Ушам своим не поверил. Клянусь маленькой дыркой моей маленькой Мэри, когда я услышал по ящику, что сейчас нам будут вешать лапшу на уши про наш родной Стоунхэвн, я и вправду не поверил. Только что диктор в очередной раз лепетал что-то заунывное про какую-то авиакатастрофу, экипаж и пассажиры погибли, а летели ребятки-школьники на Большую землю, но, я надеюсь, моя дорогуша осталась дома, мала еще без папы-мамы путешествовать, а о взрослых на борту самолета ни слова не сказали, наверное, их там и не было, потому что родственников всех летевших этим рейсом с Аляски школьников привезут для опознания тел, порядок есть порядок, и имена ребят пока что не называются… Вот обо всем этом я вполуха слушал и колотил что было силы по любимой моей груше, больше нее я люблю только бой живьем, когда противника легче убить, чем сдержать себя в приступе злости, а на тренировке я и не сдерживаюсь, груша все стерпит…

И вдруг — ни с того, ни с сего — бряк! — как обухом по черепушке:

«А теперь, дорогие телезрители, мы включаем прямой эфир. Предлагаем вашему вниманию репортаж нашего корреспондента из здания Федерального суда. Итак, последние новости этого часа о деле Мэнхейма, заключенного тюрьмы Стоунхэвн»… Ну, тут я и про грушу забыл, и про завтрашний матч, ушел под канаты, к ребятам подхожу, а они ящик облепили, дыхание, оказывается, не у одного меня сперло, и все слушают, как эта телка Сью Мэджорс перед нами прямо аж расстилается:

«Как нам только что сообщили, федеральный судья вынес свое решение по делу заключенного Стоунхэвнской тюрьмы. Мы еще не знаем всех подробностей, но уже сейчас ясно, что Оскар Мэнхейм, осужденный к пожизненному пребыванию за решеткой, провел долгих три года в камере, из которой его никто выпускать не собирался, но тем не менее он выиграл дело о нарушении администрацией тюрьмы Стоунхэвн гражданских прав.

Ну, тут уж я не удержался и заорал: «Вот вам!» Видела бы меня в эту минуту моя крошка… Но на меня смотрел только охранник с другого конца спортзала, взгляд его был малоприятным, но я опять заорал, отвечая на его немой вопрос: «Да, ребята, я говорю: вот вам!» — и пошел в радиорубку к Роджерсу. Старик Роджерс сидел, слава Богу, у себя и, как всегда, ковырял спичкой в ушах, которые щетиной заросли больше, чем мои яйца. «Эй, Роджерс!.. Роджерс, слушай сюда, приятель…» Старик даже головы не повернул, уставился в свой ящик, он, видите ли, любит на красивых баб пялиться, он, видите ли, свой срок отволок, ему, видите ли, мы все до лампочки, а потому он на меня даже смотреть не желает:

«Чего, — говорит, — стряслось?» В другой раз я бы ему точно лысину намылил, этому вонючему пердуну черномазому, за такое непочтительное отношение к лучшему средневесу всей Аляски, но по случаю праздничного своего настроения я его простил: «Мэнни выиграл дело. Суд постановил выпустить его из карцера. Вот чего стряслось!» Роджерс даже забыл спичку из уха вытащить: «Потрясно! Вот это здорово!» И я ему выложил свой план: «Слушай, Роджерс, через пару минут начальник Рэнкен будет по ящику болтать… Пусть наши вонючие пижоны послушают, как он нам будет свои байки травить. Дай в динамики девятый канал с ящика, приятель. В твоих венах, я надеюсь, пока еще кровь не остыла или они уже дерьмом забиты, Роджерс, дружок ты мой ненаглядный?» Старик уселся в той же позе, в какой я его застукал, и засунул спичку в ухо, а свободной рукой начал переключателями щелкать: «Да я уже пятый срок волок, когда ты еще и в пеленки писать не начал… Ладно, Бак, топай. Пострадаем за святое дело. Пусть послушают ребятки! Пусть порадуются!» Я на месте подпрыгнул и аж завизжал от счастья:

«Дьявол всех раздери, приятель! Верно я говорю, Испанец ты мой родной?!»

Выскочил я в коридор, а там уже голос Сью Маджорс на всю тюрягу:

«Никто не говорит о том, что тюрьма должна быть площадкой для детских игр. Мы все считаем, что человек, идущий против закона, должен быть наказан, и мы все хотим, чтобы преступник был изолирован от общества, но не кажется ли вам, мистер Рэнкен — (ну и складно эта баба треплется, язва такая: „Не кажется ли вам, мистер Рэнкен…“, попадись она мне, когда я на свободе был, где-нибудь в укромном местечке, уж я бы ей доказал, в чем прелесть мужского превосходства!) — что общественное самосознание, так сказать, совесть общества, несколько шокировано вашим поступком, а именно тем, что вы на целых три года заточили человека в карцер?» Все ребята в своих камерах затаили дыхание, ожидая ответ этого чудовища Рэнкена: «Если бы речь шла о человеке, то — да, я бы согласился с вами, но Мэнхейм — животное. Он уже дважды бежал из тюрьмы. Он грабил банки. Он — убийца, в конце концов. И ему абсолютно наплевать на вашу жизнь, наплевать на мою жизнь, ему плевать даже на свою собственную жизнь… Ну, что тут началось, даже пересказать невозможно. Ребят словно разорвало: „Мать твою, Рэнкен, пошел ты знаешь куда! Пристрелить этого ублюдка! Даешь Мэнни в президенты!“ Со всех этажей из камер полетела горящая бумага, зэки жгли книги, газеты, тряпье, старые вещи и вышвыривали через решетку в коридор, во всех концах здания затопали вертухаи, забегали, как крысы, зазвенели связками ключей, и вот уже примчался один взвод охраны, начали распускать рукава брандспойтов, затем еще один, еще, еще… И сквозь весь этот шум с трудом пробивался голос Рэнкена: „Он ни во что не верит… Он способен на все… Вот уже двадцать шесть лет я работаю в тюрьмах, и я повидал на своем веку и воров, и убийц… Мне есть с чем сравнить этого Мэнхейма…“

Вода из брандспойтов била в лицо с такой силой, что отбрасывала человека к противоположной стене камеры, а если струя попадала по рукам, трясущим решетку, то ощущения были, как от удара молотком по пальцам. Я заорал: «Иисус Христос, сын бедного Генри!..» — и увидел пахана: «Привет, Джона!» — сказал я ему. — Мэнни добился своего». «Конечно», — кивнул Джона. «Он в самом деле поимел их всех», — добавил я. Нетерпение переполняло меня. Нетерпение и гордость, что сам Джона разговаривает со мной. И я просто обалдел, когда Джона сказал мне: «Конечно, приятель, это здорово, что он поимел их. Увидимся на прогулке».