавершенным. И правильно. Не больно-то я похож на покупателя. Так, случайный заброда-студент, которому надо скоротать несколько часов до свидания. Поболтаюсь и уйду.

Я бесцельно зашагал вдоль рядов вешалок. Рекламный плакат обещал «женские платья всех мыслимых расцветок». Ага, щаз! Мыслимые расцветки всегда бывают почему-то трех видов: белые, черные и красные. Как в детских страшилках: «Покупай, доченька, любое платье, кроме черного».

Или белого.

Или красного.

Все друг друга стоят.

Я остановился у никелированной трубы, увешанной клонированными женскими свитерками. Где-то тут должно быть зеркало…

Вот оно, голуба!

Глядя на меня, отражение поджало губы. Согласен. Волосы давно мыть пора. Так я скоро не на магазинного вора – на убийцу стану похож!

Я достал расческу и стянул резинку с хвоста.

– Вам помочь?

Из-за спины отражения выглядывала девушка-эксперт в сером костюмчике. Я обернулся. Пигалица едва доставала мне до плеча. Мохнатые брови придавали ей насупленный вид.

Ответственная какая, подумал я с восторгом.

И серьезная!

– Чем я могу вам помочь? – повторила она.

– Мне нужно платье. – Я задумался. Платье… Зачем? А! – Для Све… для моей девушки.

Пигалица напряглась:

– Мы можем предложить большой выбор. Скажите только размер.

– Понятия не имею. – Я развеселился. – Ну-у… она повыше тебя ростом. И это… стройнее. В смысле не такая жирная.

Пигалица беспомощно улыбнулась.

– Пойдемте. Попробуем что-нибудь подыскать…

Она пошла вперед, ставя ноги по-балетному – пятка перед носком. На меня накатило презрение: хоть бы по морде съездила придурку! Но клиент всегда прав.

– Вот здесь, – бесцветным голосом произнесла пигалица. – Это вам подойдет… наверное.

Взгляд ее задержался на одном из платьев – белом, с пуэрториканской карнавальной бахромой. Пигалица смутилась и увела глаза в сторону.

А ведь это ее любимое платье! – догадался я. Небось постоянно мечтает, как она, вся из себя такая сверкающая, да в этом платье, да на подиуме…

И конечно же, я не удержался. Ну а что делать, если человек сам подставляется под разные гадости?

– А тебе оно как? – спросил я, поднимая невинный взгляд.

– Ну-у… не знаю…

– Сейчас примерим. Давай, давай!

Я силой подтащил ее к зеркалу. Приложил вешалку к ее груди, заставил покружиться. Девушка послушно поворачивалась, следуя моим указаниям. В лице застыла обреченность.

– Раздевайся! – приказал я. – Ну?!

Амулет полыхнул озорным светом. В глазах девчонки отразилось бесконечное отчаяние; покорными трясущимися пальцами она принялась расстегивать пуговицы блузки. К счастью для нее, и охранник, и кассирши смотрели в другую сторону.

– Фигня, – покачал я головой, когда она переоделась. – Как на корове седло… А из мужского что можешь предложить?

– Это в другом отделе. Вам надо обратиться к…

– Ничего не надо. Ты мне нравишься.

Она увяла. Амулет давал власть. Я чувствовал, что могу держать пигалицу сколько угодно. Могу увести в другой отдел, заставить выполнять чужую работу. Могу…

Да мало ли чего я еще могу… По щеке пигалицы побежала черная капля. Девушка подозрительно шмыгнула носом и сгорбилась.

– Ладно, – смилостивился я. – Сам справлюсь. Иди.

В бесцветно-серых глазах вспыхнуло облегчение. И радость. И еще что-то, чему я не нашел объяснения. Вот клуша!

– Спасибо вам большое, – чуть гнусаво поблагодарила она. – Мы будем вас ждать! Заходите еще!

Ну-ну…

В мужском отделе дела обстояли хуже, чем в дамском. Пиджаки. Пиджаки, пиджаки, старческие сорочки, галстуки. Я снял наугад несколько костюмов и, прихватив охапку галстуков, отправился к примерочной. Консультантка мужского отдела, лиричная брюнетка с припудренным шрамиком на брови, подойти побоялась.

Вот и ладушки. А то я весь салон на уши подниму.

– Жди, – указал я на нее пальцем. – Ты мне понадобишься.

Повозившись для проформы в примерочной, я перебрал галстуки. Убого… Один, похожий на отутюженный змеиный выползок, мне понравился больше других. Не Hermes, но вполне симпатично. Я запихал его в карман и вышел из кабинки.

– Повесь, пожалуйста, – сбросил на руки брюнетке ворох костюмов, сам двинулся к кассе.

Охранник смотрел на меня напряженно, как ганфайтер Дикого Запада на маршала. Я коснулся амулета, и – о, чудо! – охранник скопировал мой жест. Вот только он положил руку на пояс рядом с кобурой пистолета.

– Что-то не в порядке?

Я помотал головой. Огненный силуэт загустел, не давая двигаться. Стук крови в висках оглушал. Охранник, уже не стесняясь, пялился на меня во все глаза. Ну не могу я так уйти! Не могу!

Так что же? Я, получается, не вор?!

Достав из кармана галстук, я двинулся к кассе.

– Сколько с меня? – Губы онемели и почти не двигались.

Кассирша бойко отстучала чек. Глядя на рубиновую полоску, перечеркивающую штрих-код, я сообразил, какого дурака чуть не свалял. Тут же защита! Попытайся я выйти из салона, меня повязали бы моментом!

– Сто двадцать, пожалуйста.

Чувствуя себя полным идиотом, я раскрыл бумажник. Последние деньги, ну елки-палки! Упаковать галстук я отказался. Выбежав на улицу, швырнул его в урну – с глаз долой, только бы не видеть. Чужой взгляд жег спину. Пройдя несколько шагов, я обернулся: охранник смотрел мне вслед сквозь витринное стекло.

Ну и пусть!

Пусть смотрит, козел! Главное, что я не друджвант! И это почти доказано!

Галстук я все-таки подобрал. Мой взгляд метался, выхватывая дома и машины, ощупывая лица прохожих. Мне хотелось вновь и вновь убеждаться в своей чистоте.

Нет, грабить неинтересно. Тянуть слова по-гопничьи, рожу наглить – этого у меня не выйдет. Да и вдруг драка случится? Амулет меня защитит, но все равно неприятно.

Тогда что же?

Студенты на остановке. Полный мужчина с пуделем на поводке. Машина без присмотра – хозяин отошел за сигаретами… Машина! А, нет, уже не угнать – вернулся.

Ничего. Что-нибудь я отыщу. Мне сам хаванан велел не стесняться!

Мир вывернулся передо мной наизнанку. Дома, люди, машины – ко всему я примерял силу амулета, прикидывая: проверить, не проверить?

Промелькнуло некрасивое девичье лицо в серой шапочке-буденовке. Амулет дернулся, и меня обдало жаром.

А что, если?!

Я проводил «буденовку» оценивающим взглядом. Нет, не эта… А вот другая – в беличьей шубке, смугленькая, с ямочками на щеках. Не пойдет? Рыжий лупоглазый подросток с косичками? Тоже?.. Может, эта? Белокурая, хрупкая, рот приоткрыт, грязная болоньевая куртка крепко запахнута. Тонкие руки обнимают плечи, а ноги голые – нет даже колготок. И лицо дергается, ловя выражения одно за другим, пытаясь понять, что же хочет выразить хозяйка.

Живая кукла.

Вот только у кукол не бывает таких лиц. Подвижных настолько, что мимика теряет всякий смысл.

Сам не зная зачем, я двинулся за ней следом. Мы пересекли Тербат, вышли к полупустынным закоулкам у Церковной. Девушка подпрыгивала при ходьбе – почти как Светка, когда волнуется.

Вокруг почти никого. Да и неважно это… Я вдруг понял, насколько просто задуманное: схватить, утянуть в подворотню, отыскать подвал или подсобку… только ничего не спрашивать! и чтоб не оглядывалась – тогда проще, тогда не надо будет…

Во рту пересохло. Я пошел быстрее, ловя шагами ритм сердца:

– Девушка!

Только бы не остановилась! Иди, милая, иди!

– Эй, девушка!

Голоногая замерла. Сгорбилась неуклюже, пытаясь понять: ее ли зовут, нет? Я схватил ее за рукав:

– Девушка, стойте! Погодите!

Амулет дернулся. Дома потекли, превращаясь в своих теневых двойников. Люди исчезали, выпадая хлопьями блесток, лишь голоногая оставалась со мной: я держал крепко.

Значит что, можно?!

Стук сердца сводил меня с ума.

– Пойдем, – бормотал я. – Пойдем, пойдем…

Дурочка не сопротивлялась, лишь крепче запахивала куртку. От нее несло потом и крепкими дешевыми духами. Глаза смотрели радостно и чуть испуганно:

– Я на троллейбус! Инга, чтобы я на двадцать второй, ага?.. И потом на пятой. Пятую то есть.

Как просто. Увести ее к старым домам, подняться на чердак… Чердаки обычно запирают, но для меня сейчас замков нет. Помочь снять куртку, раздеть. Дурочка даже не поймет, что с ней происходит. Вряд ли она будет кричать – ведь в мире, где болтаются ее куцые мысли, нет места небритому насильнику с грязными патлами, перетянутыми черной мохнатой резинкой. Там светло и уютно, там бродят оленята, и пчелы кружатся над ульями.

– Только Инге не. Она чтобы я сразу домой. Да?.. Да?.. Вы хороший!

Сердце выбивало фламенковые ритмы. Дурочка сдула со щеки прилипшую прядь и доверчиво захлопала ресницами. Я разозлился. Ну чего я жду?!

– Пойдем. Я тебя провожу. Двадцать второй совсем в другой стороне.

– Правда?!

Дурочка действительно не сопротивлялась. Стояла, покорно глядя перед собой, а в кульминационный момент охнула и переступила с ноги на ногу.

Отчего-то эта покорность разозлила меня больше всего.

Одеть я ее толком не смог. Бился, бился, потом сунул в руки ее тряпье, накинул на плечи куртку и застегнул «молнию». Со стороны ничего и не видно.

Пока мы шли, в воздухе сгустилась тьма. Из созданного глазом Вайю недолгого лета мы возвращались в осень. Голоногая топнула туфелькой, словно норовистая лошадка.

– Я сейчас! Я пи-пи хочу!

Да как ее вообще отпустили одну?! И эта неведомая Инга… Я смотрел, как девчонка идет к покосившемуся забору между киоском и офисом мебельщиков. Застенчиво оглянувшись, она нырнула в пожухлый бурьян. Повозилась, присела там, словно наседка.

На меня напало отвращение. Я повернулся и побрел прочь – сперва тихо, чтобы не услышала голоногая, а потом совершенно не скрываясь. О том, как она будет путаться в лабиринте переулков, я старался не думать.

Неужели амулет меня обманул? Или это тоже было добро?

Мне отчего-то вспомнилась Светка. В сиянии фонаря мелькнули золотистые волосы и рыжий воротник. Сердце разменяло удар на три, а я понял, что это не она.

И нисколечко не похожа.

Но в эту девушку я тоже мог бы влюбиться.

Если бы все сложилось иначе.

Дома я некоторое время сидел на подоконнике, укрывшись пледом и умиротворенно разглядывая соломенно-желтые блики на стене напротив. Иногда их пересекала тень – клен за окном качал ветвью. Повезло нам с погодой… Осень без дождя и солнце круглыми днями.

Охапки листьев – цветное лото. Синь неба меж крыш.

Бабье лето.

При слове «бабье» золотые прямоугольники потухли. Солнце уткнулось носом в шаль облаков, забыв светить. Я поежился, кутаясь в плед. Словно та дурочка в свою куртку…

«Только Инге не… Да?.. Вы хороший».

Комок подкатил к горлу. Не надо было ее бросать… Что стоило довести до остановки, посадить на троллейбус?

Скоро я убедил себя, что и с голоногой поступил совершенно правильно. Кому она нужна такая? А что ушёл – так надо! Я должен остаться для нее легендой, сказкой!

Еще одно испытание позади… А хочется еще и еще. И времени осталось чуть-чуть.

Внезапно меня осенило.

У меня же есть банк! Родной мой банк, выдавший меня «постоянному господину» жирдяю. Ограбить его – что может быть лучшей проверкой? Тем более что я это уже один раз проделал – если верить президенту и жирдяю.

Скоро план сложился в голове до мелочей. Перво-наперво нужен приличный костюм. Я осмотрел свой гардероб и поморщился. Тот, что для банковских вечеринок, здорово пообтрепался. Да и вообще… Мне нужен новый костюм. С иголочки. Чтоб я в нем выглядел десятиклассником на школьном балу – лопоухим и восторженным.

С этого и начнем. Я снял со стены футляр с «ибанезом» и отправился навстречу приключениям.

Костюм я добыл за полтора часа. «Ибанез» пришлось заложить в ломбарде. Гитара пошла «на ура»: я не только отбил свои двести тридцать, но и выторговал аляповатую заколку под галстук. За костюмом я отправился в магазин, который так неудачно грабил сегодня. Увидев меня, охранник потерял дар речи.

Брюнетка со шрамом подобрала мне стильные доспехи канареечного цвета. Увидев себя в зеркале, я расхохотался и купил костюм без разговоров.

После этого я отправился в банк. Меня била нервная дрожь: все-таки там камеры, охрана… Однако обошлось. Охрана отворачивалась при моем приближении, камеры ломались. Я даже пожалел, что затеял дурацкую возню с костюмом.

У входа, правда, ждал сюрприз. Дверь с фотоэлементом и не подумала открыться при моем появлении. Потоптавшись у стекляшки, я двинулся в обход здания.

Ничего, мы пойдем другим путем!.. Окно в серверную защищали решетки, но я знал, что его регулярно открывают. Так что вряд ли оно окажется на замке. Подтянувшись, я вцепился в прут и рванул на себя. Посыпалась старая краска. Заскрипев, решетка оторвалась, обдав меня фонтанчиком щепок.

Эх, зря я костюм сразу надел! Вывожусь как свинья… Но ладно. Я поплевал на руки и вновь взялся за решетку, выламывая ее из окна.

Дальше пошло легче. Я толкнул створку окна внутрь, и та распахнулась. В подсобке отыскалась стремянка; по ней я перебрался в серверную. Все выходило даже удачнее, чем я планировал изначально. Отсюда легко влезть на банковские серверы, запустить любую программу. Просмотреть базы, подправить их, стереть. Лепота!

Для начала я юркнул в аппаратную – царство роботов, автоматических обработчиков, верификаторов. Здесь даже стульев своих нет – их притаскивают из других комнат, если надо посидеть и что-то наладить. Администраторы сюда заходят редко. Это мне тоже на руку.

Комната встретила меня сумрачьем пыли и вонью пластика. На столах и металлических полках разросся компьютерный монстр, старший брат «Апофеоза войны». Через проходы тянулись связки проводов; на ковролине звездчато отблескивали т-коннекторы и терминаторы – словно росянка на болоте.

За дверью послышались шаги. Я замер.

– Ну че, пацаны, – объявил жизнерадостный голос, приближаясь. – Слышали терку? В аквапарк пиранью запустили!

Это Андриан, администратор наш. Принесла же нелегкая… Стараясь не шуметь, я двинулся к первой попавшейся машине.

Мне повезло: на ней обнаружился полный набор подключений к сети. Тут вам и корпоративная сетка, и все банковские АРМы1. Для пробы я подключился к своей машине.

//Bravi

Ага, нашлась. Никто не выключил, не демонтировал родную мою. Да и когда бы успели? Я открыл папку с системным бэкапом.

Через несколько минут возни мне удалось выцепить почтовый сертификат. Я подключился к корпоративной почте и принялся перерывать сообщения.

За прошедшие часы писем прибавилось. В основном писали по делу. То программа не работает, то платеж потерялся, то не та услуга снялась. Ага, вот. Мамуля разослала смешные картинки пользователю «Developers». «Developers» – это все мы, программисты. Раз письмо до меня дошло, значит, из группы меня не исключили.

Я повеселел.

Хуже всего наткнуться на письмо президента пользователю «AllNew»: «В ответ на ширящиеся слухи о имевшем место быть факте мошенничества…» и так далее. Канцелярщина с уголовщиной, разворачивайся и уходи. Но я, похоже, еще в команде.

Так что давай, Брави!

Дерзай!

Я запустил АРМ операционного работника. Логин – безликая администраторская единичка; пароль не менялся вот уже с лета – «mednyjtazik24». Безопасность аховая, товарищи, аховая… что ж вы так подкачали-то?!

На экран выбросило колонки меню. Я открыл сессию собственного счета, полюбовался на сиротливые полторы тысячи, что лежали там, и, не мелочась, перекинул четыре миллиона из кассы. Возникла заминка: у администратора не хватало прав на операцию мемордера.

Рутина… Как на работе, честное слово. Я загрузил робота TTS под отладчиком и вручную вписал нужные атрибуты транзакции. А потом еще и «уронил» его перед тем, как скинуть данные в базу.

Даже неудачи мне на руку. Теперь эти деньги найдут лишь глубокой ночью – когда станут считать баланс. И найдет их не операционистка-девочка, а свой брат программер. Скорее всего Валерка Навигатор.

Жаль, что у меня нет кредитной карточки. Сейчас бы вышел, снял через банкомат денег… А так придется переться в оперзал. Все беды на Земле от лени!

Пора было заканчивать, но я медлил. Что-то оставалось несделанным. Что?.. Я пробежался по статусам своего счета: состояние, мультивалютность, кредитные договора, история… История!

Мой счет заморозили, а я не знал! Класть на него деньги разрешалось, снимать – нет. Хорош бы я был, придя в оперзал за крадеными деньгами… Значит, в чем-то меня все-таки подозревают.

Чтобы разморозить счет, доступов хватило. Администраторские схемы безопасности живут своей жизнью, угадать пределы их полномочий не в силах самый искушенный знаток.

Теперь все. Финальный заплыв. Можно, конечно, подтереть в темп-директории следы загрузки, но смысл? Ну узнают, что кто-то под админом входил с робот-сервера, и что?..

Я двинулся к выходу. Изнутри аппаратная открывалась нажатием кнопки, похожей на дверной звонок. Это снаружи вход только по карточке.

Замок щелкнул, выпуская меня. За порогом ожидал новый сюрприз: я едва не столкнулся с Мамулей.

– Озерский, привет! – бросила она и остановилась. Выщипанные брови поднялись угольными дугами: – Чего это ты такой красивый?

Я оглядел свой костюм:

– Нравится?

– Озерский, ты просто шикарный мужчина!

– Увольняюсь я, Мамуля. Ферад достал. Решил попробовать себя в гетеросексуальном коллективе.

Некатина хихикнула:

– Ну, бог в помощь. А то о тебе разное рассказывают.

– А что именно?

Она сморщилась:

– Знаешь, у меня отчеты горят… Ты ведь выставляться будешь? – Я кивнул. – Ну вот будешь, там и узнаешь.

И не терпящей возражений походкой Мамуля направилась в администраторскую. Я же выбрался из «предбанника» и отправился на «рецепшен».

Там Анда со своей фирменной рассеянной полуулыбкой предложила подняться к третьему операционисту. Не лучший выбор. За третьим сидит Виктор, единственный мужчина в операционном зале. С ним я чувствую себя неловко; все-таки деньги выдавать – это женская работа. Так же как писать программы – мужская.

Ладно. Семь бед – один ответ. Я храбро затопал по лестнице вверх. У входа в оперзал меня ожидал сюрприз: охранник оказался тот самый «пройдемте, Озеров».

– Озерский, – холодно сообщил я ему.

– Что, простите?.. – чуть наклонился он.

– Моя фамилия – Озерский. Приказы вы исполняете старательно, это хорошо. В дальнейшем нам такие люди понадобятся. – И, ошарашив его так, я зашагал к третьему столику.

– Свободны?

Виктор поднял голову от бумаг, улыбнулся:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Я отдал карточку, назвал пароль. Пока он устанавливал клиентскую сессию, огляделся исподтишка.

Охранник «Озеров» никуда не делся. Не стал звонить, вызывать начальника смены, устраивать цирк с конями. Это хорошо. Меньше возни будет. Амулет сжигал мое тело расслабляющим мягким светом. Казалось, стоит чуть ослабить контроль и меня самого превратит в свет – радостный, веселый, танцующий. Я вздохнул и вытянул ноги.

– Четыре миллиона тысяча четыреста девяносто три алемана, – деловито сообщил Виктор. – Сколько будете снимать?

Аккуратный, кареглазый, с пухлыми губами. С самой первой нашей встречи я его невзлюбил. Но это всегда так. Те, кто носит джинсы, и те, для кого костюм с галстуком удобная повседневная одежда, друг другу доверяют редко.

– Все снимайте, – весело сообщил я. – Мне счет закрыть надо, – и в порыве «откровенности» добавил: – Меня на другую работу зовут. Вот, хочу, чтобы здесь ничего не удерживало. – Я улыбнулся. – Чтобы решиться наконец.

Недоверие в его взгляде угасло. О том, откуда у меня четыре миллиона алеманов, он и не подумал спросить.

– Какими купюрами брать будете?

– Двадцатитысячными, – чуть не ляпнул «пятерками». И добавил: – У меня даже паспорт с собой есть.

Улыбка Виктора стала шире. Работникам банка не требуется подтверждающих документов, чтобы снимать деньги. Нас и так все знают. Когда он только устроился на работу, а я пришел за заначкой, нам обоим выпала пара неприятных минут. Я его понимаю: сидит парень в вытертых джинсах, майке с черепами, подпись на дэва похожа (работая на компьютере, я совершенно разучился писать ручкой), да еще денег хочет! Два месяца я его терроризировал, но паспорт так и не принес. Потом он привык.

– Покажите.

Я достал паспорт, развернул.

– Хорошо. Все в порядке. – В глазах мелькнули победные искорки. Он поднялся и пошел в кассу.

Почтовый агент пикнул и выбросил на экран сообщение «вам письмо». Тянуться к мышке через весь стол оказалось неудобно, еще неудобней было работать левой рукой. Путаясь в кнопках, я заглянул в письмо. Пришли курсы госбанка. Пролистав простыню с письмами вверх, я обнаружил сообщение, адресованное «AllNew».

Десять минут назад, просматривая свой ящик, я такого письма не видел. Что же, меня исключили из сообщества «AllNew»?

Прочесть письмо я не успел: Виктор уже выходил из дверей кассы. Я быстро переключился на окно с АРМом и уселся, чинно сложив руки на столе. Сидеть неудобно… Кресла для посетителей, наверное, специально делают такими: чтобы клиент на операциониста не давил.

– Вот, пожалуйста, – Виктор дважды пересчитал купюры на машинке. – Конвертик дать?

– Не надо. Спасибо большое!

Я сгреб деньги, распихал их по карманам пиджака и отправился к выходу. Уходя с моего пути, охранник «Озеров» несколько замешкался. Амулет выдал мощный импульс, и тот послушно продрейфовал к кассе. Айсберг в пустынном море… И что он на меня пялится? Вторая голова у меня выросла, что ли?

Из неведомого куража я поднялся в свой кабинет. Сердце колотилось чаще, чем когда я вел девчонку в подворотню. Вот развлекуха! Я и не знал, что это так весело!

На панели монитора помаргивал золотистый глазок. Ах ты, псина обиженная под диваном!.. Я пощелкал мышкой, и машина радостно затрещала винчестером, пробуждаясь. Из-под белого пластика выглядывала полоска пыли: системный блок зачем-то двигали.

Обижали тебя, хорошую мою?

Я заглянул в почтовый ящик. Сунулся в папку «Личные письма», ту, что не мог проверить, подключаясь в аппаратной. На экран высыпало штук тридцать строчек, набухших красным.

Сердце радостно подпрыгнуло, набирая ход.

Все с одного адреса!

Светка писала мне все эти часы, пытаясь отыскать. Да и звонила, наверное, тоже. Светка, Светка…

Я наугад открыл одно письмо, другое. Все чуть разные, но смысл один и тот же. «Где ты?» «Что с тобой?» «Куда пропал?» И во всех, без слов, навязчивым рефреном: я люблю тебя.

Вот только я уже не тот, кого она знала. Я перечитал послание, которое отправил перед уходом.

Мне стало ужасно неловко.

Ну что за ребенок! Прибежать в слезах, ткнуться носом в теплую мягкую грудь (а у нее и теплая, и мягкая) – спасай, Светуля!

Хватит морочить девчонке голову.

Я раскрыл последнее Светкино письмо.

«Лешик, слушай! Я поняла наконец: я…»

Выделив текст, я удалил все, не читая. Потом принялся печатать. Сдержанно, без лишних эмоций рассказал, что со мной произошло в эти дни.

И задумался.

Требовалось поставить точку. Эффектную, чтоб наповал. Нужны были правильные слова, а они все не приходили.

Давно заметил: когда голова занята важным, руки начинают жить своей жизнью. Что-то рисуют, ручку вертят, по клавиатуре шарят. Вот и сейчас: пока думал над прощальным письмом, они успели дважды проверить почту (зачем?), открыть интернет-избранное, запустить блог.

Ну-ка, ну-ка…

А ведь этот клип я знаю! Талантливо нарисованный мультфильм к песне «There she is» группы «Witches». Группа то ли китайская, то ли корейская, но это неважно. На экране девушка-зайчиха встречает мальчика-кота. Стаканчик морковного сока летит на асфальт. Глаза у зайчихи – точь-в-точь Светкины, два горящих сердечка.

Как же я не додумался сам!

У зайчихи и кота нет шансов на любовь. Дзайану и человеку не быть вместе… или быть, но уж больно мерзкое «вместе» получится. Словно зоофилия.

Не хочу.

«Не хочу!»

И ссылка вверху, чтобы эти два слова – вместо подписи.

Теперь все.

За этот день я испытал больше, чем за всю предыдущую жизнь… И если вдруг окажется, что я все-таки друджвант – не стыдно умирать.

 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

(Пятница, 11.00,

рассказывает Игорь Колесничий)

Утро выдалось ярким и чистым, как пригоршня воды из горного ручья. Вчера мне удалось поспать лишь четыре часа, но этого хватило с лихвой. Все-таки в существовании манара есть много плюсов. Я со вкусом выспался и шел по улице бодрый и веселый.

По тротуару, приплясывая, семенила цепочка людей в зеленых и оранжевых балахонах. Смуглые девушки в сари, с точкой посреди лба, бритые юноши с тонкими цыплячьими шеями. Друиды. Их гуру, смуглый раджавец с вывороченными губами и злым веселым лицом, неистово молотил в барабанчик. «Дуб-омела, дуб-омела! – неслось над улицей. – Дуб-дуб, омела-мела! Дуб-омела, пальма-пальма, дуб-дуб, омела-мела!»

К процессии уже пристроились новообращенные. Сконфуженный толстячок в бежевом плаще, страшненькая студентка в клетчатом берете и тонких кривых колготках. За ними – подростки, похожие, как близнецы, мальчик и девочка с одинаково сверкающими брегетами улыбками. Нашли свое счастье.

Со стороны площади неслись обрывки музыки: ласковый напев окарины, озорной речитатив флейт, гул барабанов.

Елки-палки! Сегодня же четная пятница, выходной день!.. Настроение прыгнуло в заоблачные высоты. Это у маголовки выходных не бывает, а я свободный человек! Расследование завершено, о результатах я еще вчера сообщил Литницкому. Кое о чем, правда, умолчал… Скажем, об участии Светы в деле дзайану-самодуру знать необязательно. Любовь сильнее магии, уж это я знаю наверняка!

Старый огородник уверен, что стал жертвой политической многоходовки Людея… Ну и пусть. Это их дрязги, дзайанская возня. Узнав, что грандмастер мертв, Литницкий порвал старый договор и написал новый на сумму, вдесятеро превышающую прежнюю. С трудом дождавшись, пока уйдет платеж на мой счет, маг сорвался с места и убежал На слабость наплевал, болезни. Вот что с человеком жажда власти делает!

Предвкушая несколько часов роскошного благословенного безделья, я свернул на площадь. Там шло представление. На помосте, заваленном грудами золотых, пурпурных и киноварных листьев, проповедовали друиды. Тощий сумрачный паренек в зеленом жонглировал кинжалами; с одного на другой перепархивали синицы и зимородки. Птицы и сталь двигались восхитительно слаженно; круги жизни и смерти текли один в другом, не смешиваясь.

За спиной жонглера танцевали две друидки. Одна двигалась вымученно – ни дать ни взять отличница у доски, – другая же словно играла в пятнашки: с танцем, зрителями, солнечным утром, бездонной синью над головой.

Я помахал ей, и девушка улыбнулась в ответ. Зимородком на клинке встрепенулось сердце. Будь я человеком, влюбился бы без памяти… Но я манар. Нас двоих ожидает удивительная судьба, и дороги наши нигде не пересекутся.

Это я знаю точно.

А жаль.

…Кто-то деликатно тронул меня за рукав, отрывая от глубокомысленных размышлений о манарской доле.

– Благого дня, сын мой! – послышался знакомый голос. – О господе нашем узнать не желаете ли? Об Ормазде благом?

Я обернулся. Давешний ратвишкара – прыщавый, зеленоглазый, сутулый – неуклюже топтался у меня за спиной. И не лень же человеку!

– Здравствуйте, отче. – Я наклонил голову для благословения. – А вы какими судьбами в вертепе языческом?

Священник неловко осенил меня знаком фарохара.

– Я, сыне Игорь, проповедую, – объявил он, волнуясь. – Я ведь как? Язычники собрались, надо, чтоб по чести было! Чтобы у людей выбор. А то глазеть глазеют, красиво – а таинства обрядовые нет, не знают! Вот и объясняю им, хожу повсюду…

– Достойное рвение. Брат-то ваш как?

– Брат? Плохо брат… – Глаза ратвишкары сделались тоскливыми: – Вы понимаете, мне говорят, а я не верю… Ну не верю, что он – с храмовой блудницей! Не верю!

Мне стало смешно. Похоже, этот удивительный парень узнал о жизни много нового.

– Да не волнуйтесь вы так, – сообщил я весело. – Мужчины, женщины – это ведь самим богом заведено.

– Вы не понимаете! Они о догматах спорят. Сравнивают церковные таинства…

– Ну, ну, отче! Голос чего такой унылый?! Иль усомнились в учении Ясны?!

От этих моих слов юноша и вовсе увял.

– А ведь вы правы… – раздумчиво проговорил он. – Очень в точку попали, сын мой! Нет веры во мне истовой, нет! Оттого и в брате сомневаюсь… Мне ведь, – голос его сорвался в шепот, – видения были. Будто пришла ко мне в келью их жрица дэвовская. Сама в рясе с кружавчиками, сосуды скверны из декольте торчат… пакость какая! И ну, говорит, прими наши верования языческие.

– А вы ей?

– А я – достал «Бундахишн», «Видевдат» и читаю читаю с восторгом упоенным. А она ластится, трется но с покорностью, с преклонением эдаким. Понимаете?! Чует веру истинную! И набухло во мне святое знание, пролилось дождем изобильным! Просыпаюсь, знаете ли, а на душе так благостно стало, легко! Вот я и думаю…

– Стоп. Отче, давайте начистоту: ведь не об эро… о видениях же своих вы пришли рассказывать?

Ратвишкара покраснел. Потоптался немного, словно порываясь убежать, затем решился и сбросил с плеча рюкзачок.

– Вот вы очень правильно сейчас сказали, – объявил он, роясь в рюкзачке. – Своекорыстен я… Нет рвения божественного. Но все равно! Понимаете, у нас за прошлый месяц недорасход чудес. Раздать надо благим мирянам. Вот я и подумал о вас.

Он обернулся, держа на ладони нечто невидимое:

– Вот… из церковных закромов. Это – чтобы море перед вами расступилось. Только далеко не забредайте, непонятно, сколько оно продержится.

– Не хочу.

– А это? Тремя рыбами фугу и рисовым колобком накормить алчущих. Только фугу надо уметь готовить. Если неправильно – сразу смерть, рыба-то ядовитая. И кормить лучше японцев, наши к такому непривычны. А вот – по воде ходить! Правда, оно только к зиме вызреет…

– Да что у вас, отче, чудеса какие-то