Потрепанные остатки армии Торгрима скрывались за баррикадами из фургонов до самой ночи. Они молились, спали, играли в кости, занимались оружием, врачевали свои раны. Солнце село, и темнота накрыла землю, как плащом накрывают убитого, но они подождали еще немного.

Торгрим позвал Берси, Кьяртена и Скиди. Харальда с ними не было — он повел небольшой отряд разведки в сторону ирландского войска. План, придуманный Торгримом и Оттаром, предполагал, что люди Торгрима незаметно переберутся на новую выигрышную позицию, а Торгрим убедится, что ирландцы не попытаются сделать то же самое.

— Пусть костры пылают не сильно, но так, чтобы их обязательно видели ирландцы, — сказал Торгрим своим капитанам. — Приглядывать за ними оставим тяжелораненых. Как только наступит глухая ночь, выдвинемся на север и найдем укромное место, где подготовимся к атаке. Мы нападем, как только Оттар начнет наступление.

Остальные закивали и одобрительно загудели, и эти звуки прошлись по нервам Торгрима, словно точильный камень. Мрачное настроение снова вступало в свои права, он узнавал все его признаки. Он становился раздражительным и резким, а вскоре начнет срываться на каждого, кто с ним заговорит, причем без всякой причины. Для него пришла пора оставить общество людей.

Торгрим отошел подальше, сел и уставился в темноту, в которой пылали яркие точки — с десяток костров, разложенных в ирландском лагере, а за ними горели огни в городе Глендалох. Может, его население собиралось поджечь свои дома? Торгрим не знал, и ему было все равно. Часы шли за часами.

Харальд вернулся и нашел Торгрима, сидящего в одиночестве.

— Отец, ирландцы не сдвинулись с места, — сказал он. — Они, похоже, ничего не замышляют, будут стоять, где стоят.

Торгрим хмыкнул в ответ. Харальд понял, в каком настроении отец, он наблюдал за этим всю жизнь, поэтому больше ничего не сказал, просто кивнул и ускользнул прочь. Единственным, кто мог оставаться в компании Торгрима, когда того поглощала тьма, был Старри Бессмертный, но теперь Старри находился далеко, на борту «Морского молота», живой или мертвый — Торгрим не знал.

Разум Торгрима все еще пребывал в этом мире, когда Берси и Харальд явились к нему несколько часов спустя. Приближались они осторожно, медленно, что лишь разозлило Торгрима, но он придержал язык.

— Отец, уже почти полночь, как я понял, — сказал Харальд.

Торгрим снова хмыкнул. Он ждал этого времени, самой темной поры ночи, когда бдительность в ирландском лагере ослабнет. Их с Оттаром план мог сработать только благодаря эффекту неожиданности. А неожиданность была их единственным преимуществом против ирландцев, которые втрое превосходили их числом.

— Пойдем, — прорычал Торгрим.

Поднявшись, он зашагал в темноту. Он не стал спрашивать, готовы ли его люди следовать за ним, поскольку знал: Харальд был не настолько глуп, чтобы беспокоить его, если люди еще не готовы. И безмолвным ответом ему стали тихие шаги ста человек, — все, что осталось от команд его кораблей, — идущих за ним во тьму.

Торгрим неплохо знал окрестности, он часами изучал их, пока свет еще это позволял. Он даже взобрался на один из фургонов, чтобы лучше рассмотреть складки местности. И теперь он уверенно двигался, ведя свою колонну вдоль низины, тянущейся за холмом, скрывавшим их от ирландского войска и вражеских разведчиков, которых наверняка отправили наблюдать за ними.

Шагали они около двадцати минут, затем Торгрим вскинул руку, давая сигнал остановиться. Он услышал за спиной едва различимый шорох и топот. Торгрим взобрался на холм, расположенный слева. Ночь была темной, и хотя дождь прекратился, небо все еще было застлано тучами, ни лунный, ни звездный свет не проникали вниз.

На вершине холма он лег и вгляделся вдаль. Он все еще видел огни ирландского лагеря, как и ранее, но теперь они казались более плотными. Раньше он смотрел на ирландский лагерь спереди. Теперь он зашел к нему с фланга.

«Идеально», — подумал он.

Торгрим спустился с холма. Он понимал, что сейчас придется поговорить со своими людьми, и одна мысль об этом была ему отвратительна, но тут уж ничего не поделаешь.

— Мы остановимся здесь, — сказал он Харальду и Берси. — Пусть все спят при оружии. Поставьте часовых на вершину холма. Всех разбудить до рассвета.

— Да, отец, — сказал Харальд, и Торгрим отвернулся, довольный тем, что все будет выполнено так, как ему хотелось. Он вполне мог положиться на Харальда, которого обучал с рождения.

Торгрим отошел в темноту, снова поднялся на холм и сел там на мокрой траве у вершины. Перед ним пылали огни ирландского лагеря, а слева, чуть дальше — костры, горевшие у фургонов. Ими занимались те, кто был слишком тяжело ранен для того, чтобы участвовать в завтрашней битве, и он надеялся, что ирландцы поверят, будто все его воины до сих пор находятся там.

Он закрыл глаза. Почувствовал, как сознание ускользает, словно в последние секунды бодрствования перед сном. Ощутил первобытную ярость, животный импульс глубоко внутри, который рвался наружу, поднимался, захватывал его. И Торгрим отпустил себя.

Мрачное настроение никогда не приносило ничего хорошего, по крайней мере по опыту Торгрима. Но иногда оно позволяло увидеть разные вещи, уводило за пределы того места, где он находился, и показывало, что делает враг, в чем он силен и в чем его слабые стороны. Волчьи сны, как он их называл, редко обманывали его.

Волчий сон пришел к нему и в ту ночь, живой и мучительный. Он бежал в стае, которую кто-то гнал сквозь густой лес, и чувствовал, что их должно быть больше, намного больше.

И затем на бегу он почувствовал, что стая поредела снова, а вскоре остался только он и несколько товарищей рядом, тем временем их преследователи приближались. Приближались… Он слышал их рычание в ночи, видел их полные ярости глаза. Развернувшись, он огрызнулся, но зубы его сомкнулись в пустоте. Он кусал и вертелся, но ничего не находил. Вокруг него ничего не было. У него отняли все.

Это был сон об отчаянии, о безнадежности, о ярости, не имевшей выхода. Он выл, кусался и бросался во все стороны, но его окружала лишь тьма.

А затем он проснулся. Все еще была ночь, небо и земля казались черными как смоль. Огни ирландского лагеря выглядели как горсть тускло-оранжевых точек вдалеке. Торгрим слышал чей-то храп поблизости, а еще к нему осторожно приближались люди.

Он подумал о волчьем сне: «Что это было?» Торгрим не увидел ничего, что могло бы ему помочь. Ничего из сна не узнал.

И снова за спиной кто-то задвигался, люди разговаривали очень тихо, почти шепотом. Он понятия не имел, сколько времени уже прошло, но догадывался, что пора вставать и выдвигаться на позицию. Они должны быть готовы к тому моменту, когда Оттар поведет своих людей на ирландскую стену щитов, и тогда они атакуют ирландцев с фланга. Если все пройдет хорошо, враг окажется между двух армий.

«Через три часа мы, возможно, уже будем грабить Глендалох», — подумал Торгрим и тут же об этом пожалел. Боги не интересовались такими мелочами. Он вцепился в молот Тора — амулет, который носил на шее. На том же шнурке висел крест, подарок ирландской женщины, которая почитала Христа, как и все в этой стране. Почитателям Христа хватало одного бога, но Торгрим был рад помощи любого из них.

«В Глендалохе не окажется ничего, за чем стоило бы нагнуться», — подумал он. Все их шансы совершить неожиданный налет оказались там же, где и вчерашний эль. Люди уже унесли с собой все, что имело хоть какую-то ценность, и даже то, что ценности не представляло.

Он поднялся, пригнулся и спустился с вершины холма, затем выпрямился и потянулся. Вместе с волчьим сном ушло и черное настроение, теперь он чувствовал себя лучше, готовым встретить все, что может их ждать. В том числе и собственную смерть, которая, вероятно, его поджидала.

— Отец? — донесся голос Харальда из темноты за его спиной.

Торгрим обернулся и едва различил силуэт сына, поднимавшегося к нему. Голос Харальда звучал нерешительно: юноша не знал, какой прием его ожидает.

— Да, Харальд? — Торгрим знал, что эти два слова, произнесенные ровным тоном, скажут Харальду все, что ему нужно знать о состоянии рассудка отца.

— Мы подняли и построили людей, — сообщил Харальд. Торгрим скорее почувствовал, чем увидел присутствие сына рядом. — Скоро начнет светать, как мне кажется.

— Хорошо, — сказал Торгрим, все еще замечая нерешительность в его тоне. — Что-то еще?

— А, да… — сказал Харальд. — Дело… в Кьяртене. И его людях. Они ушли.

Торгрим помолчал мгновение, пытаясь осознать услышанное.

— Ушли?

— Они стояли на дальнем левом краю наших рядов. Все, казалось, было в порядке. Я думал, что они с нами и готовы сражаться. Но сейчас их нет.

— Они не просто отделились?

— Я прошел все расстояние до фургонов. Их нет и там. Может, они отправились к Оттару?

— Возможно, — сказал Торгрим.

Но только если Кьяртен не солгал насчет того, что он в ссоре с братом. Он вспомнил, что Оттар не отреагировал со своей обычной жестокостью, когда увидел вчера Кьяртена. Не сделал ничего, разве что проклял его. Но что, если Кьяртен и Оттар вовсе не враждуют? Какой подвох может за этим скрываться?

У Торгрима появилось очень плохое предчувствие.

— Если он ушел, то и ладно, и с ним сбежали все его трусы, — сказал Торгрим. — От таких людей все равно мало толку в сражении. — Он шагнул к Харальду и положил руку ему на плечо. — Пойдем к нашим. Сегодня наш счастливый день. Сегодня мы обретем либо богатства Глендалоха, либо славу в Вальгалле.

Они спустились дальше по холму, к своим воинам, которые пробуждались ото сна, разминали и растирали конечности, чтобы кровь быстрее потекла по жилам. Ночь была не то чтобы холодной, но промозглой настолько, что всех пробрало до костей, поэтому им приходилось изгонять озноб, словно злобного духа из тела. Торгрим нашел Берси и Скиди.

— Итак, Кьяртен сбежал, как я слышал, — сказал Торгрим.

— Да. Вот ублюдок, кусок дерьма! — сплюнул Скиди. — Что ж, по крайней мере, если мы умрем сегодня, мы не встретим эту трусливую шкуру в Вальгалле.

На его речь ответили дружным хмыканьем.

— Тем больше добычи достанется нам, — сказал Торгрим. — Никого из оставшихся не обидят при дележе.

Он посмотрел на восток, и ему показалось, что небо там проясняется.

— Скоро уже рассветет. Давайте поднимемся на вершину холма и будем ждать атаки Оттара. А затем устроим ирландцам сюрприз, который для них приготовили.

Он повел их на вершину. Сначала все ползли на четвереньках, затем легли на животы и уставились в темноту, сохраняя тишину и наблюдая. Где-то в высокой траве птицы завели свою утреннюю песнь, издалека доносилось пение петуха, чей резкий голос в неподвижном воздухе можно было услышать с огромного расстояния.

Довольно долго они оставались в таком положении, а затем Торгрим заметил, что небо определенно светлеет, что плотная тьма сменяется серым сумраком. Он уже видел людей вокруг себя, различал очертания близлежащих холмов и гор в отдалении.

— Еще десять минут, — выдохнул Скиди, — и станет так светло, что мы увидим отряд Оттара.

Это было частью их плана. Ирландцы не могли знать, что люди Торгрима прячутся здесь, а чтобы они не знали этого и дальше, следовало чем-то отвлечь их внимание. Поэтому люди Оттара должны были выстроить стену щитов на вершине холма, возле баррикады из фургонов. Ничто так не привлекает и не удерживает внимание воина, как стена щитов.

Солнце все поднималось за плотной пеленой туч, и стала видна окружающая местность, серая и мокрая. Холмы, казалось, обретали форму, словно боги создавали их заново. Глендалох все еще терялся в глубокой тени, но все, что находилось выше, понемногу проступало в тусклом свете дня.

Теперь они могли рассмотреть ирландцев. Те становились в стену щитов, готовые к атаке северян. Их нельзя было застать врасплох.

Торгрим и его капитаны дружно повернули головы в сторону холма, с которого они пришли. Фургоны уже виднелись, но они скрывали из вида расположенное за ними поле.

— Кто-нибудь заметил людей Оттара? — спросил Торгрим.

— Нет, — ответил Скиди. — Фургоны, наверное, мешают.

Они ждали. Дневной свет заливал долину, поля перед ними и горы вдалеке, город и монастырь Глендалоха. И наконец он озарил дальний холм, фургоны, дорогу, прекрасно теперь различимые.

Людей Оттара там не оказалось.